Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, своих регионах. Здесь каждый вправе мнить себя пупом Земли!

III рейх. Социализм Гитлера

III рейх. Социализм Гитлера

Новое сообщение ZHAN » 07 янв 2021, 14:17

Историю Германии эпохи Третьего Рейха чрезвычайно легко упростить. Особенно когда речь идет об истории взаимоотношений немецкого общества и нацистского государства. Ибо в этой сфере новейшей истории, как ни в какой другой, сложилось огромное количество мифов и стереотипов.
Изображение

Чем опасны исторические штампы? Тем, что, являя собой «сокращенные» и тенденциозно отретушированные «картинки мира», — они сильно упрощают и делают одномерным весьма сложные исторические процессы. В частности, период 30-40-х гг. XX века — крайне динамичный и до предела насыщенный событиями отрезок в истории не только Германии, но и всей Европы.

Особенно характерны упомянутые стереотипы для отечественной историографии, привыкшей в данном случае «экономить» усилия при восприятии сложных явлений — ради того, чтобы таким не вполне честным образом «утвердить» собственные ценностные позиции и претензии. Конечно, здесь есть и объективные предпосылки — негативный опыт Второй мировой войны и те страдания, которые гитлеровцы причинили советскому народу. Пережитая в свое время нашим народом травма толкает российское общество, и ученых в частности, к простому осуждению всего того, что явилось носителем зла — нацизма, расизма, антисемитизма, геноцида.

В итоге, однако, история этого времени становится объектом не беспристрастного исследования, а идеологического преодоления. Вместо стремления понять, «как это было на самом деле», доминирует стремление морально осудить то, что наиболее сильно и болезненно врезалось в память.

Но если человек просто осуждает произошедшее, он выражает лишь беспомощную эмоцию, но отнюдь не рождает мысль, ведущую к пониманию. Дело в том, что в жизни сочетание преступления и нормы гораздо сложней и тоньше, чем в эмоциональной схеме «добра и зла». Более того, слишком простое осуждение зла очень часто мешает его по-настоящему разглядеть: не случайно, еще в 60-е гг. Ханна Арендт писала о «банальности зла».

Изучение прошлого «по Тациту» — то есть «без гнева и пристрастия», — требующее учета многоплановости и неоднозначности каждого события истории, не всегда оказывается по плечу даже профессиональным историкам, не говоря уже о большинстве непрофессиональных любителей истории, которые, как правило, пытаются найти в прошлом упрощенные подтверждения своим сиюминутным предпочтениям.

Поэтому вижу свою задачу в обоснованном пересмотре хотя бы некоторых из вышеупомянутых стереотипов и замене их представлениями, более соответствующими реальной картине прошлого. Именно поэтому в теме пойдет речь в первую очередь о внутренней истории Третьего Рейха и нацизма, а также об эволюции его идеологии. История конкретных событий при этом отойдет на второй план, а на первый выйдет структурная история Третьего Рейха и немецкого общества в этот период.

Словосочетание «гитлеровский социализм» указывает на стремление автора как можно более сузить политическую историю нацистского режима и свести ее к социальной истории, хотя вовсе избежать политики, конечно, при этом невозможно. Ведь от политики в условиях нацистского тоталитарного режима зависели все без исключения сферы общественной жизни. Автор так же не ставил перед собой задачу систематического изложения истории нацизма в строго хронологическом порядке и сознательно ограничился проблемным подходом, поскольку он, как кажется, в данном случае более уместен.
«Ленин, Сталин, Гитлер и их меньшие последователи по всему миру — скорее своими действиями, чем принципами — продемонстрировали всему миру ту истину, ужасную для одних, утешительную для других, что люди куда пластичнее, чем думали, и при наличии достаточной воли, фанатизме и решительности (а главное, благодаря стечению обстоятельств) можно изменить почти все».
(И. Берлин)
«Если преодоление прошлого вообще возможно, то оно состоит в пересказывании того, что было».
(Ханна Арендт)
«Нельзя забывать и нельзя никак оправдать того факта, что национал-социализм был искрометной революцией энтузиастов, настоящим немецким народным движением, которому были свойственны неведомые ранее масштабы духовного подъема, веры и громадного всеобщего воодушевления».
(Т. Манн)
«Самое страшное в фашизме не его ложь, а его правда».
(А. М. Мелихов)

Свою задачу вижу прежде всего в создании картины социальной истории Третьего Рейха, которая бы при этом была максимально достоверной и одновременно максимально синтетической, то есть включала в себя все разновидности нашего знания об этом периоде немецкой истории. Дело в том, что социальная история отнюдь не исключает историю политики, экономики, дипломатии, науки, искусства, биографии личностей, геополитику, политическую культуру и т.д., она лишь подчиняет их цели наиболее полного освещения истории общества и закономерностям его развития.

Социальная история охватывает повседневную жизнь людей, семейные отношения, экономические связи разных общественных классов, условия труда, отдыха, отношение человека к природе, формы религиозной жизни, а также различные формы общественного сознания. Интерес к социальной истории пробудился относительно недавно — с середины 70-х годов. Прежде доминировали исследования, посвященные политической истории, истории идей, персоналиям и т. п. Политическую и социальную историю можно сравнить с двумя уровнями в истории. Наверху — заметные, узнаваемые, освещенные события. На этом уровне все связано друг с другом, можно легко увидеть закономерности или определенную последовательность. Под этим слоем находится другой — более глубокий. По мере проникновения в этот второй, социальный слой начинаешь замечать то, что изначально не казалось очевидным, а те закономерности, связи, свойства, которые царят наверху, в сфере политических реалий, — вдруг теряют свои исходные качества, и в итоге перед умственным взором предстает совершенно новая действительность.

В процессе развития историографии крен в сторону социальной истории — «движение вглубь» — становится все более очевидным, кажется, что круг проблем и вопросов становится все более широким. Впору задать вопрос: куда приведет это растущее удаление от традиционных тем политической истории? В последние десятилетия, когда тенденция пренебрежения исследователей проблемами большой политики в пользу «малого» опыта повседневности стала основной, все чаще возникает ощущение утраты исследователями перспективы и даже самого предмета истории. Эти опасения, однако, преувеличены. Ибо чем более синтетичным и широким является научный охват прошлого, тем яснее историческая перспектива, тем больший интерес она вызывает, тем большее воспитательное значение имеет собственно история.

С другой стороны, даже в старых, но хороших классических работах по политической истории начиная с XIX века присутствовал анализ элементов социальной истории, развития искусства, эволюции языка и т. п. Дело в том, что в реальной жизни того «аналитического разделения», к которому прибегают исследователи, нет и в помине.

Представляется, что как раз история общества в эпоху нацизма особенно актуальна в современных российских условиях, которые во многих отношениях можно охарактеризовать как «предтоталитарные» и которые в этой связи требуют пристального анализа и своевременного распознания — ведь ядовитый цветок тоталитаризма вырастает именно на благоприятной «социально-повседневной» почве. При этом, в отличие от тоталитарной политики, идеологии или дипломатии, хорошо изученных и уже получивших моральную оценку, тоталитарная повседневность куда менее самоочевидна, куда более многолика и трудна для понимания. Основных причин «трудноуловимости» социальной жизни тоталитарного общества две. Во-первых, в условиях всеобщей общественной мобилизации преобладают не персонифицированные критические суждения и впечатления, а преимущественно аккламации, то есть «массовые восклицания». Во-вторых, возможности для оппозиции и сопротивления — в том числе в аккламативной форме — сужаются в условиях тоталитаризма как никогда.

Именно поэтому не столько помогающими, сколько мешающими преодолеть тоталитарную угрозу зачастую оказываются рассуждения о «тоталитаризме вообще», игнорирующие то глубинно специфическое, что содержалось, скажем, в советском коммунизме, итальянском фашизме или германском нацизме. В 1963 г. немецкий историк Эрих Нольте писал, что концепция тоталитаризма является «приложением к холодной войне»: «Решить проблему, — писал он, — можно лишь в том случае, если понятия “фашизм”, “большевизм” будут изучены по существу, а не будут заранее подгоняться под формальное понятие “тоталитаризм”».

Другой известный немецкий ученый, Мартин Бросцат, указывал, что
«с понятием тоталитаризма связаны чрезмерная обобщенность, окостенение, статичность образа политического режима, противоречащие его реальной истории, его неоднозначности, его изменениям, подлинной роли отдельных социальных групп».
Эти уточнения особенно важны в нынешней российской ситуации, когда слишком обобщенные суждения о тоталитаризме вызывают справедливое раздражение их явной идеологизированностью. Эпоха тоталитарных систем, как и прочие эпохи человеческой истории, требуют не универсальной доктрины для их преодоления, а — как и всякие иные неповторимые периоды в человеческой истории — проникновения в их действительность, скрупулезных наблюдений, сочувствия, проницательности. Как указывал Исайя Берлин,
«гибкость, богатство, способность оперировать различными категориями проблем или подстраиваться под сложные и разнообразные условия можно достичь только утратив логическую простоту, единство, стройность, экономичность, широту охвата и прежде всего получать неизвестное от известного».
В то же время, несмотря на необходимость «индивидуального подхода» к различным тоталитарным системам, невозможно обойтись и без их сравнительного анализа. Эмиль Дюркгейм совершенно справедливо указывал, что
«история может считаться наукой только в той степени, в какой она объясняет мир, а объяснить его можно только благодаря сравнению».
В этом случае мы обнаружим, что очень многие черты советской и нацистской систем похожи: архаическая готовность больших масс к авторитаризму, способы легитимации обоих режимов, игнорирование проблемы дискриминации и преследования многих сотен тысяч людей. Сходны и посттоталитарные черты обоих обществ: подобно тому как немцы еще в начала 50-х гг. вспоминали об эпохе 1933–1939 гг. (то есть до войны) как наиболее стабильной, спокойной и умиротворенной в социальном отношении, так и многие россияне после 1991 г. вспоминали о советской эпохе и собственном социальном положении в те времена с сожалением об «утерянном рае».

Немцы не сразу избавились от «обаяния» социального строя Третьего Рейха и долгое время даже его политическую историю видели сквозь «розовые социальные очки». Социальное и политическое измерения нацизма столь радикально отличались друг от друга, что их двуединство порой казалось немыслимым. Могло даже создаться впечатление, что речь идет о совершенно разных периодах истории, в одном из которых («политическом») все было жалко и мерзко, а в другом («социальном»), напротив, царило благолепие. К тому же, в отличие от большевизма, бонапартизма, итальянского фашизма, нацистская диктатура утвердилась на очень широкой демократической базе. Примечательно, что многие известные современники нацизма испытывали к нему симпатии: молодой У. Черчилль, Д. Ллойд-Джордж, М. Ганди, И. Ф. Стравинский, К. Гамсун, Э. Паунд, причем у них были свои резоны и мотивы, достойные специального анализа.

До сих пор поиски истинных корней нацизма и причин его удивительной устойчивости и эффективности воздействия на большую и высокоразвитую в культурном и социальном отношении нацию велись в сфере политической истории, идеологии, истории международных отношений, иррационализме и т. д. Эти традиционные подходы более не актуальны — они сделали свое дело, дойдя до пределов собственных возможностей и, в лучшем случае, лишь отчасти сделали вразумительным феномен Гитлера и нацистского движения. Существует дистанция огромного размера между современной историографической картиной, характеризующейся концептуальным осуждением преступлений нацизма, с одной стороны, — и восприятием людей, живших в нацистские времена, с другой. Проведенные в 2001 г. опросы среди репрезентативной группы немцев показали, что в памяти тех, кто жил в нацистские времена, главное место занимают сюжеты, связанные с преодолением безработицы и ликвидацией Версальской системы, — а не насилие в обществе, казавшееся часто необходимым, или преследования евреев. Опросы показали также, что 48 % рядовых современников нацизма в Германии не сомневались в том, что переселение евреев на Восток является необходимой мерой, а 84 % респондентов отмечали, что ничего не знали о лагерях уничтожения и газовых камерах.

Каким образом абсолютно неприемлемые ныне ценности и установки были «нейтрализованы» пропагандой, оказались невидимыми для общества, как получилось, что цивилизованная и культурная страна окунулась в пучину варварства? :unknown:

Немецкое развитие в 30-е гг. бросило вызов и марксистской, и либеральной теориям исторического развития и дискредитировало их. В соответствии с либеральной просветительской теорией в Германии должна была осуществиться в первую очередь полномасштабная демократизация, ибо именно эта страна обладала самой высокой в мире степенью грамотности в мире. Согласно марксисткой теории, Германия, как высокоразвитая капиталистическая страна, имеющая самый сознательный и многочисленный рабочий класс, должна была в своем революционном развитии указать путь другим странам. То, что произошло на самом деле в Германии, опрокинуло все расчеты и предположения.

Ответ на вопрос «Почему?», можно получить, лишь избавившись от догматических подходов и суждений и обратившись прямо к тому, что именно привлекло в национал-социализме молодежь, крестьян, женщин, военных, студентов, пенсионеров, ученых, служащих, торговцев, ремесленников, представителей вольных профессий, других людей, что побудило их оказывать всякого рода постоянную поддержку «чудовищному», как нам сейчас представляется, режиму.

Политическая или социальная действительность в редчайших случаях могут быть поняты путем анализа творчества и высказываний немногих титанов духа или, в нашем случае, злых гениев духа. При ее рассмотрении, особенно в наше время, нужно учитывать феномены коллективного сознания, подчас прибегая к квантитативным измерениям. Возможно, вслед за немецким исследователем нацистского расизма Гансом Змарзликом следует стремиться расширить историю идей до «социальной истории идей», то есть попытаться понять, что творилось в головах не идейных вождей, а «рядовых граждан»? :unknown:
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60194
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Социализм Гитлера - щекотливая тема

Новое сообщение ZHAN » 08 янв 2021, 12:55

Экскурсы в историю происхождения идей вообще имеют малую ценность, если их не поставить в надлежащий социальный контекст. У каждого человека есть непрерывная линия предков, уходящая в глубокую древность, но лишь немногие знатные люди могут обозреть в значительной исторической перспективе свое происхождение. Так и некоторые социальные идеи, явления (как нацизм) имеют свои истоки, но отыскать их с полной степенью достоверности трудно. При этом восстанавливать события прошлого следует не в современных понятиях и категориях, а в понятиях и категориях того времени, о котором идет речь. Кроме того, надо признать, что восстановить следует и психологический фактор, который сам влиял на события.

Любому историку, по всей видимости, неловко признаться, что совершенно «непроницаемой» для проникновения в историческую действительность нацистского режима стала многократно осужденная и проклятая расистская политика гитлеровцев, которая совершенно бесспорно имела объективные предпосылки, как в тогдашнем уровне развития науки, так и в адекватном ему общественном сознании. Тот и другой фактор в совокупности породили стремление улучшить или даже преобразить социальную действительность путем расовой гигиены и евгеники.

Разумеется, для нормального человека ныне не существует проблемы «интерпретации антисемитизма» — он должен быть абсолютно осужден. В то же время стоит вспомнить, что антисемитский стереотип веками является частью европейской культурной традиции. Более того, при сильном попустительстве общества он продолжает существовать и сейчас, в современной России в частности. Проблема, таким образом, куда сложнее, нежели «вынесение приговора антисемитизму», и, пытаясь проникнуть в ее истоки, неминуемо приходится затронуть иные болезненные проблемы, связанные с отношениями между разными народами, — традиционной культурной несовместимостью, «ментальными» противоречиями, весьма болезненными и порой совершенно непроницаемыми для рациональных суждений и выводов.

Вместе с Гитлером умер национал-социализм, однако его составляющие живы и на те вопросы, для решения которых Гитлер выписал неправильный агрессивно-расистский рецепт, до сих пор нет удовлетворительных и исчерпывающих ответов. Ницше некогда очень точно сформулировал:
«Человек, который смотрит в бездну, не должен забывать, что бездна в него тоже смотрит».
Означает ли это, что в бездну не следует смотреть вовсе? Где и как найти ответ на вопрос: могут ли цели и средства диаметрально противоречить друг другу? :unknown:

Эти и подобные вопросы стояли в центре «спора историков», инициаторами которого выступили профессор университета Берлина Э. Нольте и профессор Кельнского университета Андреас Хилльгрубер. Упомянутые исследователи предложили к обсуждению ряд «неудобных» вопросов. Был ли нацизм следствием целенаправленной деятельности политической, экономической, военной элиты Германии — или же ответом на воздействие внешних факторов? Какой меркой мерить преступления Третьего Рейха — считать ли их беспрецедентными, ни с чем не сравнимыми, самыми тяжелыми преступлениями в человеческой истории, или же они сопоставимы со злодеяниями других эпох? Каким был характер Второй мировой войны, кого считать виновным в ее возникновении, в поражении нацистской Германии? Односложных ответов на эти вопросы, несмотря на однозначную реакцию немецкой общественности, совершенно не приемлющей любую попытку релятивации нацизма, между тем, нет. В этом отношении любопытно отметить, что если в России ее советское прошлое забылось слишком быстро, то в немецком общественном сознании память о нацизме с годами не становится менее актуальной. Это последнее обстоятельство и вызвало такую большую общественную реакцию в Германии на «спор историков».

Наряду с расизмом, второй важнейшей идеологической составляющей нацизма, пронизывавшей всю социальную ткань Третьего Рейха, была война. С самого начала нацизм был связан прежде всего с двумя секулярными процессами: расизмом, в понятийном аппарате которого прослеживаются христианский антисемитизм, политический антисемитизм, расовая утопия, евгеника и расовая гигиена, и проповедью необходимости войны. Как и расизм, война в такой же степени является центральной категорией нацизма: нацизм вышел из войны, нашел в войне свое предназначение и погиб вследствие войны. Нацизм в одинаковой степени был расовой идеологией и идеологией войны. Собственно, война была второй нацистской революцией — после легальной революции 1933–1934 гг.

Социальная история нацистской Германии не может оставаться по этой причине только обращенной к собственно социальной сфере, она должна искать ответов в равной степени в таких областях, как внешняя политика, военная политика, экономическая политика. Аналитически важно выяснить, каким образом нацистская диктатура посредством позитивной идейной мобилизации масс давала столь большую степень свободы действия нацистской диктатуре в негативной части политики нацистского государства, которая далеко превосходила прежние нормы и традиции?

Американский ученый русского происхождения Кеннет Органский в книге «Стадии политического развития» предложил свой вариант теории соответствия между стадией экономического развития и политической природой общества. Органский насчитал четыре таких стадии: первоначальная национальная унификация (образование национального государства), индустриализация, стадия государства благосостояния и государство всеобщего процветания и изобилия. Фашизм, по мнению Органского, свойственен лишь фазе индустриализации, в то время как нацизм — это форма политики государства благоденствия.

Во второй фазе развития наблюдаются следующие формы политической власти: западная буржуазная демократия, сталинизм и фашизм, эта фаза примечательна первостепенной важностью правительственного содействия экономической модернизации, промышленного развития и особенно — аккумуляции капитала для его реинвестирования в производство. Различия между этими формами сводятся к различиям между темпами и скоростью индустриализации: самая большая скорость в сталинизме, слабее — в буржуазной демократии и самая слабая в фашизме.

Нацисты пришли к власти в промышленно развитой стране, поэтому перед ними стояли задачи третьей фазы развития. И поэтому — несмотря на то, что Гитлер безусловно был агрессором, диктатором, расистом, — фашистом он не был. По мнению Органского, национал-социализм — это не что иное, как форма политики государства благоденствия (…a form of the politics of national welfare). Следует прямо сказать, что если абстрагироваться от нацистской расистской внутренней и внешней политики, то, по сравнению с другими европейскими государствами, гитлеровское государство благоденствия представляло собой самую импозантную и солидно устроенную систему социального вспомоществования и солидарности.

Правда, совершенно теоретически неясно, как отделить социальные цели нацистов от необходимых средств для выполнения политических задач НСДАП.

Встает также вопрос: а возможно ли было изначально совместить демократическую (а не авторитарную или тоталитарную систему власти) с социальным благополучием и гарантиями, столь желанными после грозного кризиса 1929 г., или же это было невозможно вследствие причин, о которых пишет Органский? Вообще весьма достойно удивления то, что экономический кризис, обнищание и пролетаризация масс не привели к победе большевистского коммунизма и КП Г в Германии.

Представляется, что одной из причин было умелое использование нацистами тяги немцев к преемственности и одновременно к социальным изменениям, преисполнившей огромные массы населения Германии. По большому счету, обманчивость социальных обещаний и перспектив национал-социализма нисколько не обесценивает социальную динамику, которая лежит в основе успеха Гитлера, и эта динамика требует своего истолкования.

Очевидной и общепризнанной является связь между политической культурой нации и ее социальной историей. В эпоху Веймарской республики не существовало единой доминирующей политической культуры, она была фрагментарна. В современной ФРГ специфической чертой политической культуры является подавление национально-государственных компонентов в пользу демократизации, открытости, покаяния. Национал-социализм представляет собой отражение уникальных политических, социально-экономических, духовных условий, когда решительное преобладание получили исключительно правые элементы немецкой традиции, которые ни в коем случае нельзя путать с нею, взятой комплексно. Национал-социализм привязан к определенной эпохе, и возникновение аналогичных структур в другое время и в других условиях представляется совершенно немыслимым. Одной из задач этой темы и является отделение традиционных элементов немецкой политической культуры от ее невольных искажений, возникших в чрезвычайно сложной во всех отношениях политической ситуации межвоенной поры. Которая к тому же была весьма короткой, как и век нацизма: из «запланированных» 1000 лет Третий Рейх просуществовал 12 лет, да и то половина из них приходится на войну.

Весьма важным представляется и то, что существует настоятельная потребность четко различать те изменения, к которым нацисты сознательно стремились, и те, которые они вызвали непреднамеренно, случайно. В данном случае нужно иметь в виду, что, стремясь к преобразованиям, нацисты считали необходимым опираться на национальную преемственность. Гитлер не раз подчеркивал, что
«ценности, которыми народ не обладает, нельзя вызвать и мобилизовать, поэтому нельзя сделать из народа то, что не соответствует его ценностям».
В этой связи кажется весьма любопытным попытаться создать гипотетическую модель развития Германии до 1945 г., если бы нацисты не пришли к власти, и выявить таким образом «собственно нацистскую» составляющую в том «общегерманском» событийном ряде, который имел место в реальности.

На первый взгляд, столь значительный масштаб проблем, заявленный к рассмотрению, кажется совершенно непомерным и чересчур претенциозным перед лицом высокоразвитой современной немецкой историографии Третьего Рейха. Однако автор видит свою роль в том, чтобы попытаться преодолеть один существенный изъян, присутствующий в работах германских коллег. Дело в том, что обширная, детальная, обстоятельная немецкая историография социальной истории нацистской Германии озабочена лишь одним — процессом национального перевоспитания, покаяния, преодоления искушения немецкого народа нацизмом и т. п. В Германии до сих пор во время споров о коллективной вине и причастности к нацизму в центре внимания находится политическая корректность (political correctness) и задачи политического воспитания, в то время как в США и Англии фактор идеологии уже давно не принимают во внимание при обсуждении истории, к примеру, истории вермахта. Эта особенность немецкой историографии производит огромное впечатление, и достижения современного немецкого обществоведения в этом направлении несомненны и ясны. Это то, чего совершенно не хватает современной отечественной историографии и политологии, которые, кажется, просто игнорируют сталинизм и искушение нашего народа большевизмом, как, впрочем, игнорирует эти проблемы и российская общественность в целом. Но, хотя такая установка немецких ученых в целом похвальна и очень эффективно и благотворно воздействует на немецкое общество в процессе его перевоспитания и достижения демократической консолидации, она, к сожалению, мешает упомянутому «проникновению» в историческое прошлое — создает зачастую излишне одномерную картину прошлого. Эта картина, возможно, практически полезна с точки зрения политического воспитания нации, но она все же интеллектуально, исследовательски ограничена. А значит, в перспективе может оказаться неэффективной и с «воспитательно-практической» точки зрения, окостенев и превратившись в безжизненное начетничество.

Представляется, что автору, далекому от нынешней немецкой политики, позволительно пытаться интерпретировать нацистское прошлое, не озираясь постоянно на проблемы текущего политического воспитания немцев, и обратиться к максимально объективному анализу заблуждений и самообмана одной из самых исторически и культурно значимых современных наций. Эту сверхсложную задачу описания действительности нацистского государства весьма точно сформулировал немецкий журналист Э. Шульц:
«Это дело исключительно щекотливое, так как это время по обычаю преодолевали, а не изображали и никогда не представляли так, как это было на самом деле».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60194
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Идеология и позитивные реалии гитлеровского социализма

Новое сообщение ZHAN » 09 янв 2021, 13:14

«Над классами и сословиями, профессиями, конфессиями, над всей суетой жизни возвышается социальное единство немцев, которое отвергает сословные различия и различия в происхождении отдельных немцев, поскольку это единство коренится в крови, в тысячелетней истории нашего народа, на веки вечные спаянного таким образом в единое целое».
(А. Гитлер)
«Национал-социалистическое государство не хочет быть репрессивным государством, оно хочет сделать из всех немцев товарищей, которые в свободном и добровольном союзе будут трудиться на общее благо».
(Й. Геббельс)

«Социализм», «национальная общность», «народ», «национальное благо» — вот ключевые слова, характеризующие отношение нацистского режима к политике, которая сводилась преимущественно к социальной политике. На последнюю была ориентирована и экономическая политика, и геополитика Третьего Рейха.

В этой ориентации национал-социализма заключается самое важное его отличие от тоталитарной сталинской системы, в которой насилие было направлено на сам народ; в СССР оно было средством воспитания огромной нации, средством создания «нового человека». В нацизме же — за исключением консервативного и коммунистического Сопротивления и немногочисленных политических противников (часто мнимых) из собственной среды, сопротивление которых было быстро преодолено, — насилие было направлено вовне: на евреев, цыган, затем (во время войны) на противников Рейха. Собственно же немецкая нация как общность была объектом опеки и заботы со стороны нацистского государства, его социальных начинаний, направленных на воспитание здорового подрастающего поколения, на создание благоприятных условий жизни рабочих, крестьян, молодежи и т. д. Нацистская социальная политика была прежде всего расовой политикой, то есть социальную политику нацисты понимали как инструмент воспроизводства здорового народного тела, для чего и существовали многочисленные нацистские социальные организации.

Истоки и обстоятельства возникновения этого необычно действенного и устойчивого национального согласия можно объяснить следующим образом: во-первых, это согласие имело причиной быстрое достижение безопасности и порядка не в полицейском, а в социально-экономическом смысле слова. Людям было, в принципе, все равно, как это было достигнуто — ростом ли военного производства либо другими способами. Во-вторых, национализм, на котором сделали акцент нацисты, имел большое распространение в Германии вследствие единодушного отвержения немцами Версальской системы. Пересмотр границ в Европе многие немцы считали совершенно необходимым, и военные средства решения территориальных проблем немцы отвергали или относились к ним сдержанно не по принципиальным соображениям, а из боязни потерпеть неудачу. В-третьих, идеологическая мобилизация была достигнута нацистами не вследствие действительной доктринальной убежденности большинства немцев, но вследствие экономической (первоначально), а затем и других мотиваций. Антисемитизм в принципе одобряли, но как только нарушались рамки законного порядка (как в погром 9 ноября 1938 г.), то он начинал раздражать и вызывал критику; точно так же и преследование нацистами политических противников воспринималось нормально, если на то были (пусть псевдо-) законные основания, соблюдался определенный порядок и это не происходило хаотично (немцы этого органически не переносят). В-четвертых, нацистские начинания в социальной сфере способствовали расширению возможностей организации частной жизни людей (спорт, туризм, культурные мероприятия в рамках КДФ и пр.), что было необычно и ценилось немцами весьма высоко. И наконец, вера в харизму Гитлера и его удачу была среди немцев столь значительна, что она играла роль своеобразного и очень действенного национального консенсуса всех слоев немецкого общества.

Эти выводы тем более интересны, что сделаны они по материалам донесений подпольных социал-демократических информаторов в зарубежные центры СДПГ. Бесспорные успехи Третьего Рейха в решении социальных проблем, над которыми безрезультатно бились демократические правительства, сделали весьма проблематичным, даже невозможным, массовое Сопротивление нацизму в Германии.

Абсолютное большинство нацистских руководителей (как ни в какой другой партии Веймарской республики) в годы Первой мировой войны были фронтовиками и знали, что Германия проиграла войну не на фронте, а вследствие огромного перенапряжения сил в тылу. Если бы не проблемы тыла, то германская армия вполне могла продержаться на фронте еще год, хотя в итоге это мало что изменило бы. Опыт Первой мировой войны, психологическая травма, нанесенная немцам лишениями и страданиями военных лет, политические последствия войны наложили отпечаток на нацистское планирование социальной политики и на мероприятия в этой сфере. Чудо органического, интенсивного и устойчивого национального единения в Ї914 г. — «чудо августа 1914 г.» — оказало на нацистов чрезвычайно большое воздействие. Под влиянием этого опыта Грегор Штрассер писал:
«Ошибочно полагать, что 60 миллионный народ в рациональном XX веке будет без конца жертвовать всем только ради любви к родине, чувства долга и национальной гордости. Национально-освободительная война возможна только с единым, однородным, равноправным, одинаково благополучным и одинаково терпеливым национальным целым».
Собственно, даже в социальной борьбе немецкого рабочего класса нацисты в первую очередь видели освободительную борьбу всей нации, дисциплинированной, единой, организованной и сплоченной жестким иерархическим (как в войну) порядком. Это не было оригинальным немецким явлением — повсюду в Европе было много сторонников идей авторитарного и национального социализма, наиболее связанно их изложил в свое время бельгиец Генри де Ман.

При рассмотрении основ экономики тоталитарных обществ часто приходится сравнивать коммунистическую, полностью огосударствленную, экономику с фашистской или нацистской экономическими организациями. Как известно, в последних двух случаях отношения собственности в экономике остались без каких-либо внешних изменений. Это, однако, только видимость, ибо, придя к власти, нацисты поставили экономику под полный контроль: у них все- регулировалось и управлялось. Если бы появилась необходимость социализировать некоторые отрасли или всю экономику, то нацисты пошли бы и на это, ибо идеология — это смешение политических и мировоззренческих элементов, а не одна только догматика и ортодоксия. Нацисты верили в частную инициативу и необходимость частной собственности, но в то же время отводили государству более важную роль, чем оно играло в экономике ранее. В каком-то смысле это был германский вариант кейнсианства.

«Если частное хозяйство, — заявил однажды Гитлер, — покажет себя неспособным выполнить поставленные перед ним задачи, то нацистское государство сможет решить эту проблему собственными средствами». Какие это будут средства, сомневаться не приходилось: те историки, которые считают, что положение нацистской Германии толкало ее к экспансивной торговой политике и завоеванию мировых рынков, глубоко ошибаются, ибо Гитлер полагал, что если государство ставит на активную внешнеторговую экспансию — оно откровенно слабо в военном отношении, поскольку у него нет сил и возможностей для прямых завоеваний.

В Германии, по существу, была создана не плановая, как в СССР, а командная экономика (особенно это справедливо для военного времени); в ней не было ничего общего с социалистической (наподобие советской) экономикой, и нацистский «коллективизм» имел белее политический (демагогический) характер, оставляя основной мотив рынка в действии. Немецкий историк Г. Моллин справедливо указывал на промежуточный характер положения экономики в нацистском государстве:
«полномочия промышленного капитала в Германии были сведены до определенного минимума автономии. Это не мало по сравнению с положением в коммунистической системе, но мало по сравнению с возможностями крупного хозяйства при парламентаризме».
Предприниматели надеялись, что после окончания войны все права собственности будут восстановлены, тем более что никаких ясных намерений относительно ликвидации рыночной системы старого капитализма нацисты не выказывали. Напротив, Гитлер (что было необычным для того времени) при любом удобном случае подчеркивал, что такие предприимчивые изобретатели и инженеры как Ф. Порше или В. Юнкерс являются главной движущей силой экономики, и от них многое зависит в развитии национального хозяйства. Более того, он считал, что в условиях демократии настоящее развитие свободного предпринимательства искусственно тормозится. Так, после войны в архивах Круппа было найдено много писем от Гитлера, и в одном из них говорилось:
«частное предпринимательство не может сохраняться в зрелой демократии; оно допустимо только в условиях, когда у народа сложились правильные представления о власти и личностй. Все хорошее, положительное и ценное, что может быть достигнуто в области экономики и культуры, неразрывно связано с личностью».
Характер экономической ориентации нацистов в промышленности и сельском хозяйстве был различен: если в первом случае традиционные установки и ценности преимущественно остались неизменными, то в сельском хозяйстве идеология первоначально одержала верх по причине наличия у нацистов сильного элемента аграрного романтизма, коренящегося в почвенническо-народническом характере нацистской идеологии. Помимо благоприятной для крестьян идеологической ориентации нацистов, большое значение имели и практические шаги нового правительства: снижение налогов и значительное сокращение выплат по долговым обязательствам, что сразу облегчило положение сельскрхозяйственных районов и обеспечило нацистам надежные тылы в деревне. Под руководством В. Дарре нацистам удалось обеспечить себе лидирующие позиции практически во всех ассоциациях, представляющих интересы крестьян. Вскоре Гугенберг освободил пост министра сельского хозяйства, и Дарре на этом важном посту приступил к осуществлению своей программы, имевшей целью реализацию совершенно новых планов в аграрном секторе: создания системы гарантий собственности крестьян на фоне тотального контроля над рынком и ценами, а в дальнейшем и создания территориально-административной системы управления сельских хозяйством, что было важной частью общенациональной мобилизации в преддверии войны.

Если Сталин видел в крестьянах главное препятствие в реализации проекта создания нового социалистического общества, то Гитлер, напротив, провозгласил крестьянство «вечно живой основой немецкой нации», а день немецкого крестьянина отмечали столь же торжественно, как и 1 мая.

То же, что о социальной и экономической политике, можно сказать и о нацистской геополитике, которая является совершенно обскурантистской. Однако, принимая во внимание мощный демографический взрыв первой трети XX века и отсутствие каких-либо перспектив в решении продовольственной проблемы (предвидеть «зеленую революцию» 50-х гг. было невозможно), следует отметить, что нацистская геополитика имела объективные основания. Гитлер исходил из предпосылки, что численность немецкого народа в течение 100 лет увеличится до 250 миллионов человек; он был уверен, что будущее нации следует обеспечить не экономическими преобразованиями и ростом, а завоеванием «жизненного пространства». Эта мысль стала лейтмотивом так называемой «Второй книги» (второй части «Майн кампф»), в которой Гитлер вполне искренне излагал свои намерения; он и не спешил с ее изданием, опасаясь преждевременно открыть карты. Карьеру свою Гитлер начинал идеологом ревизионизма (как указывал Фест), но врожденная склонность мыслить большими категориями побудила его обратиться к европейскому континенту в целом, и таким образом он перешел от политики границ к политике пространств. Простое восстановление границ 1914 г. Гитлер считал бессмыслицей. Поскольку в его внешнеполитических представлениях война была неизбежна, он считал людские потери оправданными лишь только в том случае, если немецкому народу после такой войны достанется надлежащее жизненное пространство.

Во «Второй книге» Гитлер поднимает вопрос о союзе Германии с Италией и Англией и пишет о многочисленных преимуществах этого альянса:
«Этим альянсом мы, национал-социалисты, осознанно подводим черту под внешней политикой довоенного времени. Мы продолжим внешнюю политику с того момента, на котором остановились за шесть веков до этого. Мы прекратим вечное распространение германцев на Юг и Запад Европы и обратим свои взоры на восточные территории. Мы покончим, наконец, с колониальной и торговой политикой довоенных времен и перейдем к геополитике, гарантирующей наше будущее. Если ныне мы говорим о приобретении в Европе новых земель, то имеем в виду прежде всего Россию и подчиненные ей окраинные государства».
И продолжал:
«Требование о восстановлении границ 1914 г. является политической бессмыслицей, поскольку они ничего не дают немецкому народу в будущем».
Во «Второй книге» Гитлер прямо указывал, что Германия должна увеличить свою площадь на 500 км за счет восточных территорий. Гитлер считал, что
«не западная и не восточная ориентация должны определять в будущем нашу внешнюю политику, а восточная политика в смысле приобретения необходимого пространства для немецкого народа. Но поскольку очень много сил и средств придется затратить на то, чтобы задушить нашего злейшего врага — Францию, то нам. придется пожертвовать всем, чем потребуется, чтобы осуществить крушение французского гегемонистского положения в Европе. Поэтому для нас сейчас является естественным союзником любая держава, которая не намерена терпеть французскую гегемонию на континенте. Никакое паломничество к подобной державе не должно казаться нам обременительным, ничто не должно побудить нас к отказу от такого союза, лишь бы конечным результатом было поражение нашего злейшего врага».
Такие жертвы, как отказ от Южного Тироля, отказ от мировой торговли, от колоний, казались Гитлеру вполне приемлемыми ради заключения союза с Италией и Англией. Францию во «Второй книге» Гитлер описывал как «опаснейшего врага», ибо она, благодаря политике союзов, способна постоянно создавать смертельную угрозу Германии. В какой бы конфликт Германия ни ввязалась, Франция всегда будет стремиться использовать его в своих интересах. В качестве «доказательства» своему утверждению Гитлер писал, что за три века до 1870 г. Франция нападала на Германию 29 раз. Если же Веймарская республика смогла добиться дружбы с этой страной, то это меньше всего ее красит. Гитлер писал, что никто лучше Шопенгауэра не смог характеризовать французскую суетность:
«Африка знаменита обезьянами, а Европа — французами».
Несмотря на этот уничижительный отклик, к Франции в целом Гитлер относился уважительно; ему очень импонировал Клемансо и нравилось его высказывание: «Для меня мир — это продолжение войны». Гитлер писал, что будь он французом, то несомненно оказался бы на стороне «Тигра»-Клемансо. Надо отметить, что франкофобия Гитлера исчезла в 1940 г., после того, как Франция была повержена, что указывает на вторичный характер этой враждебности фюрера. По-человечески враждебность немцев к Франции понятна — в Первую мировую войну эти страны были врагами.

При линейном сохранении демографических тенденций первой трети XX века обязательно должна была встать проблема жизненного пространства, но, во-первых, демографические тенденции не развивались прямолинейно, во-вторых, аграрной сфере также было присуще скачкообразное развитие. Эти мнимые немецкие геополитические проблемы Гитлер собирался решить за счет других народов, но, исходя из политической ситуации и научного знания того времени, сделать это по-другому на самом деле было невозможно. Г. Гиммлер вполне последовательно сформулировал мысль своего шефа после поездки по Украине в 1942 г.: социальный вопрос можно решить, убив другого, чтобы отобрать у него пашню. То, что нацисты (и до них националисты-фелькише) говорили о необходимости возрождения немечества (Deutschtum), было для фелькише, как и для нацистов, предпосылкой будущего национального имперского величия, но такая формулировка стратегической цели движения была слишком неопределенной и расплывчатой — стройность и целостность ей придал Гитлер. Именно он сформулировал мысль о необходимости создания нового великого немецкого «жизненного пространства» на Востоке, что и было хилиастической конечной целью нацистского движения, как задумал его Гитлер, — утопией, которая обещала немецкому народу долгожданное избавление от тяготивших Германию материальных и экономических ограничений.

Ситуацию необходимости новой геополитики и решения проблемы «жизненного пространства», предложенного Гитлером, можно сравнить с кажущейся безысходностью экологической проблемы в 70–80 гг. XX века; в высшей степени драматично эта проблема было изложена в докладе Римскому клубу «Пределы роста». Со временем, однако, ситуация переменилась к лучшему, и нынешнее положение мы оцениваем уже не столь трагически. Параллель между двумя этими проблемами кажется не очень корректной, но вполне характеризует ситуацию.

В принципе, обе тоталитарные системы (советская и нацистская) не достигли желанной цели — полного социального благополучия, но по разным причинам. Американский социолог Уолт Ростоу в свое время писал, что социальное развитие общества и возникновение общества потребления детерминировано экономическим развитием. Октябрьская революция, объективно приведшая к модернизации, была абсурдна по той причине, что не привела к росту душевого потребления. Германия же (по Ростоу) в веймарские времена находилась на пути модернизаций и на пороге общества потребления, но гитлеровская идея военной экспансии ради завоевания жизненного пространства (вскоре изжившая себя) в конечном счете отбросила немцев назад. Оба пути — и нацистский, и советский — вели в тупик, с той лишь разницей, что в первом случае путь не был проделан до логического конца (прерван войной), а во втором случае точки над i были расставлены, и никаких сомнений не осталось.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60194
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Re: III рейх. Социализм Гитлера

Новое сообщение ZHAN » 10 янв 2021, 14:19

Соотношение теории и практики в нацистской экономической политике

В сентябре 1923 г. Гитлер писал, что экономика имеет только второстепенное значение по сравнению с политикой. Вопрос о предпочтении Гитлера рыночной или плановой экономики остается открытым. По всей видимости, главной причиной сдержанности Гитлера было нежелание отпугнуть промышленников, да и внутри партии по этому вопросу имелись весьма значительные расхождения. Будучи по убеждениям социал-дарвинистом, Гитлер должен был бы склоняться к рыночной экономике и конкуренции, но они являлись частью кредо буржуазных политиков, а Гитлеру хотелось набрать некоторую дистанцию по отношению к этим ценностям. С другой стороны, партия декларировала стремление к социальной гармонии и к примату политики, что было ближе именно плановым началам в экономике: программа НСДАП (пункт 13) требовала огосударствления трестов и проведения отвечающей национальным интересам аграрной реформы (пункт 17); в 1920 г. Гитлер предлагал национализировать банки и крупную торговлю.

То, что получилось в итоге, стало синтезом национализма и социализма. В военное время плановые начала настолько усилились, что министр вооружений Шпеер, дабы не отпугнуть крупных предпринимателей, подчеркивал, что после окончания войны рыночная экономика должна быть восстановлена в прежнем объеме. Гитлер же в это время все чаще хвалил Сталина за то, что тот разрушил старые элиты и создал плановую экономику, которая лучше справлялась со своими задачами во время войны. Встает вопрос: если Гитлер склонялся-таки к плановой экономике, то как он относился к частной собственности, практически несоединимой с плановыми началами? Ненависть к капитализму и либерализму, безусловно, не позволяла декларировать необходимость защиты частной собственности на средства производства, поэтому высказывания Гитлера на этот счет неопределенны и намеренно многозначны.

Экономика и экономическая политика для Гитлера была только средством для достижения политических целей, а какая-либо определенная экономическая программа являлась лишь макулатурой, если она не соответствовала политическим целям. Это можно проиллюстрировать на примере экономической программы, предложенной в 1932 г. Штрассером. Программе этой первоначально отводилась большая политическая роль, и во многом именно благодаря ей нацисты провели триумфальную избирательную кампанию лета 1932 г. Программа Штрассера предусматривала национализацию банковской системы, изменение экономической системы общества, огосударствление крупных предприятий, муниципализацию универмагов и ликвидацию банковского процента (это означало ликвидацию кредита, что немыслимо в стране с рыночной экономикой). Все эти требования противоречили рыночной системе, трогать которую Гитлер не хотел: он стремился к сохранению доверия промышленности и открыто восхищался ее лидерами.

Огромное значение для формирования экономической политики (вернее, способа ее ориентации на политические задачи) имели представления самого Гитлера, ибо его власть была огромна. Однако многие современные исследователи указывают, что, несмотря на масштабы власти, в сфере экономики возможность маневра для Гитлера была довольно ограниченной. Так, Тим Мэйсон писал, что Гитлер, стесненный рядом неполадок в экономике, сначала просто стремился избавиться от проблем, которые сам рассматривал как политические, а не реализовывал свои программные установки. При этом ключевым фактором, определявшим последовательность действий Гитлера, была боязнь внутриполитического кризиса (как в 1918 г.) и опасение рабочих беспорядков.

Иногда экономическая необходимость вынуждала Гитлера принимать решения, которые ему самому не нравились; так, в 1933 г. им было одобрено решение о предоставлении финансовой помощи еврейским предприятиям, находившимся в затруднительном положении. Это было сделано для ослабления социальной напряженности. Гитлер боялся недовольства рабочих: он знал, что психологическая мотивация может быть скоротечной и нельзя долго терпеть материальные лишения и жертвы. Мейсон даже утверждал, что Третий Рейх следует считать социал-империалистическим государством, в котором социального благополучия и процветания планировали достичь путем экспансии и завоеваний. Ради экономических выгод Гитлер не хотел жертвовать даже небольшим снижением стандартов жизни. Судя по мемуарам А. Шпеера, Гитлер очень опасался утраты популярности.

В 1934 г. Гитлер, из страха перед социальными потрясениями, продлил полномочия имперского комиссара по ценам и долго сохранял его даже после того, как руководитель этого ведомства, известный прусский политик Карл Герделер (казненный впоследствии за участие в Сопротивлении), просил о его роспуске (так как ведомство было не в состоянии эффективно работать). Ведомство комиссара по ценам было учреждено в 1931 г. вместе с введением государственного регламентирования цен и зарплаты, которое устраняло тарифную автономию и свободное ценообразование на рынке. 15 июля 1932 г. правительство Брюнинга, чтобы воспрепятствовать утечке капитала за границу, отменило конвертируемость валюты. Иными словами, первые шаги на пути либеральной рыночной экономики, первые прецеденты государственного вмешательства в экономику и первые учреждения государственной бюрократии для управления экономикой были созданы уже в Веймарскую республику, а Гитлер их использовал в своих целях.

Перед лицом проблем в продовольственном снабжении населения Гитлер (в 1935–1936 гг.) был готов даже отказаться от ввоза важных для развития программы вооружений товаров, лишь бы не вводить продовольственные карточки и не провоцировать народ на проявление неудовольствия. В 1938 г., несмотря на настойчивые просьбы министерства продовольствия и сельского хозяйства, Гитлер категорически отверг предложение о повышении цен на продукты питания, так как оно могло отрицательно повлиять на жизненный уровень населения.

Несмотря на «почтение» Гитлера к различным аспектам социально-экономической политики, он, тем не менее, неоднократно указывал, что не существует специфически экономической политики, но существует просто политика; соответственно, любые экономические вопросы он воспринимал как второстепенные. Гитлер был убежден, что экономика — это простое дело, совершенно не нуждающееся в какой-либо теории. Правда, на начальной стадии борьбы за избирателей Гитлер, отдавая должное пропагандистской ценности и действенности лозунгов о «процентном рабстве» и «еврейско-капиталистической эксплуатации», привлек в качестве главного «специалиста» в области макроэкономики Готтфрида Федера, который безоглядно спекулировал на симпатиях простых немцев к социализму, активной социальной политике государства. Некоторое время Федер считался ключевой фигурой в формировании нацистской экономической политики, но его звезда закатилась еще до прихода нацистов к власти. Гораздо серьезнее повлиял на взгляды Гитлера на экономическую политику колоритный и интересный человек (в отличие от поверхностного Федера) Отто Вагенер, являвшийся доверенным лицом фюрера вплоть до июня 1934 г.

Вагенер, происходивший из семьи фабриканта, во время Первой мировой войны командовал батальоном, в 20-е годы занимался бизнесом, а после знакомства с Гитлером уверовал в «божественный гений» последнего. В 1929 г. Вагенер некоторое время занимал ответственный пост начальника штаба СА, а после того как Гитлер уговорил возглавить СА Э. Рема, он попросил Гитлера назначить его руководителем политэкономического отдела (Wirtschaftspolitische Abteilung) центрального руководства партии. К работе в своем отделе Вагенер привлек будущего министра экономики Третьего Рейха Вальтера Функа.

В качестве руководителя этого отдела Вагенер сблизился с Гитлером и часто и подолгу с ним беседовал. В этих беседах Вагенер высказывался за третий путь (между социализмом и капитализмом); этот путь он называл «социальное хозяйство». Вагенер отвергал национализацию средств производства и вместо нее предлагал постепенный переход прав собственности от нынешних владельцев к тем, кто сможет управлять ими по-настоящему эффективно. Это отвечало и убеждениям Гитлера:
«Я никогда не утверждал, что все предприятия должны быть национализированы. Нет, я говорил, что мы могли бы национализировать те предприятия, которые наносят ущерб национальным интересам. В других же случаях я считал бы преступлением разрушение важнейших элементов нашей экономической жизни. Возьмите итальянский фашизм. Наше национал-социалистическое государство, как и фашистское государство, должно стоять на страже интересов как рабочих, так и работодателей, и выполнять функции арбитра в случае возникновения споров».
Вагенер предлагал ввести систему «перехода прав собственности» — этот процесс должен был регулироваться государством. Вагенер планировал (по образцу фашистской Италии) введение «корпоративного самоуправления» с совещательными функциями. Все отрасли производства на местном уровне объединяются в «экономические советы» (Wirtschaftsräte), в которых труд и капитал должны быть представлены в одинаковых долях. «Экономические советы» отправляют своих депутатов в региональные «палаты экономики», а те — на «имперский экономический совет» (Reichswirtschaftsrat), который должен был консультировать политическую власть. С помощью этой корпоративной структуры планировалось достичь равномерного распределения прибыли и достичь необходимого уровня финансирования социальных программ. В мемуарах Вагенер писал, что Гитлер живо интересовался этой программой, и они с интересом обсуждали ее детали. Гитлер, однако, настоял на сохранении планов Вагенера в тайне до его (Гитлера) прихода к власти, чтобы эти планы не были использованы политическими противниками нацистов в предвыборной борьбе.

Вагенер, таким образом, должен был дожидаться прихода нацистов к власти, а тем временем в ближайшем гитлеровском окружении усиливались его противники — Вальтер Функ и Вильгельм Кепплер, ориентировавшиеся на крупный бизнес. После 1933 г. большое влияние на Гитлера оказывал убежденный рыночник, немецкий финансовый гений Яльмар Шахт. По всей видимости, Гитлер опасался того, что радикализм теоретических построений Вагенёра отпугнет многих сторонников партии, поэтому к его планам он более не возвращался и под благовидным предлогом отстранил Вагенера от руководства экономической политикой партии. После прихода к власти Гитлера Вагенер во главе отряда СА занял резиденцию самой крупной немецкой предпринимательской организации «Имперский союз немецкой промышленности», дабы приступить к «аризации» и «унификации», но Гитлер, не желая скандала, отобрал у него полномочия имперского комиссара экономики.

Представляется, однако, что отношение фюрера к экономике и ее специфическим проблемам наиболее полно и универсально характеризуют строки в «Майн кампф», в которых он распространяется о том, что внутренняя сила и мощь государства очень редко совпадает с периодами его экономического процветания:
«пример аскетической и бедной Пруссии как раз с удивительной точностью доказывает, что не материальное благосостояние, а идеальные добродетели, связанные с жертвенностью и готовностью к борьбе, способствуют созданию сильного и устойчивого национального государства».
Гитлеру не откажешь в последовательности: в отношении к экономике и в оценках экономических теорий он до конца остался верен постулату, высказанному в «Майн кампф»:
«Государство не имеет ничего общего с конкретной экономической концепцией или развитием… Государство является расовым организмом, а не экономической организацией. Внутренняя сила государства лишь в редких случаях совпадает с так называемым экономическим процветанием; последнее, как свидетельствуют многочисленные примеры, указывает на приближающийся крах государства. Пруссия с исключительной наглядностью подтверждает, что не материальные средства, а лишь идейные ценности позволяют создать государство. Только при их наличии может благоприятно развиваться экономическая жизнь. Всегда, когда в Германии отмечался политический подъем, экономические условия начинали улучшаться, и всегда, когда экономические условия становились первостепенной заботой народа, а идейные ценности отходили на второй план, государство разваливалось, и вскоре возникали экономические трудности. До сих пор никогда в основе государства не лежали мирные экономические средства».
Если этой обширной выдержки недостаточно, и если уместно в шутливой форме изобразить представления Гитлера об экономике как науке, то, наверное, для этого лучше всего подошли бы слова блестящей английской экономистки Джоан Робинсон:
«Смысл изучения экономической теории не в том, чтобы получить набор готовых ответов на экономические вопросы, а в том, чтобы не попасться на удочку экономистам».
Иными словами, у Гитлера не было устойчивых представлений о том, как следует строить экономику, но он был твердо убежден, что никакой специфической экономической политики не существует, нужна только твердая власть. Граф Шверин фон Крозиг, бывший первое время министром финансов у Гитлера, писал в мемуарах:
«Предупреждение об инфляции Гитлер вовсе отвергал совсем не ложным утверждением, что при сильном правительстве не может быть инфляции. Отсюда проистекало и его совершенно здоровое чувство, что расходы всегда следует держать в рамках доходов».
Сам Гитлер весьма трезво оценивал собственную экономическую политику в разговоре с Шахтом:
«Основной причиной стабильности нашей валюты являются концлагеря».
Уже в конце войны, на собрании промышленников 26 июня 1944 г., Гитлер сказал, что, вопреки утверждениям коммунистов, венцом развития человечества будет не претворение в жизнь их идеала всеобщего равенства, а
«единственно возможной предпосылкой для продвижения человечества по пути процветания является всемерное поощрение частной инициативы. И если эта война завершится нашей победой, для германской экономики наступит период расцвета частного предпринимательства. Не верьте, что я собираюсь создать органы государственного управления экономикой… Как только наступит мир, я тут же предоставлю полную свободу действий выдающимся деятелям германской экономики и буду внимательно прислушиваться к их советам… Лишь благодаря вам мне вообще удается решать порожденные войной проблемы. В знак моей бесконечной благодарности я обещаю, что никогда не забуду ваших заслуг, и что не найдется ни одного немца, который обвинит меня в неисполнении взятых на себя обязательств».
По всей видимости, позиция Гитлера отражала и общие немецкие представления об экономике, коренящиеся в немецком менталитете. В этой связи любопытно отметить, что в Германии стереотипы отношения к народному хозяйству и его управлению жили «отдельно» от политической сферы — подтверждением тому является позиция правительства ФРГ в этом вопросе. Правительство ФРГ имело значительные вклады в 80 компаниях, но реализовало их странно: оно не стремилось к контролю над большими фирмами, как это делали во Франции и Англии в 50–70 гг., но принимало участие во многих компаниях; такой порядок — наследие Третьего Рейха, который не стремился к государственной экономике. Весьма незначительно проявляется интерес к национализации даже у СДПГ, хотя в других европейских странах национализация одно время была весьма модной и желанной. В этом отношении ФРГ более похожа на США, а не на своих европейских соседей.

Первоначально, для морального подкрепления сильной власти и репрессивных мер, нацисты не чурались и социальной демагогии. В 1935 г. одна из статей в ФБ так и называлась:. «Капитализм преодолен». «Преодоление капитализма» произошло якобы вследствие того, что НСДАП покончила со всеми экспериментами в сфере денег и кредита; партия осуществила подъем экономики вне всякой зависимости от капитала и впервые сделала экономическую политику принципиально независимой от рыночной конъюнктуры. Предпринимателям же ФБ постоянно внушала мысль о необходимости мирных отношений с рабочими. Интересно, что термином «пролетариат» в ФБ обозначали все низменное, бесхарактерное, подлое, лицемерное в людях вне зависимости от их классовой принадлежности; бывало, что нечестные и лживые предприниматели назывались ФБ пролетариями. Придя к власти, Гитлер сразу установил строгий контроль над ценами и зарплатой; несмотря на жесткость этих мер, рабочие после 1933 г. постепенно перестали чувствовать себя париями общества, в котором, казалось, в институциональном отношении ничего не изменилось.

В целом нужно отметить, что социальное измерение экономической политики для Гитлера играло определяющую роль; в иерархии ценностей и целей нацистской экономической политики можно выделить следующую последовательность: преодоление безработицы, милитаризация экономики и подготовка к войне и обеспечение автаркии. Эта последовательность неукоснительно соблюдалась в гитлеровской экономической политике во все предвоенные годы. Важно подчеркнуть, что система нацистского господства давала диктатуре Гитлера такие возможности, выходящие далеко за рамки традиционно допустимых условий, принятых в демократической и плюралистической Веймарской Германии. Первоначально это составляло актив, а не пассив нацистской диктатуры, которая располагала большими возможностями массовой мобилизации на основе огромного потенциала необыкновенно высокой общественной интеграции. Огромное значение имела при этом харизматическая фигура фюрера: опираясь на специальных уполномоченных и имперских комиссаров, Гитлер всегда мог обойти рутинную государственную бюрократию, хотя он и не располагал генеральным планом преобразований экономики и общества, а ограничивался отдельными, едва ли не спонтанными, действиями, нацеленными на радикальное преобразование европейского и мирового порядка.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60194
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Нацистское «экономическое чудо» и немецкий народ

Новое сообщение ZHAN » 11 янв 2021, 19:05

Известно, что до прихода к власти нацистов положение в сфере экономики было довольно тяжелым, поэтому для преодоления хозяйственной депрессии нужны были радикальные средства, принципиально иные инструменты и особый путь принятия решений.

До 1933 г. принципиальные решения по экономическим вопросам в Германии могли принимать следующие инстанции: правительство, особенно министр финансов, президент в соответствии со статьей 48 конституции, Рейхсбанк, автономно принимавший решения о деньгах, земельные правительства и общины, промышленные «палаты» как органы самоуправления экономикой.

Эту систему нацисты изменили в соответствии со своими тоталитарными претензиями: уже закон о чрезвычайных полномочиях 24 марта 1933 устранил парламентский контроль над бюджетом. После смерти президента П. фон Гинденбурга (2 августа 1934 г.) Гитлер, как известно, объединил оба поста, узурпировав, соответственно, президентские полномочия в экономической сфере. Земли и коммуны, руководство которых было вскоре «унифицировано» нацистами, были оттеснены от принятия экономических и финансовых решений. Промышленные «палаты» также подверглись интенсивной нацификации и стали инструментом нацистской политики.

Нацисты сразу развили весьма бурную деятельность по всем направлениям политики, и к ним в руки постепенно перемещались многообразные полномочия. К примеру, министра финансов постепенно лишили возможности контроля над расходованием средств в отдельных ведомствах, особенно в тех, которыми руководили нацисты и к которым был благосклонно расположен сам Гитлер. Можно сказать, что министры, располагавшие личной поддержкой Гитлера, самостоятельно распоряжались средствами. Особое положение, разумеется, заняло руководство вермахта, которое без ведома министерства финансов расходовало огромные средства.

Чиновник, ответственный за экономические проблемы, министр экономики Вальтер Функ, попал в двойственное положение в связи с учреждением в 1936 г. ведомства Генерального уполномоченного по четырехлетнему плану. Это ведомство возглавил Геринг, который по всем вопросам, в том числе и экономическим, подчинялся лично Гитлеру. Функ не смог выйти из тени Геринга и был, скорее, не министром, а статс-секретарем при Геринге. Впрочем, вскоре стало ясно, что немецкое правительство как коллегиальный орган практически перестало существовать.

Единственным государственным органом, который удерживал собственную сферу компетенций в экономической политике вплоть до 1937 г., был Рейхсбанк, независимость которого была отвоевана немецким финансовым гением Яльмаром Шахтом. Шахт был необыкновенно честолюбив, имел о своей персоне высокое мнение и был убежден в собственном превосходстве, как над демократическими политиками Веймарской республики, так и над Гитлером и его окружением. После окончания Первой мировой войны Шахт заслужил уважение немецкого общества тем, что неустанно разоблачал попытки французов требовать репараций, которые заведомо не могли быть выплачены.

Шахт указывал, что по франко-германскому договору 1871 г. Франция в 12 приемов должна была выплатить Рейху 6 миллиардов франков золотом, что составляло 3,2 % всех капиталов населения Франции в том году. А французы после Первой мировой войны потребовали у Германии 38 % всех капиталов населения. Репарации с французов в 1871 г. составили 25 % национального дохода Франции от уровня 1869 г., а репарации о немцев — 220 % национального дохода Германии за 1913 г. Для выплаты репараций французы должны были изъять 100 % драгметалла, находящегося в обращении в виде монет; Германия же должна была изъять 2220 %, то есть в 22 раза больше, чем находилось у них в обращении.

Видный английский экономист Д. М. Кейнс также утверждал, что Германию заставляют заплатить в 3 раза больше, чем она в состоянии это сделать.

Но Шахт был силен не только в критике, — также неоспоримы и его заслуги в преодолении инфляции 1923 г. Общественное мнение считало его магом денег, спасителем национальной валюты. Схема, по которой действовал Шахт, создавая себе легендарную репутацию, была проста: жесткость, доходящая порой до ригидности, консерватизм (о котором свидетельствовало то, что Шахт и в 30-е гг. продолжал упорно ходить в старомодном костюме со стоячим воротником), тесные контакты и связи с иностранными банками, жесткое противостояние политической системе (будь то республика или нацистский режим) без каких-либо признаков конструктивной оппозиции. Этой схеме поведения Шахт остался верен и после 1933 г.

Для Гитлера же Шахт был гарантом полной финансовой ортодоксии, поскольку нацисты, как и все немцы, более всего опасались инфляции.

17 марта 1933 г. Шахт был назначен президентом рейхс-банка, и Гитлер поставил перед ним задачу: найти средства и для борьбы с безработицей и на реализацию программы вооружений. В этом назначении большинство немцев увидело гарантию от необдуманных экспериментов в финансовой сфере. Поскольку денег в банке не было, а инфляционная политика в Германии из-за опыта 1923 г. была психологически разрушительна, а потому невозможна, Шахт разработал гениальный план: в отличие от своего предшественника Ганса Лютера, он согласился финансировать расширение кредитов для преодоления безработицы. По инициативе Шахта несколько крупных компаний (Krupp, Siemens, Rheinmetall, Guthoffnungshütte) создали МЕФО (MEFO, Metallurgische Forschungsgesellschaft — металлургическое исследовательское общество) с капиталом всего в 1 миллион марок, а Рейхсбанк взял на себя все обязательства по ценным бумагам МЕФО, неограниченно принимая его векселя, которыми государство и расплачивалось со своими поставщиками. С 1934 по 1938 гг. государство задолжало компаниям, приняв векселей на сумму 12 миллиардов марок: Рейху таким образом был обеспечен кредит, а средства по устному соглашению Шахта и Гитлера должны возвращены банку в течение 4–5 лет; на самом же деле они никогда не были возвращены. Гитлер твердо держал курс на завоевательные войны, рассчитывая погасить задолженности и избежать инфляции за счет побежденных, как это хотели сделать немцы и в Первую мировую войну.

Впоследствии Шахт обосновывал свои рискованные эксперименты тем, что новые и чрезвычайные времена требовали новых и чрезвычайных мер, хотя следует признать, что главную роль в успехе этой финансовой аферы сыграло само государство, развивавшееся после 1933 г. весьма устойчиво и стабильно и постоянно усиливавшееся. Летом 1934 г. Шахт стал еще и министром экономики, а в мае 1935 г. — генеральным уполномоченным по военной экономике. Его влияние было столь велико, что он смог избавиться от догматика Федера, твердившего старые социалистические басни о «процентном рабстве» и о паразитическом капитале.

Своими мерами по экономии валюты, необходимой для военных целей, Шахт объективно содействовал реализации гитлеровских планов: сначала он объявил о частичном, затем о полном моратории по немецким долгам. Но этого оказалось недостаточно для преодоления экономической стагнации, когда некоторый подъем конъюнктуры принес рост импорта. В конце 1934 г. Шахт отреагировал на эту проблему новым планом, в соответствии с которым доходы от экспорта и выплаты по импорту были связаны друг с другом, что привело к все усиливавшейся билатеризации торговли. План Шахта базировался на контроле над импортом (прежде всего за предметами потребления: продуктами питания, одеждой), ввоз которого возрастал в 1933–1934 гг… Ограничения по плану Шахта привели к снижению уровня потребления немцев; это сильно не нравилось некоторым группам внутри НСДАП (особенно министерству пропаганды Геббельса и ДАФ Лея), и они начали оспаривать компетенции Шахта. В выигрыше от подковерных бюрократических игр оказались не Лей и Геббельс, а Геринг.

Противостояние Шахта и Геринга не сводилось к противостоянию между разными подходами к автаркий: они оба понимали, что следует ориентироваться на мировой рынок; речь шла о власти и полномочиях. Против экономических начинаний Геррнга Шахт возражал, впрочем, и по принципиальным соображениям — дело в том, что государственные «заводы Германа Геринга» (Hermann-Göring-Werke) создавались для использования бедных металлом (в отличие от шведских) немецких железных руд. Шахт же считал, что самым важным критерием в экономике должна быть рентабельность предприятий, а не то, являются они государственными или нет. Единого фронта промышленников Шахту сформировать не удалось (хотя большинство промышленников Рура было против затеи Геринга), да Гитлер и запретил критиковать Геринга. По мере улучшения конъюнктуры Шахт становился приверженцем рыночной экономики; в 1936 г. он перестал верить в необходимость контроля над внешней торговлей, который в свое время был введен по его настоянию. Когда в сентябре 1936 г. Франция девальвировала франк, Шахт счел необходимым сделать то же самое и с рейхсмаркой — это должно было означать возвращение Германии в мировой рынок. Гитлер посчитал, что это приведет к инфляции, Шахт же более опасался развития инфляции от расширявшегося производства всевозможных эрзацев (вследствие гитлеровского стремления к автаркии, приобретшей характер мании), стоивших довольно дорого. К примеру, себестоимость производства буны (искусственной резины) в 1936 г. была столь высока, что не было никакого смысла отказываться от импорта натурального продукта, но буну упорно продолжали производить, и прорыв был достигнут лишь в 1942 г., когда это производство стало рентабельным.

К тому же, с 1936 г. Шахт, из-за нехватки валюты и бюджетных средств, начал критиковать авантюризм политики вооружений — это и стало началом его падения. 18 октября 1936 г. Генеральным уполномоченным по четырехлетнему плану (его разработал лично Гитлер и объявил о нем на очередном партийном «съезде чести», «Parteitag der Ehre») был назначен Геринг, вступивший с Шахтом в борьбу, исход которой нетрудно было предвидеть.

С 1937 г. Шахт оказывается в изоляции и пытается набрать дистанцию по отношению к нацизму. По собственной инициативе он настаивает на утверждении себя в качестве главы Рейхсбанка всего на 1 год (вместо обычных четырех), говорит о готовности покинуть пост и открыто пытается противодействовать антисемитизму режима: после погрома 1938 г., обращаясь к служащим банка, он заявляет, что уволит каждого, кто будет замечен в дурном обращении с евреями. Незадолго до этого в частной беседе он сказал: «Мы попали в лапы преступников, как это можно было предвидеть?».

Открытый конфликт между Шахтом и Гитлером разразился не из-за еврейского вопроса, а из-за политики вооружений. Дело в том, что первые акции МЕФО поступили к оплате в конце 1938 г., но Гитлер был убежден, что несмотря на Мюнхенский договор, политику вооружений следует продолжить и дальше, поэтому об этих выплатах не может быть и речи. Рейхсбанк отреагировал заявлением о прекращении всяких кредитов правительству и потребовал полного контроля над финансами. Если бы условия Шахта были приняты, это означало бы прекращение политики вооружений, и после коротких переговоров с Гитлером 7 января 1939 г. Шахт был уволен со своего поста. После отставки Шахта акции MEFO были заменены распоряжениями казначейства и налоговыми талонами, а политика вооружений продолжена. Вскоре последовало распоряжение Гитлера об изъятии у Рейхсбанка всех полномочий по эмиссии. Правительство само стало распоряжаться печатным станком.

Вследствие конфликта из-за «заводов Германа Геринга» Шахт был вынужден выйти в отставку и с поста министра экономики; его сменил Вальтер Функ, бывший всего лишь помощником «Генерального уполномоченного по четырехлетнему плану». В отличие от Шахта, у Функа никогда не возникало трений с Герингом: он полностью признал компетенции рейхсмаршала в области экономики. В оправдание Шахта можно сказать лишь то, что в заключительной фазе он пытался удержать кредиты и государственные долги в рамках определенных границ, а так как эти его намерения противоречили воле политического руководства, то он стал нежелательной персоной для Гитлера. После ухода Шахта тысяча служащих аппарата управления четырехлетнего плана, во главе которого был Геринг, перешла в министерство экономики.

Так же, как и Шахт, впутанным в махинации нацистского государства против своей воли оказался беспартийный министр финансов Шверин фон Крозигк (Graf Ludwig Schwerin von Krosigk). Он происходил из знаменитого дворянского рода, учился на юриста, во время войны служил офицером, а после возвращения с фронта сделал блестящую карьеру в министерстве финансов. Крозигк был типичным аполитичным чиновником, который стремился лишь к принятию эффективных решений и любую проблему стремился свести к административным вопросам. Аполитичность не спасла Крозигка от причастности к грязным делам: его подпись стояла под антисемитским законом о «реставрации немецкого служилого сословия» от 7 апреля 1933 г.; он был вовлечен в организованный Герингом процесс взимания контрибуции с евреев после погрома 8 ноября 1938 г.; в ноябре 1941 г. Крозигк принял участие в организации финансовой стороны процесса конфискации имуществ отправляемых на Восток евреев; его имя стоит. под документом 1943 г., по которому права евреев еще более сужались, а после смерти их имущество отписывалось Рейху.

Крозигк не был инициатором всех этих законов, но и не пытался им противостоять. В этом человеке существовала огромная дистанция между личной порядочностью и стилем жизни и избранной им общественной линией поведения — такой же, как у Шахта. Бесспорным приоритетом для Крозигка были нация и государство: в той степени, в которой фюрер содействовал, подъему нации, в той степени Крозигк был готов поддерживать его и его методы. То, что служило процветанию и подъему нации, не могло быть плохим. Если же служение государству вступало в противоречие с христианской моралью, то верующий христианин мог умиротворить свою совесть попыткой смягчить эксцессивные меры. При этом выходец из известного дворянского рода не был поклонником Гитлера: он всегда считал его парвеню.

В отличие от своих конкурентов, Герингу удалось объединить в одно большое ведомство министерства экономики, труда и пищевой промышленности; благодаря этому он стал своего рода экономическим диктатором и суперминистром. Поскольку сам Геринг ничего в экономике не понимал, то он привлекал известных специалистов, и прежде всего министра экономики Вальтера Функа. С января 1939 г. послушный и лояльный Функ помимо поста министра экономики занял и пост президента Рейхсбанка (сменив Шахта). Если Шахт саботировал антисемитские начинания режима, то Функ послушно создал в своем министерстве «еврейский отдел», задачей которого была «аризация» промышленности Германии. Термином «аризация» обозначалась передача еврейского имущества в руки немцев; этот процесс начался по приходу нацистов к власти, но до 1938 г. осуществлялся не в силу закона или указа, а вследствие «обстоятельств», которые нацисты создавали намеренно (прекращали поставки сырья, применяли бойкоты, эмбарго). Новый министр не был антисемитом: он, как и большинство немцев, был оппортунистом и конформистом, поэтому послушно двигался в направлении, указанном властями.

Придя к власти, нацисты стали проводить твердую линию на устранение корпоративных интересов или на подчинение себе носителей и выразителей этих интересов. Первоначально главнейшей целью нацистов была ликвидация тарифной автономии, которую Веймарская конституция признавала за профсоюзами и предпринимательскими организациями. 2 мая 1933 г. профсоюзы были ликвидированы, и участие организованных интересов рабочих в распределении социального продукта было устранено; это избавило милитаризовавшуюся промышленность от стачек и требований повышения зарплаты. Уже 15 мая 1933 г. нацистский режим передал функции регулирования зарплаты «попечителям (арбитрам) труда» (Treuhändern der Arbeit), назначение которых он сам и утверждал. «Попечители труда» были чиновниками министерства труда и подчинялись непосредственно государству.

Корпоративные организации предпринимателей нацисты сначала не трогали; они подверглись лишь «личной унификации» по политическим и расовым мотивам. Однако влияние предпринимательских объединений упало после того, как нацисты приступили к созданию собственной сословной системы. 27 февраля 1934 г. вышел «Закон об органическом построении немецкой экономики», который уполномочил министерство экономики по своему усмотрению переформировывать предпринимательские организации, а также вводить на них принцип фюрерства. Даже головное «Объединение промышленности», игравшее огромную роль в экономической политике Веймарской республики, должно было подчиниться сословной системе. Оно было преобразовано в «Имперскую группу промышленности» (Reichsgruppe Industrie), которая была организована строго иерархически по отраслевым и региональным признакам и стала исполнительным и контролирующим органом государственного вмешательства в экономику.

В то время как отдельные объединения предпринимателей были подчинены нацистской экономической политике и для них свобода принятия решений по принципиальным вопросам сильно снизилась, отдельным представителям деловых кругов удавалось существенно влиять на принципиальные экономические решения. При этом специальные знания или важность предприятий для военной экономики подчас не играли никакой роли. «Любимчиков» Гитлер выбирал по принципу личной симпатии. Один из таких «любимчиков», директор огромного химического концерна «ИГ Фарбен» (IG Farben) Карл Краух, с 1934 г. получил возможность через военное министерство влиять на экономическую политику. Во время войны столь же значительную роль в принятии экономических решений сыграл председатель совета директоров объединения сталелитейных заводов Альберт Феглер: от него исходили многие решения, касающиеся металлической промышленности на Рейне и Руре. Но от политики капитаны индустрии были оттеснены. В 1936 г. была создана «Имперская палата промышленности» (Reichswirtschaftskammer); в сферу ее компетенций входили исключительно административные и технические вопросы, и она не имела никакого влияния на принятие значимых политических решений.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60194
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Нацистское «экономическое чудо» и немецкий народ (2)

Новое сообщение ZHAN » 12 янв 2021, 18:52

Самым крупным и социально значимым достижением нацистской экономической политики было достижение полной занятости в довоенные годы. В процессе создания базы лояльности по отношению к собственному режиму для нацистов не было ничего важнее, чем ликвидация безработицы: к моменту прихода нацистов к власти 36 % немцев (!) жило на общественные средства поддержки безработных. Этих средств едва хватало, чтобы свести концы с концами. Для достижения полной занятости в максимально быстрый срок нацистское руководство приняло следующие шаги:

1. 10 апреля 1933 г. был принят «Закон об изменении налога на автомобили», по которому покупатели нового автомобиля или мотоцикла с 1 апреля 1933 г. освобождались от уплаты налога. Вскоре заметили, что сбыт новых автомобилей зависит от сбыта подержанных, поэтому уже 30 мая 1933 г. закон позволил ограничиться однократной уплатой налога на подержанные авто, что значительно подняло спрос на автомобили и способствовало быстрому подъему отрасли, имевшей стратегическое значение в борьбе с безработицей.

2. По инициативе Фрица Рейнхардта 1 июня 1933 г. был принят «Закон об ослаблении безработицы», которым министерство финансов уполномочивалось передать 1 миллиард рейхсмарок на реализацию программы занятости. Эти деньги, обеспеченные налоговыми льготами, в виде ссуд были переданы общинам на осуществление общественных работ, жилищное строительство, строительство мостов, мелиорацию. Из этих же средств молодоженам выделялись «брачные ссуды» на целевую покупку мебели, домашней утвари… Почти все, кого затронул план Рейнхарда, были безработные. Большое значение имел категорический запрет правительства увеличивать рабочий день; строго запрещалась и механизация труда.

3. Большое значение для организации общественных работ имела программа строительства имперских автобанов (Reichsautobahnen), введенная законом от 27 июня 1933 г. В этой программе до 1938 г. было занято 137 тыс. рабочих; на нее было израсходовано 3 млрд рейхсмарок.

4. 15 июля 1933 г. был принят закон о налоговых льготах, существенно дополнивший закон Рейнхардта. Этот закон обеспечивал налоговые льготы предпринимателям, если они занимались ремонтными работами или работами по расширению предприятий. Если предприниматель внедрял новые прогрессивные технологии, новые машины, то налоги также не взимались. После 15 июля от налогообложения освобождались всевозможные премиальные рабочим, например, новогодние премии.

5. 29 сентября 1933 г. был принят еще один «Закон об ослаблении безработицы», нацеленный на преодоление сезонного роста безработицы зимой 1933–1934 гг. Министерство финансов выделило 500 млн рейхсмарок на жилищное строительство и ремонт квартир. Деньги были выделены с условием, что все работы будут завершены до 31 марта 1934 г.

Перечисленные меры экономической политики были весьма действенным средством преодоления безработицы. Для Гитлера этот вопрос был очень важным; на конференции штатгальтеров 6 июля 1933 г. он заявил:
«У нас одна задача — работу всем, работу и еще раз работу. Только ликвидировав безработицу, мы завоюем самый прочный и устойчивый авторитет».
Успех нацистов на этом сложнейшем поприще не был моментальным: в июле 1933 г. статистика регистрировала 4,464 млн безработных по сравнению с 6,014 млн в феврале 1932 г. Однако с помощью вышеназванных законов и программ нацистскому руководству удалось снизить число безработных в течение года более чем наполовину — с 4,8 до 2,7 млн человек, а к 1937 г. и вовсе ликвидировать безработицу. Даже учитывая эти программы, относительное благополучие немецкой экономики и постоянно растущая занятость накануне войны являются настоящим чудом, ибо экономика приняла на себя чудовищные нагрузки: из всех средств, израсходованных в мире в 1933–1938 гг. на военные цели, доля Германии была самой большой — 28 % бюджетных средств, СССР — 27 %, Британия и Япония — по 12 %, США —11 %, Франция — 10 %, Италия — 9 %. По всей видимости, это чудо нужно приписать необыкновенно активной позиции государства и очень динамичному образу действий нацистов.

Себастиан Хаффнер справедливо указывал, что гитлеровское экономическое чудо в гораздо большей степени может претендовать на это название, чем экономическое чудо Эрхарда. Самым существенным было то, что переход от депрессии к росту был осуществлен без инфляции (как это было в других странах), при стабильных ценах и зарплате, что не удалось даже Эрхарду после войны. Гитлер был прав, когда 28 апреля 1939 г. заявил:
«Я преодолел хаос в Германии, установил порядок; производство во всех отраслях народного хозяйства необыкновенно возросло и стабильно продолжает развиваться. Мне удалось вернуть к работе 7 миллионов безработных. Я объединил немецкий народ не только политически, но восстановил в военном отношении, постепенно преодолел все 448 статей того договора, который представлял собой самое подлое изнасилование, каковому подвергался какой-либо народ в истории. Я вернул отобранные у нас провинции, я вернул многим миллионам немцев их родину, восстановил территориальное единство нации. Все это мне удалось осуществить без кровопролития, не подвергая ни свой народ, ни другие народы тяготам войны. И это все сделал я — еще 21 год тому назад никому не известный рабочий и солдат из народа — собственными силами».
В принципе, теория гитлеровской социально-экономической политики давно уже была разработана Джоном Мейнардом Кейнсом в виде знаменитых тезисов о «платежеспособном спросе» (deficitspending), но нацисты были первыми, кто боролся против падения конъюнктуры при помощи государственных инвестиций и политической психологии. Только таким образом объясняются необыкновенные успехи нацистов в борьбе против безработицы.

Большое значение нацистское руководство придавало аграрной политике: не в последнюю очередь вследствие того, что крестьяне были лучшими солдатами, чем горожане. Один из нацистских бонз сказал в 1936 г., что дегенерация Германии вызвана концентрацией большого количества народа в городах. Поэтому крестьянская политика сначала была для Гитлера даже важнее, чем ликвидация безработицы. Ведущим специалистом партии в области крестьянской политики считался Вальтер Дарре, который и стал министром в конце июня 1933 г., сменив на этом посту А. Гутенберга. В этой отрасли народного хозяйства также был введен корпоративный принцип — все участники сельскохозяйственного производства были включены в «имперское продовольственное сословие» РНШ (RNS, Reichsnährungsstand), созданное 13 сентября 1933 г.

В 1938 г. РНШ была разделена на 20 крестьянских корпораций (Landesbauernschaften), которые, в свою очередь, делились на 515 окружных корпораций (Kreisbauernschaften) и 55 тысяч местных крестьянских корпораций (Ortsbauernschaften). Интересно, что консервативные элементы из среды восточноэльбских латифундистов были решительно вытеснены из новых органов власти на селе; их место заняли новые люди из среднего класса, что косвенно свидетельствует о некоторой оппозиции нацистам в консервативной среде.

Начало деятельности РНШ ознаменовалось крупными проблемами: два неурожайных года и некоторые опрометчивые решения РНШ привели к тому, что в 1935–1936 гг. возникла серьезная проблема с продовольствием. С урожаями Третьему Рейху вообще не особенно везло:
Изображение

Я. Шахт отказал в выделении валюты для покупки зерна за рубежом — платежный немецкий баланс и без того был из рук вон плох… Эксперты рекомендовали Дарре ввести карточки на хлеб, муку, жир, но Гитлер был категорически против подобных предложений, опасаясь социальной напряженности и неудовольствия немцев, и, пренебрегая полномочиями бесхарактерного Дарре, передал задачи его министерства Генеральному уполномоченному по четырехлетнему плану Герману Герингу, который ради преодоления кризиса снизил цены на удобрения, тарифы на электроэнергию и поднял цены на сельскохозяйственные товары. Ссуды на улучшение машинного парка в сельском хозяйстве значительно помогли модернизировать и расширить производство; на селе велось значительное жилищное строительство, проводились мелиоративные работы. Несмотря на крупные инвестиции и затраты государства, по некоторым оценкам индекс сельскохозяйственного производства к концу довоенного подъема производства был всего лишь на 10 % выше, чем в неблагоприятные 1935–1936 гг. Поскольку за это время население увеличилось на 7 %, то немецкое самообеспечение продуктами питания возросло всего на 3 % (с 80 до 83 %), и желанная продовольственная автаркия в нужном объеме так и не была достигнута.

Впрочем, сам Гитлер еще в 1922 г. писал, что обеспечение продовольственной автаркии Германии в современных границах невозможно. Хотя следует отметить и успехи: удалось заложить запасы, покрывающие трехгодовую потребность в продовольствии и перестроить на ближнее зарубежье импорт жизненно важных продуктов.

В связи с многочисленными экономическими затруднениями по инициативе РНШ началась пропаганда употребления вместо масла сильно подслащенного мармелада («Volksmarmelade» — «народного мармелада») из фруктов; ддя немцев он стал заменителем масла. Несмотря на замену сливочного масла сахаром, с 1 января 1937 г. были введены карточки на масло, маргарин, сало. Тем не менее, когда началась война, немецкое сельское хозяйство на 60 % покрывало потребности немецкого рынка, что было значительным достижением.

Что касается нацистской аграрной романтики, то она вскоре сошла на нет; аграрный романтизм вошел в конфликт с расширяющимися потребностями в сырье и продовольствии: страна целеустремленно готовилась к войне, и благоговейное отношение к крестьянам сменилось их нещадной эксплуатацией; труд крестьян стали использовать в военной промышленности, где особенно острым был дефицит рабочих рук. В итоге крестьянам не суждено было стать самым престижным общественным классом Третьего Рейха, как им обещали нацисты.

Весьма болезненной проблемой было обеспечение промышленности сырьем, ибо валюты хронически не хватало. Недостатку валюты правительство противостояло следующим образом: 9 сентября 1936 г. Гитлер объявил о четырехлетием плане, в центре которого стояло производство железа, стали, синтетического топлива, буны и эрзац-шерсти. Управление инвестициями опиралось на значительные вливания из государственного бюджета. Ради наиболее эффективного использования дефицитного сырья эксплуатацию железорудных месторождений в районе Залъцгитгер взяло на себя государственное предприятие «Заводы Германа Геринга». С помощью государственного вмешательства удалось изменить структуру инвестиций в немецкую экономику в пользу военной промышленности: если в 1928 г. 65,7 % инвестиций приходилось на производство предметов потребления, а 34,3 % — на производство средств производства, то в 1939 г. картина инвестиций стала диаметрально противоположной: соответственно, 18,9 % и 81,9 %. Одностороннее развитие военной промышленности способствовало усилению конъюнктуры в тяжелой промышленности: в машиностроении, в химической промышленности, в электроэнергетике, в автомобилестроении и самолетостроении; зато в тени находилось производство средств потребления.

Эта диспропорция отразилась даже на положении рабочих — трудящиеся, занятые в военной промышленности, получали больше и жили лучше, чем те, кто был занят в производстве средств потребления. Кроме того, работа на предприятиях военной промышленности давала больше шансов для социального подъема; конъюнктурная борьба была искажена до неузнаваемости политическими факторами. От нацистской экономической политики выигрывали прежде всего крупные предприятия, наиболее рентабельные в массовом производстве современных вооружений, доходы от которых в 1933–1939 гг. росли ежегодно на 36,5 %.

Казалось, что нацисты придавали большое значение планированию, хотя практические шаги в этом направлении носили двойственный характер. В 1934 г. одна из групп Сопротивления отмечала, что экономические разделы немецких газет напоминают советскую прессу: они пестрят такими терминами, как «плановое хозяйство», «плановое регулирование», «принудительное регулирование». Каковы же были реальные, а не пропагандистские, итоги нацистской четырехлетки?

Гитлер намеревался сэкономить валюту и подготовить страну к войне. Первая цель достигнута не была; вторую цель можно было бы считать достигнутой только в случае благоприятного сценария войны, который был таковым лишь в первой стадии. Более того, составляя директивы четырехлетки, Гитлер исходил из необходимости позиционной войны, но такой войны не получилось. Когда война началась, то те ресурсы, которые немцы судорожно экономили (железная руда), они получили в больших количествах (хотя Германия осталась наполовину зависимой от ввоза), а те, по которым, казалось, была достигнута автаркия (жидкое горючее), оказались в дефиците. Несмотря на все ограничения и усилия, автаркия была достигнута лишь частично: накануне войны ввозилось 70 % железной руды, 80 % меди, 65 % нефти, 50 % текстиля. Даже в октябре 1939 г., когда Польша была оккупирована, а СССР осуществлял активные поставки в Германию, всего 44 % немецкого снабжения продовольствием и 33 % промышленного сырья были гарантированы от блокады. Поэтому гитлеровскую программу автаркии следует оценить как выполненную частично или даже проваленную. Немецкая зависимость от экспорта значительно снизилась, но вовсе устранить ее не удалось. Четырехлетний план создал нехватку валюты, диспропорцию в распределении рабочей силы, увеличение государственной задолженности. Он сузил свободу действий экономики, исказил экономические структуры; государство все чаще должно было решать, кому достанутся сырьевые ресурсы; непрерывно рос бюрократический аппарат, распространялись плановые начала и директивное руководство; решение проблем зачастую подменялось паллиативами.

Необходимо было уменьшить дефицит, и 26 октября 1936 г. вышел закон о фиксации всех цен на уровне 17 октября 1936 г. Однако фиксация цен не устранила нехватки товаров и не утолила платежеспособного спроса; как обычно бывает в таких случаях, даже имея деньги, ничего нельзя было купить. Доказательством необходимости рыночного регулирования экономики было и то, что многочисленные ведомства, ответственные за перераспределение товаров, вновь и вновь попадали в тупики, которые, в свою очередь, влекли за собой необходимость все новых интервенций государства в экономику, что опять создавало дополнительные проблемы, и так без конца. Нарастание государственных интервенций в экономику поставило вопрос об отказе от рыночного регулирования и о переходе к планированию, что практически и произошло во время войны.

Как бы там ни было, но с точки зрения развития экономики период с 1935 г. по 1938 г. был временем консолидации и стабилизации нацистского режима. В принципе, это были единственные годы, когда нацистский режим развивался в соответствии с собственными внутренними интенциями — до этого нацистские руководители много времени уделяли политическому лавированию, а впоследствии огромную роль стали играть военно-политические факторы. В сознании большинства немцев этот период остался «прекрасным довоенным временем». Даже после начала войны в социально-экономической сфере долго царила кажущаяся стабильность; тяготы войны начали сказываться только с 1942–1943 гг.

Материальное положение немцев после 1935 г. резко улучшилось. Однако даже эти благополучные годы слишком были непродолжительными для просуществовавшего 12 лет «тысячелетнего Рейха».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60194
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Основные черты немецкой военной экономики

Новое сообщение ZHAN » 13 янв 2021, 19:33

В отличие от войн прошлых эпох, успех в которых зависел от полководческого умения, стратегии, мужества, организованности и самоотверженности солдат, — Первая и Вторая мировые войны были преимущественно войнами заводов и фабрик, войнами ресурсов, противостоянием уровней материальной обеспеченности и снабжения, соревнованием мощи и эффективности экономических систем. Еще в 1937 г. швейцарский военный теоретик Ойген Бирхер написал весьма примечательные и совершенно справедливые строки:
«Стратегический гений не вреден, но и не существенен. Следует предпочитать гениев экономических».
Даже если бы в Германии последние и объявились, развернуться им все равно не удалось бы, ибо с начала войны Рейх перешел к центральному планированию и управлению экономикой, а в условиях планового хозяйства внутренние потенции и ресурсы мощной немецкой промышленности по-настоящему проявиться не могли. Тенденция все планировать проявилась даже в том, что с 27 сентября 1939 г. население было переведено на карточную систему снабжения продуктами питания, одеждой, топливом; с чисто немецкой последовательностью рационировано было даже питание для собак и кошек. Ради военной промышленности экономили на всем, и постепенно население привыкло питаться скудно и некачественно (хотя и сытно).

В 1939 г. Германия находилась на полпути к милитаризированной экономике. В отличие от кайзеровской Германии 1914 г., к 1939 г. в Третьем Рейхе уровень богатства и процветания был значительно ниже, поскольку к 1914 г. Германия насчитывала 40 лет мирного развития и запас прочности у нее был гораздо большим. К тому же, в 1914 г. германская промышленность во многих отношениях была лучшей и самой современной в мире; в 1939 г. у Германии за плечами был тяжелейший кризис 1929 г., а производительность труда в промышленности отставала от американской, английской и французской.

Создание плановых органов началось еще до войны: 18 августа 1939 г. были созданы так называемые имперские инстанции (Reichsstellen); им было поручено регулирование и планирование определенных секторов производства в натуральных величинах, а также подчинено ремесленное производство. Таким способом нацистский режим хотел задействовать в планировании опыт и организаторские способности предпринимателей. Частная собственность на средства производства не была ликвидирована; предприниматели, в военное время покорно следуя всем указаниям политического руководства, надеялись после войны вновь стать полными хозяевами на производстве. Возможный «единый» фронт немецкой промышленности против дирижистских устремлений правительства к 1939 г. был разрушен вследствие беспрерывной борьбы отдельных компаний, фирм за валюту, сырье, рабочие руки, поэтому промышленность не смогла представлять свой собственный интерес и не имела политически определенных потенций, хотя политика и экономика были тесно переплетены между собой. Подтверждением последней мысли может служить назначение (в 1938 г., в рамках четырехлетнего плана) Карла Крауха генеральным уполномоченным по химической промышленности. Краух был не только крупным специалистом по буне и искусственному бензину, но и председателем правления «ИГ Фарбен» — крупнейшей в мире химической компании, которая благодаря своему человеку в верхах стала монополистом в своей сфере, и гитлеровский четырехлетний план практически стал планом развития предприятий этого колоссального химического концерна.

Противники сращивания экономики и государства находились не только среди промышленников — даже министр экономики Вальтер Функ был против государственных экономических регламентаций и вмешательства в дела предпринимателей. Мысля категориями мирного времени и предпочитая рыночные ценности плановому хозяйству, он (не будучи посвящен в планы Гитлера) противился также и политике форсированных вооружений. Но и Функ, после того как началась война, вынужден был оставить свой девиз «business as usual» (бизнес как обычно) и стал сторонником максимального напряжения всех ресурсов.

В принципе, Гитлер скептически относился к большим традиционным бюрократическим аппаратам, к тому же он не хотел расширения полномочий Геринга, в компетентность которого Гитлер (не без оснований) верил со временем все меньше; руководство вермахта у Гитлера тоже особенного доверия не вызывало. Гитлеру нужен был специалист, не связанный с военными, и такого человека Гитлер нашел в лице инженера Фрица Тодта. Последний был старым и верным партийцем, руководил отделом техники НСДАП, дорожным строительством и строительством «Западного вала». Тодт умел управлять небюрократическими методами; умел работать с мелкими фирмами, увязывая в единое целое усилия многих тысяч людей. Капитаны индустрии вьюоко ценили его как технократа. Таким образом, выбор Гитлера, гордившегося своей способностью разбираться в людях, на этот раз был удачным.

17 марта 1940 г. последовало назначение Тодта имперским министром вооружений и снаряжения. Тодт всегда был озабочен дуализмом в этой сфере; этот дуализм был создан законом 21 мая 1935 г., в соответствии с которым компетентность гражданских инстанций признавалась и в вопросах вооружений и вермахта. Проблема состояла в том, что после Первой мировой войны в армии было много сторонников плановых принципов, а в министерстве экономики преобладали сторонники рынка. Кроме того, военные ориентировались на крупные предприятия, а министерство экономики — на предприятия средних размеров. Организационные проблемы проистекали и из того, что между сухопутными войсками, люфтваффе и ВМФ существовало соперничество. Ситуация усугублялась тем, что Геринг был одновременно шефом люфтваффе (14 марта 1935 г. Гитлер сделал люфтваффе самостоятельным родом войск) и Генеральным уполномоченным по четырехлетнему плану, обладавшим большой самостоятельностью в распоряжении финансовыми средствами. Однако, несмотря на колоссальные полномочия, Геринг не смог создать ясных и эффективных отношений в сфере экономики, что и было главной причиной утраты им симпатий и доверия фюрера.

Сначала Тодт сосредоточился на производстве оружия для сухопутной армии и не касался производства оружия для люфтваффе и рейхсмарине. Он, прежде всего, был озабочен тем, чтобы органы самоуправления промышленности были вовлечены в организацию военной экономики. В смешанных комитетах работали промышленники и военные, совместно решая проблемы вооружений, Тодт ввел новую систему цен, стимулировавшую военное производство; это доказывало, что новый министр стремится отойти от плановой экономики, требуемой военными. Также против воли военных Тодт создал комитет промышленников, который самостоятельно занимался распределением заказов.

Тодт начал с боеприпасов — была создана рабочая группа боеприпасов, которая состояла из комитетов по округам. С помощью этой пирамиды удалось создать эффективно работающую систему: пика военного производства планировалось достичь к осени 1941 г. Тодт с небольшим аппаратом в 50 сотрудников смог оттеснить большой аппарат военного министерства в 5 тыс. офицеров. До начала войны во Франции ему удалось значительно поднять военное производство, но быстрая и неожиданная победа приостановила первоначальный рост: система стала погружаться в летаргию, возобновилась старая волокита и борьба компетенций.

Новый подъем последовал только тогда, когда военный кризис обусловил необходимость нового напряжения сил, но Тодта к тому времени уже не было в живых (он погиб в авиакатастрофе 8 февраля 1942 г), и его заменил не менее энергичный и талантливый организатор, выбранный так же, как Тодт, Гитлером, — Альберт Шпеер. Немецкое военное производство достигло своего пика не в 1940–1941 гг., как утверждала английская военная разведка, а в 1944 г., то есть главным фактором победы вермахта в 1940 г. был не материальный фактор.

Война, в отличие от конкуренции мирного времени, в большей степени требовала постоянного роста эффективного производства ради изготовления все более мощного и действенного оружия. Главному требованию к военной экономике — постоянству и стабильности — нацистская экономика во время войны не отвечала, потому что у Гитлера не было какой-либо связной концепции тотальной мобилизации хозяйства страны. Несмотря на видимость порядка и дисциплины, в многочисленных ведомствах, ответственных за экономику (из них главными были ведомство Генерального уполномоченного по четырехлетнему плану, министерство труда и верховное главнокомандование вермахта), царили путаница и анархия. К тому же, в первой фазе войны Гитлер намеренно отказался от расширения промышленности, ограничиваясь использованием наличных мощностей, что (в отличие от Первой мировой войны) позволило нацистскому руководству не затронуть уровень жизни населения, которое начало испытывать тяготы только к концу войны.

Накануне осуществления плана «Барбаросса» эксперты в области военной экономики, основываясь на опыте французской кампании, докладывали, что к моменту начала военных действий против СССР в наличии будет двенадцатимесячный запас боеприпасов, а оружия и боеприпасов на Востоке хватит лишь на 3 месяца. Что касается топлива, то во Франции вермахт захватил 2 миллиона тонн нефти — при среднесрочном планировании казалось, что этого хватит для большой войны. В результате победоносной войны на Западе Германия обеспечила себе автаркию (хотя и временную) по железной руде, бокситам и важным продовольственным продуктам — маслу, сыру, яйцам, мясу, картофелю, частично — по каменному углю, зерну, кормам. Дефицит оставался: по цинку (16 %), кукурузе (17 %), табаку (36 %), кожсырью (50 %), свинцу (54 %), марганцу (64 %), растительному маслу (64 %), льну, пеньке, джуту (65 %), нефти (70 %), шерсти (72 %), меди (81 %), никелю (87 %), фосфатам (96 %). Советские сырьевые поставки мало что меняли в этом списке: СССР поставлял древесину, немного нефти и почти никаких важных в военном отношении сырьевых товаров и продуктов питания. Вообще, советско-германский торговый договор носил скорее характер немецкого аванса за подписание пакта о ненападении. В самом деле, советским сырьевым поставкам в 90 миллионов рейхсмарок немцы противопоставили товарных кредитов на сумму 200 миллионов рейхсмарок — эти кредиты отягчали и без того напряженную немецкую промышленность. Правда, 11 февраля 1940 г. последовало советско-германское соглашение, расширявшее советские поставки до 655 миллионов рейхсмарок, но и они не достигли размеров советско-германской торговли в 1930–1931 гг. в 1 миллиард рейхсмарок.

Поскольку Гитлер планировал «молниеносную войну», он решил уже 20 декабря 1940 г. (всего через несколько дней после разработки плана «Барбаросса») переключить производственные мощности на изготовление оружия и кораблей для продолжения борьбы с Англией силами люфтваффе и военно-морского флота. Иными словами, за полгода до нападения на СССР произошло переключение производственных мощностей не в пользу сухопутных сил, которые на Востоке должны были сыграть решающую роль. Производство вооружений достигло пика в июле 1941 г. и до декабря 1941 г. сократилось на 29 %.

Война на Востоке затянулась, провалив легковесную гитлеровскую военно-экономическую концепцию, и в германской экономике начались импровизации, которые стремились выдать за планирование. Вследствие этого военное производство Германии в 1941–1942 гг. пришло в застой: качественное и количественное превосходство в области вооружений, достигнутое ранее Германией, было утрачено (несмотря на то, что немцы захватили ресурсы всей Европы и, безусловно, превосходили СССР по производственным мощностям). В 1941 г. СССР производил 6,5 тыс. танков против 5,2 тыс. у немцев и 11.9 тыс. самолетов против 9,5 тыс. немецких, а в 1942 г. это соотношение для немцев ухудшилось: 25,4 тыс. к 12.9 тыс. в самолетах и 24,4 тыс. к 9,3 тыс. в танках. Уже в ноябре 1941 г. Тодт считал положение безвыходным и призывал Гитлера к переговорам с СССР, на что Гитлер довольно сдержанно советовал Тодту (высоко ценя его как специалиста) не вмешиваться в политические вопросы.

Об утрате Гитлером чувства реальности свидетельствует объявление войны США (хотя в докладе главы экономического ведомства вермахта генерала Томаса говорилось, что к маю.1942 г. по самолетам, танкам и орудиям только экспортные объемы американцев будут равны всему немецкому производству; прогноз соотношения американского и немецкого военного производства в 1943 г. был 5 к I (а ведь США были не единственным противником Германии!). Интересно, что к началу войны американские вооруженные силы насчитывали 188 тысяч солдат — нечто среднее между вооруженными силами Болгарии и Португалии. Восемь тысяч американских солдат были вооружены новыми винтовками Гаранд, остальные — старой моделью винтовки, Спрингфилд времен Первой мировой войны… При тогдашнем промышленном потенциале Америке понадобилось минимум времени для создания современной армии, вооруженной до зубов: это чудом было сотворено интегральной, гибкой и эффективной рыночной системой, основанной на систематическом использовании частной инициативы.

С другой стороны, Гитлер вынужден был объявить войну США, поскольку еще задолго до 11 декабря 1941 г. американский промышленный потенциал был поставлен на службу Англии. По отношению к Германии Рузвельт проводил своеобразную политику «short-of-war» (близкую к войне), которую сам он (в разговоре с Черчиллем) обозначил следующим образом:
«Может быть, я никогда не смогу объявить войну, но вести я ее буду».
Часто поражая собеседников фантастическим знанием статистики, Гитлер был невосприимчив к аргументам, хотя в любом справочнике он мог почерпнуть сведения об американских сырьевых ресурсах, которые по своим масштабам не шли ни в какое сравнение с ничтожными ресурсами немцев. Правда, отзываясь об Америке как о «расовой каше», Гитлер ценил ее промышленные и технические достижения. В 1942 г. Гитлер сокрушался, что в Германии для постройки одного самолета требуется в 6 раз больше труда, чем в США. При этом Гитлер считал, что 2/3 американских инженеров — это немцы, гений которых Германия растеряла вследствие своей многовековой политики раздробленности.

Вот показатели на 1943 г.: самолетов в СССР было произведено 34 900, в Германии — 25 200, в США — 30 912, в Англии — 26 300. Танков: в СССР — 24 100, в Германии — 10 700, в США — 16 508, в Англии — 7500.

Соотношение возможностей сторон станет более наглядным при сопоставлении военных расходов: если в 1940 г. Германия на вооружения израсходовала $6 млрд, Великобритания — $3,5 млрд, СССР — $5 млрд, США — $1,5 млрд, то в 1941 г.: Германия — $6 млрд, Великобритания — $6,5 млрд, СССР — $8,5 млрд, США — $4,5 млрд. Соотношение военных расходов воюющих стран в 1940 г. было 6:10, а в декабре 1941 г. 6:19,5 в пользу противников Германии. Союзники по Антигитлеровской коалиции обладали превосходством в Атлантике и в Тихим океане: в их распоряжении были все необходимые ресурсы для ведения войны, в том числе продовольственные, а также неограниченные трудовые ресурсы. В 1941–1944 гг. США удесятерили количество торговых судов, что позволило поставить колоссальные американские производственные мощности на службу войне против Гитлера в Европе. Астрономическая разница в масштабах возможностей и военных расходов указывала на значительную недооценку Гитлером фактора ресурсов. Кажется, что даже при максимально благоприятных условиях страны оси не выиграли бы войну….

То есть, даже если бы гитлеровцы в 1942 г. взяли Сталинград, затем Москву и вышли бы на планируемую линию, по состоянию ресурсов и людскому потенциалу они все равно были обречены.

С другой стороны, нельзя забывать, что в войнах современности не всегда побеждали самые богатые и обеспеченные ресурсами и оружием страны: вспомним поражение США во Вьетнаме или СССР в Афганистане (правда, в данном случае речь шла о локальных войнах, а не о войне глобальных масштабов и глобальной мобилизации).

В борьбе компетенций в сфере экономики вермахт беспрерывно проигрывал; для ведения военных действий это имело катастрофические последствия. Только Альберт Шпеер, опираясь на личную поддержку Гитлера, смог в корне изменить положение. Непрерывно растущие показатели роста производства вооружений, за которыми напряженно следил Гитлер, делали позиции Шпеера несокрушимыми; Шпееру, несмотря на сопротивление представителей промышленности, к 1942 г. удалось создать полностью милитаризованную экономику. Распределение сырья он взял под свой контроль; даже пост Шпеера назывался не «министр вооружений и боеприпасов» как прежде, а «министр вооружений и военного производства», что формально расширяло его полномочия. В ходе милитаризации полномочия промышленного капитала в Германии были сведены. к определенному минимуму автономии. При прямой поддержке Гитлера Шпеер лишил экономической власти военные инстанции, ведавшие вооружениями, распустил управление военной экономики ОКВ; он покушался даже на компетенции Генерального уполномоченного по четырехлетнему плану Германа Геринга и других нацистских олигархов.

Шпеер смог довести до логического конца принятую еще при Тодте систему децентрализованного принятия решений, так называемую систему «самоуправления промышленности», и результат не заставил себя долго ждать: в 1942–1943 гг. производство вооружений по сравнению с 1940 г. выросло в 9 раз. На самом деле, многие меры по переходу к тотальной военной экономике были осуществлены при Тодте, и историки несправедливо приписывают их одному Шпееру.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60194
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Основные черты немецкой военной экономики (2)

Новое сообщение ZHAN » 14 янв 2021, 19:24

Упомянутая система «самоуправления промышленности» сводилась к следующему: в производственном процессе было усилено планирование — 14 апреля 1943 г. упомянутые выше «имперские инстанции» были подчинены «плановому ведомству» (Planungsamt), которое получило задание осуществлять производственное и распределительное планирование в масштабах всей военной экономики. Планирование было уместно дополнено полным доверием промышленности, которая практически самоуправлялась, именно в рамках этой системы Шпеер смог преодолеть путаницу компетенций «системой промышленного самоуправления». По его инициативе в апреле 1942 г. возникли главные комитеты и (первоначально) 4 главных картеля (Hauptringe), разделенные на специальные подкомитеты, которыми руководили опытные предприниматели. Эти «главные картели», как писал в мемуарах Шпеер, являлись вертикальными звеньями системы и их опорой. Количество главных картелей сначала выросло до 21, а затем (до конца 1944 г.) существенно снизилось. Отдельные комитеты были ответственны за производство конечной продукции, а картели представляли собой объединения поставщиков.

Сотрудничество комитетов и картелей осуществлялось следующим образом: комитет «танки» через картель «металлообработка» запрашивал у специального картеля «зубчатое колесо» определенное количество изделий. А этот последний картель поручал упомянутое задание заводам. Такая система позволяла эффективно наладить производство, не прибегая к грубому и прямолинейному администрированию. Таким образом, успешная работа ведомства Шпеера более всего содействовала продлению войны и обеспечила трехлетнее противостояние немцев превосходящим силам антигитлеровской коалиции. В экономике Шпеер широко применял методы управления, свойственные демократическим государствам. Методы эти базировались на полном доверии к крупным промышленникам, которые старались это доверие оправдать. В мемуарах Шпеер отмечал парадоксальность ситуации, когда с 1942 г. в экономической жизни стран антигитлеровской коалиции наметилась совершенно противоположная тенденция: американцы стали использовать авторитарные методы управления экономикой (немцы, напротив, пытались как можно меньше, регламентировать хозяйственную деятельность). В шпееровских комитетах и картелях свободно обсуждались различные хозяйственные вопросы, разрабатывались методы устранения проблем. Все это помогало компенсировать пороки авторитарной системы, в которой не находилось места критике. Впрочем, не следует забывать, что своим успехам Шпеер был обязан многим тысячам первоклассных немецких технических специалистов, которые после 1945 г. стали творцами «немецкого экономического чуда».

Система, способствовавшая достижению пика военного производства в июле 1944 г., все же не была свободна от недостатков. Из-за разнообразия номенклатуры производимых изделий многие предприятия подчинялись одновременно нескольким комитетам и картелям, что порой создавало непреодолимые организационные и производственные трудности и бюрократические препоны, которые, по мнению Шпеера, и были причиной того, что даже в 1944 г. на военных предприятиях Германии так и не достигли уровня производства 1918 г.

Тем не менее, военное производство выросло с января 1942 г. до июля 1944 более чем в три раза, но это, конечно, не решило проблему — только в США военное производство в 1944 г. вдвое превышало общее военное производство Германии, Италии и Японии вместе взятых. США в 1943 г. построили 146 тыс. самолетов, а немцы — 25 тыс.. Интересно, что немцы безнадежно отстали не только по абсолютным показателям, но и по производительности труда, которая у американцев была в 2,7 раза выше немецкой; даже в Англии (прежде отстававшей от Германии по этому показателю) она была выше на 25 %. Когда в конце войны британские эксперты посещали немецкие заводы, то они нашли, что качественно немецкое производство мало отличалось от английского, но зато значительно отставало от американского. Это было следствием технического отставания немецкой промышленности, низкой материальной заинтересованности немецких рабочих и крупномасштабных привлечений пленных, труд которых был абсолютно непроизводителен: не окупались даже затраты на его организацию; к XX веку рабский труд стал анахронизмом. Но и рабскую систему можно было организовать лучше: в СССР из определенного количества ресурсов и сырья строили 3 танка, в Германии из того же количества материалов — 1 танк. Для этого нужно было ужесточить социальную организацию общества, чего Гитлер принципиально делать не хотел. Например, он наотрез отказался заменить непроизводительно работающих пленных за счет более широкого использования на военном производстве женского труда.

Действенность и эффективность центрального планирования снижалась тем, что такой важный фактор производства, как «рабочая сила», находился вне полномочий планировочных органов. В 1942 г. Гитлер назначил гауляйтера Тюрингии Фрица Заукеля генеральным уполномоченным по труду и наделил его полномочиями, находившимися вне досягаемости министерства вооружений. Вне центрального планирования оказался и огромный промышленный концерн «Немецкие хозяйственные предприятия» (Deutsche Wirtschaftsbetriebe ), принадлежавший СС. В рамках СС вообще существовало отдельное хозяйственное управление, которое возглавлял бывший военно-морской офицер, инициативный функционер бригаденфюрер Освальд Поль. Благодаря своей энергии он стал главным финансистом и распорядителем средств СС, а также возглавил государственную строительную службу в рамках МВД. Поль занимался снабжением войск фронтовых Ваффен СС (созданы для боевого использования на фронте; по распоряжению Гитлера, не должны были превышать 10 % численности Вермахта; считались элитой ВС); ему принадлежал контроль над 20 концлагерями и 165 рабочими лагерями. В дешевой лагерной рабочей силе Поль видел большой промышленный потенциал хозяйственной деятельности СС. Именно он был инициатором создания упомянутого концерна СС «Немецкие хозяйственные предприятия». Хозяйственная активность СС была разнообразна, и в будущем Третьего Рейха ей, несомненно, отводилось важное место. Достаточно сказать, что в 1944 г. Поль контролировал 75 производства минеральной воды; благодаря организации производства в концлагерях СС завоевали ведущие позиции на рынке мебели.

Позиции СС в экономической сфере усилились и вследствие того, что после перераспределения полномочий в пользу Шпеера в ведении министра экономики В. Функа осталась только внешняя торговля, обеспечение населения продовольственными и промышленными товарами, а также общие вопросы экономической политики. После этого за «разоренное» (в смысле компетенций) министерство экономики взялся Гиммлер, ставленники которого Франц Хайлер (F. Hayler ) и Отто Олендорф заняли посты статс-секретаря и унтер статс-секретаря и сделали министерство Функа подконтрольным СС. Любопытно отметить, что между Функом и его подчиненными эсэсовцами установилось определенное сходство позиций в общих экономических вопросах, потому что эсэсовцы, как и Функ, стояли за четкое и жесткое разделение государства и экономики и ориентировались на рыночную экономику. Это и понятно, поскольку рыночные соревновательные принципы более подходили нацистской социал-дарвинистской доктрине. Таким образом, министерство экономики оказалось лучше приспособлено к условиям послевоенного времени; любопытно отметить, что творец «немецкого экономического чуда» Людвиг Эрхард начинал карьеру в экономических учреждениях СС.

Примечательно, — что в конце 1944 г. ведомство Шпеера издало наконец всеобъемлющий общий план развития немецкой экономики на предстоящие полгода; план должен был вступить в силу с 1 марта 1945 г., но из-за поражения в войне практического значения он не имел. Этот план не был следствием налетов вражеской авиации на Германию: экономический ущерб от налетов союзной авиации был незначительным; в мемуарах Шпеер писал, что вследствие воздушных налетов немцы лишились 9 % производственных площадей, но, удвоив усилия, с лихвой возместили эти потери в 1944 г. Шпеер писал:
«Наиболее ощутимый ущерб был нанесен оборонительными мерами от авианалетов: стволы десяти тысяч тяжелых орудий на территории Рейха были нацелены в небо, хотя их можно было перебросить в Россию и использовать там для стрельбы по танкам и другим наземным целям. Если бы не активные действия авиации противника — своего рода второй фронт — наша противотанковая артиллерия получала бы гораздо больше боеприпасов. Кроме того, на отражение авиационных атак было брошено сотни тысяч молодых солдат, служивших в зенитных частях. Треть предприятий оптической промышленности изготовляла прицелы для зенитной артиллерии, половина всех электротехнических предприятий производила для нее радиолокационное оборудование. Поэтому, несмотря на высокий уровень развития этих отраслей германской промышленности, армии западных союзников были гораздо лучше оснащены современными приборами, чем немецкие фронтовые части и люфтваффе».
Шпеер писал также, что до 12 мая 1944 г. промышленности в целом удавалось удовлетворять потребности вермахта в вооружениях; однако 12 мая 1944 г. 935 бомбардировщиков 8-го американского воздушного флота совершили налет на заводы по производству искусственного горючего в центральной и восточной части Германии. Возместить эту потерю было уже невозможно. Иными словами, только с 1945 г. адские бомбежки союзников начали влиять на ход войны. В январе 1945 г. официальная немецкая статистика показала, что если бы не бомбежки, то в Германии было бы произведено на 35 % больше танков, на 31 % больше самолетов, на 42 % грузовиков — в 1944 г. это составляло 55 тысяч самолетов и 30 тысяч танков. Из этих данных видно, что бомбежки сыграли важную роль в падении масштабов производства именно с начала 1945 г.

Наиболее значительные промышленные объекты нацисты тщательно охраняли, поэтому налеты американской авиации, сделавшей ставку на точное бомбометание (в отличие от английской), были связаны со значительными потерями; так, во время первого налета на шарикоподшипниковый завод в Швейнфурте (17 августа 1943 г.) американцы потеряли 16 % самолетов, а во второй (14 октября 1943 г.) — 20 %. У англичан же средние потери составляли 4 %. Полное господство в воздухе было достигнуто союзной авиацией только в конце 1943 г. (за счет сочетания использования дальних бомбардировщиков и дальних истребителей прикрытия). С этого момента стратегические бомбежки вступили в решающую стадию. Разрушения авиазаводов, нефтеочистительных заводов и предприятий по каталитическому гидрированию привели к параличу топливной базы; немецкие войска уже не могли в прежних масштабах вести подвижную войну. Производство авиабензина упало со 181 тыс. тонн в марте 1944 г. до 35 тыс. тонн в июне и 10 тыс. тонн в сентябре, а в феврале 1945 г. совсем прекратилось. Примерно такое же положение сложилось в производстве дизельного топлива и бензина. Воздушные налеты на пути сообщения в наибольшей степени способствовали тому, что с начала 1945 г. немецкая экономика начала погружаться в хаос.

Большое значение для развития экономики Третьего Рейха имело включение и интеграция экономического потенциала оккупированных территорий. Игнорируя знаменитый прусский принцип единого административного руководства, в разных странах нацисты по-разному строили экономическую политику. После включения Чехии в состав Рейха отношения собственности и структура промышленности там не изменились; в Польше, напротив, началась скрупулезная германизация и взятие в качестве военных трофеев объектов промышленности. 22 июня 1940 г. Геринг поручил министру экономики В. Функу подготовить проект создания «европейской промышленности» под немецкой гегемонией. Эта задача пришлась по душе Функу, который с отвращением относился к политике регламентаций и регулирования экономики и теперь мог полностью отдаться идее создания нового экономического порядка в Европе под немецкой гегемонией. К этой работе Функ привлек видных либеральных экономистов: В. Ойкена, Ф. Бема, Л. Микша, Э. Прайзера. Реалии войны, однако, сделали эти начинания утопическими. Позже в выступлениях Функ часто обращался к теме европейской экономической общности, которая якобы обязательно возникнет в будущем.

Сразу после нападения на Польшу Геринг (внутри своей администрации четырехлетнего плана) создал Главное попечительское ведомство «Восток» (Haupttreuhandstelle Ost), которое имело двойную функцию: с одной стороны, взять под свой контроль конфискованные, брошенные или отобранные производственные мощности, а с другой — руководить и оказывать всяческую поддержку комиссарам вермахта, взявшимся за первоочередные меры по управлению предприятиями, оказавшимися во владении оккупантов. Руководитель ведомства отставной бургомистр Винклер не имел никакого веса в нацистской иерархии, а сам Геринг не особенно интересовался работой этой конторы: у него были свои заботы. Поэтому «попечители» почти никак не влияли на переселенческую политику и утонули в противоречиях и борьбе компетенций с партийными инстанциями, вермахтом и СС.

Вермахт в России вел себя по формуле Альбрехта Валленштейна в Тридцатилетнюю войну — чтобы не утруждать метрополию, он «самообеспечивался» продуктами питания. При этом и экономическим экспертам вермахта и военачальникам было ясно, что обеспечение 3,5 миллионов немецких солдат означает голодную смерть многих миллионов советских людей в оккупированных районах СССР. В 1918 г. кайзеровская армия тоже стояла в России, но с тех пор положение радикально изменилось: население так выросло, что ожидать избытка зерна не приходилось; продукты питания можно было изымать, только обрекая на голод местное население. Поэтому генерал Томас (руководитель экономического отдела ОКВ) еще 20 февраля 1941 г. предложил сохранить колхозы и совхозы, ибо доходность больших хозяйств была большей, и их легче было контролировать. Одновременно он предложил на 10 % сократить потребление зерна местным населением, что ежегодно должно было давать 4 миллиона тонн. Если учесть еще и сталинскую тактику выжженной земли, то положение советских людей, попавших в оккупацию, по всем меркам оказывалось катастрофическим. 3 июля 1941 г. Сталин призвал к партизанской войне против оккупантов, и это еще сильнее осложнило положение попавших в оккупацию людей. Более всего, однако, сталинский приказ отразился на положении пленных красноармейцев, и без того попадавших в плен крайне истощенными; а когда коменданты лагерей для военнопленных перестали получать трофейное продовольствие, среди пленных начался голод… Это сталинское решение было подобно приказу Чан Кайши взорвать плотины на Хуанхэ (1938 г.), чтобы остановить японское наступление; при этом погибло огромное количество мирных жителей. Такое сравнение уместно еще и потому, что на снабжении продуктами питания вермахта сталинские меры никак не отразились — всю войну снабжение оставалось отменным и соответствовавшим санитарно-гигиеническим нормам.

В войну государственная промышленность оккупированных районов СССР была объявлена собственностью Рейха, а после войны ее планировалось продать солдатам, воевавшим на Восточном фронте и поселенцам-колонистам. Таким образом Гитлер надеялся санировать подорванные финансы Рейха и амортизировать военные расходы. Геринг допускал только два исключения — нефтяные месторождения и горнорудная добыча должны были остаться под контролем Рейха, планировалось создать государственную нефтяную компанию с участием частного капитала и такую же структуру в металлургической и горнорудной промышленности. Против этих планов выступала рейнско-вестфальская промышленная группа, которая саботировала начинания главного промышленного менеджера Геринга — Пауля Плайгера. Это соперничество мешало полноценному восстановлению горной и металлургической промышленности в оккупированных районах СССР, хотя Гитлер и Геринг постоянно твердили, что после войны будет осуществлена всеобъемлющая приватизация. Осторожные промышленники не особенно в это верили, справедливо полагая, что промышленная империя Геринга и его концерн будут расширены за счет промышленных ресурсов Востока. Исключение составила промышленность Прибалтики, где восстанавливались старые отношения собственности и была декларирована скорейшая «германизация» производства. Концерн Геринга, основанный в 1937 г., к тому времени включал в себя промышленные предприятия Австрии, Чехии, Польши, Эльзаса и Лотарингии. Почти 1 млн человек работал на этом концерне, основной капитал которого в 6 раз превышал капитал крупнейшего немецкого частного предприятия «ИГ-Фарбен». Иными словами, у частного немецкого капитала в годы нацизма вырос мощный конкурент в лице государственной экономики.

Важным фактором восстановления промышленного потенциала СССР нацисты считали подъем культуры труда. Именно для этого в начале 1942 г. Розенберг вел переговоры с лидером голландских нацистов Мусертом, который предложил выделить для голландской колонизации земли на Востоке (взамен утраченных голландцами заморских территорий). Это, разумеется, не соответствовало немецким интересам, и Розенберг предпочитал говорить о привлечении на Восток голландской рабочей силы. Для поселения на белорусских землях в Голландии было завербовано 416 крестьян и 129 садоводов, рыбаков и ремесленников. Об их устройстве заботилась «Голландская Ост-компания», создавшая образцовое поместье недалеко от Вильнюса. На Украине, несмотря на противодействие рейхскомиссара Эриха Коха, с октября 1942 г. до августа 1943 г. поселилось 365 голландских крестьян. Образцовые садоводческие хозяйства должны были служить примером для местных фольксдойч. Голландские специалисты-хлопкоробы были заняты в Крыму. На Украине по последнему слову техники сооружалась сахарная фабрика, но ее достроить не успели.

Профессиональный дипломат, сторонник смены курса на Востоке Отто Бройтигам писал:
«На Востоке Германия ведет войну по трем направлениям — одна война нацелена на уничтожение большевизма, вторая — на разрушение советской империи, третья — на колонизацию новых земель и их экономическое освоение».
Он отмечал при этом, что отвоеванные у Советов земли будут колонизировать не только немцы, но и голландцы, норвежцы и так далее.

Бывший австро-венгерский эксперт по торговле Рихард Ридл составил для имперской канцелярии обширный доклад по «русскому вопросу»; в России он призывал вернуться к тактике периода Первой мировой войны. В соответствии с этой тактикой, немецкое господство должно быть обеспечено использованием национальных противоречий в СССР и сотрудничеством с отдельными народами на Востоке. «Довольствоваться достижимым — вот настоящий залог успеха», — писал Ридл. Эта тактика означала, однако, отказ от всякой колонизации в России. Ридл сомневался даже в возможности заселения в течение 10 лет аннексированных польских районов. Он указывал, уже протекторат Богемия и генерал-губернаторство Польша вместе с Западной Пруссией и районом Варты поглотят все немецкие колонизационные возможности. Поэтому масштабные немецкие поселения и колонизацию Кубани и Украины он считал чистой фантазией. Эксперт оказался прав, а эсэсовские планы провалились.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60194
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Основные черты немецкой военной экономики (3)

Новое сообщение ZHAN » 15 янв 2021, 18:33

Шпеер вспоминал, что когда в 1943—44 гг. ресурсы Германии оказались исчерпаны, то он попытался использовать промышленный потенциал оказавшихся в сфере немецкого влияния европейских стран. Вначале Гитлер не решался полностью мобилизовать их производственные мощности для удовлетворения немецких нужд, а на восточных территориях он вообще планировал прекратить всякое производство; потом он решил сохранить там заводы и фабрики и включить их в систему немецкой военной экономики.

На Восточном фронте шли боевые действия, поэтому из всех оккупированных индустриально развитых стран наибольший интерес для нацистов представляла Франция. Вплоть до осени 1943 г. немцы почти не использовали ее промышленный потенциал. Шпеер писал, что от принудительного набора рабочих, проводимого там Заукелем для отправки в Германию, было больше вреда, чем пользы. Стремясь избежать трудовой повинности, рабочие увольнялись с заводов, выпускающих военную продукцию. Шпеер и его сотрудники намеревались наладить в первую очередь во Франции (а также в Бельгии и Голландии) производство таких товаров народного потребления, как обувь, одежда и мебель в количестве, более или менее удовлетворяющем потребности немецкого населения; для этого Шпеер провел успешные переговоры с министром промышленности Франции профессором Сорбонны Бишелоном. За пять дней до приезда Бишелона Шпеер добился от Гитлера одобрения идеи создания «Европейской организации планирования промышленного развития» и вхождения в нее Франции на равных с остальными государствами правах, при решающем голосе Германии.

Соглашение казалось выгодным для обеих сторон; Шпеер получил дополнительные производственные мощности, а французы, в свою очередь, оценили предоставленную им возможность в разгар войны вновь начать производство сугубо мирной продукции. Важно, что Шпеер смог договориться и с командующими вермахта во Франции, и персонал множества предприятий по всей Франции оказался защищен от депортаций. В соответствии с достигнутыми Шпеером договоренностями, количество ежемесячно отправляемых в Германию французов уменьшилось с 50 тыс. до 5 тыс.; вскоре Шпееру удалось добиться прекращения депортаций из Голландии, Бельгии, Италии.

Заключить обзор экономической политики Третьего Рейха можно выводом о том, что в сфере экономики, несмотря на многочисленные издержки, нацистам удалась чрезвычайно быстрая и эффективная аккумуляция и стабилизация власти. В значительной степени этому способствовал расизм, так как он изолировал немецкий народ от западной традиции и отрезал ему «возвращение» в Европу. В этом отношении национал-социализм был контрреволюцией против современности, против ее моральных ценностей и установок, в том числе и в сфере экономики. Тем не менее, война была проиграна не только в военном и моральном, но и в экономическом отношении, в котором огромное значение имели не субъективные, а объективные обстоятельства, связанные с решительным отставанием Германии по своим производственным возможностям от многочисленных соперников — либо более организованных и мобилизованных (как СССР), либо более развитых в экономическом отношении (Запад).

В 1933 г., когда Гитлер пришел к власти, Германия не только не была готова к войне — она была гораздо дальше от войны, чем любая другая европейская страна; впечатление неготовности и неспособности Германии к войне усиливали демократическая Конституция и укоренившийся плюрализм. Даже динамичная и мощная немецкая промышленность не была полностью автономна, а в значительной степени зависела от внешней торговли. Кроме того, Германия была относительно бедна ресурсами и не обладала (как СССР) необходимой географической глубиной для успешного ведения современной маневренной войны. Для того чтобы подготовить Рейх к войне, нужно было осуществить множество непростых перемен. Наиболее существенны были два стратегических решения: вооружаться и готовиться к войне и — создать систему экономико-политико-биологического неравенства. Эти планы не были следствием объективного развития истории, но единоличными инициативами Гитлера.

Нацисты смогли развить столь бурную деятельность, что даже в экономической сфере смогли преодолеть непреодолимые, казалось бы, объективные трудности. Третий Рейх готовился к войне не на основе либерального, открытого, рыночного порядка, но на основе антилиберальных установок. Это имело далеко идущие последствия: возникла экономическая система, подверженная все более усиливающемуся интервенционизму и характеризующаяся дефицитной экономикой, разбазариванием ресурсов, постоянных их перераспределением, растущей диспропорцией в развитии, а также судорожным стремлением сохранить хотя бы видимость народного благополучия и достатка сначала за счет евреев, а затем, во время войны, и за счет других европейских народов.

Гитлер проиграл войну потому, что из-за плохой организации и хаотичного администрирования лишь наполовину смог мобилизовать имеющиеся ресурсы. Неправы те, кто утверждает, что вермахт проиграл по причине нехватки ресурсов: были в XX веке войны, в которых верх одерживала сторона, имевшая менышие ресурсы, правда войны эти носили локальный характер. Например, в 1940 г. по ресурсам (каучук, нефть, железная руда) немцы уступали Франции, но выиграли войну. В 1942 г. оккупированные Германией страны производили 32 миллиона тонн стали, а на свободной территории СССР производилось всего 8 миллионов тонн. К началу войны на Востоке Германия была экономической сверхдержавой; если бы в 1942 г. Гитлеру удалось установить контроль над каспийскими нефтяными месторождениями, то топлива могло хватить даже для войны с Америкой. В 1942 г. соотношение материальных ресурсов позволяло рассчитывать, что Германия покончит не только с сопротивлением СССР, потерявшим 2/3 ресурсов, но и с Великобританией. В тот момент финал войны казался непредсказуемым.

Еще одним показателем неэффективности гитлеровского руководства экономикой было то, что немецкая промышленность не имела возможности использовать преимущества современного массового производства. Дело в том, что вермахт предпочитал малые партии высокоточных вооружений, к тому же военные имели возможность вносить коррективы на каждой стадии производства. В таких условиях наладить серийное производство было невозможно — в этом проявилась неспособность и некомпетентность военных целиком использовать наличный потенциал, как это сделали в СССР. Только при Шпеере (слишком поздно) начали внедрять планирование и рационализацию, позволявшие полнее вовлечь в производство наличные немецкие ресурсы.

Немаловажным фактором неудачи экономической политики Третьего Рейха было отсутствие полной мобилизации внутренних ресурсов Германии: в мемуарах Шпеер удивлялся тому, что Черчилль и Рузвельт (не говоря уже о Сталине) без колебаний заставляли свои народы нести все экономические тяготы войны, а Гитлер, по возможности, стремился облегчить участь немцев. Боязнь вызвать неудовольствие народных масс заставляла Гитлера тратить на производство товаров народного потребления, выплату пособий участникам войны и компенсации женщинам, потерявшим заработок вследствие ухода мужей на фронт, гораздо больше средств, чем тратили правительства демократических стран. Объем производства товаров народного потребления в Германии в начале 1942 г. снизился лишь на 3 %, Шпееру удалось уменьшить его еще на 9 %. Однако уже через 3 месяца Гитлер пожалел о своем решении «перераспределить ресурсы в пользу военной промышленности», 29 июня 1942 г. он заявил, что нужно «вновь вспомнить о материальных нуждах народа».

Таким образом, социально-политические, а не экономические проблемы сыграли более важную роль в процессе принятия решений руководством Третьего Рейха.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60194
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Роль социальной политики

Новое сообщение ZHAN » 16 янв 2021, 23:53

«Свобода от нищеты и голода важнее всех других свобод».
(Улоф Пальме)
«Если рабочий знает, что предприниматель — это его товарищ, то можете потребовать от такого рабочего что угодно».
(Роберт Лей)
«Каждая по-настоящему социальная мысль является, в конечном счете, национальной».
(А. Гитлер)

Первая мировая война показала, что специфические условия гражданского мира и общенациональные переживания трагедии войны ведут к мобилизации и консолидации наций; но и у мобилизации есть границы. На одном из собраний функционеров ДАФ (Немецкий рабочий фронт) Роберт Лей заявил, что главная причина поражения Германии в Первой мировой войне — физическое истощение народа; необычайно однозначное и прямое для нациста суждение. Там же он предостерег от подобного порочного пути в будущем.

Начальник экономического отдела вермахта генерал Томас, напротив, требовал осознания рабочим классом перспективы тяжелейших перегрузок всего общества в предстоящей войне.

Две противоположные точки зрения вошли в столкновение, но Лей продолжал настаивать на своем, и в этом его поддерживал Гитлер… В ситуации, когда отношения между рабочими и нацистским режимом могли обостриться, Лей (чтобы сформулировать критерии собственной социальной политики) обратился к опыту Первой мировой войны. Есть все основания считать, что ввиду предстоящей милитаризации экономики нацистский режим считал социальную проблему одной из наиболее серьезных. В одной из застольных бесед, в начале ноября 1941 г., вспоминая первые послевоенные годы, Гитлер сказал:
«Я сказал себе тогда, что решающим фактором в истории является социальный фактор. В XVII–XVIII веках верили, что можно его обойти, не отменяя крепостной зависимости… По приходу к власти мы имели классовое государство. Лишь с его устранением нам удалось по-настоящему освободить силы нации».
15 июля 1925 г. Гитлер заявил:
«Если мы стремимся к созданию подлинной национальной общности, то мы ее можем построить только на основе социальной справедливости».
После 1933 г. Гитлер, не имея собственной теории общества и теории социальной политики, довольно быстро смог превратить исключительную ситуацию в социальной сфере в систему. В партийной программе (13–17 пункты) были представлены лишь лозунги полу-социалистического или мелкобуржуазного характера. Исходя из опыта Первой мировой войны, Гитлер ограничился декларированием народной общности, лозунгом об окончании классовой борьбы, а также объявлением войны марксизму и либерализму; на деле же он начал строительство обширного и импозантного здания социальной политики. Гитлеровское отношение к социальной сфере не было новацией, но покоилось на солидной базе европейских, и особенно германских, достижений в этой сфере. 30–40 гг. составляют важный этап в становлении современной социальной политики; именно в эти годы в ряде западных стран государство, подстегнутое последствиями Великого кризиса 1929 г., взяло на себя многие обязательства по расширению социальной политики; для населения важнее всего была стабилизация занятости и выравнивание доходов.

Расходы на социальное обеспечение в Германии в процентном отношении к брутто-социальному продукту росли следующим образом: 1913 г. — 3,1 %, 1938 г. — 6 %, 1970 г. — 19,9 %.

Вторая мировая война во многом стимулировала расширение сферы социальной политики и увеличение в ней роли государства. Мобилизация всех национальных ресурсов, регулирование рынка рабочей силы, задачи обеспечения населения, декларированное стремление к справедливому распределению тягот войны на все социальные группы — все это открыло двери для активизации роли государства в социальной сфере. В этих условиях сразу стал очевиден дефицит прежней социальной политики, будь то страхование здоровья, участие государства в решении жилищной проблемы, в организации народного образования, в поддержании чувства национальной солидарности; все эти проблемы подталкивали к переоценке роли государства в социально-политической и социально-экономической сферах. Это функциональное усиление роли социальной политики заметно в 30–40 гг. во всех европейских странах, даже в США, где долгое время социальная политика была делом всевозможных частных благотворительных организаций. Германия же еще со времен Бисмарка имела лидирующие позиции в социальной политике (которая, собственно, там и родилась) и к моменту прихода Гитлера к власти эти позиции сохранила.

Важно иметь в виду, что если на Западе только после Второй мировой войны начался постепенный отход от старого способа политической легитимации государства имперскими ценностями и ценностями национального государства к легитимации его путем активной социальной политики, ценностями welfare state (государства благоденствия), то в Германии дело обстояло несколько иначе. Хотя после войны в ФРГ проводилась интенсивная социальная политика (в том числе и по причине дискредитации понятия сильного государства), однако и при нацистах в социальной сфере в Германии делалось довольно много, гораздо больше, чем в других европейских странах. Иными словами, в нацистской Германии имперская легитимация государства сосуществовала с социальной, а в остальных европейских странах способы легитимации чередовались. Только после Второй мировой войны немецкое лидерство по созданию консолидированного welfare state перехватила Великобритания с ее планом Бевериджа, а затем и энергичной социальной политикой лейбористов, пришедших к власти в 1945 г. В 1942 г. лорд Беверидж докладывал правительству, что цель современной социальной политики
«состоит в разработке долгосрочной программы, направленной прежде всего против великих социальных зол — нищеты, болезней, нужды, безработицы».
В Третьем Рейхе к этим проблемам обратились несколько раньше, да и во время войны в большинстве воюющих стран лишения мирного населения были большими, чем в Германии. Это видно хотя бы на примере женского труда, от использования которого в нацистской Германии практически (по сравнению с демократическими западными странами, не говоря уже об СССР) отказались.

Впрочем, при рассмотрении оснований нацистской социальной политики следует прежде всего обратить внимание не на европейский контекст, а, скорее, на особую роль социальной политики в Германии в прежние времена. Удивительно, что в Германии, которая до 1848 г. в промышленном развитии отставала от европейских государств, социальные проблемы стали обсуждаться задолго до 1848 г. Обсуждая возможную терапию для смягчения противоречий между имущими классами и пролетариатом, их затрагивал не только Гегель, но и многие его немецкие современники. В Германии задолго до Маркса открыли революционные потенции пролетариата, но использовали это открытие не для насильственного подавления пролетариата, а как повод для социальных реформ, за которые и взялось государство. Еще в 1865 г. в прусском ландтаге Бисмарк сказал, что короли Пруссии никогда не были королями богатых, но всегда заботились о защите и обеспечении бедных. Эти слова Бисмарка можно с полным правом отнести даже к прусскому королю Фридриху II (в большей степени, чем к его современникам — просвещенным европейским монархам XVIII века).

С некоторой натяжкой Пруссию можно назвать «социальным королевством», давшим решающий, толчок появлению европейской социальной политики. По существу, именно благодаря этой традиции социальное обеспечение к 1933 г. уже было постоянной принадлежностью немецкой политической культуры и государства. Немецкое государство обосновывалось скорее не метафизически, а утилитарно, и социальная безопасность и благополучие были неотъемлемой частью этого обоснования. Именно по этой причине социальное государство процветало в Германии и при нацистах, и при коммунистах, и в ФРГ.

Не будет сильным преувеличением сказать, что современная социальная политика родилась в Германии (Пруссии) в 80-е гг. XIX века с социальными гарантиями Бисмарка — именно они дали первый пример создания современной системы социального обеспечения. При помощи законов 1880-х гг. о социальной защите на случай болезни, несчастных случаев, инвалидности, старости, — Германия добилась впечатляющих успехов в борьбе с нищетой. Это была первая в мире система социального обеспечения, которое вообще было величайшей находкой социального государства. Немецкое лидерство в этом вопросе обыкновенно объясняют стремлением Бисмарка предотвратить рост влияния социал-демократии, но объяснение это представляется слишком простым — перед перспективой усиления влияния классовых партий стояли многие европейские государства. Тезис об особой боевитости немецкого рабочего класса также отпадает, так как классовые рабочие организации, напротив, опасались государственной социальной политики — это отбирало у них хлеб. Ясно ведь, почему большевики и Ленин так яростно нападали на частичные социальные улучшения — они не вписывались в их концепцию; также и СДПГ и немецкие профсоюзы долгое время были против социальных реформ.

В кайзеровской Германии социальная политика также находилась в центре внимания и политиков, и общественности (во многом благодаря социал-демократам — самой мощной и многочисленной рабочей партии того времени), и ученых (сторонниками и пропагандистами активной социальной политики на фоне политической мобилизации трудящихся на активную имперскую и мировую политику были крупные немецкие мыслители рубежа веков: Макс Вебер и Фридрих Науманн). Идеи Фридриха Науманна об активном вмешательстве государства в экономическую и социальную политику стали частью традиции немецкого либерализма. Благодаря политике в социальной сфере Германия долгое время сохраняла лидирующие позиции в этой области. Обязательное пенсионное обеспечение (вне Германии) впервые было введено в 1910 г. В этом году пенсионное страхование в 13 европейских странах затронуло 8,3 % трудящихся, а в 1915 г. — 16,8 % (в Германии соответственно 53 % и 57 %). Введение в Германии в начале XX века страхового принципа для пенсий по возрасту с 70 лет было настоящим революционным актом, имевшим далеко идущие последствия для всей Европы.

В период Веймарской республики в сфере социальной политики Германия также была лидером: именно здесь впервые была введена по-настоящему действенная система пособий по безработице. В Германии добились значительных успехов в улаживании социальных конфликтов мирным путем. Следует, однако, помнить, что лидерство Германии в социальном законодательстве и политике было вызвано не действительным развитием прав рабочих или прав корпораций (в Германии профсоюзное движение возникло только в 1860 г.; в развитии профсоюзного движения несомненен приоритет Великобритании), а патерналистским характером государства — традиции, восходящей к Пруссии.

В целом необходимо отметить, что в XIX и XX веках Германия внесла значительный вклад в формирование европейского стереотипа welfare state. Об этом свидетельствуют статистические данные: в Германии в 1895 г. процент застрахованных от несчастных случаев, болезни, старости, безработицы составил 41 %, а в среднем по Европе—5,2 %; в 1915 г. — в Германии эта цифра составила 42,8 %, а в среднем по Европе — 19,3 % (в Швеции — 37 %, Великобритании — 36,3 %, Дании — 30,8 %); в 1930 г. в Германии — 61,3 %, а в среднем по Европе — 40,2 % (в Великобритании — 72,5 %, в Дании — 67,8 %). Это важно, поскольку, как говорил Никлас Луман, любая система воспроизводит элементы, из которых она состоит, при помощи элементов, из которых она состоит. Иными словами, нацисты не были абсолютно свободны в своем выборе направленности и характера социальной политики.

Однако после кризиса 1929 г. даже развитая по сравнению с другими европейскими странами система социального вспомоществования попала в тяжелейшее положение: специальное «посредническое ведомство по поиску работы и помощи безработным» (Reichsanstalt für Arbeitsvermittlung und Arbeitsversicherung), созданное еще в 1927 г., располагало незначительными средствами, поскольку его бюджет формировался из расчета на 700–800 тыс. безработных. Во второй половине 1932 г. это ведомство в среднем платило безработному 43,46 рейхсмарки в месяц в течение 26 недель; по истечении этого срока еще 13 недель можно было рассчитывать на меньшее пособие, прожить на которое было еще труднее. Средств катастрофически не хватало, и многим безработным вообще ничего не доставалось: к моменту прихода нацистов к власти 15,8 % безработных получали помощь от упомянутого ведомства, 40,9 % от общин, 23,6 % от «кризисного вспомоществования», а 19,7 % — вообще ничего не получали. Эта статистика показывает, что ничего важней ликвидации безработицы для нацистов не было (иначе им было просто не удержаться у власти); нацисты это понимали и сделали все для решения этой проблемы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60194
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Общие основания нацистской социальной политики

Новое сообщение ZHAN » 17 янв 2021, 11:40

Великий кризис 1929 г. был причиной пролетаризации и обнищания среднего слоя в Германии. Объективно это была идеальная социальная ситуация для подъема коммунистического движения или усиления СДПГ, но, к удивлению многих современников, левые не смогли воспользоваться благоприятнейшим для себя моментом. Впрочем, эта неудача левых до сих пор отчетливо не объяснена.

Нацисты лучше, чем другие партии, смогли использовать сформировавшуюся в условиях кризиса склонность немцев к переменам (но не радикальным) в сочетании с преемственностью в социальной политике. Старая марксистская историография этого не признавала и рассматривала нацизм исключительно как реакционное течение, стоящее на страже интересов буржуазии. Такой подход, однако, игнорирует феномен огромной социальной мобилизации и невиданной социальной динамики, за которыми стояла НСДАП и ее фюрер.

Марксистская критика нацизма как реакционного течения, казалось, подтверждалась фактами: программа социалистического крыла НСДАП во главе с Г Штрассером и намерения активистов национал-социалистических производственных ячеек (НСБО) не были реализованы, как и программа реаграризации Дарре и Гиммлера; также не были выполнены обещания средним слоям; бесполезными оказались и обещания создать сословное общество. Однако невыполнение некоторых социальных обещаний НСДАП ничуть не обесценивает социальную динамику, лежащую в основе успеха нацистов.

Выборы 1930–1932 гг. показали, что миллионы немцев отказались от социалистических целей и начали склоняться к нацистам, которых воспринимали как альтернативу коммунистической уравниловке и диктатуре. Массовый успех нацистов доказал, что марксистское сужение перспективы развития только до экономических факторов или социально-политического устройства общества — ошибочно.

«Если мистика нацизма, — писал психоаналитик Вильгельм Рейх, — победила научный коммунизм, то следует сделать вывод о значительной недостаточности марксистского понимания политической действительности».

Иными словами, в мощнейшей социальной мобилизации Германии 1933–1945 гг. большую роль сыграли эмоции, почти религиозная вера в фюрера и пр. Именно иррациональность, некоторая расплывчатость и романтизм социальной программы и социальных требований нацистов и привлекала к ним избирателей. Позиция спасителей нации для НСДАП была крайне выгодна, тем более что вследствие дефицита средств после кризиса 1929 г. система социального страхования попала в тяжелое положение. Однако магия нацизма подпитывала не только веру и надежду, но, как ни странно это звучит, и любовь к ближнему. Это было не столько проявлением альтруизма, сколько средством мобилизации чувства общности и весьма существенной особенностью Германии в нацистские времена.

Романтические ценности и лозунги превратились в руках Гитлера в боевые и энергичные доктрины молодого динамичного популистского движения: возвращение к природной непосредственности и семейным ценностям стало социальным идеалом дисциплинированной нацистами народной общности. На смену верноподцанничеству пришли национализм и-патриотизм; аристократизм прежней элиты был заменен доступной каждому немцу «аристократией крови». Мощная харизма Гитлера обеспечила преодоление прежней дистанции между императором и народом. Последний кайзер был слабой политической фигурой, и в Германии давно ждали харизматического вождя.

В социальной политике Гитлер не был революционером: следуя сформировавшейся патерналистской линии, он шел на многие жертвы ради снижения социальной напряженности. За социальную сферу в Третьем Рейхе отвечало имперское министерство труда (всю войну его руководителем был Франц Зельдте, бывший вождь «Стального шлема», ключевая фигура в проведении социальной политики), министерство финансов, министерство экономики, министерство вооружений и боеприпасов и Ведомство четырехлетнего плана. Как и прочие области государственной политики, социальная сфера в Третьем Рейхе была ареной беспрерывной борьбы компетенций и амбиций партийных и государственных органов.

Сам Гитлер видел в социальной политике прежде всего средство национальной мобилизации и консолидации. Он писал в «Майн кампф»:
«Национал-социалистический предприниматель должен знать, что процветание национальной экономики обеспечит и его благополучие, и благосостояние народа. Национал-социалистические работодатель и рабочий должны сообща трудиться на благо нации. Классовые же предрассудки и противоречия должны мирно разрешаться к общему удовлетворению в сословных палатах и в центральном экономическом парламенте».
Большое значение Гитлер придавал созданию социально однородного общества:
«Мы хотим воспитать немецкий народ таким образом, чтобы он избавился от безумного сословного высокомерия, темной веры в сословный порядок, ложной веры в то, что следует ценить только умственный труд. Нужно сделать так, чтобы наш народ ценил любой труд, чтобы он верил в то, что любая работа облагораживает, чтобы он сознавал-, что стыдно ничего не делать для своего народа, никак не содействовать укреплению и умножению достояния нации. Те желанные перемены в сторону оздоровления немецкой экономики и общества, которые не смогли вызвать теории, декларации, пожелания, должны последовать теперь вследствие участия в созидательной работе многих миллионов тружеников, их-то мы и должны организовать».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60194
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Характер и особенности нацистской социальной политики

Новое сообщение ZHAN » Вчера, 18:43

Социальная политика Третьего Рейха была наследницей старой традиции; не будет преувеличением сказать, что прежняя система социальных гарантий осталась незатронутой нацистской идеологической инструментализацией политики и развивалась в прежнем направлении и заранее заданными темпами. Преемственность обеспечили профессиональные организаторы социальной политики из министерства труда, сочетавшие свой профессиональный долг с демонстрацией лояльности к нацистскому режиму. Имея трезвые и ясные представления об основах развития социальной политики, эти люди противостояли различным фантастическим проектам нацистских политиков.

Нацисты, однако, отличались не только бестолковой (поначалу) активностью, но и искренним желанием изменить положение дел к лучшему. Им повезло в том смысле, что зимой 1933 гг. последовали первые признаки подъема конъюнктуры, когда эти импульсы затухали, Гитлер прибегал к политическим рычагам, щедро финансируя социальные программы: только до конца 1934 г. правительство инвестировало около 5 млрд, марок на различные программы занятости — в три раза больше, чем за это же время оно инвестировало в промышленность.

1 февраля 1933 г. Гитлер заявил, что через четыре года безработица будет ликвидирована, и обещание выполнил: когда нацисты пришли к власти, в Германии было 25,9 млн безработных (в США — 35,3 млн, во Франции — 14,1 млн), в 1934 г. в Германии — 13,5 млн (в США — 30,6 млн. во Франции — 13,8), в 1935 г. в Германии — 10,3 млн (28,4 и 14,5), в 1936 г. в Германии — 7,4 млн (23,9 и 10,4), в 1937 г. в Германии — 4,1 млн (20 и 7,4), в 1938 г. в Германии — 1,9 млн (26,4 и 7,8).

Судя по этой динамике, в то время как в других странах безработица была еще высока, в Германии она практически исчезла: действительно, здесь кризис был преодолен быстрее, чем кто-либо ожидал; за границей о «немецком экономическом чуде» заговорили уже в 1936 г.: именно в этом году производство промышленной продукции превзошло наивысший довоенный уровень. Сначала положение улучшилось в промышленности, а затем и в аграрной сфере; хотя в сельском хозяйстве улучшение было едва заметно, но угроза нищеты исчезла, а это было уже много.

С другой стороны, реальный социальный продукт на душу населения составлял всего четверть от уровня «золотых двадцатых», но немцы, напуганные кризисом, больнее всего ударившем именно по Германии, были рады даже минимальным переменам к лучшему. Несмотря на то, что экономический подъем был налицо, и немцы работали много и с полной отдачей, рацион их оставался весьма скромным: еще в 1938 г. потребление мяса было ниже, чем в 1929 г., но утроилось потребление мармелада. Если западные соседи ели больше мяса, белого хлеба, сахара и яиц, то в Германии на стол шли преимущественно капуста, ржаной хлеб, маргарин, картофель и фруктовый мармелад-эрзац — немцы ворчали, но терпели.

Выдвинутый Геббельсом лозунг «генерального наступления на безработицу» произвел неслыханный общественный резонанс и имел самое сильное воздействие на немецкий народ. Огромное значение для ликвидации социальной напряженности и сокращения безработицы имели обширные и щедро финансируемые общественные работы, среди которых особое место занимало строительство автобанов по образцу американских highways (хайвеев). Так, еще в последние годы Веймарской республики планировалось строительство прямой дороги от Гамбурга через Франкфурт-на-Майне до Базеля (HAFRABA I). 11 февраля 1933 г. на берлинской международной автомобильной выставке Гитлер заявил:
«Если раньше жизненный уровень народа измерялся протяженностью железных дорог, то в будущем он будет определяться протяженностью автомобильных дорог».
Честолюбивые планы строительства дорог существовали и в период Веймарской республики, но их воплощению в жизнь мешали недостаток средств и плохое администрирование. Гитлер приказал финансировать строительство дорог из средств на страхование по безработице; привлекались и иные источники. Были отданы соответствующие распоряжения, и работа закипела. В Германии и до нацистов было 1,5 млн автомобилей и сравнительно протяженные дороги, но Гитлер, с присущей ему энергией и напором, смог представить проект строительства дорог как собственное изобретение и собственную инициативу.

Необходимую техническую поддержку и инженерное обеспечение проекта взял на себя талантливый инженер-дорожник Фриц Тодт. Американский историк У. Ширер называл Тодта «инженером с воображением» (imaginative engineer); к тому же у Тодта были хорошие организаторские способности. В июне 1933 г. Гитлер назначил его «генеральным инспектором дорог»; он руководил 15 строительными управлениями с 6000 управленцев — инженеров и администраторов. Надведомственный аппарат Тодта оказался чрезвычайно эффективным; именно такого органа недоставало республике для реализации планов дорожного строительства. Тодт планировал занять 600 тыс. безработных; для максимального обеспечения людской занятости Тодт ограничивал применение техники.

Полностью осуществить свои цели по обеспечению занятости ему не удалось; в 1934–1935 гг. на строительстве было занято 100 тыс., в 1936 г. — 250 тыс. безработных (высшее достижение); впрочем, пропаганде не помешало объявить о 600 тыс. занятых программой строительства автобанов, что составляло всего 10 % из шестимиллионной армии немецких безработных. Несмотря на то, что в обслуживавшей строительство дорог промышленности было занято еще 200 тыс. человек, это не стало решающим фактором в борьбе с безработицей. Автобаны имели, прежде всего, пропагандистское значение: несмотря на тяжесть работы, оплата труда была низкой, жить приходилось в бараках далеко от больших городов, вдали от родных. Очень высок был и производственный травматизм; на каждые шесть километров дороги приходилась одна смерть от несчастного случая. Поэтому на строительстве автобанов наблюдалась постоянная нехватка рабочей силы. Когда полная занятость была достигнута, принудить работать на автобанах стало очень сложно: отказавшихся безработных снимали с пособия и грозили им концлагерем. Недовольных выявляло гестапо и доверенные лица (шпионы) СА; с 1939 г. смутьянов стали отправлять в специальный лагерь СС в Хюнсрюке. Поскольку на строительстве «дорог фюрера» считалось «неуместным» занимать евреев, их отправляли на работы в каменоломни.

Тем не менее, автобаны имели большое мобилизационное и культурное значение; явившись прецедентом ландшафтной архитектуры, они стали одним из символов Третьего Рейха. Иностранные туристы толпами устремлялись в Германию, чтобы полюбоваться автобанами — «чудом из гранита и асфальта». По-настоящему использовать автобаны начали только в 50-60-е гг. — до 1939 г. на заводах «Фольксваген» было выпущено всего несколько сотен автомобилей; потом производство было переведено на военные рельсы, да и на проданных автомобилях ездили довольно редко. Несмотря на эти объективные показатели, гитлеровцы выжали из идеи автобанов все, что можно, и наглядно показали, что преодоление кризиса — это не только деньги и материальные ресурсы, но еще и психология и даже магия. Пропаганда называла автобаны не иначе как «пирамиды Третьего Рейха».

23 сентября 1933 г., открывая строительство первого автобана у Франкфурта-на-Майне (в котором было 800 тыс. безработных), Гитлер сказал:
«Я знаю, что праздник пройдет и наступит время, когда дождь, снег и мороз сделают работу невыносимо тяжелой. Но никто нам не поможет, если мы сами себе не поможем».
Как только Гитлер со своей свитой отъехал, присутствовавшие на митинге рабочие бросились к кучке земли, накопанной Гитлером, и разобрали ее на сувениры — настолько велико было воодушевление, вызванное речью фюрера.

Помимо помощи в борьбе с безработицей, «пирамиды Третьего Рейха», по мысли Гитлера, должны были стимулировать моторизацию страны:
«Я очень рад и горд тем, что мне удалось преодолеть враждебность немцев к автомобилю и зависть к его обладателям. Это мне удалось потому, что я создал народный автомобиль для рабочих».
В самом деле, программа «народного автомобиля» была немыслима без наличия разветвленной сети дорог. По поручению Гитлера Лей создал «Общество подготовки к созданию немецкого народного автомобиля» (Gesellschaft zur Vorbereitung des deutschen Volkswagens mbH), руководство которым поручили У. Лафференцу; главными конструкторами знаменитого «жука» стали Ф. Порше и Й. Берлин. У Вольфсбурга были построены заводы, на которых и начали производство «фольксвагенов»; однако истинно народным автомобилем «жуку» суждено было стать только после войны, в эпоху второго «немецкого экономического чуда», отцом которого был Л. Эрхард. Облигации КДФ на личный автомобиль после войны, впрочем, не пропали, а учитывались полугосударственной фирмой «Фольксваген» в ФРГ.

Тодт заставлял подчиненных искать такие технические решения, при которых техника и природа могли гармонировать друг с другом.

«Путешественники, — писал Тодт, — должны не только максимально быстро, удобно и безопасно перемещаться, но и наслаждаться красотой ландшафта. Быстрая езда позволяет воспринимать красоты природы в иных, более крупных масштабах. Нужно учитывать ритм простора и закрытых пространств, высоты и низин, степи и леса. Частью путешествия являются и остановки, которые должны быть оборудованы в наиболее привлекательных местах — в лесу, или на возвышенностях, дающих большой обзор».

Интересно, что в рекомендациях Тодта звучали и экологические, как они теперь называются, мотивы; инженерам он рекомендовал обращаться за советами ученых — лесоводов и ландшафтных архитекторов. Особое значение придавалось расположению и архитектуре многочисленных мостов. Их строили то в виде римских акведуков, то средневековых крепостных сооружений, то в стиле модернизма. Поэтому немецкая сеть автобанов считалась самой красивой в мире Highway-System, Гитлер был доволен деятельностью Тодта. Правда, Тодту было с кого брать пример: «Autostrada» от Милана к верхнеитальянским озерам, построенная в 20-е гг. итальянским инженером Пьеро Пуричелли при поддержке Муссолини, считалась в Европе образцовой.

Немецкие автобаны состояли из двух линий прочного дорожного покрытия по 7,5 м шириной. Между ними шла трехметровая полоса, предназначенная для зеленых насаждений. Каждая линия была разделена на два полотна, справа от каждого из них находилась полоса для стоянки. Главным требованием было отсутствие перекрестков — прочие дороги должны были проходить либо над, либо под автобанами. В отличие от Италии, Франции или США, пользование дорогой в Германии было бесплатным. К маю 1939 г. была готова половина из запланированных 6900 км автобанов. Вопреки утверждениям многих отечественных и западных историков, военное значение автобанов было невелико; к тому же военные предпочитали железные дороги, да и схему автобанов с ними никто не согласовывал.

Основополагающим документом, определившим развитие социальной сферы, был «закон об организации национального труда» от 20 января 1934 г. Этот закон, провозглашавший равенство прав работодателей и рабочих, сохранил свое значение и во время войны. В законе говорилось о планировании труда, в соответствии с которым владелец предприятия был подотчетен государственному арбитру труда, а в его лице государству во имя всеобщего благосостояния нации. Подобная интерпретация частной собственности, ориентированная на социальное благоденствие, не была известна в Германии в 20-е гг. Гитлер, впрочем, не форсировал, а, напротив, тормозил ее распространение, подчеркивая необходимость сохранения прежних отношений собственности при условии тотальной политической мобилизации общества.

Закон относился к предприятиям с количеством занятых не менее 20 человек; в процессе разрешения трудовых конфликтов он полностью исключал стачку или локаут. В центр организации производственного процесса закон ставил «вождя предприятия». Интересы трудового коллектива, который именовался в законе «дружиной» (Gefolgschaft), были представлены имеющим лишь совещательные функции доверительным советом (Vertrauensrat)-, его важнейшей функцией было преодоление социальных конфликтов в целях наиболее полной реализации национальной общности. «Дружина» клялась «вождю предприятия» в верности и обязалась беспрекословно повиноваться. В соответствии с принципом «фюрерства» главная ответственность за организацию и условия производства ложилась на «вождя предприятия»; нацисты считали, что предприниматель должен был вести себя иначе, чем в годы организованной классовой борьбы: прежде всего он должен был разумно использовать свою экономическую и социально-политическую власть на благо немецкой общности. От рабочих же не требовалось какой-либо особенной активности — только лояльного поведения. Членов доверительного'совета назначал сам предприниматель, к тому же полномочия совета в тарифных вопросах и в организации условий труда были ограничены. Особенно активных и предприимчивых «вождей предприятий» нацистское руководство морально поощряло, присуждая им почетный титул «новатор труда» (Pionier der Arbeit). (Титул присуждался в 1940–1945 гг.; например, в честь 70-летия его удостоился Густав Крупп фон Болен унд Гольбах).

Деятельность «вождя предприятия» в социальной сфере контролировалась «имперским арбитражем труда» (RTA — Reichstreuhändler der Arbeit), имевшим региональные инстанции и подчиненному министерству труда. В задачу арбитража входило разрешение спорных вопросов и формирование общих правил организации производственного процесса. Крупный знаток социальной истории Третьего Рейха Тимоти Мэйсон так характеризовал положение арбитража:
«арбитраж был своего рода головной социально-политической инстанцией, главная задача которой состояла в том, чтобы следить за законностью и реальной необходимостью массового увольнения рабочих, следить за сохранением приемлемого минимума в условиях труда, постепенно трансформируя последние в сторону улучшения; чтобы издавать и утверждать новые тарифные схемы оплаты труда».
Ясно, что арбитры чаще действовали в интересах государства и предпринимателей. Сначала правила организации труда на предприятии формировал сам предприниматель (вождь предприятия), а утверждал и публиковал их уже арбитраж. Касались эти правила начала и конца рабочего дня, перерывов, периодичности выплаты зарплаты, основных правил оплаты аккордного и сдельного труда, размеров, способов и форм штрафов, если таковые были и, наконец, условий увольнения. Сам же арбитраж был структурной частью министерства труда, представлявшего собой главное учреждение, регулирующее трудовые отношения.

Вторым по значению (после арбитража) ведомством по регулированию трудовых отношений стала государственная «администрация по оперативной организации работ» (Arbeitseinsatzverwaltung), которая финансировала общественные работы и прочие программы занятости. С провозглашением в 1936 г. четырехлетнего плана вмешательство государства в трудовые отношения усилилось: именно с 1936 г. и начинается прямой государственный контроль за движением зарплаты и рынком труда. Предпосылкой для расширения контроля над структурой занятости было введение трудовых книжек и составление баз данных обо всех занятых. Таким образом, свобода передвижения рабочих была сужена: дело в том, что в 1938 г. для строительства Западного вала понадобилось мобилизовать огромное количество (около полумиллиона) рабочих. 22 июня 1936 г. вступило в силу распоряжение о служебной необходимости (Dienstpflichtverordnung), в соответствии с которым для выполнения важных задач рабочих на определенное время могли обязать работать только в определенном месте. Это ущемляло право на свободу передвижения и наносило рабочим финансовый ущерб, так как зарплата на новом месте могла быть ниже прежней.

Эти и другие социальные ограничения должен был компенсировать ДАФ (DAF— Deutsche Arbeiterfront) — «Немецкий рабочий фронт». Гигантская бюрократическая машина ДАФ, насчитывавшая 44 тыс. функционеров (во главе которой бессменно находился «коричневый коллективист» Роберт Лей), возникла уже 10 мая 1933 г., заменив разогнанные после 1 мая 1933 г. профсоюзы и узурпировав их имущество. В самой массовой организации Третьего Рейха отсутствовала система самоуправляющихся ячеек: влиять на центральное руководство было некому, производственными ячейками ДАФ руководили назначенцы, а у самих коллективов не было возможности воздействовать на организацию.

По функциям ДАФ стремилась целиком «заместить» профсоюзы: не случайно символом «Немецкого рабочего фронта» стал молот и зубчатое колесо — подражание серпу и молоту. В принципе, ДАФ сыграл даже более значительную, чем прежние профсоюзы, роль: он формировал и нес ответственность за социальную политику Третьего Рейха. К началу войны в ДАФ насчитывалось 30 млн членов, однако вплоть до конца войны около 10 % рабочих оставалось все же вне ДАФ. Сначала казалось, что ДАФ со своими «пятью столпами» (рабочие, служащие, ремесленники, предприниматели, лица свободных профессий) станет фундаментом нового сословного устройства общества (какое в Италии пытались создать фашисты). Однако когда в ДАФ было введено индивидуальное, членство и вышел закон об организации национального труда (20 января 1934 г.), предоставивший государству большие полномочия в регулировании экономики и создавший на предприятиях систему строгой иерархии во главе с «фюрером предприятия», — ДАФ постепенно стала превращаться в универсальную общественную организацию, занятую (кроме пропаганды) обучением и воспитанием производственных кадров, а также организацией отдыха и развлечений трудящихся.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60194
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Характер и особенности нацистской социальной политики (2)

Новое сообщение ZHAN » Сегодня, 18:45

В 1938 г. Лей признавался:
«Я был чрезвычайно удивлен, когда фюрер назначил меня на этот участок: в тот момент у меня не было ни малейшего понятия о том, в каком порядке действовать. У нас не было никакой программы, я просто получил указание взять на себя профсоюзы и стал действовать по собственному усмотрению».
В самом деле, если сначала казалось, что ДАФ потерялась между мощным представительством и интересами промышленности и государства, то очень скоро стало ясно, что это совершенно не так и влияние ДАФ весьма существенно. Материальной предпосылкой роста могущества ДАФ стала конфискованная нацистами собственность профсоюзов. Политическая же база укрепилась из-за того, что ДАФ был единственной нацистской организацией в области социальной политики и обладал самыми устойчивыми позициями в этой важной сфере жизни общества.

Членский взнос в ДАФ составлял полторы-две рейхсмарки — деньги, которые не многие могли выложить без ущерба для бюджета семьи. Тем не менее, до 1935 г. в ДАФ было 16 млн членов. Решающий прорыв к охвату всех рабочих и к созданию прочной финансовой базы был осуществлен, когда работодатели согласились отчислять членские взносы вместе с налогами из зарплаты рабочих. Дело в том, что прежняя организация сбора членских взносов местными казначеями оказалась неэффективной, и ее было трудно контролировать. В 1939 г. около 70 % предприятий перечисляли членские взносы ДАФ, поэтому ДАФ и получила устойчивую финансовую базу. Доход ДАФ в 1939 г. составил 539 млрд рейхсмарок — в три раза больше, чем у партии. В ДАФ было 44 500 служащих.

Ключевые посты в ДАФ получили помощники Лея Клаус Зельцнер, Рудольф Шмеер, Отто Маренбах — опытные и жесткие функционеры, не упускавшие ни малейшей возможности для расширения компетенций ДАФ. С их помощью Лей искренне пытался создать бесконфликтную и дружную народную общность. Главными компонентами его кредо были: развитие государства всеобщего благосостояния, улучшение возможностей социального роста для каждого человека, а также достижение социального согласия путем укрепления единства народа.

Как истинный последователь Гитлера, Лей стремился покончить с политическим плюрализмом и классовой борьбой; он был убежденным нацистом, воспринимавшим партийную доктрину почти как религию и относившимся к Гитлеру, как к пророку. Однажды Гитлер назвал Лея самым большим идеалистом среди своих соратников; это похоже на истину. Гитлер полностью доверял Лею, неоднократно доказавшему фюреру свою преданность: в 1926 г. во время мятежа северогерманских гауляйтеров, в 1929 г., а также во время кризиса, связанного с Грегором Штрассером в 1932 г. (В 1932 г. канцлер Ф. фон Шлейхер пытался расколоть НСДАП, создав на основе союза с «левыми» нацистами — сторонниками братьев Штрассеров — коалицию в рейхстаге, при помощи которой консервативные силы вокруг президента Гинденбурга хотели воспрепятствовать назначению канцлером Гитлера. Гитлер, опираясь, на верных партайгеноссен, в том числе и Лея, дезавуировал «левых». Шлейхер и один из братьев Штрасеров был убит в «ночь длинных ножей» 30 июня 1934 г.). Гитлер прощал Лею постоянные эксцессы, связанные с его своеволием и самодурством в обращении с подчиненными (склонный к алкоголизму, Лей в подпитии нещадно колотил жену).

ДАФ дал Лею возможность, с одной стороны, удовлетворить свое честолюбие, а, с другой стороны, приступить к осуществлению его социального идеала, социальной утопии. Руководство ДАФ часто оказывало на предпринимателей давление, требуя более высокой зарплаты; хотя после 1933 г. зарплата была практически заморожена, но ДАФ все равно кое-что удавалось сделать: требовать более продолжительных отпусков и обеспечения лучших условий труда; по инициативе ДАФ был принят указ, в соответствии с которым с 5 декабря 1933 г. рабочие освобождались-от налогов, если их зарплата не достигала 183 марок, — неудивительно, что представители промышленности часто видели в ДАФ «огромный динамичный профсоюз». Сам Лей неоднократно спорил с предпринимателями по поводу своей социальной политики, так; в 1938 г. на крупном собрании ДАФ он заявил:
«Не надо говорить, что наши социальные мероприятия — это излишества, наоборот, они являются проявлениями высшей степени хозяйственности. Предприниматель, который не понимает этой логики, — не хозяйственник и не немец».
В стремлении расположить к себе рабочих Лей и его организация успешно конкурировали с правительственными инстанциями и партией. До войны он постоянно расширял сферу своих компетенций, и постепенно ДАФ превратилась в суперведомство, целое бюрократическое государство, главное орудие установления «коричневого коллективизма»: достижения ДАФ в социальной сфере были весьма значительны; он действительно поднял социальный статус рабочего. В предвоенные годы ДАФ много занималась организацией материального вспомоществования; важную роль в работе играла пропаганда, с помощью которой ДАФ пыталась повысить чувство достоинства рабочих, создать для них лучшие жизненные условия и изжить у пролетариата ощущение оставленных наедине со своими проблемами париев общества.

Организация и контроль над профобучением означали, что ДАФ получил в свои руки важное средство влияния на социальный рост рабочих (это направление Лей рассматривал как одно из приоритетных).

Разумеется, кроме заботы о рабочих, ДАФ исполняла и определенные охранительные функции: в ее ряды входили так называемые «рабочие дружины» (Werkscharen) — идеологическая милиция Лея на предприятиях, а также доверительные советы, суды чести и юрисконсульты ДАФ.

Активность ДАФ в некоторых сферах давала положительные результаты: так, программа «Красота труда» (Schönheit der Arbeit) привела к облегчению условий труда на предприятиях. На собрании ДАФ в Магдебурге в 1937 г. Лей сказал:
«Я буду стараться внушить народу такой рабочий этос, который помог бы ему узреть в труде нечто прекрасное и возвышенное. Я буду стремиться к тому, чтобы наши заводы и фабрики стали храмами труда, я буду стремиться сделать рабочих самым уважаемым в Германии сословием».
Нацисты проявили исключительную изобретательность в культурном воспитании рабочих, в эстетизации труда. При этом рационализация труда шла рука об руку с функционалистской эстетикой, получившей (стараниями «Баухауса») распространение еще в период Веймарской республики.

Интересно отметить, что большевики, напротив, в этом направлении почти ничего не делали, полагаясь, видимо, на то, что улучшение условий труда наступит само собой. Д. Шенбаум остроумно заметил, что
«бытие определяет сознание — так полагали марксисты. Нацисты же стремились сделать наоборот».
Разумеется, они не могли изменить действительности капиталистических производственных отношений и социального неравенства, но они их смогли по-другому интерпретировать и инсценировать. Ведомству «Красота труда» была отведена в этом важная роль; девизом этого учреждения были слова «немецкие трудовые будни должны стать прекрасными» — таким образом рабочим хотели вернуть чувство собственного достоинства, ощущение значимости своего труда. Прекрасной пропагандистской находкой было само сочетание несовместимых, на первый взгляд, понятий «красота» и «труд»: первая возвышенна и непостижима, а второй грязен и тяжел…

Шпеер вспоминал, что когда 30 января 1934 г. в рамках ДАФ была создана КДФ, ему был поручен отдел «Эстетика труда», созданный по предложению Лея, который, проезжая через голландскую провинцию Лимбург, увидел чистые и утопающие в зелени заводские здания. Тогда-то он и сделал вывод, что в том же духе необходимо преобразовать всю немецкую промышленность. В отделе «Красота труда» Шпеер с коллегами вели работу с предпринимателями, и те переоборудовали заводские корпуса, расставляли цветочные горшки, отмывали окна и расширяли их площадь, учреждали на заводах и фабриках столовые, бывшие до того большой редкостью. В отделе проектировали простую функциональную заводскую столовую посуду, мебель для рабочих столовых (которую стали выпускать в больших количествах), обязывали предпринимателей консультироваться со специалистами по вопросам вентиляции и освещения рабочих мест (либо просматривать снятые для этого научно-популярные фильмы). К работе Шпеер привлек бывших профсоюзных функционеров и кое-кого из членов распущенного нацистами «Союза художественных ремесел», на которых в свое время большое влияние оказали мастера из «Баухауса» (по большей части они эмигрировали в США и заложили там основы современного дизайна). Шпеер, однако, подчеркивал, что к вопросам благоустройства на производстве Гитлер относился вполне равнодушно; его больше привлекало монументальное строительство…

В задачу ведомства «Красота труда» входила не только забота о благоприятной психической атмосфере на производстве, но и о чистоте и о цветах на рабочем месте, о естественном и искусственном освещении. Все это было призвано повысить самоуважение и самооценку рабочих. Хотя ведомство и имело лишь консультативный статус, при необходимости оно могло оказать на предпринимателя давление; в частности, ведомство занималось организацией соревнования на звание «национал-социалистическое образцовое предприятие» (это звание присваивалось КДФ на один год). Заключив соглашение с имперской палатой изобразительных искусств, ведомство «Красота труда» привлекало художников к оформлению возводимых производственных помещений. Ведомство активно занималось бытовыми условиями рабочих на производстве — гигиеной (душ или рукомойники), питанием (качество продуктов, цены и оформление столовых или рабочих буфетов), а также жилищными условиями на тех производствах, где людям приходилось длительное время трудиться вдали от дома. Ведомство «Красота труда» предлагало улучшить жилищные условия строительных и дорожных (занятых на автобане) рабочих за счет создания и использования разборных домов. Этими и подобными проектами занимался целый институт ДАФ — Институт научной организации труда (Arbeitswissenschaßliche Institut der DAF).

Вообще, деятельность ведомства была обширна и многообразна: украшение деревенских улиц и исследования в сфере функциональной производственной эстетики; благоустройство рабочих мест в шахтах и в речном судоходстве; изготовление функциональной и удобной мебели для конструкторских бюро и хорошего слесарного и столярного инструмента и наведение порядка на заводских дворах. Со стороны руководства ДАФ постоянно раздавались призывы расставлять в заводских цехах цветы, строить при предприятиях открытые бассейны и спортивные площадки для рабочих. В 1935 г. была проведена акция «хорошее освещение рабочих мест — хорошая работа», в которой улучшение трудовой гигиены связывалось с поднятием производительности труда, в котором были заинтересованы и предприниматели. Затем последовали кампании «чистые люди на чистом предприятии», «чистый воздух на рабочем месте», «горячая еда на предприятии». В 1935 г. ведомство «Красота труда» отметило 12 тысяч предприятий, на которых значительно улучшились условия труда; на эти цели предприниматели истратили 100 млн рейхсмарок.

Все эти мероприятия имели ясные социальные цели, сводившиеся к ликвидации социальной напряженности и, в перспективе, классового противостояния. Нацистский функционер доктор Вагнер отмечал, что тот, кто хочет устранить классовую борьбу, сначала должен позаботиться о том, чтобы с рабочих сняли упрек в неопрятности. На самом, деле душевые, раздевалки, аккуратные туалеты и заводские бассейны, может быть, и не повышали непосредственно производительность труда и зарплату, зато способствовали депролетаризации. Помимо практического значения проводимых мероприятий, рабочим пытались внушить впечатление партийной заботы о простом человеке, что и было целью Лея.

Разумеется, в деле целенаправленного улучшения условий жизни и труда рабочих нацисты не были пионерами — такие попытки предпринимались еще в XIX веке в Англии, где бирмингемский шоколадный фабрикант Кэдбери рядом с фабрикой построил для рабочих поселок, квартиры в котором вполне соответствовали тогдашним представлениям о благоустройстве; в том же XIX веке немецкий промышленник Крупп построил для своих рабочих небольшой городок в Руре; в начале XX века около Дрездена учителем А. Шпеера архитектором Тессеновым был построен «город-сад». Особый размах движение «город-сад» приняло в США, где Ф. Тейлор и Г. Форд положили начало поощрению социального партнерства и оптимистически-де-ловому отношению к труду. В 20-е гг. в Германии вопросы социальной политики, вопросы технизации и модернизации производства привлекали внимание общественности и политизировались.

Почувствовав тенденцию, нацисты решили не упустить шанса и в этой сфере социальной политики: теоретические основания деятельности ведомства «Красота труда» заложил Адольф Гек — ученик основателя школы психологии производственной деятельности Гетца Брифса. Нацисты, в отличие от социал-демократов (которые, по признанию бельгийского социалиста Хендрика де Мана, совершенно игнорировали важную психологическую проблему радости труда), интенсивно эксплуатировали эту тему в своих социальных начинаниях. Функционеры из «Красоты труда» не ограничивались только устройством быта рабочих — в своей политике они активно использовали понятие эстетизации труда и технической эстетизации: культивировались функциональные промышленные постройки, стальные функциональные конструкции, обтекаемые формы гоночных автомобилей, подводных лодок и самолетов. Хотя внешне функционализм школы «Баухауса» отвергался как «культурный большевизм» (особенно усердствовал в этом отношении Розенберг), но постепенно этот стиль все же стал частью технической эстетизации. Движение «город-сад», рационализация, архитектурный модернизм, культ техники, идеология эффективности были нацелены на создание индустриального общества без классовой борьбы, что и являлось целью нацистов.

Ведомство «Красота труда» быстро разрасталось; новые отделы выступали с разнообразными инициативами. В 1936 г. ведомство отчитывалось, что ревизовано 70 тыс. предприятий, на заводах построены десятки тысяч кухонь и столовых, комнат отдыха, бассейнов и спортивных площадок на общую сумму в 1 млрд рейхсмарок (для сравнения — на строительство автобанов было израсходовано в 6 раз больше). Впечатляет и то, что само ведомство никакими средствами не располагало, да и оказывать прямое давление на предпринимателей оно тоже не могло, ему приходилось воздействовать лишь морально… Часть работ коллективы предприятий осуществляли бесплатно в свободное время (так строили бассейны на заводах). Иногда рабочие неодобрительно смотрели на эти начинания, высказываясь в том смысле, что «деньги, потраченные на строительства нового ватерклозета, лучше бы разделить»; однако всем было ясно, что такие высказывания — пустое и никчемное критиканство.

Часто и сами предприниматели, инженеры и служащие, захваченные энтузиазмом активистов ДАФ, шли им навстречу и проявляли инициативу. Так, Карл фон Зименс еще в 1932 г. передал «Объединению служащих Зименса» (Verein der Siemens-Beamten) клубное здание, в котором разместились кружок любителей чтения и разные кружки по интересам — шахматный, филателистский; туда же (как в английский клуб) служащие могли прийти почитать свежую ґазету и побеседовать с коллегами. После 1933 г., следуя призыву нацистов к созданию бесклассового общества, в клуб служащих Сименса (переименованный в «Товарищество Сименса») стали приглашать и рабочих. Это, правда, не привело к массовому вступлению рабочих в клуб, но некоторые кружки (хоровой и оркестр) значительно расширились.

Большое значение Лей придавал организации соревнования на предприятиях, о необходимости которого он говорил в 1938 г.:
«Немцы бедны материальными ресурсами, мы никогда не были богаты, у нас никогда не было достаточно даже земли, но быть бедными — это не порок, зато мы молоды и полны энергии. В борьбе за существование Германии нам нечего бросить на чашу весов, кроме прилежания, силы и способности немцев. Поэтому в Германии не должно быть ни одного необученного рабочего. Если мы говорим об обязанностях людей, то для их наиболее полного исполнения им нужны и права. Первое и самое важное правило — это открытие пути для самых способных. До войны у нас в стране очень трудно было пробиться наверх, а сейчас ситуация радикально изменилась. Возможности для развития человека не должны зависеть от денег и происхождения. Бедный человек должен иметь такие же шансы, как и богатый…От хорошо налаженного труда нельзя устать морально; человек, который овладевает своим ремеслом, не устает от него. Устает лишь тот, кто не может справиться со своей работой, у кого нет веры. Эта буржуазная “усталость” должна исчезнуть из нашего народа».
Важнейшим средством достижения сформулированных целей Лей считал соревнование.

Роль адвоката рабочих мешала ДАФ в организации соревнования; для Лея это было сложное и малоприятное занятие, хотя организованные на производстве соревнования способствовали не только увеличению объема производства (как того требовало государство), но и подъему отдельных рабочих по социальной лестнице и причиной повышения социального престижа рабочих профессий. Основными формами соревнования были соревнование по профессиям (преимущественно для рабочей молодежи) и (с 1936 г.) — соревнование отдельных предприятий. Достижения отдельных предприятий рассматривались экспертами по различным параметрам — от производственных да социальных вопросов.

В августе 1936 г. указом Гитлера было введено награждение победителя, которому присваивалось звание «национал-социалистическое образцовое предприятие» и переходящее знамя. В указе говорилось, что предприятия, претендовавшие на звание «образцовых», должны не только соблюдать разработанные ДАФ принципы, такие как «красота труда», но и удовлетворять требованиям к уровню профессиональной подготовки, к «степени общности» между фюрером предприятия и его подчиненными.

В 1937 г. в соревнованиях по профессиям (под лозунгом «Дорогу самым способным и дельным») приняло участие 1,8 млн человек. Ориентация на соревновательный индивидуализм способствовала социальной атомизации и сокращению социальной солидарности, что противоречило интересам нацистской народной общности, однако нацистское стремление к эффективности и высокой трудовой этике соответствовали потребностям государства, а также пропагандируемым социал-дарвинистским идеям.

Правда, «соцсоревнования» неожиданно натолкнулись на соперничество отдельных нацистских ведомств, чьи руководители сочли, что слишком много сфер Лей забирает под свой контроль. В феврале 1937 г. под предлогом бесполезного расходования сырья и «неверного использования капиталов» министр экономики Шахт запретил государственным предприятиям, службам и всем бюджетным организациям и военным заводам участвовать в «соцсоревновании». В итоге Лею пришлось ограничиться премированием 30 предприятий (преимущественно пищевой промышленности), а крупные военные предприятия в соревновании участия не приняли.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60194
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина


Вернуться в Германия

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1