Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, своих регионах. Здесь каждый вправе мнить себя пупом Земли!

История Беларуси запрещенная в БССР

Распределение и утилизация земельной площади

Новое сообщение ZHAN » 04 сен 2018, 16:26

Предыдущие данные показали нам, что население в 5 1/2 млн душ обоего пола, дававшее на 1 кв. версту от 12 до 23 душ, занимало огромное пространство, которое не могло быть им утилизуемо в полной мере для сельско-хозяйственных целей. В самом деле, общее пространство во всех 6 губ. охватывало 2950 тыс. десятин, т. е. в среднем по … десятин на 1 жителя. Но приблизительно половина этого пространства находилась под пашней и лугом, около трети, а иногда и больше — под лесом, остальное — не было и не могло быть утилизуемо. В самом деле, только в Гродненской губ., по данным 1850 г. леса составляли 21 % и пашня — 42 % всего пространства. Но это — наиболее населенная губерния, с наиболее развитыми формами сельского хозяйства. В Могилевской и Витебской губ леса составляли несколько более 1/3 (36 %), в отношение пашни к остальной площади было всего на 3 % более лесной площади (по 39 %). В Смоленской губ. пахотной земли было 39 %, а лесной площади 43 %, при чрезвычайно ничтожном проценте луговой земли. В Минской губ. пахотной земли было около 1/3 (34,5 %), лесной — 40 %, а луговой — вдвое меньше, чем пахотной. Наконец, в Виленской губ. распахано было менее 1/3 (30,2 %), лугов было весьма недостаточное количество — (8,7 %) и лесная площадь переходила за 40 % (41,4 %). В общем, следовательно, Белоруссию покрывали громадные лесные пространства, чувствовалась необычайная скудность лугов, доходившая в Витебской губ. до 2,9 % всего пространства.
Изображение

Отсталость сельскохозяйственной культуры объясняется не только последним обстоятельством, но и относительно большим количеством распаханной площади на душу населения. Получалось, что при малом количестве плохого скота земледелец обрабатывал большое и непосильное количество пашни, следовательно, в общем плохо обрабатывал. В самом деле, в Минской губ. приходилось 3,10 десятин пашни на 1 сельского жителя, в Витебской — 2,42, в Могилевской губ. — 2,17, в Смоленской — 1,94, в Гродненской — 1,87 и в Виленской — 1,57 десятин пашни.

Состояние скотоводства соответствует такой печальной картине сельского хозяйства. Даже в сравнении с 18 в. чувствуется значительное падение скотоводства. Так, напр., ниже мы приводим цифры и абсолютные и относительные количества крупного и мелкого скота, причем эти цифры относятся (1845 г. по данным Арсеньева) к скоту, принадлежащему всем сословиям губернии и рассчитаны на 100 человек обоего пола всего населения.

Эти данные требуют некоторых пояснений. В отношении овцеводства надо помнить, что в некоторых губерниях тонкорунное овцеводство играло крупную роль. Это относится прежде всего к Гродненской губ., в которой 3/5 овец принадлежали к этой породе. В Минской губ. к ней принадлежало немного менее половины всех овец. В остальных губерниях количество тонкорунных овец было невелико и только чувствовался зародыш этого вида овцеводства.

Вообще в помещичьей среде замечается стремление к развитию скотоводства, но, к сожалению, наши данные не представляют возможности отделить количество помещичьего скота от крестьянского. Панский двор знал улучшенное скотоводство. Свиноводство в некоторых губерниях, напр. в Витебской, в значительной мере имело промысловый характер. Что касается крестьянского скота, то как общее правило, это был очень плохой скот, мелкий, худой и слабосильный.

В заключение нашего обзора состояния скотоводства нам следовало бы сделать несколько сопоставлений с предыдущей эпохой. Это не так просто, так как статистические данные разных эпох несравнимы. Неудивительно поэтому, что комбинированные расчеты не являются вполне прочным базисом для сравнения.

Но все же указанные выше соотношения приводят нас к мысли, что сельское хозяйство не могло вестись интенсивно. Это мы знаем уже на основании характеристик современников, но теперь мы начинаем усваивать ту же мысль, пользуясь таким основанием, как цифровой материал. В общем, площадь была распахана большая, но она распахивалась примитивными орудиями и не могла быть унаваживаема.

В начале 2-й половины 19 в. многие авторы (в том числе составители военно-статистического сборника) полагали по 6 голов крупного скота на десятину, причем они брали очень скромный расчет, значительно меньший, чем в настоящее время полагают хозяева, а именно по 200 пудов в год с головы навоза и по 1200 пудов навоза на десятину. Если с этой скромной нормой сравнить число скота, приходящегося на 1 десятину пашни, то получим такое соотношение: в Минской губ. приходилось 0,20 голов скота на десятину, в Витебской губ. — 0,27, в Гродненской — 0,26, в Виленской — 0,47, в Смоленской — 0,53, в Могилевской — 0,56. Конечно, это очень далеко о нормы 6 голов крупного скота на 1 десятину.

Действительно, мы уже приводили отзывы о слабой урожайности, не превышающей того, что давала земля в 16–18 вв.

Даже при невысоких урожаях во всей тогдашней России (в среднем сам 4, с колебаньем вверх до сам 10-ти) белорусские губернии занимали последние места и надо помнить, что данные об урожайности являются довольно точными. Некоторые авторы дают даже среднюю урожайность за ряд годов. Так, напр., для Минской губ. по 6-ти летней сложности (1852–1857 гг.) урожай озимых хлебов в среднем давал ежегодно сам — 2,7, урожай ярового — сам 2,6, только урожай картофеля был выше — сам 3,6.

При сказанных условиях понятно, что в изучаемую эпоху губернии Минская, Могилевская, Виленская и Витебская в общем не производили хлеба в количестве, достаточном для нужд их населения, и только губернии Смоленская и Гродненская давали в общем продукцию, удовлетворяющую местное потребление. Так, напр., в Витебской губ. в 40-х годах при нормальных урожаях недоставало для продовольствия крестьян 1/6 –1/7 части потребного хлеба, недостаток, который покрывался картофелем, другими суррогатами или недоеданием.

Все усилия хозяйства были направлены на получение хлебов и картофеля. Среди озимых хлебов преобладала рожь, посев пшеницы был незначителен. Картофель уже тогда играл видную роль, особенно в Минской губ., частью и в др. Наблюдавшаяся в 18 в. тенденция к разведению технических растений не получила дальнейшего развития в первой половине 19 в. О посевах хмеля нет совсем упоминаний. Лен продолжает играть некоторую роль в качестве рыночного продукта, но и эта роль весьма незначительна.

Все выясненные условия подводят нас к одному вопросу, ответить на который является особенно трудным. Слабо развитое хозяйство, отсталое, прилагаемое к худым почвам, не могло быть рентабельным и для самих помещиков. Конечно, помещичья экономия не давала себе ясного отчета о доходности имений, ибо пользование даровым трудом извращало понятие о выгодах и убытках.

Однако, проникнуть в сущность хозяйственных расчетов крепостного поместья позднейшего времени — дело очень трудное, вследствие недостатка данных, вследствие неизучаемости помещичьих архивов, а может быть и гибели их. Все же, не только теоретические соображения, но и кое-какие данные указывают нам на то, что, несмотря на даровой труд, помещичье имение не давало достаточного дохода, чтобы сохранить прежний образ жизни, иногда чрезмерно роскошный, иногда принятый только в помещичьей среде; помещик должен был прибегать к займам, в надежде на лучшие времена. Отсюда задолженность имений, т. е. явление, свойственное и всей остальной России. Оказалось, что земля, обеспеченная даровым трудом, обременена безнадежными для выплаты долгами. В 50-х годах помещики бросились к дверям кредитных учреждений. Займы не пошли на улучшение имений, но были прожиты.

В 1857 г., т. е. накануне освобождения, 65,5 % ревизских душ, т. е. иными словами 2/3 всего дворянского земельного имущества, оказалось во всей России в залоге у кредитных учреждений. Это общерусская цифра. В общем, к ней подходит и задолженность белорусских губерний. В 3-х губерниях задолженность была выше средней общерусской (в Виленской и Смоленской губ. — 69 %), в залоге (в Могилевской губ. — 70 %), в 2-х губерниях она немного отступала книзу от общерусской средней (в Гродненской — 64 %, в Минской — 60 %) и только в самой обездоленной белорусской губернии (Витебской) задолженность почему-то была вполовину ниже общерусской (36 %).

Это прекрасный показатель положения помещичьего хозяйства: при слабом строе на земле помещики готовы были брать в банке столько, сколько возможно, не заботясь о возврате долга.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Зачатки интенсификации хозяйства

Новое сообщение ZHAN » 05 сен 2018, 19:14

Общий фон хозяйства — это рутина, усвоенная в течение столетий. Агрономические знания покоились на вековой традиции, навыках и особенно на приметах. Распределение сельскохозяйственной работы покоилось на вековых предрассудках. «Агрономия» была простая: горох можно сеять по понедельникам, пятницам и субботам, чтобы его не съели робаки, потому что буква «р» встречается в 4-х других днях. Знали, что надо сеять на святого Илью и что лен надо сеять в день святой Елены и т. д. Так об этом сообщает один из авторов.

Он мечтает об улучшении сельского хозяйства, но на Литве, т. е. в Белоруссии, как в гробу, не чувствуется движения. Поговорили в Минске об устройстве агрономического общества, на том дело кончилось. Всякая попытка улучшений сталкивается с вековой рутиной.

Но как известно, в 30-х и 40-х годах и в России и в Польше начинался некоторый сдвиг в области сельского хозяйства. Это был отголосок зачатков научного движения в области агрономии Германии. Стали появляться, правда оазисами, попытки улучшения в области сельского хозяйства. Это были еще очень младенческие начинания. К нам они шли с запада, т. е. из Польши.

Эти разрозненные опыты применения научных знаний не могли сразу побороть рутины. Государство очень мало приходило на помощь этим опытам. Пропаганды не велось никакой. Кроме того, опыты производились при помощи крепостных рабочих. Очень может быть, что и у нас, как и в Великороссии, многие хозяева бросали недоделанные опыты, потому что не могли и не умели направить рабский труд. Однако, так как все такие попытки являются этапами к будущему переходу к интенсификации сельского хозяйства, то мы отметим движение в этой области.

Переход к картофелю, несомненно, представлял собою уже крупный успех. По данным Арсеньева, ее собирали в белорусских губерниях 4 млн. четвертей. Мы знаем уже о переходе Гродненской губ. к тонкорунному овцеводству и то, что оазисы его встречаются в губерниях Минской и Могилевской, равно как и оазисы улучшенного коневодства. В отдельных имениях, как, напр., в имении Паскевича в Гомеле, встречаем коневодство и тонкорунное овцеводство. В помещичьих имениях Белицкого, Чериковского и Рогачевского уездов разводится крупный рогатый скот. В Минской губ. кое-где плодосмен заменяет трехполье. У некоторых помещиков Игуменского, Слуцкого и Новогрудского уездов имеются конские заводы, тонкорунное овцеводство и украинский рогатый скот.

И еще необходимо отметить одну любопытную особенность попыток в деле интенсификации сельского хозяйства. Мы говорили о попытке сахароварения. Помещик Новицкий впервые пробовал ввести сахарную свекловицу. Этот вопрос весьма занимал белорусских помещиков и они внимательно знакомились с польской и русской литературами по вопросу о свекловице и о сахароварении. Действительно, мы встречаем ряд попыток устройства свеклосахарных заводов в губерниях Могилевской, Смоленской, Минской и Гродненской. По данным 1848 г., сообщаемым Тенгоморским, в этих губерниях насчитывалось 9 заводов, но всего-навсего с 262 десятинами под свеклой и с годичным производством сахара в 5600 пудов. Даже по тому времени младенческого состояния сахароварения в России это были чисто лабораторные опыты.

Легко догадаться, что эти опыты вскоре охладили белорусских помещиков. Уже в начале 50-х годов один минский помещик, сам увлекавшийся тоже попытками сахароварения, писал в 50-х годах на страницах , что это увлечение не выдерживает критики и не пригодно для белорусского хозяйства. Свекловица требует затрат большого капитала и дает в наших условиях ничтожнейший доход, с трудом оправдывающий затраты. При условии удобрения и более или менее рациональной вспашки самым выгодным является разведение картофеля. Вдвое меньший доход, чем картофель, дает рожь. Доход от ячменя несколько выше дохода от ржи, овес дает наименьший доход из всех зерновых.

Наибольший сдвиг в области сельского хозяйства чувствуется в Гродненской губ.: «поля обрабатываются прилежно, по заведенным изстари порядкам. Впрочем, кое-где вводится плодосмен и даже выписываются сельскохозяйственные орудия и машины». Есть конские заводы (помещика Нарбута в Кобринском и графа Воловича в Белостокском уездах), тонкорунное овцеводство выражается в крупной цифре 250 тыс. штук. Встречается посев кормовых трав, урожай в имениях достигает сам 10.

Винокурение играет очень крупную роль. На выкурку идет хлеб и картофель. У многих помещиков отлично устроенные заводы паровые и полупаровые. Число заводов доходит до 280.

Из торговых растений производят в значительном количестве: коноплю, лен, цикорий, табак и ворсильные шишки. Все эти растения удовлетворяют местные потребности. Хмелеводство развито и до 4 тысяч пудов хмеля ежегодно отправляется в Царство Польское.

Садоводство и огородничество не имеют промышленного значения, хотя здесь выращивают персики, абрикосы и даже виноград.

Даже кое в чем проявляется правительственная помощь. Напр., в Могилеве в 1844 г. учреждена земская центральная конюшня. В местечке Горы-Горках учреждается земледельческое училище.

Но, разумеется, в крепостную эпоху все эти попытки интенсификации не могли иметь значения в общем ходе народного хозяйства.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Промышленность и торговля

Новое сообщение ZHAN » 06 сен 2018, 22:22

Столь бедная страна, как наша Белоруссия, не создавала в изучаемый период условий для развития городского и рабочего классов. 79 городов всех 6 губерний, без многочисленных местечек, которые вообще ошибочно было бы включать в состав городского населения, были населены 400 тыс. жителей, что составляет 7-10 % для отдельных губерний (в 1851 г. из которых более 1/8 жило в самой Вильне).

Но это городское население выполняло несложные функции ремесленников, а остальные преимущественно занимались мелочной торговлей. Капиталов, вложенных в промышленные предприятия, за исключением Гродненской губ., не видно. Мы дадим впоследствии, в другой связи, цифровые данные о промышленности, впрочем, уже относящиеся к началу 60-х годов. Здесь же мы ограничимся несколькими общими характеристиками.

Вот, напр., данные о промышленности Витебской губ. за 1848 г. Здесь считается 509 фабрично-заводских заведений, но в том числе 403 винокуренных завода. И эти заводики небольшие, с выкуркой годовою в 1000 ведер спирта и с общим производством по тогдашним ценам до 500 тыс. руб… Вся водка расходилась на месте же. Небольшое число других заведений, носящее громкое имя фабрик и заводов — это все мастерские ремесленного типа с оборотом в несколько сот руб. в год, в редких случаях в 2–3 тыс. руб… Могилевская губ. в те же годы давала около 1 млн. ведер спирта. Несколько других заводов, вроде Климовичского стекольного или Чериковского парусинного, большого значения не имели. В Виленской губ., впрочем, добывали железную руду, но в совсем ограниченном количестве.

Только в Гродненской губ. фабрично-заводская промышленность уже к 30-м годам свила себе прочное гнездо. Прусская колонизация в этом деле сыграла большую роль. Колонисты застали здесь уже зачатки суконных фабрик. Одно местечко Супрасль с его ткацкими станками давало производство до 1 млн. руб… Это была одна из наиболее крупных фабрик. В пределах Белостокской области перерабатывалось до 40 тыс. пудов шерсти. Вообще всех суконных фабрик насчитывалось 33,6 шляпных, 16 кожевенных заводов и несколько других с производством на 5 млн. руб. ассигнациями. Белосток являлся центром этой фабрично-заводской деятельности. Кроме фабрик и заводов, в нем был ряд мастерских, особенно ювелирных, серебряных дел и других. Он вел широкие торговые сношения с Москвой, Петербургом, Ригой и Пруссией, а часть белостокских сукон направлялась в Кяхту.

Торговля была не менее скромной. Ее успехам в сильной мере мешало ужасное состояние путей. Водные пути по-прежнему были главными способами сообщения. Только тракты на Петербург и Москву давали возможность передвижению. Могилевская губ. в этом смысле сильно выгадывала. Она обладала не только основной водной артерией — Днепром с его притоками, но и ее перерезывали Петербургский тракт (Витебск-Орша-Могилев), Киевский тракт (Могилев-Чернигов) и Житомирский (Могилев-Рогачев-Якимовичи) и, наконец, Московский (Москва-Могилев-Борисов).

Но все же главным торговым трактом был Днепр. Этим путем могилевский лес шел до Херсона, а из Украины в Могилевскую губ. шел подвоз водки, соли, хлебных продуктов. Пристани Рогачева, Шклова и Жлобина играли крупную роль. Местечки Дубровка, Шклов и Жлобин славились постройкой речных судов. Движение по Сожу сосредоточивалось на пристанях Гомеля, Пропойска и Кричева. Могилевская губ. давала только лесной материал, в том числе корабельный лес. Осина и орешник перерабатывались на пепел. Вывозились также мочала и рогожа из липы. Кроме того, за пределы губернии выходила часть пеньки, льняного и конопляного семени. Кроме соли и хлеба предметами ввоза были: железо, материи, сало, свечи, колониальные товары.

Такую же бледную картину представляла собою торговля Витебской губ. Эта торговля носила в сильной мере транзитный характер. Витебские пристани собирали до 25 млн. экспортного товара, но это не местный товар, а товар соседних белорусских, украинских и великорусских губерний.

Главными предметами были: лес, льняное семя, пенька, хлеб, табак (доставлявшиеся из Черниговской губ.) и сало. Все эти предметы стягивались к Рижскому порту. Товары закупались осенью, зимой подвозились к пристаням Западной Двины или к пристаням впадавших в нее притоков: Касили, Уллы, Оболи, Дриссы, Дисны, Друи и других. Весною все это грузилось на плоты, барки и струги и двигалось к Двине или по Двине. На маленьких речках для сплава пользовались временем половодья, особенно для сплава леса. Главнейшими пристанями на Двине и ее притоках были: города Белый и Поречье Смоленской губ., Велиж, Бешенковичи, Улла, Друя и, конечно, Полоцк и Витебск.

Так как все товары скупали загодя, то в торговлю проникал дух спекуляции: скупщики, не предвидя цен будущего летнего сезона, стараются приобретать по пониженным ценам. Немалую роль в этом понижении играло и то обстоятельство, что товар закупался почти за год вперед. Оттого существовала значительная разница между ценами на белорусских базарах и ярмарках и между рижскими ценами.

Во всем этом большом движении товаров к Рижскому порту, доходившему в первой четверти 19 в., по определению А. П. Сапунова, (цифры преувеличены) до 30 млн. руб., белорусское Подвинье давало едва ли четвертую часть. Вообще же внутренняя торговля Витебской губ. была слабо развита. На местные ярмарки и базары привозный товар поступал из Риги: соль, сахар, вина, сельди, табак и бакалейные товары; из Москвы поступали красные товары. Сами белорусы в этой торговле активного участия не принимали. Торговля была мелкая, больших капиталов не было.

Виленский, Гродненский и частью Минский районы своими товарами и импортом тянули к Неманской системе. Единственным пропускным пунктом к Кенигсбергу было местечко Юрбург с его таможней, лежавшей в 10 верстах от прусской границы. Сюда подходил хлеб, пакля, рогожи, поташ. Крупным собирательным пунктом, куда зимою свозились белорусские товары, было местечко Столбцы Несвижского уезда на Немане. Часть товаров подвозилась к Ковно. В 30-х годах на Нижнем Немане крейсировало не менее 300 судов, из которых две трети принадлежало прусским купцам. О размерах торговли можно судить только по Юрбургской таможне, которая в 30-х годах пропускала товары на 4 1/2 –5 млн. руб. серебром. Из Пруссии поступали в Белоруссию соль, сельди и частью виноградные вина.

Часть белорусских товаров проходила через Виндау и Либаву, но отпуск этих товаров был вообще не велик и участие в нем Белоруссии большого значения не имело.

По небольшим речкам Гродненской губ. и Белостокской области некоторое количество товаров сплавлялось в Западный Буг или непосредственно в Вислу. Часть этих товаров расходилась в самой Польше, часть шла к Гданьску. Однако, трудно выделить белорусскую часть этого вывоза. Во всяком случае, в этом вывозе преобладающую роль играл лесной товар.

В пределах Минской губ. по многочисленным ее рекам товары стягивались к Припяти, к верхнему Неману, Березине и Днепру. Главным торговым пунктом был Пинск. На пристанях одной Пины грузилось до 1–1/2 млн. товаров в среднем за период от 1845 до 1857 гг. Кроме того, притоки Припяти давали Пинску товаров на сумму до 1000 тыс. руб… Таким образом, оборот этого города по отпуску товаров доходил в 40-х годах до 2-х млн. руб… Остальные пункты большого торгового значения не имели.

В заключение мы можем привести общую цифру стоимости товаров, погруженных на пристанях Белоруссии в 1846 г. (по данным у Арсеньева). Она составляла сумму около 10–11 млн. руб., причем на пристани Минской губ. приходилось 3,2 млн., на пристани Немана — 3,6 млн., на пристани Западной Двины — 2,1 млн., на пристани З[ападного] Буга и Муховца в пределах Гродненской губ.- 1,4 млн. и на пристани Днепра в пределах Могилевской губ. — 1,2 млн. Точность этих цифр, конечно, весьма относительна. Но все же эти цифры являются некоторым показателем торгового движения в Белоруссии, причем надо помнить только, что Двина притягивала к себе и часть не белорусских товаров. Было бы сложно более подробным образом приводить основание нашего взгляда относительно падения торговли. Но, считаем нужным, сделать только одно указание: в книге А. П. Сапунова, посвященной Западной Двине, приведен ряд официальных данных о погрузках на пристанях Западной Двины. Эти данные между собою несравнимы и преувеличены сравнительно с другими более точными указаниями, но все же и по этим данным чувствуется в течение полустолетия постепенное снижение вывоза.

Местная торговля сосредоточивалась на многочисленных ярмарках, но громадное большинство из них было весьма незначительно. Напр., в Могилевской губ. насчитывалось 50 ярмарок с привозом на сумму около одного миллиона руб., к сожалению, нет сведений о 2-х Могилевских ярмарках. Самой крупной ярмаркой была ярмарка в местечке Любавичи Оршанского уезда, на которую свозилась 3-я часть всех ярмарочных товаров. На 3 гомельские ярмарки свозилась половина всех товаров. Если к этому прибавить, что ярмарка в Хиславичах Мстиславского уезда тоже была довольно крупной, то станет понятным, что все остальные ярмарки представляли собою в сущности мелкие сельские базары, весь оборот которых сводился к 200–400 руб.

В Витебской губ. тоже считалось более 30 ярмарок. Самая мощная ярмарка была в Бешенковичах, привоз товаров на которую превышал 1/2 млн. руб. Затем выделялась Крещенская ярмарка — в Невеле, ярмарка в мест[ечке] Освее, но вообще ярмарочная торговля здесь была настолько слаба, что привоз по тогдашним подсчетам едва доходил до миллиона руб., а во многих городах, напр., в Полоцке и Лепеле по несколько лет ярмарки не состоялись.

Судя по отчету министра внутренних дел за 1856 г., самыми бойкими были ярмарки Гродненской губ., затем ярмарки Могилевской и Витебской. Торговля Виленской и Минской губ. была совершенно незначительна. Но особенно выделялась торговля Смоленской губ., на ярмарки которой свозилось более половины товаров, привозимых на ярмарки всех губерний вместе. Всего отчет насчитывает 351 ярмарку с привозом товаров на 7,4 млн. руб. Самыми крупными были ярмарки в местечке Зельва Гродненской губ. (721 тыс. руб.), в Бешенковичах (644 тыс. руб.) и в Любавичах Могилевской губ. (500 тыс. руб.).

Таков последний фон белорусской торговли. Приведенные только что нами цифры мы не рискнем сравнивать с предшествующей эпохой, но общий колорит торговли настолько бледен, что мы готовы признать понижение темпа торговой жизни к 50-м годам 19 в., даже сравнительно 2-й половины 18 в.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Нарастание классовых противоречий

Новое сообщение ZHAN » 07 сен 2018, 11:24

На предыдущих страницах перед нами прошла полная безотрадности картина экономической жизни страны. Это — исключительно крестьянская страна. Но крестьянский класс, основной и единственный производительный класс населения, представляет собой вымирающий класс, полуголодный и страдающий под игом тяжелой барщины. Все отрасли сельского хозяйства находятся в самом печальном состоянии; попытки интенсификации ничтожны и являют собой любительские опыты помещичьего класса. Торговля и промышленность ничтожна, и только пьянство сильно развито.

Такое положение вещей требовало выхода. Этот выход мог идти сверху или снизу. Хорошо известно, что вся тогдашняя Россия стояла в таком же тупике и настроение командующих классов раздвоилось: одни беззаботно продолжали старую рутину, другие с тревогой заглядывали в будущее, или, наконец, из чувства просыпавшегося либерализма готовы были идти навстречу крестьянской массе, иногда впрочем усматривая собственную выгоду в разрыве крепостных отношений. С другой стороны, в крестьянской массе создавалось грозное настроение. Те же соотношения мы наблюдаем и в Белоруссии — слабое проявление идей аболиционизма и тревожное настроение крестьянской массы. Тяжелое положение крестьянства создалось еще во второй половине 18 в., т. е. до падения Речи Посполитой. Это тяжелое положение крестьян обращало на себя внимание более образованной части местного общества. В то время польское общество было занято вопросом об улучшении быта крепостных, раздавались мощные голоса знаменитых Сташица и Коллонтая, взывавших к панам об улучшении положения крепостных.

В кругу тогдашних аболиционистов было и несколько крупных владельцев из Белоруссии. Некоторые из них пожелали ввести в своих имениях гуманные реформы. Таковы были, напр., графы Бржостовские, введшие реформу в своем имении Меречи, переименованном в Павлово. Неизвестно, чем окончились начинания Бржостовских; вероятно реформы были оставлены в годину бедствий. Особенно интересна реформа, проведенная графом Иоахимом Хребтовичем в его родовом имении Щорсах (Минской губ. Новогрудского уезда) и имении Вишнево (Виленской губ.).

Последний канцлер Речи Посполитой исходил в своих начинаниях из весьма гуманных начал. Он своих крепостных превратил в арендаторов, освободив их от барщинного труда и разных податей в пользу помещика. Крестьяне платили помещику только умеренную плату. Наследники Иоахима дали своим крестьянам и широкое самоуправление. Крестьянская реформа в Щорсах, кажется, представляла собою единственный пример реформы в крае, произведенной по частной инициативе в конце 18 в. и дожившей до освобождения крестьян, несмотря на все невзгоды, пронесшиеся в этот период.

Конечно, это был случайный проблеск помещичьей мысли, подсказанный, однако, здравым пониманием опасных последствий, экономических и социальных, столь резких классовых противоречий. Конечно, несколько таких случайных мероприятий не изменяли общей картины той пропасти, которая отделяла крестьянина от помещика.

Еще более кабинетными являются те мечтания об облегчении крепостного права в западных губерниях, которые нередко возникали в правительственных сферах до начала 40-х годов. Так, в конце десятых годов 19 в. появилась в Петербурге мысль об уничтожении крепостного права, причем предполагалось начать это дело с западнорусских губерний. От имени императора даже последовало предложение литовско-русскому дворянству в этом смысле, но крепостническое дворянство дало уклончивый ответ, соглашаясь «последовать примеру своих старших братьев — русских». Можно бы еще указать на одну-другую кабинетную мысль, тоже натолкнувшуюся на дворянскую оппозицию.

Отношение к вопросу изменилось, когда, наконец, в самой крестьянской массе почувствовалось некоторое движение. Забитая, приниженная и голодная крестьянская масса стала проявлять некоторые признаки жизни.

С 30-х годов заметно вообще движение в крестьянской массе. Польское восстание, участие в его подавлении крестьян, разнесшееся по всему западному краю объявление киевского генерал-губернатора Остен-Сакена о даровании свободы крестьянам за поддержку русского правительства против восставших, голод и тяготы крепостного ига — все это сделало крестьянскую массу весьма легко возбуждаемою. Это возбуждение выражалось в крестьянских беспорядках, иногда кончавшихся кровавыми последствиями.

В 1846 г. двое дворовых одного могилевского помещика из мести вырезали несколько помещичьих семейств, что взбудоражило всю губернию.

В 40-х годах брожения в Витебской губ. почти не прекращались.

Этот сдвиг в крестьянской среде совершенно правильно был оценен представителями местной администрации. Они настойчиво обращают внимание правительства и даже самих помещиков на ненормальные отношения между владельцами и крестьянами. Создавалось напряженное отношение двух враждебных лагерей. Минский губернатор Допельмайер даже решает обратиться к уездным предводителям дворянства с совершенно откровенным объяснением причин, вызывающих движение в крестьянской среде. Губернатор пишет:
«в этой губернии почти везде существует какое-то неприязненное расположение крестьян к их владельцам. Вникая в причины сего печального явления, я удостоверился, что неудовольствие поселян к их помещикам возникает иногда от подстрекательства злонамеренных лиц, но всего чаще оттого, что владельцы передают крестьян своих в руки жестокосердных, грубых и корыстолюбивых управителей и арендаторов, которые обременяют их чрезмерными работами, истязают бесчеловечно наказаниями, не взирая ни на возраст, ни на пол, ни на болезненное состояние, и отказывают во всяком пособии к приобретению необходимых к поддержанию быта крестьянского вещей. Все это делается обыкновенно без ведома и вопреки воли владельца; в некоторых мелкопоместных имениях утеснение происходит прямо от помещиков. В таком положении дел ужасающе и неоднократно повторенные убийства владельцев своими крестьянами и частые донесения по ведомству о происшествиях, что такой то крестьянин умер, а такая то беременная крестьянка схоронила плод или кончила жизнь, вследствие жестокого наказания за маловажные проступки — обратили на себя внимание не только начальства, но и самого государя-императора, и угрожают поставить минское дворянство у высшего правительства в невыгодное об образе их управления крестьянами мнение, заслуженное только немногими из них».
В дальнейшей части циркуляра губернатор предлагает предводителям наблюдать за помещиками, побуждать их к более мягкому обращению с крестьянами и в крайнем случае конфиденциально доносить губернатору. Он предлагает предводителю дворянства напоминать жестоким помещикам о «пагубных последствиях» жестокости.

Несколько раньше, в 1835 г., витебский губернатор на вопрос о том, как поднять благосостояние края, писал высшему правительству, что бедность крестьян объясняется их рабством: «крестьяне изнурены рабством», помещики «ослеплены духом преобладания», крестьяне не имеют своей собственности, да и не желают ее приобретать по «неуверенности в обладании оною», для работ на собственных полях у крестьян остается только праздничный день.

Белорусский генерал-губернатор князь Хованский представлял положение крестьян в ужасающем виде.

Видимо, атмосфера сгущалась. Наши архивы еще далеко не изучены, поэтому подробности крестьянских движений неясны. Но по последствиям их видно, что они представляли предмет большого беспокойства и в среде помещиков и в среде правительства.

Сначала правительство по обыкновению, после долгих колебаний, проявило себя некоторыми паллиотивами. Так как отдача в наем крестьян была актом для них тяжелым, то в 1835 г. появились особые правила об отдаче помещиками белорусских губерний своих крестьян в наем на земляные и другие работы. Тут немало было маниловщины: по контракту помещик мог отдавать в наем не более половины каждого семейства. Помещик обязан был обеспечить крестьянам «приличную» одежду и продовольствие. Правила определяли качество и количество пищи, продолжительность рабочего дня и количество денег, которые должны идти в пользу самого крестьянина. Правила также требовали, чтобы помещик внес за отданных в наем подати. Не нуждается в объяснениях то обстоятельство, что эти правила вовсе не исполнялись.

Указом 1840 г. евреям воспрещено брать на откуп доходы, поступавшие от крестьян в пользу помещиков. Полагая, что все зло не в добром дворянине, а в злом управлении имением, правительство издает постановление, по которому можно было нанимать эконома на службу в помещичьих имениях не иначе, как с засвидетельствованием уездных предводителей об их поведении, нравственности, экономии, им же воспрещено было подвергать крестьян телесному наказанию.

Бесполезность подобного рода правил сама собою ясна. Вообще одно время в высших правительственных сферах часто начинает циркулировать мысль о том, что самое вредное в крепостном праве — это посредники между помещиками и крестьянами. По настоянию с мест предполагалось даже совсем воспретить в белорусских губерниях отдачи помещикам их имений в аренду: если они лично не управляют, то управление переходит к Палате государственных имуществ. Эта идея была выражена в законе 1853 г.

Конечно, гораздо существеннее были меры правительства, связанные с вопросом о введении инвентарного положения. Об этом нам еще придется говорить, а сейчас мы должны обратить внимание на то, что правительственная маниловщина имела своим источником брожение в крестьянской среде и совпадала с тем настроением, которое время от времени проявлялось и в дворянских сферах.

Конечно, строгость правительственного режима была такова, что дворянство не могло высказывать свободно своих мнений. Но все же заметно с начала 40-х годов помещики сами начинают тяготиться крепостным правом. Иногда они освобождали крестьян от повинностей, но в то же время отнимали у них землю, превращая их в безземельных батраков. Витебское дворянство считало для себя выгодным безземельное освобождение. Подобного рода вопрос подымался на собрании дворян Виленской губ., но само правительство испугалось дворянского свободомыслия и дело кончилось выговором местному начальству.

Еще оригинальнее недоразумение, произошедшее в рядах смоленского дворянства. В начале 1847 г. Николай I пришел к оригинальной мысли о том, что само смоленское дворянство подняло вопрос об освобождении крестьян. Он принял депутацию этого дворянства и сообщил ей свою мысль о том, чтобы дворяне «потолковали» между собой о возможности приступить к освобождению на основании закона об обязанных крестьянах; при этом дворянам внушено было, что это необходимо во избежание крупного перелома. Но смоленское дворянство оказалось весьма крепостнически настроенным. В своих объяснениях по этому поводу, оно указывает на «тяжелые обязанности», лежащие на дворянах по отношению к крестьянам; о том, что крестьян освобождать очень опасно, хотя безземельное освобождение было бы выгодно дворянству.

Все эти перипетии мы приводим для доказательства того положения, что в условиях классовых противоречий возникала мысль о необходимости разорвать цепь, связывающую мужика с помещиком.

Основа этой мысли лежит в тяжелом экономическом положении крестьянства, которое толкает его силой разрубить создавшееся противоречие, а отзвуком нажима крестьянской массы — нажима глухого, бесформенного, но грозного, являются боязливые и сентиментальные рассуждения в помещичьей и правительственной среде. Для помещика становится ясным невозможность и даже невыгодность удержания крестьянства в состоянии прикрепления. Дворянская среда боится крестьянской массы, но, с другой стороны, ищет для себя наиболее выгодного выхода. Этот выход — безземельное освобождение.

До нас дошли лишь отрывки дворянской идеологии этого периода, потому что сильно крепостнически настроенное, полонизованное дворянство Белоруссии не имело поводов к изложению своих мыслей и настроений. Но, может быть, очень верным отзвуком идеологии, по крайней мере более размышляющей части дворянства, является дошедший до нас мемуар графа Иринея Хребтовича, владельца Щорс и Вишнева, потомка последнего канцлера. Это — относительно очень либеральный помещик, имевший возможность в течение полустолетия наблюдать за крестьянином, освобожденным предком землевладельца от барщины и поставленным в положение арендатора и наемного батрака. Хребтович в своем мемуаре, относящемся к 1846 г., решительно утверждает, что поставленный в положение арендатора, крестьянин являет собою соотношение, свойственное образованной Европе, а с другой стороны такое положение крестьянина очень выгодно для помещика. Крестьянин по выгодной для помещика цене принужден брать землю в аренду, но доходов от земли крестьянину не хватает и он, тоже по выгодной для помещика цене, продает свой труд, в крестьянине появляется стремление поисков заработка, растут потребности. У помещика забот меньше, а доход больше, что граф доказывает с цифрами в руках на примере собственного имения.

Это — только логически обоснованная мысль, которая проскальзывает и у других дворян, раз они начинают сознавать безнадежность дальнейшего удержания крепостного права.

Но вообще надо помнить, что дворянская среда крепко держалась за крепостное право, а если впоследствии она и пошла на уступки, то, как увидим, настаивала на сохранении всей земли за помещиками, т. е. отстаивала такой принцип, который даже либеральные великороссы считали более гибельным, нежели крепостная зависимость. Однако, белорусы могут быть удовлетворены тем сознанием, что в интеллигентной среде, близкой к народу, в среде мелкой застенковой шляхты или безземельной, крепостное право вызывает определенно отрицательное отношение, и из среды этой белорусской по духу интеллигенции раздались первые призывы к смягчению крепостной зависимости, первые указания на то, что крестьянин является таким же человеком, как и его пан, и первые мечты о будущем равенстве мужика и пана. Об этих писателях-белорусах речь будет идти в следующей главе, посвященной зачаткам национального возрождения.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Характеристика инвентарного положения

Новое сообщение ZHAN » 09 сен 2018, 15:29

Мы уже говорили о том, что в конечном итоге правительство должно было, под влиянием донесений с мест о волнениях в крестьянской среде, среди паллиативных мер, более серьезно приступить к крестьянскому вопросу в Белоруссии. Это была первая серьезная мера для всей России, примененная там, где положение вещей было особенно безнадежным.
Изображение

Формальным поводом для приступа к делу был доклад витебского губернатора Львова об ужасном положении крестьянства. Он указывал и на причину его, заключающуюся в отягощении помещичьих крестьян несоразмерными повинностями в пользу владельцев, и давал совет хотя бы в слабой мере обеспечить крестьянскую собственность и свести повинности крестьян до размера, определенного законом, т. е. к трехдневной барщине. Ответ Львова был передан на заключение министру государственных имуществ графу П. Д. Киселеву. В своей записке, поданной государю, граф советовал приступить к составлению «положенных инвентарей всем повинностям», которые крестьяне обязаны отдавать своим помещикам. Но так как сразу нельзя было ввести инвентари повсеместно, Киселев советовал на основании закона брать в опеку имения помещиков, разоряющих своих крестьян и вводить здесь немедленно инвентари.

Записка графа Киселева была передана в так называемый комитет западных губерний (это был, собственно говоря, комитет вообще об улучшении участи русских крестьян). Комитет одобрил мысль Киселева и государь 27 марта 1840 г. положил резолюцию на журнале комитета:
«Полагаю, что можно решительно велеть ввести в помещичьих владениях те инвентари, которыми само правительство довольствуется в арендных имениях. Ежели до сего будет некоторое стеснение прав помещиков, то оно касается прямо и крепостных людей и не должно отнюдь останавливать благой цели правительства».
Вообще сама мысль об инвентарях очень понравилась Николаю I, и он весьма торопил с ее выполнением: «делом сим не медлите», положил он свою резолюцию на докладе 21 февраля 1841 г.: «я считаю его особенно важным, ожидая от сей меры большой пользы».

Однако дело двигалось довольно медленно. Только 15 апреля 1844 г. последовал, наконец, указ об учреждении в западнорусских губерниях особых инвентарных комитетов под председательством губернаторов, при участии нескольких местных чиновников и трех депутатов, выбранных дворянством. На обязанности комитетов возлагалось собрание и рассмотрение инвентарей, доставленных помещиками; только в крайнем случае, если представленный инвентарь не соответствовал бы видам правительства, предоставлялось комитетам право исправить и дополнить инвентарь.

Главная цель инвентарей — определить отношение крестьян к владельцу, почему инвентари должны были содержать:
1) разделение семейств на тяглых, полутяглых и огородников, с обозначением имущества их вообще и хозяйственных повинностей;
2) расписание уроков на хозяйственные работы, с исчислением количества работ на известную меру земли, с определением дневных уроков для тяглых работ;
3) подробные правила о хозяйственных повинностях крестьян.

Составленные при таких условиях инвентари предполагалось ввести в действие с утверждения генерал-губернатора, но на первый раз сроком не более шести лет.

В белорусских и литовских губерниях было тогда два генерал- губернаторства — Виленское (для губерний — Виленской, Ковенской, Гродненской) и Белорусское (для Могилевской и Витебской), поэтому работы инвентарных комитетов получили не совсем одинаковое направление, так как главными руководителями их были генерал-губернаторы.

Так, в белорусских губерниях было принято правило для определения крестьянских повинностей считать за основание одну треть дохода с выделенных крестьянам земель. Но со стороны дворянства высказано было явное нерасположение к такому порядку и выражено желание, чтобы повинность крестьян оставлена была по три дня в неделю с рабочей души. Вообще здесь дело составления инвентарей шло туго, и в большей части имений администрации пришлось самой составить инвентари за счет владельцев. Мало того, когда приступлено было к введению инвентарей в действие, то оказалось, что в составленных инвентарях наделы крестьян землею показаны без соответствия с действительностью, и притом для всех семейств показана равная доходность без соотношения с количеством рабочих в них рук; выведенная треть крестьянских доходов оказалась, в переложении на повинности, слишком высокой и не соответствующей действительной доходности крестьянского хозяйства.

Так это дело тянулось до 1852 г., когда по всеподданейшему докладу министра внутренних дел генерала Бибикова (бывшего киевского генерал-губернатора), в этих губерниях повелено было ввести инвентари на тех же основаниях, которые были утверждены для Киевского генерал-губернаторства в 1848 г., т. е. на основании правил о повинностях, составленных под руководством самого Бибикова. Впрочем, правила 1848 г. были вновь пересмотрены в 1852 г. в Государственном Совете и 14 мая этого года окончательно был утвержден для обеих губерний закон о введении инвентарей. Этот закон, однако, не имел большого значения, в виду скорой отмены крепостного права.

Что касается Минской губ., то работа инвентарных комитетов Виленского генерал-губернаторства пошла более плавным ходом. Заметно было только одно, что вместо того, чтобы исходить из уже существующих норм повинностей, губернские комитеты занялись очень сложной работой для выяснения доходов с крестьянских участков, качеств земли и пр. По мере проверки инвентарей в губерниях Виленского генерал-губернаторства, они вводились в действие, начиная с 1845 г. За истечением в 1852 г. первого шестилетия срока к Виленскому генерал-губернаторству, согласно вышеупомянутому докладу министра Бибикова, было применено положение, выработанное для Юго-Западного края, а в 1855 г. общий закон был распространен и на весь Северо-Западный край.

Мы видели, что инвентарные правила, принятые в белорусских губерниях, не могли быть введены.

Правила, выработанные комитетами Виленского генерал-губернаторства, задуманы были очень сложно, рассчитаны на долгое время и потому оказались мало пригодными. В обоих случаях правительству пришлось перейти к правилам 1848 г. Суть этих правил заключалась в более точном обеспечении крестьян земельными наделами и в урегулировании их повинностей.

Так, надельная земля, означенная в инвентаре, должна была оставаться в постоянном пользовании крестьян, и она переходила в раздел мирской земли, если бы крестьянин не запахивал всего надела. Крестьянские повинности не должны были превышать с тяглого семейства трех дней в неделю мужских и одного женского. Перевод из дворовых крестьян в пахотные был воспрещен. Всякая работа, совершаемая крестьянином для помещика, или оплачивалась деньгами по установленной таксе, или засчитывалась в счет трехдневной барщины.

Эти правила были весьма льготными сравнительно с фактическим положением вещей. Известный славянофил Юрий Самарин, хорошо знакомый с положением вещей в Западном крае, так объясняет различие в деятельности комитетов Юго-Западного и Северо-Западного краев:
«Единовременно в северной половине Западного края, которая управлялась по другой системе, также возбужден был вопрос об устройстве крестьян, но на других основаниях. Так, предлагалось ограничиться проверкой, исправлением и узаконением инвентарей, т. е. отдельных для каждого имения описей, определить в них подворные наделы и повинности, не введя законодательным порядком общих обязательных правил о самом существе обязательных отношений крестьян к помещикам, предоставив это на местах исполнительным инстанциям, снабдив их обстоятельными инструкциями. Очевидно, здесь вопрос в экономическом и юридическом отношении становится вернее, предъявлялось требование точного соразмерения повинностей с наделами, требование измерения и кадастрации; все это было очень тонко и заманчиво, но задуманная в таких размерах операция должна была затянуться на бесконечный срок и потеряться в подробностях, ускользающих от высшего наблюдения; наконец, при этих условиях успех предприятия должен был почти безусловно зависеть от исполнителей. В Белоруссии и Литве формировались комиссии, разумеется под влиянием местных польских элементов, возникали вопросы за вопросами, инструкции следовали за инструкциями. Инвентари составлялись, поверялись, вводились и браковались; все дело шло крайне туго и вяло, по несколько раз передавалось сызнова и не дало никаких результатов. Быт крестьян не улучшился; местами их положение даже стало хуже; они упали духом и надежды стали потухать».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Освобождение крестьян

Новое сообщение ZHAN » 11 сен 2018, 15:20

Вопрос об освобождении крестьян — это уже общерусский вопрос и нас он будет касаться только с точки зрения экономических последствий для Белоруссии.
Изображение

Причины объяснения падения крепостного права в общем в настоящее время не вызывают особых разногласий. Один из исследователей (Корнилов) перечисляет их в таком порядке: уплотнение населения, сильные неурожаи хлебов, особенно в белорусских губерниях, повсеместная задолженность дворянских имений и расстройство помещичьих хозяйств и, наконец, опасение крестьянских волнений.

К этому мы могли бы добавить, что помещики-крепостники начинали отчетливо сознавать невыгоды или даже дороговизну крепостного труда; эти помещики мечтали о наемном батраке из числа крестьян, освобожденных без земли. Затем, особенное ударение следует сделать на значении крестьянских волнений. По существу, получалось почти полное расстройство помещичьего хозяйства в силу нежелания крестьян тянуть рабское иго, в силу создавшейся ситуации, которая заставила помещиков бояться со стороны крестьян поджогов, убийств, порки, жалоб, к которым начала прислушиваться администрация и, наконец, открытых волнений. Что касается уплотнения населения, то его надо понимать в относительном смысле, именно в том, что существовавшие экстенсивные формы хозяйства делали во многих губерниях невозможным получение урожая, обеспечивающего население.

Все предыдущее наше изложение ясно указывает, что в таком положении крепостное право не могло оставаться, потому что оно давало такое обеднение страны, такой ужас народного бедствия, что без переворота сверху или снизу, дело в таком положении оставаться не могло. К сожалению, Белоруссия была одной из частей России, в которой положение вещей сильно сгустилось. Крепостное право здесь тяготило и помещиков не потому, что они были очень либеральными, а потому, что они чувствовали нажим крестьянской массы с одной стороны и ограничения своих прав введением инвентарей — с другой.

Несомненно и то, что белорусские и литовские помещики менее русских боялись остаться без крепостного труда, так как сношения с соседними странами, где безземельный сельский батрак был в зависимости от помещика, подсказывали им утешительное будущее. Неудивительно, что когда дворянские предводители съехались в Москву на коронацию в 1857 г., то предводители и дворяне Ковенской, Гродненской и Виленской губ. смело повели речь с товарищем министра Левшиным об освобождении крестьян по примеру остзейских губерний, т. е. речь шла о безземельном освобождении. Дворяне русских и украинских губерний были настроены крепостнически.

В это время уже действовал секретный комитет об улучшении быта крестьян, но он состоял из крепостников и тормозил дело. Тогда генерал-губернатору литовских губерний (Ковенской, Гродненской, Виленской) было поручено поговорить с местными дворянами в целях, чтобы с их стороны был возбужден вопрос об улучшении быта крестьян. Правда, Назимов не нашел согласия среди дворян, но все же дворянство, желая избежать инвентарей, высказалось за освобождение, но без земли. Известно, что в ответ на это представление дворянства был издан рескрипт 20 ноября 1857 г. на имя Назимова, в котором правительство впервые пред лицом всего государства поручало составить губернские комитеты, заняться вопросом об освобождении в связи с вопросом о наделении землей. Это был шаг, о котором узнала и вся крестьянская Россия.

Правда, рескрипт был еще довольно неопределенный, план реформы не готов, но в дополнительном циркуляре министра внутренних дел уже говорилось о невозможности присоединить к господским полям отведенную крестьянам землю. Хорошо известно, что этот рескрипт заставил дворянство других губерний просить о разрешении составить губернские комитеты, и в течение 2-х с небольшим лет проект реформы был готов и освобождение сделалось реальным фактом.

В процессе обсуждения проекта крестьянской реформы местные белорусские комитеты пробовали было провести некоторые консервативные струи. Минское дворянство, напр., проектировало признать всю землю за помещиками, но с другой стороны обязать их сдавать существующие крестьянские наделы в аренду крестьянам же. В других комитетах дворянские депутаты пробовали провести идею безземельного освобождения, иногда в более или менее затемненном виде, но получили категорическое разъяснение администрации о том, что безземельное освобождение не будет допущено. Когда речь зашла о размере наделов, то дворянство наших губерний не оспаривало их размеров и само предложило размеры наделов, близкие к существовавшим: земли было много и помещики, по крайней мере, старались сбыть ее крестьянам по выгодной цене.

И в других вопросах крестьянской реформы белорусские комитеты не прочь были провести консервативную линию, напр., в вопросах о вотчинной власти. Все это указывает на то, что в среде белорусских помещиков преобладали крепостнические элементы и что только под нажимом власти они должны были умерять свои аппетиты. Сущность освобождения, как известно, сводилась к наделению крестьян землей и к устройству самоуправления волостных и сельских обществ.

Строй самоуправления выразился в том, что крестьяне получили право волостных и сельских сходов, право избрания волостных старшин и сельских старост, волостной суд, творимый избранными волостью судьями, сходы выполняли требования администрации, но в то же время имели широкое право по устройству школ, больниц, дорог, опеки над малолетними и даже удалении порочных чинов общества.

Земля была отведена не даром, а за выкуп, который крестьяне обязаны были внести в течении 49 лет (срок впоследствии был сокращен, платежи тоже). Первоначально по положению 19 февраля 1861 г. в наших губерниях приняты были существующие наделы, причем кутники, вольные люди наделов не получали. Но когда началось восстание 1863 г., то правительство ввело ряд поправок к Положению, имевших целью увеличить крестьянские наделы и уменьшить выкупные платежи. В результате пространство крестьянских наделов было увеличено от 2 % до 16 %, сравнительно с Положением 1861 г., и выкупные платежи уменьшены от 68 коп. до 1 руб. 60 коп. на десятину.

Указами 1 марта, 2 ноября 1863 г. и 28 апреля 1865 г. введен был обязательный выкуп с понижением выкупных платежей на 20 % против оброка; крестьянам должна была быть отведена вся земля действительно находившаяся в их пользовании; выкупные договоры, неправильно составленные в 1861– 1863 гг., должны были быть исправлены. Кроме Минской губ., эти законы были распространены и на Могилевскую и на восточную часть Витебской, в которых, по закону 19 февраля 1861 г., действовало великорусское положение, между тем, как в так называемых инфлянтских уездах Витебской губ. было введено законом 19 февраля 1861 г. особое, местное инфлянтское положение. Затем последовали распоряжения о наделении безземельных крестьян Северо-Западного края тремя десятинами на семью и об устройстве быта батраков и бобылей инфлянтских уездов Витебской губ. Все эти меры осуществлены во время генерал-губернаторства графа Муравьева.

Вообще Муравьев резко повернул в сторону крестьянства и особенно батрацкого населения губерний, совершенно обойденного в 1861 г. От участников восстания земли отнимались и немедленно передавались бобылям, кутникам и батракам. Им же выдавались пособия на обзаведение хозяйства. Кроме того, крестьянские земли подвергались разверстанию от помещичьих земель. Даже после увеличения наделов, крестьянам предоставлялось право просить о включении в их наделы угодий, бывших в пользовании крестьян до 1857 г., так как после этого года помещики стали уменьшать крестьянские наделы в предвидении освобождения. Даже мелкие арендаторы не были забыты: арендная плата чиншевиков была уменьшена на 10 % и за ними укреплена арендуемая земля.

Наряду с крепостными крестьянами, устроен был быт и государственных крестьян. Последние из арендаторов казенных земель превратились в собственников, тоже на условии выкупа. Несмотря на политические случайности, которые способствовали приращению крестьянских надельных земель, государственные крестьяне оказались все же лучше обеспеченными.

Так было везде в России, такое различие в обеспеченности землей оказалось и в Белоруссии.

Таким образом государственные крестьяне оказались значительно более обеспеченными, чем бывшие владельческие, иногда разница получалась весьма значительная, напр., по Смоленской и Могилевской губ. Но кроме того, помещичьи крестьяне должны были значительно больше платить выкупных платежей, сравнительно с государственными. Напр., в Минской — на 60 %, в Витебской — на 65 %, а в Могилевской даже — на 228 %, в остальных разница не так существенна.

Есть еще способ уяснить разницу в наделах государственных и бывших владельческих крестьян. Этот способ применен был профессором Ходским. Он полагает, что средний надел по губернии государственных крестьян является наделом, вполне обеспечивающим крестьянина, а наделы выше этого среднего будут щедрыми. Наделы ниже среднего будут недостаточными (эту традицию следует принять и для государственных крестьян, тогда окажется, что половина и даже более половины государственных крестьян получили щедрые наделы, а из бывших помещичьих крестьян щедрые наделы получили в 2-х губерниях — в Витебской и Смоленской — 2,5 % крестьян, 10,3 — 11,9 % в двух других губерниях и, наконец, в двух остальных около трети крестьян.

Недостаточные наделы получены государственными крестьянами всего в количестве от 2,7 % до 11 % и в двух губерниях от 25,8 до 30,0 % (Минская и Смоленская). Напротив, из бывших помещичьих крестьян получили недостаточные наделы от 50 до 64 % в трех губерниях (Витебской, Минской и Смоленской), около 1/3 в одной (Гродненской) и 15–12 % в двух остальных.

Это значит, что крестьянство вышло из реформы дифференцированным и что в трех губерниях, одна из которых и раньше была особенно обездолена, сразу появилась группа крестьянства, равная половине, недостаточно обеспеченная наделом при очень скудной почве.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Заключение по эпохе освобождения крестьян

Новое сообщение ZHAN » 12 сен 2018, 15:57

В предыдущие эпохи мы наблюдаем известного рода дифференциацию среди крестьян. Но прогрессирующее крепостное право в конечном итоге уравняло разнообразные по материальному состоянию крестьянские элементы и привело их к одному общему уровню нищеты. Все отношения покрывались барщиной. Это равенство рабов весьма отличало крепостное право Белоруссии от крепостного права в Великороссии. Там, в центральных губерниях мы встречаем значительное число оброчных, даже не в виде отдельных единиц, как это было в Белоруссии, а в виде целых имений, сел. Там мы знаем целые села, населенные зажиточным крепостным элементом, ремесленниками, фабрикантами, даже владельцами крепостных же душ. Там мы знаем богатых одиночек в среде крепостных крестьян, положивших начало фабрикам и заводам. Там мы знаем крепостную интеллигенцию — художников, актеров, музыкантов и пр. Там мы знаем одиночек, выкупившихся из неволи и превратившихся в ученых, литераторов и т. д.

Правда, все это были оазисы в громадном крепостном море, море ужасов и издевательств над человеческой личностью. В Белоруссии не было даже таких оазисов. Вследствие отсутствия промышленности, вследствие отсутствия городских промыслов, крестьянин мог урывками продавать свой труд для тяжелой работы в лесу или на сплаве. В Великороссии были помещики, которые старались регламентировать и урегулировать свои отношения к крестьянам. Правда, и в Белоруссии можно указать на относительно льготное и регламентированное положение крестьян в имениях Хребтовичей, но, кажется, такие примеры единичны.

Вообще, в Белоруссии крепостное право носило какой-то тяжелый характер, удушливый, чувствуется полное отчуждение помещиков от интересов деревни, от всей ее жизни. Разница религии и культуры отдаляла помещиков от его крепостной деревни и белорусский помещик, скорее всего, напоминает собой южно-американского плантатора. В Великороссии, несмотря на огрубение нравов, все же иногда чувствуется даже в 19 в., в наиболее тяжелую эпоху, некоторая спайка между помещиком и крестьянином, некоторая заинтересованность, по крайней мере, у некоторой части помещиков, в благосостоянии крестьян. В Белоруссии и этого не чувствуется. Поэтому и забитость крестьянина здесь поражала даже великоросского помещика.

Белорусский крестьянин вышел из крепостного права забитым, загнанным, физически слабосильным, с количественно, в общей массе, достаточным по пространству наделом земли, но земли плохой, нередко песковатой или каменистой, без достаточного количества скота, с убогим инвентарем, тощими семенами и без всяких технических знаний. Земля привязывала его, но ничто кругом не давало возможности крестьянину найти денежные средства, которые он смог бы вложить в землю как капитал; оставался тот же лесной промысел и сплав, тяжелый и малодоходный труд, мало того, труд, отрывавший крестьянина в летнюю рабочую пору и даже более того, тяжелый труд, при котором сами подрядчики подгоняли работоспособность плотовщиков и судовщиков водкой.

При таких условиях освобожденному крестьянину не легко было налаживать свое хозяйство, он легко попадал в зависимость от помещичьего двора или от лесоторговца.

Но и другие стороны хозяйства не находились в блестящем положении. Сильно задолжавший помещик представлял собою хозяйственно слабый организм.

Великорусский помещик был случайным налетчиком-истребителем леса, а польско-белорусский с трудом держался в своем имении. Городская промышленность находилась в пеленках.

Во всех отношениях хозяйство из крепостного права выходило в весьма расстроенном виде. Для налаживания оно требовало много труда и много усилий.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Баларуская культура в первой половине 19 века

Новое сообщение ZHAN » 13 сен 2018, 12:27

Все сказанное раньше о значении польской культуры в Белоруссии указывает на то, что эта культура весьма слабое имела действие на белорусскую массу. Надо помнить и учесть то оригинальное явление, что полонизация Белоруссии и Литвы имеет очень недавное происхождение и является следствием не только стремления белорусов и литовцев к польскому языку, нравам и обычаям, но и следствием неудачной политики русского правительства, своими мерами поддерживающего полонизацию и совершенно незнакомого с местными условиями. Официально польский язык был введен в делопроизводство законом в 1696 г. Но издание этого закона имело политическое значение и не соответствовало степени распространения польского языка в Белоруссии, даже в среде шляхты, не говоря о крестьянстве и мещанстве. Писатель 40-х годов 19 в. Ян Чечот свидетельствует о том, что деды его поколения предпочитали употребление белорусского языка.

Только с начала 19 в., т. е. уже в годы русского владычества, польский язык стал приобретать более широкое распространение. В этом отношении Виленский университет сыграл крупнейшую роль, по признанию самих поляков. Сошлемся на такого знатока Белоруссии, как Василевский, по мнению которого, в эпоху Виленского университета полонизация Литвы и Белоруссии достигла высшего развития; именно в это время подверглись полонизации остатки белорусской и жмудско-литовской шляхты, в это время шляхта пошла целиком по пути духовного сближения с Польшей. И это, прибавим, вполне понятно: все культурное и либеральное потянулось к Польше.

Русская политика отклонилась от поддержания белорусской национальности, не знала ее и не понимала. Призыв бюрократического элемента из России был довольно слабым, а все низшие должности и должности по дворянству, самоуправлению остались в руках полонизованных элементов. Теоретическая постановка вопроса русским правительством не соответствовала практическому проведению этой теории в жизнь. Вильна по прежнему осталась культурным центром польского влияния. Католическая религия и ее представители являются наиболее усердными проводниками польского влияния.

В среде интеллигентного общества получилось раздвоение: получившие польское образование переходили в лоно полонизма, а получившие русское образование подвергались русификации. Край остался без интеллигентных сил, связанных с народом.

Полонизация продолжала проникать и в народные массы. По утверждению хорошего знатока нашей страны и убежденного поляка по своим взглядам Василевского, процесс полонизации народных масс, едва только начавшийся перед восстанием 1863 г., при преемниках Муравьева сделал наибольшие успехи. Белорусы стали охотно принимать польский язык, за ними пошли и православные литовцы, до тех пор пользовавшиеся белорусским языком. По его же утверждению, и теперь, на белорусско-литовском пограничьи есть села, где старшее поколение говорит по-литовски, среднее по-белорусски и младшее по-польски.

Только православные белорусы оказались более устойчивым элементом, католики же, к сожалению, такой устойчивости не оказали. После издания указов 1905 г. о свободе религии оказалось даже довольно значительное движение среди православных белорусов к католицизму. Конечно, свободный выбор религии можно только приветствовать, но если этот переход сопровождается тем, что с ним соединяется и переход в лоно чуждой национальности, — это представляет печальное явление, с которым белорусы должны бороться.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Отток беларуских культурных сил

Новое сообщение ZHAN » 14 сен 2018, 09:18

Только что сказанное выясняет нам причины, в силу которых иногда лучшие силы белорусского народа своими талантами и трудами питали чуждые им культуры. Когда вспоминаешь ряд блестящих имен белорусов, ушедших в лоно польской культуры, то охватывает чувство гордости, и чувство грусти. Гордости, — потому, что белорусы дали столько достойных мужей польской культуре, грусти — потому, что их работа пошла не на пользу края и его народа. Приток белорусских народных сил в сторону польской культуры начался рано, еще с 17 в., но тогда он не имел серьезного значения, был явлением спорадическим и кроме того белорусские культурные силы иногда поддерживали тогда особого рода культуру общую и белорусам и полякам — культуру латино-польско-белорусскую. Так, для 17 в. можем назвать известного иезуита историка Войцеха Вьюк-Кояловича, составителя мемуаров Альбрехта Станислава Радзивилла, канцлера, витебского воеводу пана Храповницкого, прозаика, и немногих других.

Но все же это люди, действовавшие на месте. Иное дело 18 в., особенно конец его и начало 19 в., т. е. время усиленной полонизации Белоруссии. В этот период польская культура выхватила из среды белорусской нации величайшие умы. Кажется, можно без большого преувеличения сказать, что верхи этого периода расцвета польской культуры в значительной мере украсились белорусскими уроженцами и частью такими, которые не порвали связи с родиной.

Итак, оставляя в стороне много второстепенных имен, вот еще имена некоторых: Франциск Богомолец, стольник витебский, иезуит, автор комедий, Венгерский Томаш, из Подляхии, поэт и прозаик, Франциск Князьнин, витеблянин, лирик; Франциск Дмоховский, из Полесья, переводчик античной поэзии и других произведений; Мартин Матушевич, каштелян брестский, переводчик с латинского; Михаил Залесский, войский Великого княжества Литовского, прозаик; Франциск Венжик, из Подляхии, поэт и прозаик; Казимир Сапега, сеймовый оратор; Кшиштов Кишка, из Подляхии, ботаник; Михаил Карпович, церковный оратор; Антоний Горецкий, родом из Вильны, поэт.

Разумеется здесь приведены только немногие имена для доказательства сказанного.

Или вот еще несколько имен: Юрий Тянинский, оратор и латинский поэт; Бернард Сверуль, профессор римского права в Виленском университете и переводчик научных сочинений, Фердинанд Серафимович, виленский профессор, редактор «Курьера Литовского», переводчик Вольтера; Догель, Юндзилл, Казимир Нарбут и др.

Следует только назвать наиболее выдающихся деятелей, начиная со знаменитого Костюшки, гродненского уроженца, его ближайшего помощника и видного писателя Юлиана Немцевича, величайшего из польских историков Адама Нарушевича, родом из Пинска, великого астронома, профессора и ректора Виленского университета Почобута.

30-е и 40-е годы дали польской культуре таких великих писателей из среды белорусов, как Адам Мицкевич и его школа, (напр., Антоний Одынец из Ошмянского повета, Александр Ходзько из Минского повета, Юлиан Корсак из Слонимского повета и некоторые другие), В. Сырокомлю, Иосифа Крашевского, знаменитого беллетриста, историка и публициста, происходившего из гродненской шляхты и учившегося в Виленском университете, Зориана Доленгу-Ходаковского (псевдоним Адам Чарноцкий).

Позднейшее время дало известную писательницу Элизу Ожешко из Гродненского повета. Ряд весьма замечательных писателей, ученых и публицистов, хотя и писали на польском языке, но по вопросам, касающимся Белоруссии и Литвы. О них нам еще придется говорить по другому поводу. Здесь мы приведем имена по крайней мере некоторых из них, напр., Игнатия Ходзько, Лукаша Голембиовского родом из Пинщины, известных историков братьев Евстафия и Константина графов Тышкевичей из Борисовского повета, Адама Киркора, Теодора Нарбута, Михаила Балинского, Иосифа Ярошевича и Игнатия Даниловича и др.

Для нас имеет громадное значение деятельность двух величайших польских поэтов в той мере, в какой эта деятельность связана с Белоруссией. Нам необходимо по несколько строк посвятить Адаму Мицкевичу и Владиславу Сырокомле. Адам Мицкевич происходил из Новогрудского повета, первоначально обучался в Новогрудке, а с 1818 года мы видим его в Виленском университете, по окончании которого он на некоторое время попадает учителем в Ковно.

В молодости его ближайшими друзьями были уже известные нам Зан, Ян Чечот, т. е. белорусы по духу, особенно последний. Дружба с ними привела к тому, что Мицкевич оказался замешанным в дела виленских тайных обществ и выслан был из родного края. С тех пор деятельность его протекает в разных городах России, а после 30-го года он является политическим эмигрантом и живет преимущественно в Париже. Мицкевич был величайшим польским поэтом, но он мало знал Польшу и лучшие его произведения были написаны или сюжеты их сложились во время пребывания в Белоруссии. В свою лирику и в свой эпос он внес только то, что дала ему родина, т. е. родная Белоруссия и даже ближе — местность Новогрудского повета.

Мицкевич знал Белоруссию и интересовался ее поэзией. Во многих своих произведениях он сам отмечал источники их «из народных песен», или отмечает, что эти мотивы он слышал в той или другой местности. Положение белорусского народа для него, как и для большинства его сверстников, было не ясно. Он высказывает мнение в одном месте, «что народ польский в Литве говорит русским диалектом, смешанным с польским языком, или литовским, отличающимся от языков славянских», во всяком случае, Мицкевич знал, любил этот именно народ, белорусский, называя его то польским, то литовским. Он любил родную природу и воспевал ее образы и даже еще недавно можно было встретить дворы и селения точно описанные в «Пане Тадеуше» или в других произведениях. Весьма замечательно, что Мицкевич иногда прибегал к употреблению белорусских народных слов, вводя их в польскую речь (напр., белорусское sieci вместо польского niewod).

Иногда стих Мицкевича сближается со способом выражения народной песни, является только пересказом ее. Таковы, напр., причитания над могилой Марыли в балладе «Kurhanek Maryli», это обычное причитание в день задушный. Известно, что в среде белорусов сохранилось и до сих пор больше, чем у каких— либо других славянских народностей, красивых поэтических преданий и песен о русалках, упырях, ведьмах, чародеях и тому подобное.

Лучшие произведения Мицкевича имеют сюжетом эти предания. Ряд баллад Мицкевича связаны с озером Свитязь Новогрудского повета, где выступают русалки, чары и тому подобное, и эти баллады целиком покоятся на известных Мицкевичу сюжетах народной поэзии. О сюжете «Свитязянки» сам Мицкевич говорит, что он пользуется народным преданием, по которому на поэтических берегах Свитязи появляются русалки. Отдельные аксессуары «Свитязянки» рознятся от народных преданий, но эти аксессуары Мицкевич берет из других народных произведений, заимствует оттуда эпитеты, сравнения, даже обороты речи. В балладе «Polubic» души умерших грешников очищаются словами «люблю». Эта баллада целиком опирается на народные белорусские сказания, причем Мицкевич в первом издании этой баллады сам заявляет, что сюжет ее взят из народной песни и хотя содержит мнения противные учению церкви о чистилище, но все же он воспользовался этим сюжетом, не желая изменить характер творчества «нашего народа». Последнее замечание сделано, очевидно, в оправдание перед добрыми католиками, ибо отсутствие чистилища свидетельствует о переработке предания в православной среде. О сюжете знаменитейшего из произведений Мицкевича, составившего ему славу, «Dziady», сам автор говорит, что взял его из народных обычаев о дне задушном, посвященном воспоминанию предков. В другом месте сам Мицкевич признает, что участие в отправлении «дзядоў» произвело на него в молодости сильное впечатление.

Даже в знаменитом «Твардовском», опирающемся на сказания более или менее интернационального характера, есть черты местной белорусской народной словесности.

Другим замечательным польским писателем, белорусом по происхождению и сюжетам своих произведений был Людвик Кондратович, писавший под псевдонимом Владислава Сырокомли.

Владислав Сырокомля был белорусом по происхождению, убеждениям и по своим симпатиям. Он родился в 1823 г. в Бобруйском повете и происходил из мелкой местной шляхты. По условиям быта эта шляхта ничем не отличалась от зажиточного крестьянства. Она и тогда, как и теперь, говорила по-белорусски и проникнута была белорусскими идеями и симпатиями.

В этой-то народной среде вырос знаменитый поэт — Сырокомля. Он не получил большого образования, ибо он учился только в школе доминиканцев в Несвиже и один год провел в школе в Новогрудке, где учился и знаменитый Мицкевич. Это был человек, однако, очень больших способностей и со склонностями не только к поэтическому творчеству, но и к научной работе, которую он и выказал в своей истории польской литературы и в других трудах.

Уже здесь он интересуется не только польской литературой, но и теми писателями, которые хотя и писали по-польски, но были белорусами по происхождению. Сырокомля вообще интересовался историей Белоруссии, ему принадлежит несколько работ в этой области и, между прочим, история г. Минска.

В годы расцвета своей деятельности Сырокомля жил в Вильне и в 50-х годах принимал очень большое участие в виленской газете «Литовский курьер», в журнале «Тека Виленска»(портфель). Но, конечно, Сырокомля наибольшую славу заслужил как поэт. Сырокомля был очень близок к белорусским поэтам и принадлежал к тому же кружку писателей, как и Дунин-Марцинкевич. Но, к сожалению, он писал все свои поэтические произведения на польском языке. Правда, эта поэзия Сырокомли проникнута белорусским духом. Мотивами для его поэзии прежде всего служила родная страна в ее прошлом и в настоящем. Это прежде всего певец Белоруссии, «Литвы», как он и его современники называли свою родину. Он воспевал Белоруссию, ее счастливую и несчастную долю. Он воспевал жизнь и шляхетскую, и сельскую, но больше всего его симпатии склоняются к крестьянскому люду.

Он знает белорусскую историю и охотно делает ее сюжетом своей поэзии. В политическом отношении он прочно стоит на неразрывном союзе «Литвы» и Польши. Сырокомля только один раз на склоне дней своих был в Варшаве, и то на короткое время. Он всю жизнь свою провел в Белоруссии и преимущественно среди сельской обстановки, весьма близкой к крестьянству. Неудивительно поэтому, что он весь проникнут духом и внешним колоритом своей родины. В исходе дней своих он признался, что когда он захочет что-либо воспроизвести, то немедленно в его уме представляется белорусская хатка, сельская церковь, а в селе парубки, девчата, белобородые старцы.

«Брат в сермяге», — вот исключительный возбудитель его вдохновения. Поэт недолюбливает шляхтича, потому что тот удаляется от мужика. Поэт мечтает о том времени, когда шляхтич не будет браться за кнут, но сам со своим крестьянином возьмется за соху. Он убежден в том, что нужда и бедность будут господствовать до тех пор, пока ближний в ближнем не узнает брата. Таковы мечтания поэта эпохи крепостного права.

Но Сырокомля не политический деятель, это человек любящий мужика, духовно с ним сросшийся. Он так любит свой народ, что уверен: кто раз заплачет, услышав народную песнь, тот перестанет издеваться над народом, сила народной песни такова, что литвин в золоте и литвин в сермяге сольются в братских объятиях. Отсюда понятно, что лирические произведения Сырокомли имеют своим сюжетом народное предание, рассказы, народные поговорки, развитые в песню. Его лирика иногда чрезвычайно близка к белорусской песне, иногда настолько близка, что представляет собою перевод с белорусского на польский с весьма небольшим изменением. Для пояснения того, насколько близко поэзия Сырокомли сходилась с родной его белорусской поэзией, насколько не только мотивы белорусской поэзии, но даже и самый текст песни влияли на поэзию знаменитого польского поэта, мы приведем параллельно одну белорусскую песнь и стихотворение Сырокомли:

Паiехаў сынок аж на Украiну,
Туды паiехаў нье ажанiўшiсiа,
Адтыль прыехау ажаніўшiсiа.
О, вышла мацi iх пiраймацi,
Сына втала чарвоным вiном
А нявьестку бьелой атрутай.
Сын вiна няпiў, на каня узлiў,
Бьелуiу атруту з нявьесткай выпiў.
— «Нi умьела мацi нас пiраймацi ,
Умьей же мацi нас пахавацi».
Сына убрала у тонкію кiтайку,
А нявьестку ў тоўстую рагожу.
Сына вязла чесцьмi канямi,
А нявьестку слапой кабылай.
Сына хавала пiрад касцелам,
А нявьесткi аж за касцелам.
На сына магiле вырас явор зяльоны
А на нявьесткi бьелаіа бяроска.
А раслi, раслi дай пахiнулiся
У мьеста вярхошкi зраслiся.

Сырокомля брал иногда для своих произведений исторические сюжеты. Но хотя он много работал над историческими данными, для своего времени был хорошим историком Белоруссии, однако, его поэтические произведения на исторические темы не отличаются высотою поэтического дарования: исторический колорит бледен, чувствуется недостаток фантазии. Зато Сырокомля неподражаемо хорош в своей лирике, как поэт сельской будничной жизни.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Отношение к великорусской культуре

Новое сообщение ZHAN » 15 сен 2018, 10:31

Польское общество, литература и национальность старались ввести Белоруссию в сферу своего влияния. Результаты этих стремлений теперь для нас ясны.

Русское общество и литература не только ничего не делали в этом направлении, но отличались весьма большим невежеством в вопросах, относящихся до Белоруссии и в великорусской среде даже создавались разного рода басни на счет белорусской национальности.

Так, в русской литературе совершенно серьезно не раз трактовался вопрос об особой захудалости белорусского народа, и даже пущена была басня о вымирании белорусского племени, очень распространяемая в свое время и тогда же осмеянная Добролюбовым.

Несмотря на это, интерес великорусского общества к Белоруссии был настолько слаб, знание ее настолько не подвинулось, что много лет спустя уже в конце 19 в. известный публицист С. Н. Южаков на страницах «Северного Вестника» доказывал, что Белоруссия вымирает и рекомендовал заселить восточную часть ее великоруссами, западную — поляками. В русской прессе консервативного лагеря с недоверием относились к коренному белорусскому элементу в крае и на страницах «Нового времени» не раз встречались статьи о ненадежности белорусов, как местных чиновников и даже присылаемые великорусские чиновники, породнившиеся с «обливанцами», как презрительно не переставали называть белорусов, теряют свою русскую национальную устойчивость.

Впрочем, бывали великорусские органы, которые вспоминали о родстве великорусского и белорусского племени. Но белорусская национальность мало выиграла от признания ее родства с великорусами. Так, известная газета «День» в 60-х годах упрекает русское общество в забвении Белоруссии, но сразу же ставила вопрос антинациональный: ведя борьбу с поляками, «День» не отводил самостоятельного места белорусам, считая их придатком великорусского народа. Вообще, органы великорусской печати смотрели на Белоруссию и белорусов исключительно с политической точки зрения, борьбы с полонизмом. Но вообще, великорусское общество мало интересовалось и знало Белоруссию и ничего не сделало для сближения с ней.

Белорус знал великоруса только в лице ее чиновного элемента, а с великорусским языком знакомился в силу необходимости.

Несмотря на индиферентизм общества и литературы, несмотря на близорукость русской политики, все же русское влияние проходило в Белоруссии многими путями, как влияние господствующей и правящей национальности. Белорусы прежде всего знакомились с русским языком. Мы уже знаем, что русский язык постепенно стал входить в административное управление. С 30-х годов он становится языком школы и начинает конкурировать с польским языком. С 1863 г. польский язык во всех общественных учреждениях уступил место русскому.

Но и тут получилась известного рода странность: Николай I запретил употребление русского языка в иноверческих церквах: это запрещение долго действовало. Получилось оригинальное положение: польский язык можно было употреблять в костелах, но ни русского, ни белорусского употреблять нельзя.

В конце 80-х годов виленский генерал-губернатор Каханов поднял было вопрос о замене польского языка в дополнительном богослужении русским языком. Еще раньше Синод разрешил произносить проповеди на русском языке, но решительно воспротивился печатанию этих проповедей, боясь, что русские люди будут читать их и совращаться в католицизм. Эта последняя мера успеха не имела. Она имела бы успех только в том случае, если бы разрешалось и говорить по—белорусски. Предложение Каханова тоже встретило оппозицию в высших сферах. Вопрос остался невыясненным, хотя некоторые ксендзы, вроде Сенчиковского, стали применять русский язык в проповедях и в дополнительном богослужении. Но большим успехом эти новаторы не пользовались.

Кроме официальных мер к утверждению русского языка действовали и другие стороны русификаторской политики правительства. С 80-х годов польская пресса исчезает в крае и польская газета становится достоянием немногих элементов. Ее заменяет русская газета и русская книга. То и другое входит в обиход белорусской жизни через школу и через кадр интеллигентных белорусов, отдавшихся административной службе. Количественно увеличивается состав великорусского элемента края.

Однако, если великоросы мало проявляли интереса к русской культуре, то с другой стороны замечается отлив белорусов в лоно великорусской культуры. В 30-х годах уже можно указать на некоторые примеры (публицист Ф. Булгарин, ученый-ориенталист и публицист Сеньковский, писавший под псевдонимом барона Брамбеуса). Но к концу 19 в. этот отток белорусских сил становится весьма заметным. Независимо от того, что белорусы дали великоросам некоторых крупных деятелей (профессор и адвокат В. Спасович, профессор Микуцкий, известный композитор Глинка, беллетрист Дедлов, знаменитый Достоевский, профессора Фойницкий, Сапежко, Мочульский и многие другие, работающие и в настоящее время), отсутствие в Белоруссии центра, отсутствие высшей школы, недоверие администрации к местным уроженцам, вопрос о религии при назначении на места, — все эти условия способствовали тому, что белорусы, окончив среднюю школу на родине, уезжали в университетские города и уже редко возвращались на родину. Здесь они не могли приложить к делу свои способности, силу и энергию, здесь они рисковали получить у администрации отказ в скромном месте и т. п. Вот почему наши города сравнительно бедны интеллигентными силами, вышедшими из среды родного народа.

Представители русского землевладения, вызванные из России чиновники, наконец, старообрядцы, поселившиеся в Белоруссии еще в последнее десятилетие самостоятельности Речи Посполитой, явились представителями русской национальности в крае. К этому еще можно было бы прибавить и то небольшое число колонистов из великорусских крестьян, которые выкупили землю при посредничестве крестьянского поземельного банка. Но вообще великорусский элемент в крае не оказался в надлежащей мере деятельным элементом. Это, вообще говоря, был по преимуществу пассивный элемент, сильный только поддержкою правительства и своим официальным положением. Он не дал достаточного количества борцов в деле проведения русского влияния в крае.

Иногда во главе администрации появлялись люди, искренне отдавшиеся работе, но после Муравьева и его ближайших сотрудников, разогнанных при Потапове, русская администрация выдвигала весьма немногих таких лиц, какими были, напр. Батюшков, А. В. Белецкий, И. П. Корнилов и немногие другие, действовавшие не только из чиновничьего усердия, но и по преданности делу и со знанием дела. Вообще говоря, приезжий русский элемент не шел далее обычного чиновного исполнения своих обязанностей.

Только в среде православного духовенства русские идеи нашли более самоотверженных и искренних деятелей. Высшее духовенство увлекло за собою низшее, а здесь оно уже опиралось на чисто белорусский элемент.

Вообще, если идеи русификации плохо проводились заносным русским элементом, то в среде белорусов они в последние десятилетия стали встречать сильную поддержку и ревностных работников. Многочисленные православные братства при церквах и монастырях сплотили вокруг себя группу деятелей, проникнутых идеей русификации Белоруссии и борьбы с полонизмом. Важнейшими братствами являются Виленское, Минское, Слуцкое и нек. др. Хотя братства состоят из местных, большей частью демократических элементов, однако, к сожалению, они и в политическом отношении явились элементом консервативным, и в национальном отношении они, борясь с полонизмом, противопоставляют ему русскую культуру, нисколько не заботясь о поднятии местной белорусской культуры. Кроме того братства старались занять слишком официальное положение и стремились к тому, чтобы бороться с полонизмом не только культурными средствами, но и административными. Это обстоятельство, конечно, отвращало от братства такие слои населения, которые с такими приемами борьбы не могли мириться.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Начало нового изучения Беларуси

Новое сообщение ZHAN » 16 сен 2018, 17:01

Развитие полонизации нашего края в связи с деятельностью Виленского университета как бы заглушило в поляках и ополяченных белорусах представление о том, что крестьянство и мещанство принадлежат к иному племени. Представители русской национальности и руководители русской политики совсем забыли об исторических традициях, коими руководились русские дипломаты и общественные деятели 17 и 18 вв., признавая в белорусах особую национальность, не только православную по религии, но и близкую по национальным особенностям. Они тоже считали белорусов поляками, не отличали от поляков.

В самом деле, в самом конце 18 в. академик Севергин путешествовал по Белоруссии, он удивляется, что белорусские схизматики «имеют религиозные обряды, близкие к православным», он дал печальную характеристику грубости и невежества простого народа.

Ученый Аделунг не мог понять, к какому племени принадлежат белорусы и решил, что они составляют особый от славян народ.

В очень распространенном энциклопедическом словаре Плюшара белорусский язык характеризуется как тарабарщина — ни польский, ни русский.

Даже ученый Московского университета известный профессор Каченовский, историк и славист, наш язык рекомендовал назвать «русским», а составитель тогдашней популярной грамматики Греч называл этот «русский» язык составленным из слов церковно-славянских, польских и латинских.

Вот каковы были понятия о белорусском языке.

В польской литературе было то же самое. Чечот в первых своих изданиях еще не ясно отличал белорусский язык от польского, не понимал его научного значения, и только в последней книжке своих белорусских песень он говорит о белорусском языке, как о самостоятельном, называя его «кривичским» языком, т. е. языком древних кривичей.

Однако, это был довольно короткий период забвения наукой национальной обособленности белорусского племени.

В польской научной литературе, ранее, чем в русской начали появляться более основательные и более научные сведения о Белоруссии.

Так, уже знаменитый польский лингвист начала 19 в. Линде обстоятельно отметил самостоятельность белорусского языка и связал с языком Литовского Статута и других памятников.

В 10-х и 20-х годах в «Виленском тыгоднике» появляется ряд статей, посвященных описанию белорусских обрядов, белорусской народной литературы и т. п.

С 30-х годов вообще замечается усиление интереса к изучению белорусской национальности. Надо заметить, что вообще это была эпоха, именно 30-е и 40-е годы, когда у различных славянских народностей просыпается сильное чувство национальности. Эти национальные стремления выражаются в усилении интереса к изучению старины, истории, этнографии, языка и, наконец, появляются произведения на местных языках, если раньше эти языки имели слабо развитую литературу, или совсем ее не имели. Это была эпоха сильного подъема, национального развития в среде многих славянских народов. В эту эпоху Польша дала своего знаменитого поэта Словацкого, в эту эпоху замечается возрождение и украинской литературы, к ней относится начало славянофильского течения в Москве и т. п. И в Белоруссии это движение получило особую силу и является эпохой белорусского национального пробуждения. С этой эпохи мы можем считать и возрождение нашей национальной культуры.

Дальнейшее развитие науки повлияло на уяснение вопроса. Назовем по крайней мере имена работавших на этом поприще в данный период. Работа шла в польской и русской литературах. Более богата первая. Здесь мы встречаемся прежде всего с трудами Лукаша Голембиовского, который занимался польской этнографией, но в своих работах помещал и этнографические статьи, касающиеся Белоруссии. Он смотрел на Белоруссию, как на польскую провинцию. Из его сочинений укажем «Польский народ и его обычаи и забавы», 1830 г. «Дома и дворы в Польше», «Игры и забавы» и другие.

Из других этнографов следует упомянуть графа Евстафия Тышкевича, который издал книгу «Описание Борисовского уезда» (1847 г.), в которой дается подробное описание, статистическое и этнографическое, этого уезда.

Местный учитель Ромуальд Зенькевич издал несколько сборников пинских песен (в 40-х годах).

К этим именам следует прибавить и имена Рыпинского, Яна Чечота, о которых у нас говорится в другом месте.

Особенно двинуто было в это время изучение истории. Местные журналы и ежегодники, о которых нам еще придется говорить, помещают ряд исторических статей. Появляется много отдельных трудов.

Таковы труды Иосифа Лукашевича по истории и реформации в Литве и Белоруссии.

Весьма плодотворна была научная деятельность Михаила Балинского, который написал историю г. Вильны (2 тома, 1836-37 гг.), статистическое описание города Вильны. Вместе с Липинским он издал очень полезную книгу «Древняя Польша», представляющую собою историко-статистический очерк отдельных городов и провинций. Ему же принадлежит обширный труд «Старая Академия Виленская», чрезвычайно тепло написанная ранняя история университета и мн. др.

К этой же эпохе относится деятельность Федора Нарбута, воспитанника Виленского университета, инженера по специальности. Он знаменит своими трудами и является первым историком «Литвы», под которой он разумел Литву и Белоруссию, посвятив свои труды общей истории Белоруссии с древнейших времен. В его работах красной нитью проходит любовь к прошлому родного края. Он написал много работ и в том числе девятитомную историю «Литовского народа» (1834—41 гг.). Несмотря на свою большую любовь к прошлому и на желание выяснить его историю, Нарбут еще плохо разбирается в вопросах о том, чем отличается белорусская история от истории Польши.

Иным характером отличаются труды профессоров права Виленского университета Иосифа Ярошевича и Игнатия Даниловича. В их работах отчетливо проведена грань между литовско-белорусской историей и историей Польши. Хотя в заглавиях их трудов еще значится имя «Литвы», но оба историка права понимают это название в смысле государственном, отличая в строении государства участие Литвы и Белоруссии, уясняют громадное значение в этой истории белорусского элемента. Вообще, это белорусы по духу, по понятиям своим, по взглядам своим и по происхождению, но писавшие свои исторические труды на польском языке. Ярошевичу принадлежит трехтомное сочинение под заглавием «Образ Литвы, ее просвещение и цивилизация от древнейших времен до конца 18 века» (1844-45 гг.) и ряд более мелких работ. В упомянутом основном сочинении Ярошевич чрезвычайно объективно следит за правовой историей Белоруссии, его научные выводы и до сих пор имеют значение. Это первая история белорусского права и государственного устройства.

Таким же характером научного метода отличаются и труды Даниловича, сына униатского священника из Бельского уезда. Это был человек с очень широким образованием. Он окончил Виленский университет и занялся исключительно историей местного права. Он был одним из видных профессоров по истории Литовского Статута, по изучению литовских летописей, ему принадлежит издание и толкование многих драгоценных памятников нашего права. По закрытии Виленского университета, Данилович был переведен в Харьков, потом в Киев. Кстати заметим, что Данилович писал свои сочинения как на русском, так и на польском языках.

Кроме указанных лиц, следует отметить исторические труды еще некоторых. Так, знаменитый польский беллетрист Иосиф Крашевский написал обширную четырехтомную историю Вильны, двухтомное «Воспоминание о Полесье, Волыни и Литве» и ряд других работ. Следует упомянуть о работах по истории литовских татар профессора Мухлинского.

Особенно многочисленны работы Адама Киркора, посвященные различным отдельным вопросам белорусской истории. Между прочим, Киркору принадлежит много статей в 3-м томе «Живописной России», изданной Вольфом. Киркор писал как на польском, так и на русском языках.

Закрытие университета сыграло немалую роль в понижении темпа здешней интеллектуальной жизни. Теперь научная и литературная жизнь выражается в ежегодниках, которые выходят в довольно значительном количестве. Одним из старейших ежегодников является «Боян», изданный Адамом Пинькевичем в 1838 г. Интересно, что ежегодники после 30-х годов заключают в себе не только литературные произведения, но и материалы по этнографии и истории Белоруссии и Литвы.

Так, в «Бояне» известный своим изучением Литвы ксендз Юцевич поместил несколько переводов литовских песен. Впоследствие появляются и другие ежегодники. Так, известный в истории нашей письменности Адам Киркор, родом из Могилевской губернии, сын униатского священника, начал издавать в 1845 г. свои «Памятники», которых вышло три книжки. Здесь мы встречаем статьи известного историка Нарбута.

Затем появляются ежегодники «Рубон», «Русалка». Интересно, что несмотря на запрещение в местечке Друскениках появляется по существу периодическое издание «Ондына друскеникских источников». Здесь встречаются статьи того же Нарбута, Александра Мацеевского, известного историка права, проф. Иосифа Ярошевича и нек. др. Тут же встречаются литературные произведения Крашевского и Сырокомли. В 1845 г. виленский учитель Филиппович издал ежегодник «Народ и время», в котором встречается несколько этнографических статей, касающихся Белоруссии.

С половины 50-х годов замечается оживление в области местной литературы. Тогда «Виленский курьер» (польский), привлекает к сотрудничеству целый ряд видных деятелей. Тут мы видим Киркора, Сырокомлю, М. Малиновского и Игнатия Ходзько, Викентия Коротынского и нек. др.

Тогда же появляется «Тека виленска» (польский), журнал в сильной мере посвященный местной истории. Среди его сотрудников мы встречаем наиболее выдающихся писателей того времени Иосифа Крашевского, профессора А. Мухлинского, Сырокомлю, К. Тышкевича, М. Малиновского, Коротынского, Киркора, Игнатия Ходзьку и нек. др.

Мы упомянули только главнейшие имена из обширной плеяды тех ученых историков, правоведов, этнографов и лингвистов, которые тогда с большою пользою трудились над уяснением прошлого и настоящего родного края. Они писали по— польски, но в этом не следует видеть какую нибудь особую тенденцию с их стороны. Они иногда смешивали в своем представлении этнографические и исторические особенности Польши, Белоруссии и Литвы, но это происходило потому, что предыдущими десятилетиями было внедрено в умы такое смешение и Белоруссия рассматривалась со старой точки зрения исторической и с точки зрения этнографической; но, следя за их трудами, можно заметить, как постепенно расширялось их научное мировоззрение и как постепенно и сознательно уже младшее поколение этих местных ученых переходило на чисто белорусскую почву, и как в них просыпалось искреннее чувство любви к своей белорусской родине и к ее народу, как устанавливалась ими постепенно кровная связь между ними и белорусским народом. Неудивительно поэтому, что некоторые из них в конечном итоге одинаково пользовались для своих изысканий как русским, так и польским языками. Во всяком случае эта дружная работа на научном поприще является работой не польской, но именно белорусской и литовской. Она в конечном итоге производила определенное впечатление и имела определенное назначение — будить белорусскую национальную мысль и национальное чувство.

Вот почему эта эпоха в связи с попыткой писать на белорусском языке является эпохой начала возрождения белорусской национальности и литературы. Эта работа шла параллельно с такими же работами в истории других славянских народностей.

Кроме сочинений на польском языке, нами только что охарактеризованных, следует указать и на сочинения на русском языке, частью написанных белорусами, частью же принадлежащих великоросам. Эти же сочинения отражали на себе зарождавшийся интерес к Белоруссии, хотя они не занимали такого видного значения в истории возрождения нашей национальности, отчасти потому, что они предназначались для великоросов, иногда помещались в малодоступных научных изданиях и сами авторы не так тесно были связаны с родным краем, как местные деятели.

Из числа таких деятелей еще в 1824 г. протоиерей Иоанн Григорович издал «Белорусский архив древних грамот». Это была первая попытка русских ученых познакомиться с историей Белоруссии на основании первоисточников. Кроме того, Григорович издал сочинения белорусского архиепископа Георгия Конисского и нек. др. материалы.

Большое значение для времени имеют многочисленные статьи Шпилевского. Они печатались в тогдашних весьма распространенных журналах, напр., в «Современнике» 50-х годов, в «Пантеоне»; некоторые помещались в «Журнале Министерства народного просвещения». Шпилевский, сам белорус, с большой любовью относится к своей родине и хорошо знает ее обычаи, нравы. С точки зрения научной это был человек мало подготовленный к изучению языка и этнографии, самоучка. Поэтому он не стесняясь находил у белорусов никогда не существовавшие божества и т. п. Его главным образом интересовали фантастические предания его родины, ее сказки, предания, вовколаки и пр. Родные леса и болота в его представлении были заселены преданиями, он тщательно подбирал всякого рода фантастические рассказы и ими одухотворял нашу природу. Древнейшие истории, народные предания, обряды, песни, — все то, чем жила белорусская деревня и наше местечковое захолустье — все это служит предметом внимания Шпилевского. Свои замечания он большею частью излагал в форме путешествия, характеристик, излагал в очень привлекательной форме. К сожалению, в статьях Шпилевского нельзя отличить настоящего этнографического материала от той полубеллетристической формы, в которую он облекал свое изложение. Поэтому в научном отношении его работы теперь имеют мало значения. Они сыграли бы большую роль в истории национального движения, но помещались в журналах, едва ли в то время читаемых в Белоруссии, русское же общество в то время слишком мало интересовалось Белоруссией и едва ли для него была понятна прелесть той таинственности наших болот и лесов, которые так красиво описывал Шпилевский.

Кроме Шпилевского можно было бы назвать работы И. Боричевского «Православие и русская народность в Литве» и нек. др.

Чисто научный интерес имеют этнографические материалы, помещенные в «Этнографическом сборнике» 40-х годов, издававшемся в Петербурге Русским географическим обществом.

Большое значение для нас имеют две книги наших земляков генерала — М. О. Без-Корниловича «Исторические сведения о примечательнейших местах Белоруссии с присовокуплением и других сведений, к ней относящихся» (1885) и книга О. Турчиновича «Обозрение истории Белоруссии с древнейших времен» (1857 г.). В первой книге собраны исторические сведения о важнейших городах Белоруссии, а вторая является очень недурной попыткой изложить историю Белоруссии на основании первоисточников, русских и польских научных трудов. Автор кончает историей раздела Польши. Обе книги интересны тем, что авторы их стоят на национальной белорусской точке зрения. Для того времени было большою новостью, не только для русской, но и для польской литературы, категорическое заявление Турчиновича о том, что «Белоруссия имеет собственную историю», которую он и излагает удачно. Обе книги стоят как бы на переломе конца изучаемого периода, который последовал после польского восстания. Можно пожалеть, что проснувшееся в конце 50-х годов национальное движение не могло дальше развиваться в тех условиях, в каких в этот последний период оказалась наша страна.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Зарождение самостоятельной беларуской литературы

Новое сообщение ZHAN » 18 сен 2018, 11:04

Этот период замечателен тем, что тогда же зарождается интерес к созданию самостоятельной белорусской литературы. Надо, впрочем, заметить, что начало новой белорусской литературы относится собственно к концу 18 в. От того времени до нас дошло сочинение, которое долгое время ходило в рукописи и в 40-х годах пользовалось весьма большою популярностью. Это произведение «Энеида наизнанку». Оно не дошло до нас в полном виде, но в довольно обширных отрывках. К сожалению, трудно установить имя автора этого произведения.
Изображение

В 40-х годах один из писателей — Ромуальд Подберезский — сообщал, что «Энеида» принадлежит Маньковскому, который был сначала советником в Могилеве, а затем вице-губернатором в Витебске, и относит время ее написания к 90-м годам 18 в. Но впоследствии появились известия о том, что это произведение принадлежит В. П. Ровинскому, уроженцу Смоленской губ. Таким образом являются 2 претендента на одно и то же произведение. Однако, по всей вероятности, мнение о принадлежности «Энеиды» Маньковскому имеет за собою больше достоверности.

Белорусская «Энеида наизнанку» в очень колоритных чертах, соответственно местному быту, описывает путешествие Энея. Везде выступает быт богатого белорусского крестьянина, с его нравами, обычаями, поговорками и т. п. Язык очень богат колоритными белорусскими выражениями. Неудивительно поэтому, что все эти качества сделали «Энеиду» весьма популярным и даже полународным произведением. Известно, что на украинском языке также в конце 18 в. появилась «Энеида наизнанку», принадлежащая перу известного украинского поэта И. П. Котляревского. Обыкновенно нашу «Энеиду» считают подражанием «Энеиде», написанной Котляревским. Заметим, что во всяком случае это не перевод: у обоих авторов общая идея, но способы ее применения к народному быту отличаются самостоятельностью. Следовательно, белорусская «Энеида» могла бы быть вольным подражанием малороссийской, но вообще надо отметить, что весь этот вопрос еще не исследован и есть немало оснований полагать, что белорусская «Энеида» появилась или самостоятельно, или даже раньше украинской. Этим только мы хотели бы обратить внимание на необходимость более тщательного исследования вопроса.

Не думаем также, чтобы «Энеида» была единственным литературным произведением, дошедшим до нас в рукописях от эпохи до возрождения в 40-х годах белорусской литературы. До нашего времени дошло очень много из богатой белорусской литературы в стихах из числа произведений, ходивших в рукописях. Эта литература еще, к сожалению, далеко не изучена и не исследована, и даже сравнительно немного ее запаса появилось в печати. Судя по языку и по темам, напр., из эпохи крепостного права, многое из этой литературы, написаное неизвестными нам авторами, должно быть отнесено на период до 40-х годов. Поэтому нам кажется, что литературные традиции не прерывались, но только белорусские произведения не появлялись в печати, так как это было необычайно и так как польское влияние охватило литературные круги.

После таких замечаний перейдем к интересующей нас эпохе 40-х годов.

Мы уже говорили, что одним из видных явлений этой эпохи надо считать появившуюся книжку в Париже о Белоруссии Александра Рыпинского.
Наряду с белорусскими народными произведениями здесь мы встречаем несколько стихотворений религиозного характера, несколько шуточных произведений.

Для примера хотя бы приведем шутливое произведение — «Лямент влюбленного»
Яко цецерук у лесе бальбочэ:
Так мое сэрцэ — до цебе сакочэ!
Цi нерэшчака! — келбаса! — селянка! —
Нiц мi нi мi ло! — без цебе! — коханка!..
Рве се ме сэрцэ — як такя атоса:
Кеды таргаен пшеклента калёса
Рве се мне сэрцэ — як гуж у хамуце!..
Калi прыядэн i сядэн на куце,
Да ўжуж насух ся! — як лапець на печы!..
Горкая доля!.. а ктуж мен полечы?..

В 50-х годах появилось три издания за границей небольшой книжки неизвестного автора, составленной уже полностью из произведений на белорусском языке.

Но наиболее видное участие в возрождении белорусской литературы принадлежит белорусам, действовавшим на родной почве. Все это были писатели, находившиеся с тем культурным течением, которое вносил в жизнь Виленский университет. По своему образованию это были белорусы, получившие, однако, образование польское. Но будучи поляками по своей культуре, они, однако, не забыли той народности, из среды которой они вышли. Они посвящали свои интересы, свой труд родному краю и, хотя были шляхтичами по происхождению, однако не забывали о своей кровной связи с белорусским мужиком. Деятельность их на белорусском литературном поприще тем более вызывает к себе симпатии, что они действовали как раз в такое время, когда в местном литературном центре Вильне с особенною силою развивалась польская литература. Ведь это все были современники, а отчасти сверстники таких великих писателей на польском языке, но белорусов по происхождению и даже по основным темам своей поэзии, как Мицкевич и Сырокомля. Для слабого таланта был большой соблазн войти в сферу тогдашней местной польской литературы. Многие из белорусов так и сделали, и за Мицкевичем и Сырокомлей двинулась целая плеяда их земляков (как Героним Марцинкевич, В. Коротынский, К. Павловский, Ф. Загорский и мн. др.), не оставивших в польской литературе никакого следа. Неудивительно поэтому, что мы должны с большим почтением отнестись к тем землякам белорусам, которые свои силы направили не на литературную деятельность в сфере польской литературы, но на развитие белорусской литературы или на изучение истории и этнографии родной Белоруссии.

Это явление тем более трогательно, что наши писатели проникнуты были не только литературным интересом, но и высокими общественными пробуждениями. Им хотелось поднять умственное и моральное состояние белорусского крестьянства, им хотелось обратить внимание дворянской среды на положение крестьянина и тем побудить дворянство работать на пользу крестьянства. «Быть может», — говорит Ян Чечот в предисловии к одному из своих сочинений, — «оне (стихотворения на белорусском языке) проникнут как— нибудь в деревню, быть может, оне заговорят сердцу благожелательных панов и обратят более любящее внимание на крестьян, а вместе с тем будут содействовать успеху этих трудолюбивых соотечественников в нравственности». Таким образом, для них литература была не только средством удовлетворения своего поэтического настроения, но и важной отраслью общественной деятельности.

Обращаясь затем к представителям направления этой литературы, надо прежде всего остановиться на этнографических изданиях и частью на собственных литературных произведениях Яна Чечота.

Ян Чечот родился в 90-х годах 18 в., был сверстником Мицкевича, учился первоначально в школе в Новогрудке, а затем в Виленском университете. За участие вместе со своими друзьями Мицкевичем и Заном в обществе филоматов он попал в десятилетнюю ссылку в Оренбург, откуда затем возвратился на родину. Здесь на родине он был библиотекарем в Щорсах графа Хребтовича. Умер в конце 40-х годов. Это был человек мягкий по характеру, любящий свою родину, свой народ и его произведения, романтик по направлению и настроению.

С 1837 г. Чечот выпустил ряд сборников (всего 6 томов) белорусских народных песен. Первоначально он выпустил не подлинные песни, а переводы их на польский язык, но с 4-го выпуска он стал давать образцы записей на белорусском языке. Чечот, как и другие его современники, первоначально не вполне отчетливо отделял белорусскую народность от польской, но изучение народных песень и языка привело его к очень важным наблюдениям и выводам. В 6-м томе он уже дает особенности белорусского языка, называя его кривичским, пытается характеризовать его. Это была первая попытка представить грамматические особенности белорусского языка и выделить его от других славянских. Автор призывает к составлению белорусской грамматики и словаря, мечтает о широком изучении языка. Весьма замечательно, что Чечот, получивший польское образование, развивает здоровую мысль о том, что наша шляхта — часть того же кривичского народа, что ее предки говорили тем же белорусским языком, пользовались ее песнями, преданиями, вообще, жили одной культурной жизнью с народом. Наряду с народными песнями Чечот прилагает и несколько поэтических произведений с польским переводом. Чечот не раз выражает уверенность в том, что его скромная литературная деятельность послужит на пользу белорусскому народу, он мечтает о развитии крестьянства, являясь одним из народолюбцев 40-х годов, как и Сырокомля, Марцинкевич и др. Недаром он посвящает один из своих выпусков знаменитому народолюбцу Сташицу.

Другим современником Чечота был Ян Барщевский, уроженец Витебской губернии, с берегов озера Нещерда (род. 1890 г.). Он был сыном мелкого застенкового шляхтича. Учился в иезуитской коллегии в Полоцке, мечтал о Виленском университете, но за недостатком средств служил домашним учителем в богатых домах. Позже он переехал в Петербург, где служил по морскому ведомству. Здесь он дружил с Мицкевичем и Шевченко.

Барщевский был прекрасный знаток народа и быта застенковой шляхты. Это был человек веселого нрава, душа шляхетских сборищ, ярморочного веселья. Это была живая пропаганда идей белорусской национальности, потому что на этих сборищах он читал свои стихотворения; стихи приобретали популярность и в письменной и в устной форме разносились по Белоруссии. Неудивительно поэтому, что некоторые авторы, напр., Ромуальд Земкевич настаивают на том, что Барщевского следует считать и хронологически, и вследствие его популярности, основоположником белорусской литературы. Его первое стихотворение «Ах, чым жэ твая дзевэнька, галоўка занята» — крик первой любви автора — появилось в 1809 г. Упомянутый выше автор Р. Земкевич справедливо замечает, что Энеида Маньковского сделалась популярной только с 30-х годов, т. е. к тому времени, когда Барщевский уже пользовался широкой известностью.

В 1812 г. мы видим Барщевского наблюдающим великую борьбу с Наполеоном, наблюдающим эту войну с мужицкой стороны, — расправы крестьян с французами и расправы крестьян с имуществом бежавших помещиков. Отражением этой эпохи было очень популярное стихотворение «Рабункi мужыкоў». Осмелевшие с приходом французов в село крестьяне «двор лупiлi», «што хацелi пiлi, бралi»: одежду, посуду, скот. Французы бежали, а мужики «былi панамi». Немедленно устроили раду и председатель рады Минка вспоминает о том, что раньше были хорошие паны, а теперь «нас паелi, самi сгалелi». Со страхом являются крестьяне во двор пана. Впрочем появление урядника немедленно рассеяло торжество крестьян.

В Петербурге Барщевский стоял во главе кружка земляков белорусов. Он посвятил Белоруссии несколько изданий на польском языке. Так, он издавал ежегодник «Незабудка» (1840–1844), где печатал ряд легенд белорусских. Там же напечатано несколько рукописных белорусских произведений более раннего периода, ходивших в то время по рукам. К сожалению, очень мало дошло до нас стихотворных произведений Барщевского на белорусском языке, напр., «Рабункi мужыкоў» и нек. др. В напечатанных произведениях он больше всего старался изобразить народный быт и быт белорусской мелкой шляхты. Поэтому дошедшие до нас его произведения имеют более характер беллетрическо-этнографический.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Деятельность В. Дунина-Марцинкевича

Новое сообщение ZHAN » 19 сен 2018, 22:09

Перейдем теперь к характеристике младшего из среды белорусских поэтов в этом периоде Викентия Дунина-Марцинкевича. Он родился в местности реки Березины в Бобруйском уезде в 1807 г. и происходил из мелкой шляхты. Таким образом, он был ближайшим земляком своего сверстника, отдавшего, однако, свои силы польской литературе Сырокомли, и происходил из той же среды, что и знаменитый писатель.
Изображение

Марцинкевич сначала обучался в Бобруйском уездном училище, которое окончил в 1826 году. Одно время он слушал медицинские лекции в Петербурге, но бросил университет и посвятил себя службе в римско- католической духовной консистории в Минске. Он происходил из бедной семьи арендаторов, своей собственности не имел и только в 1860 г. на свои сбережения купил небольшое имение под Минском, Люцынку.

Литературная деятельность Марцинкевича началась с 1840 г. Тогда он выпустил в свет на смешанном польско-белорусском языке свою комическую оперу под заглавием «Селянка». Музыку к этой опере написал знаменитый Монюшко. Эта опера имела большой успех. За «Селянкой» последовал ряд других произведений: «Гапон», «Вечерницы».

Уже в «Селянке» сказывается основная мысль, которая проникает и в дальнейшие произведения Марцинкевича. Это — вопрос об отношении помещиков к крестьянам. Он обращается к владельцам крепостных крестьян и советует помнить, что у бога нет разницы между крестьянами и панами. Вообще, надо заметить, что произведения Марцинкевича проникнуты призывом к гуманному обращению с крестьянами и искренней любовью к белорусскому мужику, сознанием кровной связи поэта с народом.

В этом отношении он примыкает к этнографам, как Ян Чечот, братья Тышкевичи, Киркор, Юцевич, Сырокомля (в историко-этнографических трудах) и др.

Марцинкевич, прежде всего, белорус. Он любил белорусское крестьянство, не вследствие его историко-этнографического интереса, а как своего родича, человека, чувствует крепкую связь между собой и белорусом. Мораль Марцинкевича сводилась прежде всего к тому, что крестьянин— существо, обладающее высокими нравственными достоинствами, так что часто он стоит выше испорченных, изнеженных панов и особенно высоко стоит в сравнении с так называемыми «полупанками».

В самом деле, большие паны не обходились без этих «полупанков», происходящих из мелкой шляхты: они бывали арендаторами, экономами, управляющими в имениях. Люди необразованные и грубые, приближавшиеся к настоящим панам только благодаря своему щляхетскому званию, они презирали и угнетали крепостных усерднее самих помещиков. Типы таких «полупанков» выведены в «Гапоне» и в «Купале», в драматической пьесе «Пинская шляхта» и в «Дажинках». Но правота крестьянина, честность крестьянской девушки берут верх. Любимый тип Марцинкевича — невинная девушка, которую стараются так или иначе оклеветать, обидеть.

В «Шчароўскiх дажынках» Тадорка «як зорачка ясна»:
Кроў с малаком яе шчочкi,
Молiннiяю блiшчаць вочкi.
Спадцiшка, бач, як зiркне,
Сэрца молатам забьецца,
Грудзь поламям обальецца.
Ня спазнаешь сам сябе.
Яна ж чэсна — працавiта и т. п.


Несколько раз поэт возвращается к образу молодой крестьянской девушки.

В «Купале» Агатка любит панича, он ее. Но панич по своей испорченности, клянясь ей в любви, предлагает ей в то же время выйти за любящего Агатку Савку, а сами «як цiпер любiм друг друга любiцi будзем». Такое коварство обижает девушку:
Як пачула дзеўка гэтакi наукi,
Вось, моўляў, асiнка уся затраслася,
Уздыхнула цяжкi, заламала рукi,
Горкiмi слезамi тут же залiлася.
Посля смутным вокам на дзяцюка гляне,
Дый гэтакi рэчы казаць яму стане:
«Да тако ж нясчасной мне ужо прышлося,
Што такiя брэднi слухаць давялося!
Бог мяне карае, што ветрэна стала,
Пачцiваго сердца чурацца пачала;
Панiч только зводзiш, хочеш забаўляцца
А ня ласка ж будзя са мной абвянчацца
…..
Дзякуй же панiчку за твае кахане,
Мiлейшы ж мне Саўка ў мужыцкам стане:
Ён не схочэ бедной дзеўчацi,
Ён пачцiвым сердцам век будзя любiць».


Этот отрывок в достаточной мере характеризует теплое отношение поэта к крестьянину. Поэт идеализирует тип крестьянки и, главным образом, для того, чтобы показать, что и над мужиком «грех здзекавацца», как говорит та же Агатка в другом месте; идеализируя крестьянина, он в то же время призывает помещика шляхтича к более человеческому отношению к своему крестьянину.

Марцинкевич не только взывает к панам о более человеческом отношении к крестьянам, он шел дальше, проповедуя необходимость образования для крестьянина, необходимость школ, наконец, улучшения экономического быта. В «Гапоне» он дал образец того, что крестьянин далеко не так низко стоит в умственном отношении, что образование доступно и ему.

С какою радостью посвящает он свою книгу «Ciekawyj Przeczytaj!» Александру Лаппе, маршалу Бобруйского повета, именно потому, что, проезжая через имения Лаппы, автор видел прекрасные хозяйственные постройки крестьянского люда (poczciwego ludu) , свидетельствовавшие о благосостоянии обитателей. Он не находит никого кругом, кому бы следовало посвятить свою книгу, как не «опеку слабых», отцу крестьян. Да и цель его книжки, говорит Марцинкевич, должна заохотить деревенского жителя к чтению, чтобы он развил свой ум, погруженный дотоле в темноту.

Но, зная хорошо, что мало найдется помещиков, которые бы бескорыстно старались об улучшении быта и образования своих крепостных, он в предисловии к «Гапону» указывает помещикам и на практическую выгоду: образованный и достаточный крестьянин будет более честным, более понятливым слугой, — думая хоть таким образом более обратить внимание помещиков на своих крестьян. Но наконец целью его желаний, о чем он мог писать, но не мог в то время печатать, — это было полное освобождение крестьян от крепостного ига, время, когда
Будзе мужык нi скацiна,
Нi раз скажыць пан з паноў:
«Пане Хведэр, пане Мiна,
Як же васпан, цi здароў»


Итак, конечное желание поэта — это свобода крестьянина. По своему обыкновению он не удерживается и в этом случае от идеализации: вместе со свободой поэту мерещится и полное «равенство» мужика с панами, заключающееся в том, что мужик будет называться «паном», последует и материальное улучшение: они будут пить горелку с панами и «гуляць»; поэт так проникся своей идеей, его желания так сливаются с мечтами серой массы, что он злорадствует, смеется над положением панов, в каком они очутятся при освобождении, хотя и он и его круг такие же паны-помещики.

Таковы были общественные взгляды нашего поэта, проникающие во все его произведения. Этим же духом проникнуто и одно из лучших его произведений, пользующееся и до сих пор наибольшей популярностью, «Гапон». Автор сам признается в предисловии, что цель этой поэмы — дидактическая, желание показать помещикам, насколько вредно злоупотреблять вверенной им властью по отношению к крестьянину и тем возбуждать ненависть крестьян против помещиков. Хотя цель автора только дидактическая, но тем не менее высокое его поэтическое дарование представляет читателю чрезвычайно рельефно изображенную картину белорусской жизни и высокие достоинства белорусского крестьянина. Герой и героиня повести — Гапон и Катерина, которые были детьми соседей. Гапон — человек отважный, красавец, умеющий постоять за своих и даже грамотный, — на него заглядывались сельские девушки. У соседки Гриппины росла красавица Катерина:
Як у садочку малiна,
Расла, цвяла, даспевала:
На шчочках кроў с малаком,
А вочкi блiшчаць агнём,
І семнадцать уже лет,
Як прышла яна на свет.


Но случилась обыкновенная в крепостные времена история. Местный эконом заинтересовался красавицей, но на его ухаживания она обещала рассказать все Гапону, так как старики родители уже считали их женихом и невестой и только мечтали об их будущей свадьбе. Эконом должен был уступить. Но когда вышел указ о рекрутском наборе, эконом уговаривает помещицу сдать Гапона в солдаты под тем предлогом, что он бунтует молодежь. Так из корчмы Гапона и забрали прямо в рекруты. Но судьбой Катерины заинтересовалась помещица, узнала всю правду, прогнала эконома, а девушку взяла к себе во двор.

Прогнанный со службы эконом, как однодворец, через некоторое время сам оказался подлежащим рекрутскому набору. Третья песня в очень колоритных чертах рисует суету в Могилеве во время приема рекрутов. Появляются разные провинциальные фигуры на улице, описанные с большим юмором. Затем описывается приемочное присутствие, безразлично посматривавший на публику маршалок, пузатый и косматый доктор, часто посматривавший к себе в карман и, наконец, приемный офицер— молодой и красивый. Это был сам Гапон, выдвинувшийся по службе. Очень комично описано появление бывшего эконома, осмотр его доктором, видимо с ним предварительно сговорившимся. Приемный офицер настоял на сдаче эконома, а доктор только «кишеню пачухав».

4-я песня описывает успехи Катерины в обучении на господском дворе и ее верность своему возлюбленному. Гапон, уже офицер, присылает к ней сватов и идет краткое описание в стихах свадебного обряда, написанное с обычным подъемом, красиво и колоритно. Повесть кончается описанием свадебного пира:
Дзеўкi, хлопцы, маладзiцы,
Целу ночку па святлiцы,
Бадзялiся, хто як змог:
Як у гаршку там кiпела,
Ат пылу аж пацямнела,
Суматоха — што крый Бог.
Я на том вяселлi быў,
Пiва, мёд, гарэлку пiў,
У роце здаволь было
Аж па барадзе цякло.


Не останавливаясь на других произведениях Марцинкевича, мы дополним с ним наше знакомство указанием еще на одно произведение, которое ему приписывалось — «Тарас на Парнасе». Это произведение не было напечатано в свое время, но известно во многих рукописях. Оно относится к 40-м годам, судя по указанию, имеющемуся в самом произведении. Многие сомневаются в том, что «Тарас» принадлежит перу Марцинкевича. Однако, есть не мало оснований приписывать это произведение ему. Во всяком случае, мы познакомимся с этой поэмой в самых кратких чертах.

Герой поэмы полесовщик Тарас, человек не пьющий и очень щирый в исполнении своих обязанностей. Вот, однажды, накануне Косьмы и Демьяна, Тарас пошел охотиться на тетеревей. Очень комично описан сон Тараса, представившегося ему во сне нападения на него медведя и перенесения его в заоблачное пространство. Тут Тарас осмотрелся, увидел себя среди цветов и от проходящего хлопчика, шедшего с луком и колчаном, узнал, что дорога, на которой он стоит, ведет на Парнас. Тарас пошел к Парнасу и тут у подножия его встречает большое, но неприятное ему собрание панов, проталкивающееся на Парнас.

Як жiды ў школi галасуюць,
Гатоў адзiн другога зьесць, —
Друг друга ў бакi штурхаюць —
Каб першым на гару ўзлесць.
Усе з сабой цягаюць кнiжкi,
Аж пот з лысiн ручьям хлiшчыць,
Адзiн другому выцiскаюць кiшкi.


Удивленный Тарас видит ряд писателей, идущих, или с трудом пробивающихся на Парнас: Мицкевич, Пушкин, Кохановский, Гоголь «як павы» прошли на Парнас, другие, как Греч и Булгарин, с трудом пробиваются к парнасским вершинам. Тарас прошел через эту толпу писателей и прямо попал к богам. Тут описывается картина парнасской жизни. Это хата — хата богатого белорусского мужика. Во дворе бродят домашние животные, парни играют в чет и лишку. В хате шевцы шьют богам и богиням сапоги, богини моют сорочки и портки, Сатурн чинит лапти, Нептун — сети, Марс дерется с Геркулесом. Зевс лежит на печи, положивши голову на свою сермягу. Венера прихорашивается у зеркала. Тарас был поражен. Зевс на печи перевернулся так, что затряслась вся гора, зевнул, потянулся и сказал: «есце уже пара». Тогда Геба стала подавать на стол все вкусные белорусские кушанья. Сели боги за стол. Вакх немедленно напился за ним и
Да й Зевес як насцiбаўся,
Так носам чуць зямлi ня рыў,
Як жыд над бiбляю кiваўся
І брыдкi рэчы гаварыў.


После обеда началось веселье. Очень колоритно описаны белорусские танцы, начатые Венерой. Даже старый Юпитер не выдержал и пустился в пляс. Когда начались танцы — не выдержал и Тарас, пустился в пляс и так хорошо отплясывал, что поразил всех богов. Боги его накормили, столкнули с Парнаса и тут Тарас проснулся.

Кроме Марцинкевича можно указать еще на несколько его младших современников, писавших по белорусски. Так, напр., уроженец Витебской губ Даревский-Верига. Можно было б указать на несколько анонимных авторов, произведения которых тогда же появились в печати в местных губернских и нек. др. изданиях.

Однако 60-е годы принесли застой в белорусской литературе, так как проявление всякого рода местной литературной деятельности не только в польском, но и и в белорусском духе, оказалось невозможным.

Здесь только следует отметить, что в годы польского восстания обе стороны пользовались белорусским языком для прокламации.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Общий характер 1860-х годов

Новое сообщение ZHAN » 20 сен 2018, 19:33

Восстание в 1863 г. имело очень роковое последствие для белорусского национального дела. Белоруссия в этом восстании принимала весьма ограниченное участие.

Муравьев как будто бы понимал отличие белорусской национальности от великорусской и склонен был поддерживать белорусское крестьянство. Но его программа подвергалась искажению его заместителями. Они старались вытравить в крае все, напоминавшее Польшу, но боялись и белорусского сепаратизма, иногда сознательно, иногда не отличая белорусов от поляков. Польский язык подвергся гонению. Но наряду с ним подвергся гонению и белорусский язык.

До 1905 г. лежал запрет печатать произведения на белорусском языке. Литературное творчество от этого, конечно, потерпело сильный ущерб. Правда, поэтические произведения теперь уже неизвестных нам авторов появлялись, ходили в рукописях, многие дошли до нас, но в общем гонение на белорусов принесло большой вред.

Между тем, попытки печатать книги были. В самом конце 80-х годов такие попытки делались киевским кружком белорусов, но представленные в цензуру книги погибли в ее архивах. Так, был запрещен букварь с читанкой М. В. Довнар-Запольского и др. «Календарь Северо-Западного Края на 1888 г.» цензура не пропустила в Киеве, он появился в Москве, где цензор оказался мягче, благодаря знакомству. Но все же здешний цензор не разрешил переиздать «Гапона», впрочем посоветовав приложить к нему литературное введение, несколько сократить и прерывать статью литературно-критическими замечаниями, что и было сделано издателем календаря.

Наряду с усилением правительственного гнета в отношении белорусской национальности, восстание имело еще ряд неблагоприятных последствий для белорусского национального дела. Интеллигенция, принадлежавшая к католической религии и усвоившая польскую культуру, была разгромлена и оставила свой край. Привлеченная Муравьевым и его преемниками великорусская интеллигенция усваивала теперь свои взгляды на Белоруссию, как на часть России и не желала отличать белорусскую национальность от других русских национальностей. Этого требовал тогдашний кодекс официальных взглядов.

Были моменты, когда, как мы видели, власть готова была поддерживать дворянство, но все же не белорусский народ. Правда, с 60-х годов зарождается и белорусская интеллигенция. Но так как 60-е годы были эпохой борьбы, то эта нарождающаяся белорусская интеллигенция не столько проникнута белорусским национальным духом, сколько усваивает себе идею особого местного патриотизма, основанного на борьбе с поляками и польской культурой. Она стремится бороться с польским влиянием, исходя из идеи тесной связи Белоруссии с Россией. Таким образом, эта группа деятелей так тесно сливается и переплетается с официально проводимыми взглядами, что трудно различить оба направления.

Разбираясь в тогдашних направлениях и настроениях, можно придать им такую группировку. На первом плане мы видим русское официальное направление, стремившееся уяснить культуру местного края и наладить здесь культурную работу. К нему тесно примыкает некоторая группа белорусских деятелей, составляя, так сказать, подотдел этого направления. С конца 60-х годов и до начала 90-х годов это направление официальное было господствующим в крае. Польская культура за это время имеет очень слабую связь с белорусскими местностями, усиливаясь лишь в конце указанного периода. В польской литературе и журналистике разрабатываются вопросы, касающиеся истории и этнографии Белоруссии, но это течение имеет чисто научные интересы; такое же направление научное наблюдается и в России. Национальное движение на время как бы совершенно замирает и начинает оживать только с самого конца 80-х годов, достигая уже большого расцвета в 90-х годах, т. е. накануне первой революции, когда получилась возможность писать по белорусски и о Белоруссии. Параллельно с развитием этого последнего движения идет работа тайных кружков и организаций, которая имеет ввиду не только культурные, но и государственно-национальные задачи Белоруссии.

Согласно указанному разделению общественных группировок, мы рассмотрим главнейшие факты культурных явлений в Белоруссии, или таких, которые с ними связаны.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Официальное направление в 1860-х

Новое сообщение ZHAN » 21 сен 2018, 10:43

Подобно польским шовинистам, не желавшим отличать культурной и национальной самостоятельности Белоруссии и Литвы, «русские люди» в нашем крае также не хотели признавать белорусской национальности и старались везде, в самой России, в Западной Европе и в самой Белоруссии проводить взгляд и доказывать, что эта страна искони русская и что это вообще Россия, не нуждающаяся в местной культуре и, так сказать, не имевшая ее.

Для своих целей это направление пользовалось, как и польские шовинисты, также научными данными и тоже по преимуществу историческими, потому что изучение этнографии и языка ставило бы их на скользский путь, ибо открыло бы глубокое различие между белорусской и великорусской национальностями. Официальное направление, прежде всего, стремится установить терминологию, оно не иначе называет Белоруссию, как «русским краем». В официальных изданиях совершенно исчезает или почти исчезает название Белоруссия, заменяемое названием Западного края, западнорусских губерний. Это направление ставит своей целью борьбу с поляками, но рассматривает всю культурную польскую деятельность в Белоруссии как следствие «польской интриги».

Большею частью все эти деятели занимали те или иные крупные административные места, сосредоточием их был Виленский учебный округ и зависевшие от него крупные научные учреждения в крае — Виленская публичная библиотека и Виленская комиссия для разбора древних актов.

Виленская публичная библиотека и состоящий при ней музей имеет своим началом Музей древностей, основанный еще в 1856 г. при содействии, главным образом, графа Тышкевича. Уже при Назимове польский элемент в музее был в сильной мере раскассирован и началась его руссификация, в результате которой привлечены были к ведению библитеки частью силы из Великороссии, частью из Галиции, а впоследствии пополнялись эти силы и местными учеными.

Независимо от политических задач, Виленская комиссия для разбора древних актов, учрежденная в 1864 г., сделала очень много для освещения исторического прошлого Белоруссии. Она издала длинный ряд томов «Актов» Виленской археографической комиссии (более 30-ти) и около полутора десятка отдельных изданий. Виленский учебный округ имел также средства для научных изданий и выпустил целую серию их под именем Археографического сборника документов, относящегося к Северо-Западному краю. Во главе Комиссии и в составе ее членов стоял ряд видных научных имен, которые независимо от их политических убеждений, не мало сделали для развития нашей исторической науки. Первым председателем Комиссии был П. В. Кукольник, родом из Галиции, бывший профессор всеобщей истории при Виленском университете и оставшийся после закрытия университета жить в Вильне. Ему принадлежит несколько работ по истории и законодательству Белоруссии.

В лице последующих двух председателей — П. А. Бессонова, москвича и Я. Ф. Головацкого — беглого галичанина, комиссия получила, к сожалению, более политиканствующих председателей, ярых борцов против «польской интриги», нежели ученых, желавших принести научную пользу тому краю, в который они были заброшены. Более полезными деятелями оказались последующие председатели. Таким был Ю. Ф. Крачковский (1888–1902 гг), родом из Кобринского уезда. Ему принадлежит длинный ряд очень почтенных научных трудов, хотя иногда и окрашенных излишней полемикой с поляками.

Последним председателем был витеблянин Д. И. Довгялло, известный небольшим числом исторических статей и изданий, но уже принадлежащих к национальному направлению.

Из членов комиссии следует упомянуть имена трех лиц, наиболее известных своими трудами: И. Я. Спрогиса, Н. И. Горбачевского (уроженцы Могилевской губ., написавшие ряд крупных работ), и С. В. Шолковича, уроженца Мозырского уезда. Последний принимал деятельное участие в трудах Комиссии, как ученый, но в то же время является видным представителем местного белорусского направления, идущего с официальным направлением. В его деятельности именно проскальзывает местный патриотизм правого оттенка. Он принимал в свое время большое участие в местных официальных газетах и издал «Сборник статей», объясняющих польское дело (справу) по отношению к Западной России. Этот сборник имеет полемическое значение и состоит частью из статей самого Шолковича, частью из статей других авторов, подобранных с нарочитою целью доказать зловредные последствия «польской интриги».

Крупным масштабом отличалась деятельность двух попечителей Виленского учебного округа И. П. Корнилова и П. Н. Батюшкова. Оба убежденные руссификаторы Белоруссии и Литвы. Разумеется, в этом направлении они действовали как администраторы. Но кроме того, оба они были люди с научными интересами. Им принадлежит деятельное участие в местных изданиях и некоторые научные труды. Наиболее деятельным оказался Батюшков. Под его руководством вышло много изданий, весьма полезных и хорошо обставленных в научном отношении, напр., «Памятники русской старины в западных губерниях», многотомное издание, с альбомами, затем ему же принадлежит очень недурно написанный очерк истории Белоруссии «Белоруссия и Литва и исторические судьбы Северо-Западного края» (1890). Но предисловия к этим серьезным научным изданиям, написанные самим Батюшковым, носят резко полемический характер бесконечного обличения «польской интриги» и доказательства того, что «западные губернии» составляют «древнее достояние России». Этим подчеркивается политический характер изданий Батюшкова.

Мы говорили до сих пор о чисто официальных представителях данного направления. Но в свое время нами было замечено, что это стремление к обрусению края незаметно сливалось с правым крылом зарождавшихся белорусских направлений. Наиболее ранним представителем этого последнего является «Вестник Западной России» Говорского. Он начал свое издание в Киеве, а затем перенес его в Вильно (1862–1871). «Вестник» Говорского, собравший немалое число сотрудников из белорусов, был проникнут поляконенавистничеством. Он являлся боевым журналом, задавшимся целью бороться со всякого рода сепаратизмом, в Белоруссии — с польским. С одной стороны способ борьбы был научным и в «Вестнике» помещались исторические материалы, исторические очерки и статьи, впрочем, не имеющие большого научного значения.

Но зато руководящие статьи самого Говорского были проникнуты озверелым полонофобством и допускали такие полицейские приемы, каких в печати избегают.

Это направление в менее резкой форме нашло нескольких видных представителей из числа белорусов. Таким был гродненский уроженец профессор Петербургской [духовной] академии М. О. Коялович.

Он издал несколько крупных работ: «Литовская церковная уния», «История воссоединения западно- русских униатов» и ряд др. Очень характерны его «Чтения по истории Западной России», ряд лекций, прочитанных им в связи с польским восстанием. В этих лекциях, как и в других статьях, публицистических и научных, как и в личном обиходе профессора, сказывается глубокий патриотизм, глубокое чувство любви к родной Белоруссии. Коялович боролся с полонизмом не в силу официальных побуждений, но вследствие убеждения вредности его для Белоруссии. Однако, он слишком уходил вправо и не отводил достаточного места самостоятельности белорусской национальной культуре. Во всяком случае, Коялович был крупным деятелем, своими воззрениями скрашивающий целый период.

Справедливость требует упомянуть и о некоторых других ученых трудах, полезных для науки о белорусской национальности, но иногда окрашенных в общий колорит тех мнений, представителем которых был Коялович. Это преимущественно работы по истории белорусской церкви, вышедшие, вероятно, из-под пера учеников Кояловича. Таковы работы отца Извекова, отца Шавельского. Довольно ярким представителем такого полуофициального, полунационального направления была редакция «Виленского календаря» 90-х годов, помещавшая иногда ряд очень полезных статей по истории церкви и другим историческим вопросам. К тому же принадлежит очень видная научно-литературная деятельность бывшего помощника попечителя Виленского учебного округа А. В. Белецкого, св[ященника] Орловского («Гродненская старина» и др., статистиков Сементовского и Смородского, издателя «Виленского сборника» Кулина и др.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Польские и русские труды по изучению Беларуси

Новое сообщение ZHAN » 23 сен 2018, 17:32

Мы говорили уже, что независимо от политических и национальных настроений Белоруссия, ее история и этнографический быт и язык привлекали к себе интерес в последние десятилетия со стороны польских и русских ученых. Эти работы довольно многочисленны и обзор их не может входить в нашу задачу. Ограничимся самыми лишь беглыми указаниями наиболее видных явлений в данной области.

В польской науке разработка белорусских вопросов главным образом сосредоточивалась в Кракове, Львове, частью в Варшаве. Без подробных изысканий, трудно сказать в каждом отдельном случае, вызывался ли интерес к Белоруссии чисто научными соображениями, или же тут действовал отклик национальной связи со страною или территориальной связью. Во всяком случае, белорусы могут быть только признательны тем ученым других национальностей, которые посвятили свои труды изучению ее истории, быта и языка.

Так в польской литературе можно отметить появление таких трудов, как многочисленные статьи, разбросанные в издания Краковской Академии Наук. «Zbior wiadomosci do Antro pologii Krajowej» (статьи Виковского, Дыбовского, Бируты, Черного, Василевского и др.). Известный польский этнограф Ян Карлович посвятил некоторые свои труды этнографии нашей родины и напечатал в упомянутом краковском издании книгу о преданиях и белорусских народных сказках. Там же напечатаны работы Владислава Вериги. Эти работы касаются преимущественно Западной Белоруссии — Наднеманской. Очерк той же Белоруссии дает Э. Ожешко в варшавском журнале «Висла» за 1888 и 1890 г.

Не перечисляя многих других, обратим внимание на многотомный труд М. Федоровского под заглавием «Народ белорусский в Литовской Руси». Это обширнейшее собрание, труд многих лет, преданий, сказок и других материалов, характеризующих культуру белорусского племени. Записи относятся к северной части Гродненской губ. и Новогрудскому уезду Минской губ., т. е. к типичнейшим, не тронутым посторонним влиянием, местностям.

Еще труднее в сжатом очерке выделить наиболее важные труды, появившиеся в польской исторической науке относительно Белоруссии. Приходится ограничится лишь указанием на важнейшие имена. Наряду со Стадницким, Щейнехом надо особенно подчеркнуть многостороннюю деятельность по изучению древнейшей истории Белоруссии, ее отношений к Польше и к Лифляндии доктора А. Прохаски, львовского ученого. Он специализировался в этой области, чрезвычайно трудной для исследования и, кажется, нет того трудного и сложного вопроса, которого бы он не поднял и в разрешении которого не выказал бы своей блестящей эрудиции.

Можно упомянуть о трудах доктора Ловитского, Лаппо и др., относящихся к той же области. Ксендз Станислав Заленский написал многотомную историю иезуитов в Польше, в которой отвел место и истории литовских иезуитов. Т. Корзон в своих трудах касается истории Литвы и Белоруссии, напр., в истории военных сил Литовско-Русского государства. И. Ф. Белинский написал многотомную историю Виленского университета, Кутшеба дал краткий очерк правового развития Литовско- Русского государства, Иосиф-Вольф, варшавский ученый, дал ряд капитальных трудов по очень трудной специальности — по генеалогии и истории должностей. Белоруссии касаются некоторые труды Глогера, Рымбовского, Месцицкого, Барановского, Ашкенази, Шукевича, профессора Талько-Гринцевича (антрополог) и мн. др.

С такой же задачей сжатого упоминания имен мы подойдем и к аналогичным явлениям в русской научной литературе. Тут, прежде всего, надо отметить деятельность некоторых ученых учреждений по изданию исторических и этнографических материалов, касающихся Белоруссии. Так, Петербургская археографическая комиссия, имеющая задачей издание исторических памятников, еще в сороковых годах издала пять томов «Актов Западной России», а позже продолжала это издание (16 томов) под заглавием «Актов Южной и Западной России». Она издала «Памятники полемической западнорусской литературы», а в последнее время издала том литовских летописей и несколько томов «Актов Литовской Метрики», древнейших, дошедших до нас из документов великокняжеской канцелярии. Все это, конечно, очень полезные издания.

В самом начале 60-х годов Генеральный штаб издал описание всех губерний, составленное офицерами Генерального штаба, работавшими в 50-х годах. Таким образом, были изданы описания всех белорусских губерний, за исключением почему-то пропущенной Могилевской губ. Хотя эти описания губерний составлялись по строго официальной программе и официальными лицами, но в общем все описания наших губерний составлены весьма объективно. К каждому описанию имеется исторический очерк губерний, но весь интерес сосредоточивается на статистическом и естественно-географическом описании губерний. При описании производилась съемка губерний для картографических целей. Кроме этой стороны, описания дают сведения этнографические, описания обрядов, и приводят народные песни (кроме описания Минской губ., в которой этнографический отдел совсем пропущен). Лучшее описание быта населения находится в описании Гродненской губ., составленном Бобровским. Описание Могилевской губ. было впоследствии восполнено и издано в 80-х годах под редакцией местного губернатора Дембовецкого, причем в нем помещен очень обширный этнографический очерк губернии.

Несколько ученых трудов издало Русское географическое общество в Петербурге, напр., «Сборник гомельских песен», записанных Радченко, обширный сборник смоленских песен, составленный Добровольским. Некоторые работы издало Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии в Москве.

Что касается трудов отдельных лиц, то мы укажем только на некоторые из них. Весьма немалое значение в науке имело появление монографии профессора П. В. Владимирова о Франциске Скорине и др. его работ. Полезны труды профессора Василевского по истории г. Вильны, Архангельского — по истории белорусской литературы, профессора И. Петрова и мн. др. Но особенно важны работы московского профессора М. К. Любавского, который, не будучи белорусом по рождению, специализировался в области истории Белоруссии и дал длинный ряд очень важных трудов («Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства», М.,1892 г.; «Литовско-Русский сейм», М., 1900 г.; «Очерк истории Литовско-Русского государства» и ряд др.).

Не менее важное значение имеют труды покойного профессора М. Ф. Владимирского-Буданова по истории права и его учеников В. Г. Демченко, М. Н. Ясинского, Малиновского, Максимейко. Среди трудов покойного киевского профессора В. Б. Антоновича, относящихся к истории Украины, есть немало работ, посвященных и истории Белоруссии. Среди них «Очерк истории Литовской Руси» играет особенно видную роль, т. к. это первая работа, осветившая процесс сложения Литовско-Русского государства с научной точки зрения. В этой работе автор удачно отчленил вымысел позднейших летописцев от реальной действительности. Эта работа легла краеугольным камнем для дальнейших трудов польских и русских ученых. В других работах В. Б. Антоновича в той или иной мере затрагиваются вопросы, касающиеся Украины и Белоруссии. Многочисленные ученики Антоновича дали ряд работ. Так, профессор М. П. Дашкевич дал общий очерк истории Литовско-Русского государства, кончая Люблинской унией. Это очень живо написанный обзор ряда спорных вопросов нашей истории, имевшей целью критически проверить и дополнить выводы своего учителя. В. Е. Данилевич дал историю Полоцкой земли до конца 14 в. Профессор П. В. Голубовский написал историю Смоленской земли до конца 14 в.

Вообще Антонович имел большое влияние в деле возбуждения интереса к местной истории. К числу его учеников из белорусов принадлежит и М. В. Довнар-Запольский, о работах которого будет сказано в иной связи. Петербургский профессор Бершадский выяснил многие стороны в истории белорусско-литовских евреев. Известный литвовед Э. А. Вольтер касался многих сторон истории Белоруссии в связи с историей Литвы.

Из новейших работ следует упомянуть труды профессора В. И. Пичеты по истории аграрных реформ 16 в.

Ограничиваемся этим беглым и неполным указанием, т. к. в нашу цель не может входить сколько- нибудь подробный очерк историографии Белоруссии. Обзоры академиков Е. Ф. Карского («Белорусы») и А. Н. Пыпина («История русской этнографии. — Том IV. Белоруссия и Сибирь») дают более подробный указатель работ по истории изучения Белоруссии, хотя научная разработка нашей историографии еще впереди.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Последнее пятидесятилетие. Ретроспективный взгляд

Новое сообщение ZHAN » 24 сен 2018, 21:28

Периодизацию белорусских хозяйственных отношений мы понимаем таким образом: древнейшая история Белоруссии начинается эпохой племенного быта. Это та эпоха, которой соответствуют курганные раскопки, которой соответствуют первые известия о быте русских славян и белорусских племен в частности. Мы не будем вдаваться в подробности предположений о том, какими чертами характеризовался этот быт, был ли он остатком родового быта или имел какую-нибудь иную форму. Конечно, в нем были еще пережитки родового быта, но по-видимому, он отлился уже в веревные союзы, распадавшиеся в свою очередь на отдельные сябринные организмы.

В исходе племенного периода белорусские племена захватывает сильное торговое течение, шедшее с далекого Востока на Запад; оно является характерным для второго периода. Примитивный быт звероловов, едва только осваивавшихся с начатками примитивного земледелия, стал быстро перестраиваться.

Появляются торговые города, надо предполагать и развитие некоторых промышленных навыков, о чем до нас уже доходят сведения от 12 в. Древнейшие торговые центры вбирают в себя пришлое население представителей варяжского племени, иногда, по-видимому, оказывающихся в положении господствующего класса. Позже, с 12 в., Белоруссия входит в сферу северной торговли, и в ее городах появляются насельники-иноземцы немецкого происхождения.

Таким образом, вся жизнь охватывалась соотношениями, имевшими в основе своей материальный базис. На этом базисе формировались классовые соотношения. Так как главным занятием огромного большинства населения был промысел пушной или ремесленный, а занятием его верхушки была торговля, то все соотношения базировались не на поземельных отношениях. Вырабатывались господствующие классы, носившие наименование боярства или купечества. В силу своего материального превосходства они фактически держали власть в своих руках: они господствовали на вечевых собраниях, они ставили и низвергали князей, заключали договора и т. д. С внешней стороны, с формальной и юридической стороны, этот строй имел характер демократии, народоправства. Но по существу этот строй уже тогда был прорезан отчетливым классовым подразделением. Отсюда — формальное равенство бояр, мещан и «простых» людей, о чем хорошо известно из документов 14–15 вв., и ежечастная борьба между отдельными классами.

Весь этот вечевой и земский период, по нашему мнению, надо отличать от предыдущего племенного, и от последующего феодального. Многие русские историки в своем увлечении феодализмом готовы искать его в 11 в. По нашему мнению, это будет большим смешением понятий, и можно не рискуя впасть в ошибку, присоединиться к мнению Чичерина, который именно выделяет особый период народоправства. Если искать для него аналогий, то следовало бы искать в условиях древнегреческой истории, римской или даже древнегерманской (с оговоркой).

Период охвата всего строя господством отношений торговых и торгово-промысловых постепенно сменяется таким периодом, в котором на первый план выдвигаются поземельные соотношения, когда богатство и бедность, политическое влияние, слабость и бессилие измеряются соотношениями, базирующимися на землевладении. Земля приобретает значение капитала, имущества, которое дает власть, силу, независимость ее обладателю. Таким образом, происходит смена производственных форм. Основой этой смены является, бесспорно, постепенная сгущаемость населения. Вне этого экономического фактора мы не представляем себе стимула смены производственных форм народнохозяйственной жизни. Вырабатываются новые соотношения между населением и природными богатствами страны. Возможность занятия охотничьим промыслом уменьшается или исчезает под влиянием роста населения. Торговля теряла прежнее значение. Отсюда постепенное нарастание новых материальных соотношений. Эти соотношения имеют базу в том, что составляет основную потребность человеческого организма — в добывании пищевых продуктов для теперь уже многочисленного населения, понимая это нарастание не в числовом отношении, а в соотношении с формами хозяйства.

Отсюда сила и власть переходят в руки того, кто обладает наибольшим фондом для производства пищевых продуктов.

Те хозяйственные и государственно-правовые соотношения, которые определяются земельными соотношениями с привлечением некоторых государственных прав, мы и будем называть феодальными.

Как и всякая смена производственных форм, нарастание феодальных соотношений происходит весьма медленно, первоначально врезаясь в формы предшествующих материальных соотношений. В самом деле, присутствие сильного землевладельческого боярства отмечается источниками в 13 в., т. е. в эпоху, когда еще господствуют хозяйственные соотношения иного порядка. Затем идет все усиливающийся рост феодализации. Власть над земельным богатством переходит к определенному классу. Сначала он носит древнерусское наименование боярства, частью называется земянством, а затем принимает надолго польское наименование — шляхта. Весь период окрашивается господством сельскохозяйственного производства, заботами о добывании продуктов, удовлетворяющих первичные потребности населения. Феодалы, разделившие земельный фонд между собою, оказались обладателями основного капитала страны. Свою силу и влияние они употребили на то, чтобы добиться господства над теми слоями населения, которые оказались за бортом обладания земельным капиталом. Слабейшим элементом было крестьянство — обладатель труда. Оно постепенно было закрепощено и потеряло свободу применения своего труда. Так установилось господство крепостного права.

Довольно многочисленные города, отчасти оставшиеся от более древней эпохи, отчасти наросшие вновь, оказались или зависимыми от отдельных феодалов, или же от господаря великого князя, наиболее сильного феодала этой эпохи. На первое время господствует еще сознание выгодности существования городского класса в смысле извлечения из него больших доходов, и он пользуется поддержкой государственной власти.

С начала 18 в. жадность господствующего класса убивает городскую торговлю и промышленность.

Захват определенным классом основного капитала страны дал ему господство и власть в ней. Верховная власть пока свободно распоряжалась своим имуществом, еще имела силу и значение.

Но она растеряла свои права и функции по мере утери ею земельного преобладания.

Класс феодалов был связан между собою единством материальной базы. Правда, в нем выделялись господствующие верхи 25–30 родовитых панов, которые были фактическими обладателями власти и громадной части материальных ресурсов страны. К этой группе примыкала в последовательном порядке шляхта, обладавшая меньшим капиталом, и ниспадающие ряды ее доходили в нижних этажах до позиции крестьянского трудового хозяйства.

Так возник в Белоруссии феодальный строй. В общем, он базировался на обладании земельным капиталом и на праве распоряжения несвободным трудом. Это был очень длительный период. Он формировался, т. е. происходила смена производственных форм, в условиях 14–16 вв. Примерно, около половины 16 в. он получил четкое материальное, а за ним и правовое обоснование. С совершенной отчетливостью на истории Белоруссии выясняется нарастание правовой надстройки над господствующей материальной основой. С точки зрения народнохозяйственной довольно безразлична даже последовавшая смена режимов. Поэтому, по существу, этот период тянется до самой отмены крепостного права, правда, несколько тускнея, видоизменяясь и даже приходя в упадок в период господства над Белоруссией Российской империи.

Потеряв политическую власть с отделением от Речи Посполитой, класс белорусских землевладельцев сохранил власть над материальными соотношениями. Произошла модификация феодализма, скорее лишь фактически подчеркнувшая в правовом отношении то, что выработалось в условиях кутюмов. В эпоху развитого феодализма белорусский феодал был сеньором по отношению к своим подданным и пользовался многими прерогативами государственной власти (суд, полиция, право законодательства, право наказания и проч.). Но каждый жадный капиталист стремился государственные права превратить в орудие вымогательства, в орудие частнохозяйственной наживы. Отсюда, если термин «подданный» в 16–17 вв. имел некоторое государственно-правовое значение по отношению к крестьянам и горожанам, живущим на земле пана, то уже в 18 в. этот термин был анахронизмом, ибо частнохозяйственные функции превалировали в феодальной местности над функциями и соотношениями государственно-правовыми. Крестьянин приближался к положению холопа. Поэтому эпоха русского владычества только закрепила все худшие стороны крепостных соотношений, углубила их, ибо дала им в Белоруссии ту же юридическую основу, какая давно уже утвердилась в бывшем Московском царстве.

И еще заметим, — во избежание недоразумений, — что, конечно, с освобождением крестьян феодальные порядки не сразу пали. Остатки феодализма еще застряли в условиях нашей деревни и после 1861 г. Их разрубила только революция. Об этом речь будет впереди. Утверждение господства феодальных соотношений понижающим образом отразилось на общем хозяйственном укладе страны.

И на Западе ранний феодализм разрушающим образом повлиял на хозяйственную структуру, и его эпоха отмечается низким состоянием хозяйства. Белорусский феодализм, как и феодализм соседних славянских стран, дал тот же хозяйственный эффект. Причина, в силу которой нарастающий земельный капитализм способствует падению хозяйственной жизни страны, заключается, среди многих других факторов, в эксплуатации землевладельцами подневольного труда. Господство этого последнего как экономического фактора губительно отражается на хозяйстве феодалов, а затем и на хозяйстве крепостного земледельца. Но наш феодализм как по времени не совпал с западноевропейским, так и по темпу своего развития. Отсюда мы видим, что как раз в период нарастания основных форм феодализма, в период его укрепления, мы наблюдаем вспышку расцвета торговли и даже частных промыслов. Мы говорили, главным образом, об эпохе 16 в., когда мы наблюдали несомненное оживление торговли, вывоза хлеба, леса заграницу и даже обработанных и полуобработанных изделий. В этой торговле и промышленности принимали большое участие горожане, и она, несомненно, затрагивала также и известную часть крестьянских масс. Но, по всей видимости, успехи городского класса в накоплении капитала — именно проблески накопления торгового капитала, дали повод обладателям земельного капитала к тому, чтобы, применив силу государственной власти, повернуть все выгоды наращения в свою пользу, стеснив городские классы и нажав на подневольный труд. Сначала это появляется в форме аграрных реформ, которые целью своею имеют усиление эксплуатации крестьянского труда, который тогда еще не вполне находился в состоянии подневольного, ибо крепостное право не вполне оформилось. Затем идет усиленное повышение таможенных пошлин, падавшее на городскую торговлю, и даже освобождение шляхетских товаров от пошлин. Господствующий класс ни гроша не хотел давать на нужды государства, вываливая бремя налогов военной эпохи на городской класс, и в то же время с жадностью устремился к эксплуатации крестьянского труда в целях обогащения. Результат этой близорукой политики нам хорошо ведом: торговля городов начинает падать, промышленность тоже, наращение торгового капитала прерывается. Несколько позже обладатели его прямо уходят в соседние государства. Неволя над крестьянином нависает всею своею тяжестью. Роскошь панских дворов превосходит избытки, выручаемые путем сильнейшей эксплуатации. Хозяйство огромной страны застывает, понижается в темпе своего развития, идет назад. Отсюда бедность, поражающая сначала крестьянское хозяйство, переходящая затем в города, и, в конечном итоге, грозно появляющаяся в палаце вельможного пана.

Весь этот ряд хозяйственных условий подтачивал старый феодализм. Нарастание населения и его обеднение, объединение трудящихся мощно заявляли о неизбежности смены производственных форм. Эта смена должна была дать падение феодализма или, по крайней мере, превращение его в переходную форму. Это прекрасно чувствовалось его современниками, интеллектуально более развитыми. Это отразилось на работах 4-х летнего сейма. И польская корона сейчас, после разделов, в условиях надрыва старых феодальных отношений, стала переходить к смене производственных форм. Уже начало 19 в. здесь выражается в настроении торгового капитала и даже в превращении его в форму промышленную. Это — начало польской промышленности.

Белоруссия оторвалась от Польши. Ее тесное единение с Российской империей продлило здесь эпоху феодализма в несколько изуродованном, как мы уже знаем, виде, с известного рода изъятиями. И, конечно, это отразилось на продлении застоя экономической жизни. В первую половину 19 в. не заметно здорового естественного накопления торгового капитала, отсюда и нет на месте источника для зарождения промышленности. Эксплуатация подневольного труда принимает еще более уродливые формы. Крестьянство оказывается в ужасном материальном положении, наблюдается его вымирание, наблюдаются все признаки тягчайшего экономического разложения громадного района. И только общая российская экономическая эволюция формально сняла с крестьянина крепостное иго, надолго сохранив еще пережитки феодальных отношений.

Эти несколько замечаний и обобщений мы сочли нужным дать здесь читателю, чтобы подвести итоги всего прошлого исторического уклада Белоруссии и в хозяйственном отношении, ибо мы исходим из той предпосылки, что формы исторической жизни являются надстройками над экономическими соотношениями. Эти же последние, с своей стороны, находятся в известных соотношениях с физико-географическими силами природы в связи с ростом населения.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Основные вехи хозяйственной жизни

Новое сообщение ZHAN » 25 сен 2018, 14:46

Послекрепостной период белорусского хозяйства характеризуется прежде всего тем наследием, которое Белоруссия получила от прошлого. Это наследие, мы знаем уже, не блестящее. Природа убогая, требующая большого применения труда и капитала, — это тот извечный фактор, который воздействует на хозяйственную жизнь человека. Побороть ее, т. е. заставить давать человеку больше благ, чем она может давать в ее первобытном состоянии — вот первое, с чем сталкивался труд белоруса-земледельца, получившего теперь право по собственному усмотрению разрабатывать свой участок. Но весь хозяйственный фон был охвачен еще остатками феодальных отношений, которые надлежало изжить.

На этом фоне отсутствие капиталов на месте, отсутствие таких естественно-исторических ресурсов страны, которые привлекали бы капитал извне, является выдающимся фактом. Сущность эволюции белорусского хозяйства этого периода заключалась в изживании остатков феодализма, в успешной борьбе крестьянского хозяйства с землевладельческим, в том, что первое получило в конечном итоге доминирующее значение; в борьбе с природой, в смысле достижения значительных успехов в области техники сельского хозяйства, поскольку это было возможно при отсутствии капиталов в крестьянском хозяйстве и при слабом развитии рыночных отношений в стране, наконец, в в зачатках индустриализации, роста капиталистических отношений..

Последний фактор является позднейшим по времени.

Несмотря на нарастание избыточного труда, промышленность начала развиваться поздно, прежде всего вследствие отсутствия капиталов, что нами указано уже. Но сверх того были особые побочные причины, препятствовавшие развитию промышленности. Эти причины заключались в том, что Белоруссия оказалась в тисках двух нараставших капиталов — польского и московского. В первые десятилетия 19 в. польский капитал начал сильно развиваться. Польская промышленность, особенно суконная, даже удачно конкурировала с прусской и особенно московской на рынках Великороссии и Украины и особенно на китайском рынке. Московская промышленность вступила в борьбу с польским капиталом. Несмотря на сильную оппозицию московских промышленников, несмотря на таможенный барьер, которым до 1850 г. Польша была отделена от России, все же польская промышленность делала большие успехи.

Но для Белоруссии результат борьбы московской и польской промышленности имел весьма неблагоприятные последствия. Она оказалась в тисках, на пути конкуренции обоих капиталов, и это обстоятельство, конечно, влияло задерживающим образом на развитие местной индустрии. От этого выгадала только Гродненская губ., куда после восстания 1830 г. и в связи с повышением таможенного тарифа частично перекочевал польско-немецкий капитал.

Таковы основные вехи. Теперь мы представим в сжатом очерке некоторые детали. Мы оговариваемся при этом, что в другой нашей работе, посвященной хозяйству этого периода, читатель найдет многие из интересующих его подробностей. Здесь же мы даем только основные моменты хозяйственной жизни, причем даем их в сжатом, конспективном виде, в главнейших выводах.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Население

Новое сообщение ZHAN » 26 сен 2018, 19:35

Вопросы населения в хозяйстве страны играют первенствующую роль, наряду с естественно- историческими условиями.

Крепостная эпоха дала замедленный рост населения и даже приостановку роста крепостного населения. Последующее пятидесятилетие устраняет этот неблагоприятный экономический фактор и население вырастает с 5,6 млн. душ обоего пола в 1863 г. до 14 млн. в 1914 г, т. е. увеличивается в 2,1/2 раза (везде считаем 6 губерний), 2-ая половина 19 в. давала усиленный естественный рост населения, близкий к 2 % в среднем в год, но в 20 в. прирост несколько снижается. Рост плотности населения (с 20 человек на 1 кв. версту в 1863 г. до 49 человек в 1914 г.) дает уже перенаселенность при данных условиях хозяйства. Если взять отношение сельского населения к площади пользования, то фактор аграрной перенаселенности накануне войны является весьма реальным, ибо плотность сельского населения на 1 кв. версту площади пользования дает от 73 душ обоего пола до 86 в различных губерниях. Это уже угрожающая перенаселенность, которая говорит об избытке населения в деревне, о том, что земледелие не потребляет всего труда населения. Выход из этого затруднительного положения заключается в расширении площади пользования, в интенсификации хозяйства и в переселении — если городская промышленность не может потребить нарастающего в деревне труда.

Потребность в переселении сделалась весьма актуальной. Переселение началось в конце 80-х и 90-х годах и белорусское население просачивалось в Сибирь сперва весьма небольшими группами. Но уже в половине 900-х годов белорусский переселенец занял едва ли не самое видное место среди переселяющихся в Сибирь: только 4 губернии (Могилевская, Минская, Витебская и Смоленская) за 20-летие 1896–1915 гг. дали 7-ю часть переселенческого движения за этот период всей России, и белорусское переселенческое движение превзошло переселенческое движение из центрально-промышленных губерний. Это, конечно, большой урон для хозяйства Белоруссии, тем более, что, как общее правило, переселенческий поток пополняется здоровым середняком.

Рост переселенческого движения Белоруссии понятен, если мы скажем, что города наши росли чрезвычайно слабо. Процент городского населения с 12,1 в 1863 г. пал несколько к концу столетия до 11,5 в 1897 г. и поднялся только до 13,4 % в 1914 г., когда начало чувствоваться уже дуновение индустриализации.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Общий контур сельского хозяйства

Новое сообщение ZHAN » 28 сен 2018, 10:57

Условия еще не изжитой феодальной эпохи в сильной мере отражались на землевладении. Из 27 млн. десятин общей земельной площади без малого две трети (60 %) приходилось на долю частного землевладения в 1905 г. и одна треть на долю крестьянских надельных земель (34 %). Однако это формальное распределение, не обрисовывающее действительности. Эпоха 60-х годов дает преобладание крупного землевладения, и, вообще, помещичье нетрудовое землевладение является превалирующим в течение всего этого периода. Даже накануне войны и революции Белоруссия все же была страной крупного землевладения. Но надо особенно подчеркнуть тот факт, что крестьянство весьма усилило свою долю в землевладении, прежде всего вследствие дополнительных наделений, т. к. фонд надельных земель вырос на 20 %. Затем крестьянство принимало участие в покупке земли при помощи банков, особенно крестьянского, и, таким образом, сделалось участником фонда частного землевладения.

Трудовое землевладение началось с фонда крестьянской надельной земли в 8,2 млн. десятин, и помещичье землевладение превосходило его на 10 млн. Это было дворянское землевладение. Последующая эволюция заключалась в том, что дворянство как класс растеряло половину своих земель. Эта потеря вошла в фонд нового купеческого и мещанского нетрудового землевладения, и в большей части она влилась в крестьянское трудовое, к которому примыкает трудового же типа землевладение других сословий, мещан и дворян (мы объединяем все мелкое землевладение до 100 дес.).

Сущность эволюции в хозяйственном отношении выражалась в следующем. Дворянство из реформы вышло с капиталом, расплатившись притом с большим банковским долгом, лежавшим на имениях в крепостную эпоху. Если бы оно умело свой капитал обратить в сельское хозяйство и привлечь наемный труд, внести технические улучшения, оно, без сомнения, дало бы весьма значительный рост. Но полученные деньги дворянством были прожиты в столице и заграницей. Оно растерялось и уменьшило или даже забросило запашки, передало земли крестьянам. До 90-х, даже 900-х годов помещичье хозяйство представляется в общем весьма слабо организованным и технически отсталым. Только в последние 10–20 лет часть хозяйства несколько реорганизуется, получает капитал от ликвидации части земельной собственности, берет займы в банках (накануне войны задолженность частного землевладения весьма выросла) и, по-видимому, не все проживает, пуская некоторую часть добытых капиталов в сельскохозяйственный оборот. Но подымаются только одиночки.

Таким образом, в первые десятилетия после освобождения господствующим является крестьянское хозяйство. Таковым по существу застала его революция. В 60-х и 70-х годах оно даже в техническом отношении выглядит выше помещичьего (чисто трехпольное, тогда как у помещиков много залежи).

Крестьянин начал свое хозяйство без капитала, без знаний. В первые 2–3 десятка лет он был почти исключительно предоставлен самому себе, и только с 90-х годов начинают развиваться сельскохозяйственные школы, замечается некоторое движение в целях доставления крестьянству известного рода технических знаний. И тем не менее крестьянство достигло, как увидим, значительных технических успехов.

Белоруссия, прежде всего аграрная страна. От 60 % (в Гродненской губ.) до 85,5 % (в Смоленской) ее население, по данным 1897 г., занято сельским хозяйством. Это относится ко всем национальностям Белоруссии. Собственно же белорусы по национальности на 91 % хлеборобы. Таким образом, Белоруссия, (кроме ее крайнего Запада) является наиболее аграрным районом из всех районов бывшей России. Но белорус вышел из реформы в значительной части не вполне обеспеченным землей. Конечно, если считать просто среднее количество надельной земли в погубернских масштабах, то земельное обеспечение даже ближайших поколений выглядит как-будто достаточным, особенно если не учитывать качества почвы. Но дело в том, что фактически размеры наделов весьма варьировались не только в пределах губерний, уездов, но даже и волостей. Поэтому крестьянский класс сразу же из реформы вышел в сильной мере расслоенным, и даже, по данным 1893 г., имеется уже от 5,6 % до 9,7 % безземельных дворов. Данные 1905 г. говорят нам об углублении безземелья, они, кроме того, дают до 8 % малообеспеченного землей крестьянства. Однако еще в 1905 г. многоземельная группа, с другой стороны, составляла почти одну четверть крестьянства.

Но, конечно, после работы В. И. Ильина о расслоении крестьянства только по одному признаку большей или меньшей обеспеченности землей говорить не приходится. К сожалению, дополнительные источники, по которым можно было бы судить о расслоении крестьянства, для Белоруссии почти отсутствуют.

Важнейшими являются военно-конские переписи. Они дают нарастание процента безлошадных хозяйств, который с 15 % в 1893 г. подымается до 20 % в 1912 г. Безлошадные хозяйства — это уже настоящий деревенский пролетариат. Но мало того, растет в тот же период процент однолошадных хозяйств, т. е. хозяйств пролетарского или полупролетарского типа, подымаясь с 39,1 % до 47,4 %.

Процент крепкого середняка тоже несколько снижается, ибо в 1893 г. имевших две лошади было 25 %, а через 20 лет их оказалось 21,7 %. Редеют и ряды заможного крестьянства. Мы знаем уже, что процент малоземельных крестьян вообще не мал. Этому соответствует и тот факт, что почти 20 % крестьян в 1893 г. имело и 3, и более лошадей. Через 20 лет и этот процент снизился на половину (10,7 %).

Это все доказывает нарастающее углубление дифференциации крестьянства. Это доказывает процент падения середняцких хозяйств, непомерный рост пролетарских и полупролетарских хозяйств, а следовательно, и рост батрачества в деревне. Крестьянская верхушка уменьшается количественно, но несомненно крепнет качественно, опираясь на наемный труд.

Получается та же картина, что и в Прибалтике, Ковенской губ. и в некоторых других местах; широкое применение в зажиточных крестьянских хозяйствах наемного труда, рост интенсификации хозяйства и в то же время рост батрачества.

Если изучать такой важный признак, как рост урожайности и сбора хлебов, — хотя этот признак далеко не всеобъемлющий, — то в общем мы наблюдаем рост полеводственного хозяйства вообще и особенно рост крестьянского. Наблюдается рост урожайности крестьянских полей и подравнивание их с урожайностью помещичьих. Это доказывается прилагаемой диаграммой урожайности ржи за 1881–1916 гг., несмотря на некоторую грубость погубернских данных, не столь точно отражающих изучаемое явление. Посевная площадь сокращается в 60-х годах, в 80-х незаметно повышается, но сбор хлебов растет быстрее посевной площади и в общем стремится к тому, чтобы не расходиться с ростом населения. Это видно на прилагаемой диаграмме, которая дает рост посевной площади, рост населения, рост сбора ржи и рост ее стоимости с 1883 г. Колонка роста сбора ржи решительно обгоняет колонку роста населения.

С другой стороны, рост сбора льна и пеньки, особенно рост посевной площади под картофелем и рост его сбора указывают на значительную интенсификацию полевого хозяйства. Картофельная культура с течением времени является типичной белорусской культурой и дает почти 5-ю часть сбора всей России. Развитие таких культур, как культуры картофельные, пенька, говорит об интенсификации хозяйства.

С другой стороны, хозяйство в общем и в частности крестьянское принимает животноводческий характер в одних местах интенсивный, в других местах экстенсивный.

Не будем вдаваться в подробности и цифровые выкладки. Это нас в данном случае не интересует. Мы отметим только общую линию хозяйственной эволюции.

Она резко выявляется в общем росте крестьянского хозяйства. Замечается в его среде наступательное движение по отношению к помещичьему хозяйству. Надо только помнить, что полевое хозяйство, т. е. производство хлебного продукта, не обеспечивает всего крестьянского населения. Белоруссия является страной и в дореволюционное время ввозящей хлеб.

Но крестьянское хозяйство стремится восполнить этот недостаток ростом картофельной площади и выбросить часть этого продукта в переработанном виде (спирт, дрожжи, крахмал) на внебелорусский рынок. Ту же роль играет производство животноводческих продуктов, лен и пенька, наконец, отхожие промыслы.

Таким образом, крестьянское хозяйство приобретало в сильной мере рыночный характер.
И во всех соотношениях, характеризующих рост хозяйства, наблюдается именно усиление крестьянского хозяйства за счет помещичьего.

Оказывается, что накануне революции крестьянское хозяйство запахивало в общем 90,7 % всей посевной площади, а в отдельных губерниях, напр., в Витебской и Смоленской, этот процент был еще выше. Крестьянское же хозяйство немногим меньшую долю давало всего хлеба и картофеля (на владельческие хозяйства приходилось не более 10–12 %). Весьма важной характеристикой хозяйства является распределение посевов картофеля и технических культур. Оказывается, в то время как помещичье хозяйство давало только 6,9 тыс. десятин посевной площади под техническими культурами, крестьянское — 39,3 тыс. десятин; под картофелем — первое давало только 31 тыс. десятин, второе 367 тыс. десятин.

Накануне революции крестьянское хозяйство получило значительное преобладание во владении таким важным элементом сельского хозяйства как лошадиное стадо: ему принадлежало 94,4 % лошадей (без Гродненской губ.), причем этот процент вырос с 79,4 % в 1900 г. Почти те же соотношения мы наблюдаем в области других видов скота. По данным 1916 г. (Гродненская губ. исключается) крестьянские хозяйства владели 94,0 % крупного рогатого скота, 98,4 % овечьего и козьего стада и 97,4 % свиного стада. В 1900 г. эти же соотношения давали такой последовательный ряд цифр: 72,5 % — 81,3 % — 81,2 %.

Отсюда виден рост значения крестьянского хозяйства в общем хозяйственном базисе страны.
Есть ряд других признаков, свидетельствующих о здоровом росте крестьянского хозяйства.

Чувствуется нарастание капиталов в крестьянском хозяйстве, и это нарастание идет быстрыми шагами. В 1910 г. имеется во всей Белоруссии 1422 учреждения мелкого кредита, обслуживающие крестьянские массы. В 1913 г. их уже 2046. Число членов за этот период более чем удвоилось (поднялось с 331 тыс. до 690 тыс.). С 1905 г. по 1912 г. сумма вкладов выросла с 21 млн. до 53 млн.

Если взять цифры относительно, то, конечно, они уступают бельгийским, немецким и т. п., но все же это указывает на быстрый рост успехов крестьянского хозяйства.

К этому надо прибавить помощь, приходившую извне в виде мелиорации и кредитов на мелиорацию, в виде распространения сельскохозяйственных знаний, распространения сельскохозяйственных машин и орудий, рост травосеяния, — и пред нами предстанет картина усиленной работы крестьянского хозяйства в области улучшения его структуры и материального роста.

Приспособляясь к рынку, белорус стремился не только к тому, чтобы прокормить себя, но чтобы получить наибольшее количество благ за свой труд. Если ему не хватало хлеба, он охотно его покупал, ибо Белоруссия находилась на большой дороге, по которой провозились массы дешевого хлеба; и смысл белорусского хозяйства заключался в том, чтобы производством более интенсивных культур не только заполнить недостаток в хлебе, но и получить известного рода денежные излишки. Как только он чувствовал направление рынка, он немедленно приспособлял к нему свое хозяйство, подходя все к более и более высшим и интенсивным формам его. Если он не сразу стал на этот путь, то ведь он был связан со всей остальной Россией, имея притом свои местные недостатки. Нужно было время для изжития остатков средневековья, нужно было наличие условий капитализации хозяйства. Работа шла в стране бедной капиталами, в стране, в которой город весьма в малой мере стимулировал хозяйство, и оно должно было искать выхода своей энергии за пределами района. И белорус выходил из этих трудностей с большим уменьем и настойчивостью.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Индустриализация

Новое сообщение ZHAN » 01 окт 2018, 11:58

60-е годы, являясь продолжением крепостной эпохи, представляли собой весьма бледный фон промышленной деятельности. Массу городского и местечкового населения обслуживают еще ремесленники, которых в 60-х годах насчитывается 36 тыс. человек. Господствует ремесло на заказ и даже на дому у заказчиков.

То, что тогдашние статистические сведения называли фабриками и заводами, большей частью были только более развитыми ремесленными мастерскими, ибо в среднем на каждую фабрику и завод приходилось всего 5,7 рабочих (данные 1866 г.) с суммой производства в 4,8 тыс. рублей.

Настоящим фабричным районом можно признать только Гродненскую губ., которая охватывала 36 % всех рабочих, 41 % всего производства и 30 % всех фабрично-заводских предприятий. Впрочем, здесь было много мелких заведений, ибо в среднем каждое фабрично-заводское предприятие Гродненской губ. имело 6,8 фабрично- заводских рабочих.

По не совсем точным данным начала 70-х годов можно отбросить все мелкие заведения с числом рабочих до 10, и тогда в Белоруссии можно было насчитать, без винокуренных заводов всего 156 фабрично-заводских предприятий с 9,4 тыс. рабочих с производством в 7 млн. рублей. Но половина всего этого производства и рабочих приходилось на Гродненскую губ.

Сущность процесса белорусской промышленности выражалась в том, что ее фабрика укрупнялась и производительность росла быстрее нежели укрупнение самой фабрики. Если в 1866 г. принять за 100, то в 1913 г., т. е., примерно, за 50 лет количество фабрично-заводских предприятий уменьшилось вдвое, количество рабочих выросло в 3 3/4 раза, а сумма производства в 6,3 раза. Если исходить из роста в среднем каждого предприятия, то 1913 г. к 1866 г. выразится в таких соотношениях: среднее количество рабочих выросло в 6,5 раз и сумма производства в среднем на одну фабрику выросла в 10,6 раз.

Это очень почтенный рост. В 1908 г. число рабочих Белоруссии составляло 2,2 % рабочих всех русских фабрик, а в 1913 г. мы уже имели 3,5 % всех рабочих. Наши фабрики составляли 10,6 % всех фабрично-заводских предприятий бывшей империи (без горных заводов) в 1908 г. и уже 11 % в 1913 г.

Правда, фабрично-заводские предприятия все еще носили характер мелкой промышленности, но наблюдается процесс ее укрупнения. В 1902 г. только 17 % ее, считая по числу рабочих, могло быть отнесено к разряду крупной промышленности, а в 1913 г. — уже 22,3 %.

Этим отмечается рост индустриализации страны. Но, конечно, все же промышленность еще не достигла размеров крупного экономического фактора. Пока ясна только тенденция этого развития. Мы все же отставали от всей остальной России, если брать ее в целом, ибо уже в 1908 г. производительность русской промышленности на одного жителя в среднем выражалась в 30 руб., а в 3-х губерниях Белоруссии — только в 6 руб. Правда, уже в 1913 г. эти соотношения уже несколько поднялись.

Наша промышленность сосредотачивала главным образом свое внимание на переработке продуктов местного производства. Исключение относится к той части обработки волокнистых веществ, которая перерабатывала хлопок и частью привозную шерсть, к табачным фабрикам и к обработке металлов. Но в то же время, как обработка волокнистых веществ несколько снижалась, обработка металлов, химическое производство (спички), писчебумажная промышленность давали значительный рост.

К сожалению, рынок Белоруссии не изучен, тем не менее, можно заметить крупные изменения, которые в нем происходили в последние 10–15 лет. Вывоз сырья, притом сырья грубого, характеризовал наш экспорт в первые десятилетия изучаемой эпохи — лесного товара в непереработанном виде, льна, пеньки. Ввоз состоял преимущественно из продуктов земледелия. Но данные 1900 г. уже показывают, что наряду с грубым товаром, наряду с 262 млн. пудов лесных материалов, мы отправляли 1,3 млн. пудов продуктов питания, т. е. молочных и мясных продуктов. Тогда же мы получили 24 млн. пудов ископаемых и металлов в сыром виде (для переработки в стране бедной этим сырьем), мануфактуру и, наконец, 23 млн. пудов хлебных продуктов.

Но накануне войны уже отмечается изменение в формах нашего экспорта. Количество вывозимого льна за 10 лет увеличивается на одну треть. Растет отпуск коровьего масла, яиц, сыра, живой и битой птицы, фруктов, и, вообще произведений интенсивных продуктов, частью на русский, частью на заграничный рынок. Идет вывоз картофеля. Количество ввозимых лошадей превышает количество вывоза их, что представляет положительное явление. Довольно значительный отпуск живого рогатого скота снижается и затем даже дает повышение получения скота над вывозом. И это явление положительное, ибо потом скот вывозился от нас в переработанном виде. Вывоз лесных продуктов в грубом, неотделанном виде падает. Но зато растет вывоз переработанного леса. Железных изделий ввозится в три раза меньше, нежели железа и стали. Следовательно, идет переработка этого сырья на местных заводах. Напротив, вывоз сельскохозяйственных машин и орудий начинает играть крупную роль наряду с крупным же их ввозом. Это значит, что не вырабатывающиеся в Белоруссии машины и орудия поступают к нам, а с другой стороны, наши изделия находили себе рынок за пределами страны. Вывоз белорусских изделий дает возможность ввозить из других районов по 15 аршин ситца в год на каждого жителя, по 8 фунтов сахару, по 0,2 пуда керосина, недостающий хлеб и пр.

И неудивительно, что национальный доход стал быстро возрастать. В этом смысле Белоруссия не отставала от других районов России. Весь ее национальный доход с 1900 г. по 1913 г. вырос вдвое, поднявшись с 576 млн. до 1 миллиарда, или до 770 млн. в 1913 г. по ценам 1900 г. (расчеты Г. Горецкого). Но важно знать то, что в составной части национального дохода, доход от промышленности дает наиболее резкий подъем. В 1900 г. сельское хозяйство Белоруссии дало 54 % всего национального дохода, а промышленность — только 15 %. Лесной промысел снизился на 3,3 %, менее значительное снижение наблюдается в других отраслях. Но к 1913 г. промышленность дала увеличение на 5,6 %, и участие нашей промышленности в доходе Белоруссии стало приближаться к размеру участия всей промышленности империи в ее национальном доходе (24 %).

Все это ряд таких бодрящих явлений, которые говорят нам, что при бедности почвы, мы сделали большие успехи в технике сельского хозяйства (по исследованию В. Обухова). По урожайности ржи Гродненская губ. сделала наибольшие успехи в сравнении с другими губерниями Европейской России, на 3-м месте стояла Минская, на 5-м Виленская. На 11-м месте — Могилевская и только 2 губернии оказались в середине. По развитию и переработке животноводческих продуктов, по укреплению травосеяния Белоруссия сперва выдвигалась среди других губерний, по применению сельскохозяйственных машин и орудий, наконец, начинала даже равняться со всей остальной Россией в области промышленности. Это означает не только абсолютный рост благосостояния, но и зарождающуюся возможность удерживать в недрах Белоруссии избыточное население. И важно еще подчеркнуть то обстоятельство, что если промышленность переходила в руки крупного капитала, что вполне естественно при условиях буржуазного строя, то в области сельского хозяйства выступала крестьянская масса, и можно почти безошибочно сказать, что почти половина национального дохода при слабости помещичьего хозяйства, была результатом ее труда. Единственной отрицательной стороной в положении крестьянского класса, исправляемой ныне революционным правительством, было значительное расслоение деревни.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Несколько заключительных замечаний

Новое сообщение ZHAN » 02 окт 2018, 19:09

Наши заключительные замечания к этой главе будут, по существу, заключением по всей книге, хотя за этой главой следует еще несколько. И это вполне понятно. Мы только дали обзор истории хозяйства последнего полустолетия — истории экономических соотношений. Это базис, без которого не будет понятно никакое крупное историческое явление, без него необъяснимы междуклассовые соотношения.

Но экономические соотношения недавнего прошлого подвели нас к сегодняшнему дню — к социальной революции, а это значит, что подвели нас к перестройке производственных отношений. Без сомнения, будущие историки наших дней далеко не с одинаковой точки зрения будут рассматривать внешнюю форму только что пройденного революционного пути: одни будут приходить в содрогание, другие в восхищение. Но бесспорно, несмотря ни на какие разногласия во взглядах, историки революции сойдутся в одном определении ее последствий. Революция привела к победе над всякими остатками средневековья, крепостничества, она все эти остатки в корне вырвала из жизни. Она отрезала от сегодняшнего дня все эти налеты далекой старины.

Читатель замечает, что мы говорим о тех самых остатках средневековья в области материальных соотношений, которые около четверти века тому назад были прекрасно выяснены в работах В. И. Ильина и борьбу с которыми он поставил в первую очередь, как политический деятель. И это была совершенно правильная точка зрения, оправдываемая не только теорией, но и фактами недавно пережитых нами дней. Все это значит, что старые производственные формы отмерли и ныне вырабатываются новые производственные отношения.

Предыдущее изложение и разъясняет нам причину средневековых устарелых производственных форм и неприложность перехода к новым. Вдвигается в новую жизнь новое звено истории, понимаемой на фоне материальных соотношений.

И историческое прошлое объясняет нам причины этого перехода в социально-экономических условиях его.

Историческая сущность этих условий заключалась в неуклонной и напряженной борьбе трудового элемента с нетрудовым. Это борьба классовая и она происходила в условиях классовых соотношений. Это была борьба трудового крестьянства с нетрудовым землевладением. В течение ряда десятилетий трудовой элемент захватывает у нетрудового все большее и большее количество материальных благ. Это была борьба за жизнь текущих и наступающих поколений и она угрожала перейти в борьбу за жизнь, в целях уничтожения командующих классов. Но для этого трудовые низы прежде всего долженствовали укрепиться материально, с помощью труда отбить достаточное количество материальных благ, получить уменье и навыки добывать их и расширять своим трудом и умом. И на истории белорусского хозяйства ясно видны результаты этой подготовительной борьбы. Ведь прежде, чем разражается революция, прежде чем один класс решается с оружием в руках выхватить у другого власть, он должен укрепиться материально, он должен приблизиться к господствующему положению на поле экономических соотношений. Отдельные восстания, протесты, всякого рода подготовительная, предреволюционная работа — все это лишь внешнее проявление над перестраивающимися производственными соотношениями, идеологическая надстройка над ними. На победу в борьбе за господство, отдаленный от власти класс может рассчитывать только тогда, когда он инстинктивно начинает чувствовать себя достаточно сильным и в материальном отношении.

История белорусского хозяйства дает нам прекрасные иллюстрации к только что сказанному. В течение ряда десятилетий трудовой класс отбил у нетрудового целый ряд благ. Он превзошел своего противника размерами поземельной площади, размерами посева, размерами сбора хлебов, он, наконец, стал сравниваться с нетрудовым хозяйством по уменью пользоваться улучшенной техникой.

Обладание материальным базисом непреложно подводило белорусское крестьянство к борьбе с нетрудовым элементом, к борьбе за власть, за дальнейшее направление политикой страны. Крестьянский класс сделал громадные успехи. И этот успех дал ему право требовать уничтожения всякого рода остатков старых производственных форм и перехода к новым.

Командующий нетрудовой класс не мог без борьбы пойти на уступки, он не был пригоден на проведение в жизнь новых начал и он долженствовал быть сметенным. Революционный подход к борьбе оказался более пригодным и практичным, нежели эволюционный. Настоящим победителем из революции вышел крестьянский трудовой класс, господствующий в стране по своей численности и по отбитым у земельной буржуазии материальным благам. Ставя так вопрос, пишущий эти строки понимает, что вызовет длинный ряд возражений, которые будут сводиться к защите превалирующего значения в революции рабочего класса. Сейчас здесь, в заключении к исторической книге не приходится оспаривать возможные возражения и подробнее аргументировать вышесказанную мысль. Но мысль эта сводится к тому, что основным революционным элементом, конечно, был крестьянин, как поставщик рабочей силы и поставщик революционной армии. Как элемент, выдвигавший целый ряд чисто крестьянских правительств.

По внешней форме победившее революционное направление было рабочим, по существу настоящим революционером и настоящим победителем явился трудовой элемент деревни. И если были моменты, когда уже советская власть в пылу революционных успехов в своих строительских исканиях пыталась строить экономическую политику страны на производственных отношениях, где господствовал бы фабричный рабочий, то в конечном исходе эти искания привели ее к созданию и строительству производственной политики на базе трудового крестьянства. А это означает, что к последнему элементу фактически и переходит власть, руководящая и направляющая власть в стране. Иначе и быть не может. И революционная крестьянская Россия, разбившаяся теперь на национальные, близкие прежде всего к крестьянскому миросозерцанию части, дает направление хозяйственной и административной политике страны, т. е. получила то, что ей принадлежит по праву победителя. И белорусское прошлое, в силу того, что эта страна в основе своей крестьянская, дает наиболее рельефное объяснение только что высказанной мысли.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Национальное направление периода подготовки к возрождению

Новое сообщение ZHAN » 03 окт 2018, 11:18

Год восстания 1863 был последним годом, когда появились печатные литературные произведения на белорусском языке. Это была агитационная литература, выпущенная как восставшими поляками, так и их противниками. Обе стороны как бы спохватились в год восстания и вспомнили о том, что ими забыт главный элемент края, коренное его население, белорусский мужик. Мы видим несколько брошюр, изданных восставшими: «Мужыцкая праўда», «Гутарка старога дзеда», «Добрыя весцi» и нек. др… Противная сторона тоже выпустила несколько брошюр антипольского характера. Такова, напр., выпущенная в Вильне в 1863 г. брошюра под заглавием «Рассказы на белорусском наречии», в которой речь идет об унии, и которая в общем направлена против панов. Пущено в обращение несколько песен того же характера: «Был на Руси черный бог», «Из-за Слуцка, из-за Клецка» и др. В Варшаве появился первый букварь на белорусском языке.

Но обе стороны опоздали в своем обращении к белорусскому народу. С тех пор белорусская литература, как и вся интеллектуальная жизнь в нашем крае замирает на некоторое время, благодаря цензурным стеснениям и разгрому.

В 80-х годах, особенно на рубеже 90-х, с немалым трудом пробивается нарастающая белорусская интеллигенция. Так как она выходит из крестьянской среды, из мещанства, из среды убогой шляхты, то немало труда и усилий стоило первым ее представителям пройти через суровые гимназии нашего округа, даже при тяжелом режиме Сергиевского, не любившего людей из народа и вообще даже остерегавшегося местных белорусов, затем той же интеллигенции без средств приходится пробивать себе дорогу в университетских городах. Это было очень трудно. Однако, к этому времени все же белорусы пробились сквозь горнило тогдашних учебных заведений, появились в университетах, а позже и в родном крае, конечно, на второстепенных мало заметных административных местах, в качестве учителей гимназий, секретарей статистических комитетов и т. п.

Высшая администрация систематически не давала хода белорусским уроженцам. Попечитель Сергиевский белорусам или не давал места, или давал захудалые места, а назначив на место, на всякий случай, держал в подозрении белоруса учителя и вообще с открытой неприязнью относился ко всем тем, которые выказали интерес к научному изучению края. Почти до конца 90-х годов местным людям, состоящим на службе, трудно было писать о «Северо-Западном крае», если они не выказывали себя рьяными приверженцами официальной доктрины. Кое-как удалось некоторым, как А. П. Сапунову, или Е. Р. Романову и некотрым другим, издавать тяжеловесные научные материалы, но и за это они были в большом гонении от учебного округа.

Однако, сила вещей, и крепкое белорусское национальное чувство брали свое и пробивали бреши в этом официальном антагонизме ко всему белорусскому, иногда принаравливались к общему тону. Иногда светочи белорусского возрождения проявлялись вдали от родины.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Зачатки национального возрождения

Новое сообщение ZHAN » 04 окт 2018, 09:52

В Петербурге кружком студентов издается нелегальная газета «Гомон». Это был первый предвозвестник.
Изображение

С 1887 г. начинается работа киевского кружка. Его попытка издавать что-нибудь в Киеве и на белорусском языке потерпела крах. Издана была только брошюра М. В. (Довнар) — Запольского «Белорусская свадьба и свадебные песни». Общий ее тон национально-научный.

Тем же кружком в Москве два года издавался — на 1889 г. и 1890 г. — «Календарь Северо-Западного края» под редакцией М. (Довнар) — Запольского. Особенностью этого календаря, на который при всех обзорах белорусского возрождения указывают обыкновенно, как на первый его предвозвестник, как было понято в белорусской провинции, было стремление провести некоторые литературные произведения на белорусском языке, что редакции и удалось сделать, поместив несколько стихотворений. Затем, в этом «Календаре» встречается ряд научных статей по истории и этнографии, причем в качестве сотрудников встречается несколько крупных имен профессоров В. З. Завитневича (белорус), профессора Э. А. Вольтера (литовец), В. Б. Антоновича (статья «Брагинская волость»), В. П. Голубовского (статья «О Владимире Святом»), переиздан был «Гапон», наконец, в этом «Календаре» появляются впервые подробно составленные статистические сведения о Белоруссии. Таким образом, под видом «Календаря» появился альманах, посвященный различным сторонам изучения Белоруссии.

Зарождающееся движение отдавало себе ясный отчет о той конечной цели, к которой оно стремилось, о тех идеалах, которые оно хотело возбудить среди белорусов. В 1891 г. поэт Богушевич, известный под псевдонимом Мацея Бурачка, писал в предисловии к изданному им в Кракове сборнику «Дудка беларуская», обращаясь к землякам: «Я сам калiсь думаў, што мова наша — „мужыцкая“ мова i толькi таго!» Но потом автор предисловия говорит о себе, что он много читал и со многими познакомился и тяжелое раздумье стало его брать: «Божа ж мой, божа! Што ж мы за такiя бяздольныя». Маленькая Болгария, Хорваты, Чехи и другие имеют свою литературу, говорят на своем родном языке. Но разве наша мова не такая, чтобы на ней можно было писать. «Ой не! Наша мова для нас святая, бо яна нам ад бога даная, як i другим добрым людцам i говорым жа мы ею шмат i добрага, але так ужо мы самi пусцiлi яе на здзек». И сам автор решается писать на белорусском языке, призывая в то же время своих сородичей беречь родную мову:
«Шмат было такiх народаў, што страцiлi найперш мову сваю, так як той чалавек прад скананнем, катораму мову займе, а потым и зусiм замерлi. Не пакiдайце ж мовы нашай беларускай, каб не умёрлi!»
Богушевич в последствии был очень популярен в белорусской среде, но сейчас трудно сказать, в какой мере его книжка, изданная в Кракове, была известна в самой Белоруссии, но высказанные им идеи исповедывались тогда многими.

В 1888 г. на страницах «Минского листка», тогда весьма популярной в крае газеты, печатался длинный ряд статей М. В. Довнар-Запольского под заглавием «Белорусское прошлое», переиздавшихся потом отдельными брошюрами. Автор подводит итоги своим очеркам в таких словах:
«Уже из этих беглых очерков можно, как кажется, вывести заключение, что белорусское племя имело свою историю, отличительную от истории соседних, родственных ему племен, свои исторические традиционные начала, что эти начала оно когда-то упорно отстаивало. Кроме того, белорусский народ имеет этнографическое отличие от соседних народностей, отличается от них складом своего развития, понятий и наклонностей. В устах его еще сохранилась масса песен, из которых многие дышут родной, заветной стариной, рисуют бытовую обстановку жизни, в них воспевает белорус свою радость и горе… Это хватающая за душу песнь народа- раба, стонущего среди гонений, под игом чузеземной неволи… вообще народное наше творчество составляет наше богатство, которым белорусы могут гордиться, которое должны поддерживать и сохранить. Наконец, есть еще завет у белорусов — свой язык».
Охарактеризовав древность языка, автор далее с большой осторожностью (очевидно, ввиду цензурных условий) переходит к вопросу о сущности народного организма (эти взгляды далеки от позднейшего марксизма названного автора) и в его заключении сквозит мысль, что Белоруссия — особый народный организм, имевший свое самостоятельное прошлое, может и должен иметь и свое самостоятельное будущее:
«… народ, лишенный политической жизни, подавляемый внутренним гнетом, иногда на целые столетия сходящий с политической арены и как бы замирающий, такой народ, если он не потерял своего языка, этнографических особенностей и пр., снова выдвигается на арену, если не политическую, то, по крайней мере, социальной и умственной жизни. Таковы свойства и крепость народного общественного организма»,
— и далее автор ведет речь о необходимости и пользе белорусского национального возрождения.

В 90-х годах литературное и культурное возрождение Белоруссии проявляется уже многими путями. Оно выражается, прежде всего, в стремлении к уяснению исторического прошлого и современного состояния Белоруссии. Работа идет в двух направлениях. В местных официальных газетах и в многих неофициальных появляются статьи, которые в той или в другой мере подымают белорусский вопрос. Печатать оказалось возможным только в официальных изданиях, потому что чиновничья цензура оказалась менее строгой, а среди редакторов оказался ряд белорусов, в которых теплилось национальное чувство. В местных газетах, напр., в «Минском листке», в «Виленском вестнике», в «Губернских ведомостях» с 1887 г. появляется систематический ряд статей М. В. Довнар-Запольского, иногда под полной фамилией, иногда под инициалами, иногда под псевдонимом. Эти статьи рассматривали статистическое и экономическое положение Белоруссии, ее историю, особенности быта, это были наброски впечатлений от путешествий.

Здесь нет нужды перечислять эти статьи, ввиду их многочисленности трудно было бы охарактеризовать их. В общем тон этих статей — это доказательства исконной государственной обособленности белорусского народа, его отличие от других славянских народов и его право на самостоятельное существование. Так как многие из этих статей имели форму критических отзывов, снабжены были научным аппаратом, то цензура пропускала нередко очень горячие призывы к национальному возрождению.

С течением времени работа в этом направлении принимает более широкие размеры. В этом (литературном) отношении весьма важна деятельность Е. Р. Романова, который в местных изданиях, а потом отдельными брошюрами выпускает полубеллетристические очерки из белорусской жизни, иногда под своей фамилией, иногда под псевдонимом «Радимич», иногда анонимно. Таковы его рассказы «Милостивый Осип», «Кара в сто лет», «Плач белорусской земли» и некоторые другие. Им же переиздан «Тарас на Парнасе», ранее выпущенный с литературным введением М. В. Довнар-Запольского. В конце 90-х годов Е. Р. Романов выпускает ряд сборников и материалов, о которых нам придется еще говорить. Эти сборники и материалы представляют собой научные труды. Они все же будили мысль в направлении белорусского возрождения.

Весьма полезна была деятельность А. К. Ельского, писавшего свои статьи на польском языке в национальном белорусском направлении, но успевшего выпустить и несколько брошюр на белорусском языке, напр., «Слова аб праклятай гарэлцы» и «Аб жыццi i смерцi пьянiцы» (Петербург, 1900 г.), брошюру об эмиграции и некоторые другие. Несколько раньше появляются «Богачи» Брайцева, позже «Казакi», издания А. К. (1904 г.), очень интересный сборник рассказов А. Пщелко «Очерки и рассказы из жизни белорусской деревни» (1906 г.), составившийся из ранее помещенных в «Витебских ведомостях».

Все эти проявления белорусского национального движения относительно немногочисленны, что объясняется тогдашними условиями, ибо в форме отдельных брошюр и особенно полностью на белорусском языке печатать все же или было невозможно, или только случайно кое-что проскальзывало. Поэтому и период белорусского возрождения, выразившегося в 90-х годах, может быть надлежащим образом оценен только тогда, когда в оборот изучения войдет вся литература научная, полубеллетристическая, беллетристическая с частичным употреблением белорусского языка, которою были наполнены тогдашние наши повременные издания, то есть те официальные издания, о которых мы говорили. Поэтому нельзя без благодарности не вспомнить редакторов местных ведомостей и редакторов «Виленского вестника» (Бывалькевича и Вруцевича), которые наполняли свои издания статьями белорусских патриотов. Помещение в этих изданиях статей было и весьма целесообразно: обычно ведь это были единственные повременные издания, доходившие до народного учителя, священника, вообще до сельского интеллигента.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Роль местных изданий

Новое сообщение ZHAN » 05 окт 2018, 11:40

Наперед оговариваюсь, что мы приведем весьма неполные сведения, ибо не имеем ни возможности, ни места придать нижеприводимым справкам надлежащую полноту, мы в самых общих чертах и познакомим читателя с характером тогдашних местных изданий, хотя бы для того, чтобы с благодарностью упомянуть хоть некоторые имена культурных работников.

«Минский листок» при редакторе К. И. Зиновьеве и его преемниках уделял место различным статьям, характеризующим Белоруссию. Так, по этнографии встречаем статьи С. Пильского «Святочные обычаи в Гомельском уезде» (А.Б.), «Воззрение белорусов на праздник Пасхи», «Троицын день», «Положение женщины в крестьянской среде» (с песнями) и пр. «Педагогические воззрения белорусского народа» (К. Б- ского) «Белорусский говор или белорусское наречие», «Месяц и солнышко в белорусской поэзии» М. Запольского и др.

По истории, археологии и истории права встречаем статьи Н. Янчука «По поводу археологической находки» К. И. Зиновьева, «Историко-географические очерки Белоруссии», много статей А. Слупского, «Исторический очерк Мозыря», «Древние памятники Новогрудка» и др. Встречаем ряд статей не подписанных. Статьи Довнар-Запольского («Белорусское прошлое», «Наша научная нужда», «Заметка о предстоящем археологическом съезде» и другие). Но интересно, что в этом издании, мы встречаем первые опыты беллетристики из белорусской жизни с частичным применением белорусского языка: И. Чижика («Вавкулаки», «Два приятеля Ивана Печуры», «У сохи» и другие), встречаем и очень удачные переводы из Сырокомли нашего поэта Янки Лучины. В этой же газете переиздан и «Тарас на Парнасе».

В «Виленском вестнике» было помещено много статей по белорусской этнографии, часто без подписей авторов. По этим статьям можно было бы составить довольно полный очерк этнографического быта Белоруссии. Затем встречаем статьи Ф. Я. Серно-Соловьевича («Историко-филологические названия местностей Северо-Западного края», «Большая Пречистая», «Ильин день»), из статей других авторов назовем археологические статьи Макаревского, Э. А. Вольтера («Материалы для археологической карты Виленской губернии» и др.) И. Сиротко («Историко-этнографический очерк Крево»), статьи Рубинштейна (по Литовскому Статуту), статьи А. П. Сапунова. Из статей Довнар-Запольского назовем: «Статистические очерки Северо-Западного края», «Обзоры деятельности крестьянского банка», «Статьи по статистике народного образования», «Об осушении болот», «Обзор погребальных обрядов в Белоруссии», «Из истории романа и повести в Белоруссии», «Очерки путешествий по Белоруссии», «Очерки по истории реформации в Белоруссии», критико-библиографические очерки и т. п.

Крупная роль принадлежит бесспорно «Витебским ведомостям», вокруг которых сплотился тамошний кружок националистов-белорусов. Здесь мы встречаем длинный ряд статей Никифоровского, о котором нам еще придется говорить, Е. Р. Романова (псевдоним «Радимич»). Здесь помещались исторические очерки Воскресенского, (переиздан частью «Гапон». Здесь А. Пщелко помещал свои многочисленные этнографические и беллетристические очерки, чрезвычайно колоритные и интересные; Остопович поместил очерки по изучению белорусской народной поэзии, представляющие большой интерес, Довнар-Запольский напечатал «Тарас на Парнасе» с историко-литературным введением. Иногда встречаем без подписи авторов очень интересные этнографо-беллетристические очерки и исторические документы, ряд статей таких почтенных деятелей, как Д. И. Довгялло, А. П. Сапунов, Стукалич и других. Встречаем драматический этюд, частью на белорусском языке — «Подрядились» и мн. др. Вообще, в истории нашего движения «Витебским ведомостям» и их сотрудникам принадлежит крупная роль, так как все эти статьи были проникнуты отчетливо выраженным национальным духом.

В «Могилевских ведомостях» с переходом Е. Р. Романова в Могилев также водворяется сильная национальная струя. Здесь мы видим ряд статей самого Е. Р. Романова — исторических, археологических, этнографических. Статьи эти им потом собирались в отдельные сборники.

В «Гродненских ведомостях» встречаем также длинный ряд статей с менее заметной, однако, национальной тенденцией, но зато весьма важных в научном отношении. Таковы статьи священника Льва Паевского о местных архивах, истории Жировиц, статьи о Супрасльской Лавре, обширная статья о лаборях, осторожно анонимная статья о необходимости развития белорусской народной литературе по примеру Галиции. А. Е. Богданович поместил здесь очень ценный очерк «Пережитки древнего миросозерцания у белорусов», Довнар-Запольский поместил статью об этнографическом изучении Гродненской губернии, «Песни пинчуков» и др.

В «Минских ведомостях» встречаем издание народных песен, ряд статей А. Слупского (беллетристические рассказы из прошлого, история Минска, история Вильны, история евреев в Польше и Литве), К. Плавского по истории Минска, статьи Довнар-Запольского об археологических раскопках в Минске и крупную работу Г. Х. Татура «Очерк археологических памятников в Минской губернии».

«Смоленский вестник» этого периода дает длинный ряд мелких, но очень полезных в научном отношении статей и очерков из белорусской жизни. Кое- какие материалы печатались в «Ковенских ведомостях».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

История Беларуси запрещенная в БССР. Научные труды

Новое сообщение ZHAN » 06 окт 2018, 12:06

Параллельно с оживлением белорусских идей шла работа по выяснению белорусского прошлого и настоящего в научном отношении. С каждым годом прибавлялись работники на этом поприще. Разумеется, нет нужды и возможности в этом кратком очерке очертить всю эту обширную работу, которой в трудах Е. Ф. Карского и А. Н. Пыпина посвящены многие сотни страниц, все же не охватывающие всего сделанного в этом направлении. Ограничимся лишь самыми бедными указаниями.

Начнем с этнографических работ, с трудов старейшего представителя этой науки, частью относящегося еще к предыдущему периоду, И. И. Носовича. Он родился в Быховском уезде в 1788 г. и умер в Мстиславле в 1877 г., сын сельского дьячка из крепостных, окончил Могилевскую духовную семинарию и всю жизнь свою провел в родной губернии на педагогическом поприще. Еще в половине 19 в. он стал собирать, по совету сельских батюшек, этнографические материалы, а затем принялся за свой труд, за составление словаря белорусского языка. В начале 60-х годов был уже готов белорусский словарь, а равным образом представлены им и некоторые другие работы о белорусских пословицах и другие.

Работы этого бескорыстного труженника во многом оказались полезными последующим ученым Из числа старейших из них следует упомянуть П. В. Шейна, витебского еврея, потом крестившегося и бывшего много лет преподавателем Витебской гимназии; ему принадлежит ряд сборников белорусских песен, записанных частью им самим, частью же изданных им по записи других.

Шейн интересен для нас как ученый-этнограф. Иное направление получили этнографические работы Н. Я. Никифоровского (1845–1910) и других. Никифоровский — скромный учитель народной школы, а потом приготовительного класса Витебской гимназии, всю жизнь свою проведший в родном городе. Он начал свою работу первоначально в качестве сотрудника Шейна и своими записями и знанием народной жизни принес весьма большую пользу изданиям последнего. С начала 90-х годов и до конца дней своих Никифоровский посвятил себя самостоятельной работе на поле этнографии. Это — не обычный этнограф, описывающий народные обряды, или записывающий песни, сказки, но этнограф-бытописатель, человек чрезвычайно наблюдательный, умеющий передать весьма тонкие, неуловимые для рядового наблюдателя черты народных воззрений, понятий.

Это — сам народ, его устами передающий свои воззрения, свое понимание жизни. Длинный ряд работ принадлежит Никифоровскому, из которых многие охватывают период 60-х годов и восстанавливают перед нами картину народного мировоззрения далекого прошлого. Таковы «Очерки Витебской Белоруссии», «Простонародные приметы и поверья», «Очерки простонародного житья-бытья в Витебской Белоруссии» и много других.

Не менее выдающегося этнографа, частью историка и археолога, мы имеем в лице Е. Р. Романова, вышедшего тоже из среды народных учителей (родился в 1855 г.). Он издал ряд белорусских сборников с записями сказок, песен, духовных стихов, материалы для словаря. Все это тщательно записанный этнографический материал. Затем ему принадлежит ряд исторических материалов, (напр., «Материалы по исторической топографии Витебской губ.»). Он много раз производил раскопки курганов и написал по этому поводу ряд археологических статей. Мы видим его деятельное участие в белорусском национальном возрождении.

Наша наука должна гордиться обильным рядом трудов по белорусскому языку и этнографии, который издан академиком Е. Ф. Карским, бывшим ранее профессором Варшавского университета. При глубокой учености, его труды, с внешней стороны сухие, как всякие лингвистические работы, проникнутые, однако, большой теплотой к родному народу, на служение которому он положил всю свою научную жизнь. Он начал свою ученую работу книгой «Обзор звуков и форм белорусской речи». Эта книга была первым вполне ученым обзором особенностей белорусского языка. Далее следует ряд других капитальных трудов: «История звуков и форм белорусской речи», «Исследование о белорусских псалтырях ХV в.», многочисленный ряд статей по истории языка и языковых особенностях мовы, отдельных памятников, наконец, в последние годы появился многотомный труд Карского под заглавием «Белорусы»; это— обширная энциклопедия по изучению белорусского языка в его прошлом и настоящем; труд, не имеющий себе подобного в славянских литературах.

Мы слишком обременили бы наш краткий обзор, если бы в подробностях останавливались на работах других ученых. Поэтому только напомним об этнографических трудах Е. А. Ляцкого, А. Е. Богдановича, Н. Янчука, З. Радченко, Добровольского и др.

Переходя к работам по истории, укажем на некоторые труды историков, соединивших в своих занятиях изучение истории, языка и социологии. Из этнографических работ М. В. Довнар-Запольского назовем: «Белорусская свадьба в культурно-религиозных пережитках», «Свадебные песни пинчуков», «Очерки семейственного обычного права крестьян Минской губ.», «Белорусы» (этнографический очерк), «Заметки о белорусских говорах», «Пинчуки» (этнографический сборник); кроме того отдельно, в журналах изданные материалы. Работы по истории того же автора: «Государственное хозяйство Великого княжества Литовского», «Западно-русская сельская община», «Очерки по истории западно-русского крестьянства», «История Кривичской и Дреговичской земель», «Баркулабовская летопись» и другие издания материалов, напр., «Акты Литовско-Русского государства», «Документы Московского архива Министерства юстиции».

Важное значение в деле развития нашей исторической науки имеют труды А. П. Сапунова, витебского белоруса, преподавателя витебской гимназии, а впоследствии секретаря Витебского статистического комитета. В течение последних десятилетий он поддерживал и одухотворял науку на месте при тогдашних трудных условиях соединять учебную службу и работу научную. Его многотомное издание «Витебской старины» представляет собой чрезвычайно важное собрание материалов с обширными исследованиями в предисловиях. Ему принадлежит история Витебской гимназии и ряд других трудов, напр., «Памятники времен древнейших и новейших Витебской губернии» (1903 г.), «Река Западная Двина», «Двинские или Борисовы камни».

В трудах профессора Киевской духовной академии В. З. Завитневича, минского белоруса, красной нитью выступает не только научное отношение к изучаемому им вопросу, но и теплый огонь к родине. Он занимается археологией в Минской губернии и издал две работы по этому вопросу, занимался также историей полемической литературы 17 в. («Палинодия Захария Копыстенского») и другими вопросами. Тут следует с большой признательностью отметить и труды других витеблян: В. К. Стукалича («Белоруссия и Литва», «Очерки по истории городов Белоруссии» и ряд других работ) и труды Д. И. Довгялло. Ему принадлежит много статей по различным вопросам, издание материалов, извлеченных из актовых книг Витебского архива. Обоим принадлежит видное участие в местных изданиях, о чем приходилось говорить.

Наконец, в последнее десятилетие появился ряд крупных трудов витеблянина профессора И. И. Лаппо («Великое княжество Литовское при Стефане Батории», «Литовско-Русский повет и его сеймик», ряд работ по изучению судоустройства, издание русского перевода статута и др.)

Наконец, в последние годы появилось крупное исследование В. И. Пичеты «Аграрная реформа Сигизмунда-Августа в Литовско-Русском государстве», ему принадлежат и другие статьи.

В 90-х годах и в начале 900-х годов наши ученые силы работали разрозненно. В последнее десятилетие замечается иное и более отрадное направление в ходе работ. Ученые силы группируются в местные ученые общества, что, разумеется, способствует более мощному движению науки и прививает любовь к родной старине в среде широких общественных элементов.

Так, в 1909 г. в Витебске была открыта Витебская ученая архивная комиссия. Она издала уже несколько томов своих трудов и «Полоцко-Витебскую старину» Здесь мы видим работы нескольких историков, имена которых уже приходилось упоминать: А. П. Сапунова, В. К. Стукалича, Д. И. Довгялло, затем М. Д. Тихомирова, В. С. Арсеньева, С. П. Сахарова, Н. В. Митрошенка, Д. С. Леонардова и других.

В Смоленске с большим успехом также работает местная ученая архивная комиссия, которая издает «Смоленскую старину», в которой мы встречаем работы И. Я. Орловского, Г. Бугославского, В. Арсеньева и др… Вообще эта комиссия удачно пошла по стопам историка смоленского Писарева и других историков.

В Минске появился Церковный историко- археологический комитет, издающий «Минскую старину», в которой, между прочим, помещена А. В. Жиркевичем обширная двухтомная биография ксендза Сенчиковского.

В Вильне возродился Северо-Западный отдел Русского географического общества, уже начавший в 1910 г. издавать свои труды, среди сотрудников которого мы встречаем Е. Р. Романова, Д. И. Довгялло, В. К. Стукалича. В Вильне же комитет Муравьевского музея выпустил несколько томов «Виленского временника», между прочим, с работами Е. Ф. Карского, Н. Никифоровского, А. И. Миловидова и др.

В Могилеве образовалось «Общество изучения белорусского края». Появление общества связано еще с одним отрадным явлением — учреждением и развитием местных музеев.

Долго таким единственным музеем был музей при Виленской публичной библиотеке. В 90-х годах возникли, в значительной мере благодаря энергии Е. Р. Романова, епархиальные древлехранилища в Витебске, в Могилеве, а в 900-х годах — в Гродно, Минске и Вильне. Если в 90-х годах устройство древлехранилища было делом трудным, и тем труднее было сделать каждый музей вполне национальным, то в последнее время все эти музеи служат уже национальному делу, имеют соответствующих сотрудников и пользуются большими симпатиями местного общества.

Развитие белорусской науки давно уже стало возбуждать еще один важный научный вопрос — вопрос об учреждении белорусского университета. Хлопоты об университете — грустная страница из истории нашего прошлого. Имея в первой части 19 в. два высших учебных заведения, в Вильне и Полоцке, Белоруссия оказалась лишенной их. Упорные ходатайства и при Николае I и при Александре II встречали такое же упорное сопротивление со стороны высшей администрации. Наконец, с началом первой революции эти ходатайства сделались особенно настойчивыми. С особенным усердием отстаивали витебляне идею университета в Витебске и Полоцке. Появился ряд статей и брошюр А. П. Сапунова, В. К. Стукалича, П. Стрельцова и других. Этот вопрос обсуждали съезды местных деятелей, но в царское время он не двинулся.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Зарождение литературы на беларуском языке

Новое сообщение ZHAN » 07 окт 2018, 19:42

Но самым существенным явлением этого периода было возрождение литературы на белорусском языке. Мы уже несколько раз подчеркивали, что прохождение через цензуру литературы на белорусском языке было делом трудным. Но все же время от времени проскальзывали отдельные брошюры, статьи и стихотворения, сначала в соединении с русским языком, а позже и полностью белорусскоязычные. Так, в «Календаре Северо-Западного края» встречаем несколько стихотворений на белорусском языке и рассказы, в которых разговорная речь передается по-белорусски. Некоторые произведения выходят за границей.
Изображение

Так, в 90-х годах появляются брошюры минского помещика А. К. Ельского, который тогда уже был глубоким стариком (1834–1916 гг.). Это был белорус польской культуры, но весь преданный белорусскому делу. Он написал ряд научных статей на польском языке. В 1892 г. во Львове он издает перевод «Пана Тадеуша». Затем, с 1895 года появляется его несколько брошюр на белорусском языке в Петербурге, напр., стихотворная повесть «Сынок», «Слова аб праклятой гарэлцы», «Аб жыццi i смерцi пьянiцы» и др.

Довольно значительную литературную деятельность в Витебске развил Александр Пщелко. Это довольно многочисленные рассказы из белорусского быта, большею частью на белорусском, полубелорусском языках, напр., «Канiцель», «Смяхотныя гутаркi», «Панскае iгрышча» и мн. др. «Замойжанский кирмаш» пользовался в свое время большим успехом. Все это очень интересные картинки из белорусской жизни, но автор смотрит на Белоруссию и на белорусскую литературу с великорусской точки зрения. Для него белорусский быт и белорусский язык есть известного рода провинциализм.

Можно назвать некоторых других авторов того же типа, напр., Брайцева, его рассказы «Богачи» и нек. др. Вся эта литература является преддверием будущего литературного языка и самостоятельной литературы.

Литература этого периода все еще носит характер не самодовлеющей литературы, но такой, в которой авторы обращаются к мужику с поучениями (Ельский), или же имеет целью своему брату интеллигенту порассказать о житье или о забавных историях белорусской деревни.

Тогда же зарождается и поэтическая литература в лице Ольгерда Обуховича из Случчины, А. Гуриновича, Осипа Орловского и нек. др.

Но, разумеется, наиболее видное явление этого периода — это два крупных поэта: Францишек Богушевич из Ошмянского повета, писавший под псевдонимом Мацея Бурачка, и Янка Лучина (Неслуховский) из Минска.

Поэзия Мацея Бурачка имеет большое значение не только по своей национальной идее, но и по таланту автора. Богушевич принадлежит к разряду старых деятелей. Он родился в 1840 г., обучался в Вильне, потом в Петербурге и перед самым восстанием появился в родном крае, принял в нем участие, был ранен, впоследствии окончил юридический лицей в Нежине, долго бродил по России и окончил жизнь виленским адвокатом в 1898 г. Его сочинения вышли за границей в двух сборниках: «Дудка белорусская» (Краков, 1891 г., под псевдонимом Бурачка) и «Смык белорусский» (под псевдонимом Сымона Ревки, Познань, 1894 г.). Богушевич по справедливости, вместе с Янкой Лучиной, считается родоначальником белорусской литературы. Это — талантливые небольшие стихотворения, обладающие неподдельным народным юмором или тихой задумчивостью. Трогательная любовь к народу, любовь к родной Белоруссии окрашивают его поэтическое творчество. В предисловии он призывает к возрождению белорусской литературы, подчеркивая богатые особенности белорусского прошлого и белорусского языка.

В небольшой поэме «Кепска будзе», заслуживающей большого внимания с художественной стороны, проникнутой народным духом и народным мировоззрением, выступает идея духовного одиночества белорусского народа, покинутого своей интеллигенцией. С другой стороны — это прекрасная иллюстрация социального неравенства, характеризующего нашу жизнь. Подобного рода мотивы обычны для поэзии Богушевича.

По словам нашего историка литературы Максима Гарецкого, Богушевич — первый всенародный белорусский вождь и первый белорусский поэт-революционер. Как классовый поэт, предвестник социальной революции, он занимает почтенное место в мировой поэзии.

Рядом с Богушевичем надо поставить Янку Лучину, инженера по профессии. Он писал на польском и белорусском языках, но и в польских произведениях Лучина чаще всего касается Белоруссии и белорусов. В 1903 г. вышел сборник его стихотворений на белорусском языке, в который вошли многие стихотворения, написанные до этого года; сборник имеет заглавие «Вязанка».

Поэт поет на языке своего народа, потому что его сердце оковано теми же оковами, как и народ, и в своей судьбе он слился со своим народом:

Чы гдзе гора абзавецца,
Як асiна, грудзь трасецца,
Чы пра радасць чую весцi,
Усё ў грудзь хаваю гдзесьцi.
Мне гаворыць вёска, хата,
Мне гаворыць сэрца брата.
Рад збiраю, што пачую,
У грудзi сваёй нашу я, —
Яж, як траўка на кургане,
Яно ўзыйдзе — песняй стане.

В поэзии Лучины с поэтической мягкостью мы встречаем описания природы и горемычную долю белорусского крестьянина. В стихотворении «Родной сторонке» поэт дает такой облик родной страны:

Ты нам раскiнулась лесам, балотамi,
Выдмай пясчанаю, неураджайнаю,
Мацi-зямлiца! І умалотамi
Хлеба над мерку не даш звычайную.
А сын твой беднай адзет сярмягай,
З лыка пляценыя лапцi абуўшы,
Едзе драбiнамi цi калымагаю,
Канём, што цягне як бы заснуўшы.
Усё у табе бедна.

Оба названные поэта, равно как их предшественники, имели громадное значение на дальнейшее развитие белорусской литературы, пышный расцвет которой относится к 90-м годам.

Мы рассмотрели тот ряд условий, который подготовлял белорусское общество к уяснению идеи национального самосознания, к тому, что эта идея, тесно связанная с идеей улучшения и оздоровления социальной структуры, охватит широкие массы и дойдет до народного сознания.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Новое сообщение ZHAN » 08 окт 2018, 15:40

Литература эпохи возрождения. Белорусское национальное дело — есть среди других национальностей после первой революции

Историческая, историко-литературная и этнографическая наука о Белоруссии, выработавшаяся в предшествующий период, имела по существу огромное значение, ибо она послужила твердой опорой для национальных исканий. Изящная литература не была еще обширна, она находилась в зачаточном состоянии и все же она имеет такое же громадное значение, потому что самый факт ее наличия, самый факт применимости белорусского языка для литературных целей явился мощной опорой в тот момент, когда сдвиг 1905 г. поставил национально настроенные белорусские сферы перед лицом враждебных им течений. Революция 1905 г. сбросила оковы цензуры с литературы, а равным образом и с религии, которая у нас еще тесно переплеталась с культурой. Белорусская национальная культура имела теперь возможность себя проявить. Но враждебные ей элементы тоже получили возможность вступить с ней в борьбу. Вот почему важна была подготовка в деле возрождения молодой культуры, когда она лицом к лицу встретилась прежде всего со старой польской культурой.

После восстания 1863 г. польская литература в Белоруссии была задавлена правительственными мерами. Она не имела своих органов печати, даже издательская деятельность отдельных книг и брошюр совершенно прекратилась. Польская культура сохранилась лишь в семьях, затем она постоянно проявлялась в попытках устраивать школы для обучения польскому языку. Будучи тайными, эти школы вызывали к себе симпатии прогрессивного общества. Запретительный закон был обходим всякого рода способами. Среди таких способов было устройство школ под видом мастерских и т. п.

С начала 90-х годов заметно оживление в области воинствующего полонизма. Нарождаются общества, которые ставят своей целью выработать, прежде всего, человека-поляка и эти общества направляют свою деятельность для ополячения белорусов и литовцев, католиков. Количество деятелей, работающих в этом направлении, делается постепенно значительным. После 1905 г. деятельность польского элемента приобретает еще более широкий характер.

В 1905 г. все ограничения в отношении языка были сняты, сохранился действующим только закон, в силу которого на общественных собраниях обязательно было употребление русского языка. Немедленно появились польские школы, театр, польские издания, общества. Большою популярностью сразу стало пользоваться виленское общество «Освяты», имевшее отделения в Минске, Несвиже и др. многих местах. Впрочем, в 1908 г. это общество было закрыто распоряжением администрации. Появляется ряд элементарных школ с преподаванием на польском языке, хотя, впрочем, школы тоже встретили со стороны администрации препятствия. Конечно, это не препятствовало тайному обучению.

Появляется целый ряд повременных изданий на польском языке. После 40 летнего перерыва возобновляется в Вильне «Kuriеr Litewski» в 1905 г. За ним мы видим в Вильне же клерикально- демократическую газету известного своей политической деятельностью епископа Роппа «Nowiny wilenski», затем появляется «Gazeta wilenska» и ряд других. Появляется в 1906 г. даже рабочая газета «Эхо», менявшая потом несколько раз название. Наконец, следует упомянуть о появлении изданий для юношества и нескольких серьезных научных журналов. О размере польского движения в Вильне можно судить по тому, что в 1912 г. в старой столице Литвы и Белоруссии выходило 14 повременных изданий на польском языке. Если к этому прибавить десятки ежегодно выходивших книг, то придется признать, что польское культурное общество проявило оживление в весьма значительном масштабе. Научное общество «Przyiaciel nauki» имело несколько сот членов, громадную библиотеку, ряд изданий, музей. Польский театр в Вильне обладал крупными артистическими силами. Оживление польской культуры охватывало и другие города. Ряд обществ встречаем в Минске, Несвиже.

Оживление это было очень значительно, но отдельные ветви его не носили шовинистического характера. Это движение сохранило по отношению к белорусам и литовцам более или менее терпимое отношение, чувствовало себя тесно связанным с местными интересами и скорее носило классовый характер, частью имевший в виду поддержать аграрные интересы, а частью с определенной социалистической струей.

Большое значение имели также клерикальные интересы. Конституционно-католическая партия, предводимая епископом Роппом, одно время имела громадное влияние, стараясь привлечь в свою среду и белорусов и литовцев. Епископ даже был избран депутатом в думу.

Если в общем это польское движение не носило боевого характера или если этот характер стушевывался в ответственных официальных выступлениях организаций, если «Kuriеr Litewski» заявлял себя тесно связанным с тем народом, среди которого живут поляки в течении нескольких веков и объявлял своим лозунгом работу «за нашу и вашу свободу», если «Gazeta wilenska» объявляла о том, что она издается для Литвы и для Белоруссии и отдает себя на служение краю, то все же это развитие польской культуры представляло собой опасность для белорусского национального дела. При господствующих у нас неопределенных взглядах на принадлежность к этой или иной национальности, при условии, когда многочисленные классы населения неотчетливо отличали религию от национальности, при том большом соблазне, который представляла собой высоко развитая польская культура в сравнении с молодой белорусской, это движение, естественно, могло увлекать и коренных белорусов и даже евреев. Это, напр., впоследствии и сказалось при переписях населения в польской зоне 1919 и 1921 гг., когда во многих уездах переписи дали большее количество иудеев по религии, нежели иудеев по национальности и большее количество православных по религии, нежели белорусов, украинцев и великорусов вместе взятых.

Однако белорусское национальное движение оказалось все же подготовленным и довольно прочным для удержания значительнейших масс населения в лоне белорусской национальности и культуры. И это тем более замечательно, что белорусскому национальному движению приходилось отстаивать свои начала не только на польском фронте, но и на русском. Русское культурное влияние, как мы уже знаем, широкой волной вливалось в Белоруссию после 1863 г. Оно опиралось на школу, на церковь, на литературу, и наконец, на административное содействие.

Один тот факт, что белорус мог читать газету только на русском языке и, если не довольствовался скудными местными изданиями, то выписывал дешевые издания вроде «Биржевых ведомостей» и «Света», а эти маленькие газеты можно было найти в любом селе и не в одном экземпляре, уже этот факт давал преимущества великорусскому направлению. Польская газета не могла конкурировать с русской по своей дороговизне.

1905 год мало изменил доминирующую позицию русской печати, прибавив к ней кадетскую «Речь» и либеральную «Русь».

Количественно русские не были сильны, но после 1905 г. великорусские элементы или сочувствующие им белорусские усиленно стали развивать русское направление. Может быть, очень хорошо для белорусского дела было то обстоятельство, что миссию поддержания в Белоруссии русской культуры приняла на себя такая организация, как Союз русского народа, т. е. организация, явно отталкивавшая от себя все сколько-нибудь сознательные элементы. В таком же положении находились и церковные братства.

Русский национализм брал на себя, прежде всего, миссию борьбы с католицизмом и польской культурой. Так, напр., съезд братства в Минске в конце августа 1908 г. выносит ряд резолюций, резко направленных против польских школ, против польского языка в дополнительном католическом богослужении, даже постановил обратиться к администрации о закрытии обществ «Освята» и «Сокол»; он вступил в борьбу с пропагандой католицизма и т. д.

Союз русского народа считал своей обязанностью вмешиваться в дела высшей администрации, если он видел в ней благосклонное или даже только терпимое отношение к польской культуре. Так, напр., союз с успехом боролся с виленским попечителем бароном Вольфом и т. п.

Выступление против поляков было, прежде всего, защитой русских культурных интересов и не только культурных интересов, но интересов господства, интересов правящего класса. Белорус-интеллигент, обычно чиновник, был вне этого господствующего круга, конечно, в том случае, если он не поступал на службу союза или братства. Чиновник-интеллигент из белорусов был в пренебрежении. Ему, как мы уже знаем, не давали ходу. В таком же положении находился и деревенский священник.

Среди духовенства было большое различие в иерархическом отношении. Полупьяный, оборванный, обычно за сохой или косой — это деревенский поп из белорусов, которого даже семинария не выучила достаточно русскому языку. Бывали белорусы и среди низшего городского духовенства. Но на верхах правящее черное духовенство и высшее городское было из великорусов или из так далеко выдвинувшихся белорусов, которые доказали свою приверженность принципам централизма.

Все это были кадры великорусского культурного движения. Многие из великорусских элементов понимали, однако, что полный разрыв с белорусской национальностью невыгоден и даже несправедлив. К ним примыкали те из белорусов, которые проникались великорусской культурой, не отрываясь, однако, от местных интересов. Этим путем достигалось объединение великорусских государственных тенденций с своеобразно понятыми интересами господствующей национальности края. Большая организация «Белорусское общество» в Вильне стоит именно на такой платформе. Местная же газета «Белорусская жизнь», редактировавшаяся Солоневичем, является отражением этих тенденций. Общество отделяло себя и от московского Кремля, и от святых вод Вислы.

Говоря от имени белорусов и в белорусских интересах «Белорусское общество» понимало эти интересы в связи с русской культурой. Оно признавало единственным культурным языком для Белоруссии только русский язык. «Общество» понимало Белоруссию, как нераздельную часть империи, не могущую иметь самостоятельной будущности исторической и политической. Это не мешало «Обществу» становиться на демократическую платформу и даже высказываться против аграрной политики правительства и настаивать на таком повороте в этой политике, который расширял бы белорусское крестьянское землевладение.

Подход к белорусскому делу такой газеты как «Белорусская жизнь», позже издававшейся под названием «Северо-западный край», мог смущать многих и белорусов, прошедших через горнило русской культуры, или не уверенных в возможности национальных достижений, или не уверенных в борьбе за них. Такой подход мог быть опасным для белорусского дела. Но оно выливалось в достаточно мощное движение и могло вести борьбу с успехом за великое дело белорусского возрождения.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Подъем беларуского национального направления

Новое сообщение ZHAN » 09 окт 2018, 16:07

Великая задача поддержания белорусской идеи выпала на долю первых белорусских книгоиздательств и связанной с ними Белорусской социалистической громады. Еще до революции, в 1902 г. в Петербурге в среде студентов-белорусов основывается «Круг белорусского народного просвещения и культуры белорусской». То обстоятельство, что белорусское издательство началось в одной из столиц, не должно нас удивлять: у нас не было университета с его живым студенчеством; наконец, цензурные условия всегда у нас были тяжелее, нежели в столице. Этим объясняется превалирование общеимперской столицы в белорусском движении. Этот кружок издает «Вязанку» Янки Лучины. Но средств было мало и, напр., «Калядную пiсанку» студенческий кружок издает на гектографе. В 1906 г Белорусская социалистическая громада начинает издавать агитационную литературу. Так появляются брошюры: «Што такое свабода», «Як рабiць забастоўку», «Хрэст на свабоду» и др.

Тогда же появляется легальное издательство, заменяющее собою «Круг белорусский», — «Загляне сонца i ў наша ваконца». В этом издательстве мы видим В. Ивановского, Б. Эпимах-Шипилло и др. Это издательство уже имеет некоторые средства и некоторый кредит. Оно, прежде всего, издает «Беларускі лемантар, або першая навука чытання» и «Першае чытанне для дзетак беларусаў». Появляются другие издания. Издательство входит в сношения с важнейшими городами Белоруссии. Другие издания, напр., «Беларускія песняры»; Ф. Богушевича — «Дудка беларуская», «Смык беларускi», «Скрыпачка»; В. Марцинкевича — «Пан Тадэвуш», «Гапон», «Вечарнiцы», «Шчароўскiя дажынкi», «Стауры-Гауры», «Купальле». Этих примеров достаточно, чтобы охарактеризовать издательскую деятельность этой организации.

В Вильне появляется и первая белорусская газета «Наша доля» с 1906 г., но она выпустила только 4 номера и была закрыта. На место ее появляется в Вильне «Наша нiва». Она является не только повременным органом, но и книгоиздательством, широко поставившим дело.
Изображение

Этот журнал привлек к себе лучшие белорусские силы и получил очень широкое распространение. Позволим себе характеризовать деятельность этого издания приведением выдержки о нем из брошюры М. Богдановича :
«Наша нiва» вела неустанную просветительную работу. Ставя своей целью всестороннее возрождение белорусской народной культуры и, следовательно, твердо стоя на определенной демократической позиции, она пробила себе дорогу в самые глухие уголки Белоруссии, в самые темные слои населения. Для многих тысяч людей она является первой газетой, прочитанной ими, первым источником знания, не носившего казенной печати, изложенного простым и ясным языком. К белорусскому крестьянству, сжившемуся с мыслью, что он — хам, а его «мова» — хамская, «Наша нiва» печатно обратилась на этой «мове», вызывая в нем тем самым уважение и к ней и к себе самому, пробуждая в нем чувство собственного достоинства. В белорусском крае, истерзанном национальной борьбой, «Наша нiва» неустанно напоминала о необходимости чтить права каждого народа, ценить всякую культуру и, закрепляя свои национальные устои, широко пользоваться приобретениями культуры как польской, так и великорусской и украинской. Это, а также и многое другое, следует постоянно иметь в виду, учитывая значение скромной еженедельной белорусской газетки, размером в один печатный лист. …Она подвергалась неоднократным конфискациям, редактор отсиживал в тюрьме, воспрещалось чтение ее и для военных, и для духовенства, и для народных учителей, и для учеников учительских семинарий и еще для целого ряда лиц. Субсидируемая русская пресса травила ее, утверждая, что она издается на польские деньги для ослабления в крае великорусских позиций и для подготовки почвы к ополячению его. В свою очередь органы польского шовинистического национализма видят в ней тонкое средство для обрусения белорусов-католиков, созданное на деньги казны.
«Наша нiва» нашла место в белорусском крестьянстве, она сделалась органом целого края. О степени распространенности «Нашей нiвы», о степени связи ее с массами можно судить по притоку в редакцию корреспонденций из различных местностей. Так, в 1910 г. она поместила 666 корреспонденций из 320 местностей. Виленская губ. дала 229 корреспонденций, Минская — 208, Гродненская — 114, тогда как Могилевская только 65, Витебская — 27 и Смоленская только 28. Это очень характерная статистика: в западной Белоруссии, на межах с польской культурой, влияние национально-белорусского органа было значительно сильнее, нежели на востоке. В этом характерном явлении находит себе объяснение тот факт, что в эпоху Великой революции минские и к западу от них жившие белорусы сильнее поддерживали национальные стремления, нежели восточное Поднепровье и Подвинье.

«Наша нiва» сначала печаталась параллельно русским и латинским алфавитом, но потом перешла на русский алфавит в целях удешевления расходов.

Значение «Нашей нiвы» в белорусском возрождении громадно. Она объединила вокруг себя белорусскую литературную братию, самим фактом своего появления она вызвала к жизни новые таланты. Среди близких ее сотрудников мы видим Тетку, Ядвигина Ш., Янку Купалу, Якуба Коласа, Альберта Павловича, Тишку Гартного, Алеся Гаруна, Максима Богдановича, Максима Горецкого, Алеся Гурло, Змитрака Бядулю и др.

«Наша нiва» превратилась и в издательскую организацию. «Каляндар Нашае Нiвы» является в течение многих лет прекрасным альманахом, в котором читатель находил не только обычные справочные сведения, но и литературные произведения большой ценности. Издательство издает целый ряд отдельных книжек оригинальных и переводных. Назовем некоторые, напр., «Гутаркi аб гаспадарцы», «Як рабiць добрыя рамовыя вуллi», «Кацярына» Шаўчэнкi, «Кароткая гiсторыя Беларусi» Власта, «Песнi жальбы» Я. Коласа, «Адвечная песня» Я. Купалы.

Следом за «Нашей нiвой» и за издательством «Загляне сонца і ў наша ваконца» появляется ряд повременных изданий и издательств в Петербурге и в Белоруссии.

Разросшийся сельскохозяйственный отдел «Нашай нiвы» повел к изданию специального ежемесячника «Саха» (в Минске). Для белорусов-католиков издавался в Вильне латинским шрифтом ежемесячник «Bielarus», для белорусской молодежи ежемесячник «Лучынка» (в Минске). Литературно- публицистический сборник «Маладая Беларусь» (Петербург) представлял собою прекрасный журнал типа толстых журналов. Даже с внешней стороны это издание далеко ушло от скромных изданий первых издательских попыток. С конца 1915 г. в Вильне стал выходить «Гоман». Появляются научно-педагогические журналы «Белорусский учитель» и «Белорусский учительский вестник» на русском языке, но с яркими национальными направлениями.

Таков ряд дореволюционных белорусских изданий. По численности и по внешности они уступали своим противникам, превосходя их, однако, чистотой своих национальных, демократических и социалистических принципов. Кроме указанных 2-х издательств встречаем и ряд других. Назовем некоторые из них, напр., «Мiнчук» в Минске, «Наша хата», «Палачанiн», «А. Гриневич» в Вильне. С 1913 г. издательство «Нашай нiвы» переходит в Вильну под названием «Беларускае выдавецкае таварыства у Вiльнi». Повременное издание «Лучынка» в Минске одновременно является и издательством. Точно также виленская газета «Гоман» тоже разрастается в издательство.

В этом литературном и публицистическом движении не было ничего искусственного, оно ярко соответствовало настроению народных масс. По существу оно встретило многие затруднения и трения. Нечего и говорить о том, что белорусское национальное движение не гармонировало с настроением администрации, в лучшем случае смотревшей на Белоруссию глазами «Северо-западного края». Оно встречало противников в польской среде, весьма влиятельной, оно не соответствовало вообще настроению сколько-нибудь зажиточных классов по резкому своему демократизму и по проскальзывающим принципам социализма. Белорусский язык не мог пройти в школу. И тем не менее буквари расходились, книжки читались, проникали в деревню и, даже более того, охватывали обруселые и ополяченные городские круги. Белорусские вечеринки в разных городах, даже в Вильне, собирали многолюдное общество. Постановка драматических пьес, хоровое пение, исполнение танцев — «Лявонiхi», «Мяцелiцы» и др. объединяло собирающееся общество. Народный театр, народные хоры, драматические кружки разбросаны в Вильне, Гродне, Слуцке, Копыле, Дисне, Давыд-Городке, в Полоцке, Петербурге, Варшаве и в других городах.

Предыдущий обзор указывает нам на нарастающую силу белорусского национального движения. Как и все, что относится к этому движению, оно имеет первоначально весьма скромный характер, исходит из народных слоев, оно демократично по своему происхождению и направлению, и в то же время оно носит в себе идею любви к родине и к родному народу — идею искони свойственную нашей крестьянской родине. Скромная с внешней стороны издательская деятельность сплотила вокруг себя народные массы и выдвинула великую силу, — прекрасную по форме и богатую по содержанию литературу, особенно поэзию.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Общий очерк изящной литературы этого периода

Новое сообщение ZHAN » 10 окт 2018, 13:59

Революция 1905–1906 г. дала возможность познакомиться в печати с многими крупными поэтическими дарованиями. Не бедна оказалась поэтами та страна, которая в течении нескольких десятилетий не имела права писать и печатать на своем родном языке. Обратимся к этим представителям нашей культуры.

Замечательно, что наши поэты большею частью вышли из недр народа.

Все это представители крестьянского или рабочего класса и их литературная деятельность часто начиналась вне связи с идеей белорусского возрождения, начиналась, так сказать, по интуиции, как акт проявления дарования. И это еще раз показывает, что наше возрождение идет из недр народа, из народных глубин и далеко от искусственных и чуждых влияний.

Это указывает нам и на прочность нашего культурного возрождения.

Во главе новейших белорусских поэтов обзоры нашей литературы обыкновенно ставят, и не без основания, Янку Купалу (Иван Луцевич), родивившегося 1882 г. под Минском, сын хлебороба. Еще в детстве он был рабочим на соседнем дворном броваре и там впервые у машин слагал свои первые думки. Первое печатное его произведение появилось в год революции. Тогда же он мог расширить свое образование, попав на время в Вильну, потом в Петербург, где слушал общеобразовательные лекции.
Изображение

Глубокая любовь к родине, к ее убогому люду, любовь к бедной белорусской природе — вот те мотивы, которые чаще всего настраивают лиру Янки Купалы. В своих поэтических произведениях он дает яркое отражение тех идеалов, которые проснулись в душе только что возродившегося народа. Купала является ярким идеологом белорусского возрождения и в своих произведениях он зовет народ к новой жизни, к свободному творчеству, к устроению своей будущности. Он будит в белорусе человеческую гордость, старается влить в сердце своих сермяжников-братьев веру в будущую светлую долю.

По словам М. Богдановича, Купала сразу же выдвинулся своею первою книгою стихов («Жалейка», 1908 г.) и с тех пор приковывает к себе внимание белорусского читателя. Продолжим характеристику этого автора словами того же Богдановича: «Правда, необработанные, хаотические стихи „Жалейки“ производят впечатление скорее своими темами, всегда ярко гражданского направления, чем довольно слабыми художественными достоинствами. Однако, уже в этой книге некоторые места заставляли видеть в Купале богато одаренного поэта, лишь не умеющего использовать как следует свой незаурядный талант. „Адвечная песня“ — лирическая драма, вышедшая в 1910 г., — еще определеннее указывала на талант Купалы. Находясь в несомненной идейной связи со стихотворениями „Жалейки“, она, бесспорно, художественнее их и оставляет, благодаря своей цельности и выдержанности, более глубокий след в душе читателя. Изданный в том же 1910 г. сборник стихов „[Husliar]“, показал, кроме того, что дарование Купалы способно эволюционировать, расширять круг своих тем, совершенствовать свои творческие приемы. Однако, в полной мере это сказалось лишь в последней, лучшей книге, неудержимо развивающегося белорусского поэта, а именно, в сборнике „Шляхам жыцця“ (1913 г.). Кроме того, перу Купалы принадлежат „Паўлiнка“, драма из сельской жизни, написанная хорошей прозой, и лирическая драма „Сон на кургане“…

Необыкновенная ритмичность — вот главная, всеподчиняющая особенность Купалы. Его буйные, стремительные ритмы захватывают, гипнотизируют читателя, не дают ему задержаться, опомниться, покоряют его своей власти.

Ими обусловлены и все достоинства, равно как и недостатки разбираемых стихов. Богатство рифм, ярких и полнозвучных, звенящих не только на конце, но и посредине строк, удивительно звучный подбор слов, энергия выражений — все это характерно для поэзии Купалы. Но характерно для нее и отсутствие точности эпитета, ясности фразы, четкой оформленности самого стихотворения в целом, ибо все это приносится в жертву звучности и ритмичности. Лишь в последние годы деятельности Купалы эти недостатки начали исчезать и в лице его начал вырисовываться не только „Божией милостию поэт“, но и умелый мастер своего дела, расширяющий круг своим тем, форм и стилей, искусно работающий над общей архитектурой произведения, конструкцией строфы, комбинациями рифм и т. п.». Кроме мысли и прелести стиха, Купала обладает еще важным достоинством; в своем обзоре «Наших поэтов» Антон Новина видит значение Янки Купала в том, что в его творчестве замечается ряд новых слов, передающих иногда тонкие оттенки мыслей. Этот сын народа блестяще владеет своим родным языком.

Среди многих поэтов Якуб Колас (Константин Мицкевич), родившийся в начале 80-х годов в Миколаевщине Минского уезда, занимает также видное место. Это тоже сын народа и по профессии народный учитель.
Изображение

Он печатал свои произведения под разными псевдонимами и в различных изданиях — в «Нашей нiве», в «Маладой Беларусi», а с 1910 г. под обычным его псевдонимом вышло несколько сборников его произведений: «Песнi жальбы», «Батрак», «Як Юрка збагацеў», «Прапаў чалавек», под псевдонимом Тараса Гущи он издал несколько поэтических сборников и произведений в прозе: «Родныя з'явы», «Апавяданнi» и др., писал также под псевдонимом Томаша Булавы.

Для характеристики этого поэта мы позволим себе воспользоваться тем, что сказал о нем М. Богданович: «Несомненным талантом обладает и Якуб Колас, бывший народный учитель, печатающийся по-белорусски еще с 1906 г. Книжка его стихотворений „Песнi жальбы“ вышла в 1910 г., а позднейшие произведения разбросаны на страницах различных белорусских изданий. Многими сторонами своего творчества он напоминает Никитина. Это писатель простой, спокойный и всегда себе равный. Нет у него чего-нибудь особенно сильного, яркого, неожиданного, но нет и слабого, никчемного. Стих его не блещет крупными достоинствами, но всегда старательно обдуман и умело обработан. Крестьянская жизнь, ее тяжесть, поэзия труда, сельские пейзажи, национально-гражданские мотивы, тюремное одиночество, — этим и ограничивается весь кругозор его скромной поэзии. Но столько в ней любви к родному краю, столько неподдельного, тихого лиризма, что становится вполне понятной популярность Коласа среди белорусских читателей».

К тому же циклу поэтов надо отнести и Тишку Гартного. Биография его не сложна. Сын бедного крестьянина из местечка Копыля, Минской губ., родился в 1887 г., в раннем детстве был пастухом, потом стал учиться, а затем превратился в кожевника в родном местечке. Он не только рабочий, но и видный политический деятель, организатор социал-демократической рабочей организации в родном Копыле, издатель рукописных нелегальных журналов. Но, главным образом, в нем просвечивает сильное поэтическое дарование. Его поэзия — это поэзия рабочего. Нелегкая доля рабочего, тяжелый его труд — вот мотивы, которые вдохновляют нашего поэта. Поэзия его грустная, иногда надрывающая душу. Гартный писал и в прозе. Его литературная деятельность носит, таким образом, сильный классовый оттенок.

Мы только что видели, что у наших поэтов вкусы литературные тесно переплетаются с интересами белорусского возрождения и частью с интересами политической работы. В этом отношении особенно интересной и крупной фигурой является Алоиза Пашкевичевна Кейрисовая, писавшая чаще под псевдонимом Мацея Крапивки, а в революционных кружках и в литературе известная под именем Тетки. Это — натура бурная, с сильным общественным и политическим темпераментом. Для нее на первом плане всегда была работа общественная и политическая. В 1904-05 гг. она принимает видное участие в Вильне в тамошней Белорусской социалистической громаде и выказывает организаторские способности. Когда начинает выходить первая наша литературная легальная газета «Наша доля» в Вильне, Тетка является в числе ее ближайших сотрудников. Начавшаяся реакция побудила ее уехать за границу, где она слушает лекции во Львове. Затем она возвращается вновь на родину, принимает близкое участие в устройстве в Вильне белорусского театра и белорусских громадских организаций, издает для школ «Першае чытанне», помещает свои произведения в «Маладой Беларусi», организует ежемесячник в Минске под заглавием «Лучынка».

Во время войны мы видим ее сестрой милосердия на фронте. Когда немцы заняли Вильню, она все силы свои приложила к развитию школьного дела в Вильне и ее окрестностях. К несчастью, увлекшись зимой 1916 г. исполнением обязанностей сестры милосердия в селах, куда она случайно попала, вследствие печального обстоятельства в ее жизни, по случаю смерти и похорон отца, она сама заразилась тифом во время эпидемии и умерла.

Для Тетки поэзия является отражением ее революционного духа. Это, прежде всего, поэт, для которого мотивы революции стоят на первом плане. Она писала сравнительно немного, часто задумывала и начинала большие произведения, но у нее не хватало выдержки, времени и усидчивости для их обработки и окончания. С другой стороны, в ее произведениях, особенно, написанных за границей, сквозят горячая любовь к родине, поэтическое чувство природы родной страны.

Такая же порывистость и страстность характеризует поэтическое творчество и другой поэтессы — Констанции Буйло. Но это порывы другого рода. Это — поэтесса, обладающая сильной эротической интуицией. «Песня кахання» — обычный мотив ее лиры. В 1914 г. в Вильне вышел сборничек ее стихотворений под заглавием «Курганная кветка». Она пробует писать фантастические образы и драматические произведения. Но все же наиболее выдающейся чертой ее таланта является красивое, изящное, по существу скромное, антологическое стихотворение, зовущее к чистой и возвышенной любви.

Несколько иной тип представляет собой пластичная и спокойная поэзия Максима Богдановича, родившегося в 1892 г. в Гродненщине и так рано погибшего и для науки и для белорусской литературы (в 1918 г.).

Как редкое исключение среди белорусских поэтов, Богданович принадлежит к интеллигентной семье и своей жизнью мало связан с родным краем. Он принадлежит к кружку тех лиц, которые выдвинули «Нашу ніву». В произведениях Богдановича, прежде всего, выдвигается чувство красоты и гармонии. Он обогатил нашу поэзию новыми формами белорусского стиха. Богатство и разнообразие форм стихотворений Богдановича представляет собою весьма заметное явление. Это — чистый поэт, не привносящий в свои произведения никаких сторонних тенденций. Для него поэтическое творчество есть само по себе высокое служение народу. Поэтому и мотивы его поэзии прежде всего такие, в которых красота выступает на первом языке. Он редко касается села и сельской жизни. Это — поэт города и всего того, что волнует интеллигентный городской класс. Его стихотворения, между прочим, собраны в сборнике «Вянок», вышедшем в 1913 г., другие разбросаны по различным белорусским изданиям.

В Богдановиче наша литература потеряла не только прекрасного поэта, но и хорошего ученого. Некоторые статьи его, напр., «Белорусское возрождение», напечатанное в «Украинской жизни», написаны с большим знанием предмета и с большой любовью к родной литературе.

Конечно, желательно было бы охарактеризовать хотя бы в коротких чертах поэзию и других белорусских поэтов. Но это очень трудно сделать в таком кратком очерке, как наш. Наша литература быстро разрасталась.

Впрочем, по крайней мере, приведем имена еще некоторых работников на поэтической ниве молодой Белоруссии. Очень недурны многие из стихотворений Змитрока Бядули, белорусского еврея по национальности. Представляет собой интересное поэтическое явление Алесь Гарун, крестьянин-столяр. От произведений К. Каганца веет языческой Русью. Следует напомнить о стихотворениях А. Павловича, Будьки, Гурло, Чернышевича, Лобика, Арла, Журбы, особенно Лесика, являющегося в то же время и крупным политическим деятелем, и многих других.

Еще труднее характеризовать длинную плеяду прозаических писателей. Поэтому мы ограничимся лишь самыми беглыми указаниями.

Так, среди прозаических писателей обращает на себя внимание Ядвигин Ш., начавший свою деятельность на политическом поприще и за это потерпевший обычные в то время неприятности. Своими произведениями он завоевал себе широкую популярность. Его рассказы собраны в нескольких сборниках: «Дзед Завала» (1909 г.), «Бярозка», «Васількі» (1914 г.) и другие. В его творчестве преобладают небольшие рассказы басенного склада. Он охотно прибегает к миру животных, который он знает и любит. Юмор является большим достоинством его сочинений.

В произведениях Власта, крестьянина-самоучки, заметно тонкое чувство красоты. Мы уже говорили о прозаических произведениях таких наших поэтов, как Колас (псевдоним Гуща), З. Бядули и нек. др. С признательностью можно вспомнить рассказы С. Полуяна, П. Простого, живые рассказы Галубка, Лесика, Н. Новича, Живицы, Михалки С. и многих других, произведения которых разбросаны в «Нашей ніве», в ее календаре и в многих изданиях.

Такова наша литература накануне революции 1917 г.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49930
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пред.След.

Вернуться в Беларусь

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron