Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, своих регионах. Здесь каждый вправе мнить себя пупом Земли!

История Беларуси запрещенная в БССР

КРЕСТЬЯНЕ

Новое сообщение ZHAN » 24 июн 2018, 22:44

Многочисленный крестьянский класс составился из разнородных элементов. Низшим элементом, вошедшим в его состав, были рабы, челядь невольная. Рабство было исконным явлением на Руси. Однако оно не имеет большого распространения в изучаемое время. Статутовое законодательство ограничивает институт рабства. А третий статут совсем уничтожает рабство. Рабы слились с крестьянством, потому что они и вообще большей частью употреблялись при сельскохозяйственных промыслах.
Изображение

Собственно крестьянский класс состоял из различных слоев земледельческого населения. Это, во- первых, были люди «похожие» и «непохожие», т. е. имеющие право перехода и не имеющие права перехода. Люди «непохожие» иначе назывались еще отчичами и людьми тяглыми, т. е. людьми, принадлежащими владельцу на основании вотчинного права и обязанными отбывать в пользу владельца тягло, т. е. известный комплекс податей и повинностей.

Тяглый крестьянин пользовался известным участком земли и за это пользование обязан был уже в древнейшее время отбывать несколько дней барщины и давать помещику оброк натурою — медом, хлебом, курами, баранами. Иногда оброк перелагался на деньги. Платежи и повинности в древнейшее время не были тяжелы: крестьянин давал чаще продукты земледелия, пчеловодства, иногда работал на помещичьем дворе или пашне. Издольная повинность, барщина, не была тяжела, да и вообще не была даже в большом употреблении, потому что землевладелец лично не занимался своим хозяйством, не пахал пашни, не разводил пчел и т. п., довольствуясь оброками своих крестьян. Кроме того, чувствовался большой недостаток в рабочих руках, почему и невыгодно было назначать большие платежи и повинности, ибо крестьянин мог уйти. Вообще крестьяне пользовались правом свободного выхода.

В настоящее время довольно трудно сказать, при каких обстоятельствах возник класс «непохожего» крестьянства. Несомненно одно, что закрепление идет с запада. Поэтому, быть может, здесь, в западных волостях и дворах, впервые выработалось понятие о прикрепленном к земле крестьянине, не имеющем права перехода и применялось оно первоначально к тем мелким земледельцам и арендаторам, которые жили на захваченной литовскими великими князьями первоначальной территории. Видимо, у самих литовцев был в древнейшее время зависимый класс людей, не имевший права передвижения. Наконец, соседство с Польшей могло способствовать развитию понятия о крепостном праве, ибо там последнее очень рано сложилось.

Наряду с «непохожим» крестьянином наша древность знает и «похожего» крестьянина, имевшего право перехода. Обычно эти крестьяне называются данниками. Это арендаторы, платящие дань натурою и деньгами за арендуемые ими участки. В древнейшее время крестьяне считали себя собственниками занимаемой ими земли, продавали ее и распоряжались ею как собственностью. Но так как они не имели права на землю в юридическом смысле этого слова, то великие князья раздавали земли, на которых сидели такие крестьяне, и они переходили к частным владениям, сохраняя, однако, за собой право выхода. Но уже в грамотах первой половины 15 в. есть немало указаний, что известной группе запрещен выход с земли; великий князь, напр., отдает землю служилому человеку и запрещает крестьянам оставлять ее, приказывая в то же время нести обычные повинности. Разумеется, помещику выгоднее было иметь дело с крестьянином, не имеющим права выхода. Великий князь Казимир в жалованной грамоте всему литовскому дворянству (1447 г.) обязался не принимать в свои земли выходцев из боярских имений. Это уже было ограничение права перехода. Эти ограничения принимали все более угрожающий характер в начале 16 в. Землевладельцы целой области иногда делали постановление, обязательное для всех них; в этих постановлениях ставились различные затруднения крестьянскому переходу. Путем различных ухищрений, часто путем явно несправедливого суда, земянство добивалось признания за своими крестьянами положения «непохожего» крестьянина. Так уничтожался класс вольных людей.

Землевладельцы всеми мерами старались закрепостить крестьянство. Щляхтич-воин, защитник государства, свысока стал смотреть на крестьянина как на существо низшей породы. Но и помимо развивавшегося кастового взгляда была еще очень важная причина, способствовавшая закрепощению. С половины 15 в. войны стали реже. Землевладелец имел больше времени для занятия своим хозяйством. Хозяйство в 16 в. оказывалось очень выгодным занятием. Хлеб, лес, пушной зверь, мед и воск, вывозимые из русских областей, находили себе прекрасный сбыт в Германии. Цены с каждым годом стали быстро расти. Землевладельцы прекрасно сообразили, что сдавать земли под оброк крестьянам вовсе не выгодно, а лучше вести собственное хозяйство. Земля приобретала громадную ценность. Богатые люди скупали имения у менее самостоятельных, сильные люди выпрашивали себе у великого князя огромные поместья. На месте сравнительно небольших имений в руках ловких и сильных людей вырастали огромные латифундии.

Но для того, чтобы добыть доход из земли, нужны были рабочие руки. Для этого необходимо было, прежде всего, закрепить крестьянина, а затем уже можно было увеличивать его повинности, переводить его с оброка на барщину и т. д. Этот процесс совершался в течение всего 16 в. Класс вольных «похожих» людей не был отменен законом, но он почти исчез фактически и крестьянство превратилось в «тяглецов», крепких земле. Процесс прикрепления в настоящее время еще не выяснен вполне удовлетворительно наукой. Но, в общем он состоит из постепенного слияния «непохожих» данников с тяглыми отчичами, параллельно с вбиранием в один класс всех низших элементов, до холопов включительно.

Начнем с группы свободного крестьянства, с членов волостной организации, с данников, воспользовавшись в дальнейшем соображениями, высказанными нами в другом месте.

Это были вольные люди, соединившиеся в господарской волости или переходившие в подданство к частному землевладельцу. Отношения землевладельца к данникам выражались, прежде всего, в том, что он обязан был их «ховать» как вольных людей. В это «хование», несомненно, входило и право суда, потому что даже шляхетные люди, князья и земяне, подлежали суду своих панов; но в случае споров между князем и данником обе стороны обращались к общему суду. Далее крестьянин снимал землю, заключая иногда письменный договор с владельцем ее. Но чаще он садился на землю без договора, так как арендные условия и бытовое положение его арендаторов регулировались местными обычаями. Уже с конца 15 в. можно наблюдать, что в целых областях вырабатывались однородные условия, обязательные для обеих сторон; следовательно, в частном договоре не представлялось нужды. Данник мог уйти с своего участка, ударив челом господину и уплатив отходное согласно местному обычаю. По-видимому, возвращение ссуды не было обязательным и господин мог впоследствии взыскивать путем гражданского иска свой долг. Вообще в Западной России ссуда не вела непосредственно к закрепощению, она могла выражаться в особой форме зависимости — закупничестве. Сроки отхода крестьян и условия выхода здесь не получили строгой юридической определенности. Живя на земле владельца, крестьянин, однако, должен был оберегать свою свободу для того, чтобы не попасть в число тяглых людей. Он не должен был «молчать» при разделах, продаже земли, при переходе по наследству для того, чтобы не попасть к новому владельцу укрепленным на земле, он не должен был браться за господское дело с косой и топором, потому что самый факт выполнения барщинной повинности служил для суда неопровержимым доказательством крепостного состояния.

Чем дальше можно заглянуть в древнейший период, тем становится все более и более несомненным широкое распространение вольных данников по территории древнерусских земель. В позднейшее время сплоченные господарские волости и частновладельческие имения, населенные данниками, редеют по мере приближения к центру от востока, к водным артериям Немана и Западного Буга. Едва ли может быть сомнение в том, что западно-русский данник является непосредственным преемником древнерусского свободного смерда и в своем быту и в своих отношениях к владельцу земли, и в своих данях, экономическом строе, главным образом выражавшемся в добывании «скоры и меду»; в устройстве волостного и сельского быта он сохранил глубоко архаические особенности.

Рядом со свободным крестьянином стоят другие формы зависимых отношений, тоже очень древние, но иного порядка: «люди в пенезех», «закупы», «закладки» (полагаем, что «закупы» и «закладки» — не одно и то же) и, наконец, «приказные слуги» крупных бояр. Тут уже зависимость переходила на чисто личные отношения, выражавшиеся, главным образом, в подсудности и в том, что господин направлял деятельность зависимых людей, определяя их на ту или другую службу, преимущественно требуя от них личных услуг.

Таков был строй древнейшего периода, перешедший и в литовскую эпоху.

В литовский период между этими зависимыми элементами и крупным боярством и князьями нарождается средний класс, подходящий к боярству по военному ремеслу и к крестьянскому по роду занятий и экономическому положению: это военные слуги, путные бояре и панцирные, наконец, мелкое боярство. Этого класса не знала Древняя Русь, там он и не мог быть, потому что княжеская дружина и военное ополчение удовлетворяли потребностям несложной военной службы. Литовское правительство несло более ответственные обязанности по охране обширных границ, требовавшие большого контингента войск. При первых же князьях и зарождается военно-служилый земледельческий класс. Можно даже наметить полосу его наибольшего распространения — это пограничье, начинающееся с группы озерщинских путных слуг, проходящее через всю Смоленщину и оканчивающееся в Киевской земле; подвигаясь вглубь страны, это боярство редеет и снова на западном пограничье, в Подляхии, оканчивается широкой полосой боярства и мелкого земянства.

Обращаясь к центральным и западным частям государства, мы наблюдаем разреженность, иногда, по-видимому, полное отсутствие волостных общин и характерного для них класса вольных крестьян. Нам представляется это явление не случайным.

Историк не может не отметить некоторого отличия в социальном строе собственной Литвы сравнительно с русскими землями и отличия в экономическом положении той же Литвы и ближайших русских земель сравнительно с восточными и северо-восточными землями.

Здесь, на западе, земледелие является исконным преобладающим промыслом. Формы хозяйства тоже имеют свои особенности. Центром господарской державы или частновладельческого имения является господарский двор. Из двора не только исходит управление, но в нем и ведется господское хозяйство. Население двора и соседних ему сел состоит из челяди, ремесленников, живущих…

…На то, что плен вел не только в неволю, но и в крепостное состояние, показывает в позднейшее время судьба пленных татар или москвитян. Трудно сказать, почему разграничивали последствия плена — было ли тут какое-нибудь юридическое основание или в каждом отдельном случае положение пленника определялось волею его господина. Во всяком случае, несомненно, что челядин, поселенный на земле, тем самым превращался в тяглого отчича: это совершенно обычный прием, практиковавшийся, напр., в господарском хозяйстве. Кроме плена были еще и другие источники тяглой зависимости: как добровольный переход в крепость, как следствие долговой зависимости, как поимка беглого закупа и т. п. Но эти явления, может быть, выработались в позднейшее время и не представляли собой особенность древнего литовского быта.

С другой стороны, в древней Литве были условия, не благоприятствовавшие развитию свободного крестьянства (в юридическом смысле). В Литве преобладало родовитое и крупное боярство, окруженное служилыми людьми. Литва много воевала и всякий свободный человек в силу обстоятельств или по обязанности превращался в военно-служилого. В Литве, в Подляхии (русско-ятвяжская область, ранее других слившаяся с Литвой), частью в Жмуди была масса мелкого боярства и земянства по государственной службе или по службе у панов и крестьянства по характеру занятий. Очень возможно, что каждый свободный литовец был уже воин, свободные литовцы — победители и тем самым они…

Что касается русских земель, то необходимо различать двойственное их отношение к Литве: одни из них еще в 13 в. спаиваются с Литвой, входят в состав растущего государства мелкими частями в виде пограничных сел, городов и волостей, они выносят вместе с Литвой весь труд создания обширного государства. Другие земли входят в состав государства позже и в полном составе. В первом случае обстоятельства способствовали объединению позднейшего центра в социальном отношении.

Русские волости в центре рано сливаются в одно дворовое управление с литовскими тяглецами различного происхождения, превращаясь в «непохожих» тяглых отчичей. В восточных областях, благодаря оппозиции общины, свободное крестьянство дольше удержало свою позицию. Однако и здесь в течение всего 16 в. наблюдается борьба крестьян с великокняжеской администрацией и частными землевладельцами. Стремления великокняжеской администрации и землевладельцев сводятся к установлению барщины, к увеличению крестьянских податей, к контролю над жизнью крестьянина, к отмене самоуправления и, наконец, вообще к прикреплению. Аналогичная социальная борьба происходила тогда повсеместно в государстве и выражалась в самых разнообразных формах. Это была не только борьба общин, но борьба каждого отдельного «похожего» человека с господарским урядником или шляхтичем за свободу.

Уже около половины 16 в. заметно уменьшается количественно класс перехожего крестьянства. Мелкому боярству, не успевшему стать в ряды полноправной шляхетской братии, преграждается выход; весьма многие из них целыми селами или в отдельности превращены в число полных тяглецов.

Уменьшается даже количественно закупничество и холопство. Все эти разнообразные элементы быстро пополняют класс тяглых отчичей.

Борьба велась каждым отдельным лицом против отдельных лиц и целыми обществами против обществ. Помещик или господарский державца подстерегал вольного «похожего» человека или боярина, чтобы обратить его в тяглеца. Суды завалены массами дел о «приглашении» «похожих» и бояр в отчичи. Стоило боярину «приубежать» или снять соседнюю тяглую землю, пропустить одну-другую земскую военную службу или военный «попис», как сейчас же к нему предъявляется иск о привержении в тягло. Стоило выйти на господарскую работу, хотя бы даже по условию с землевладельцем взамен какой-нибудь службы, свойственной свободному (напр., взамен военной), и это служит доказательством для прикрепления; свободный человек мог также случайно «замолчать» при каких-нибудь сделках на землю о своей свободе и его постигал тот же результат; очень часто задолжавший крестьянин добровольно переходит в разряд отчичей, равно как и человек, выданный «живю» истцу на казнь за преступление или вследствие неуплаты судебного штрафа. Жизнь становится очень трудной, охрана свободы приносит тяжелую борьбу, бедность, угнетение, поэтому усиливается закладничество и закупничество, но и оно быстро переходит в тяглое состояние. К закладным и закупным предъявляются аналогичные иски об обращении в отчичей; беглый должник возвращается заимодавцу по Статуту «не знай, яко отчич», т. е. может быть обращен в рабство. Т. к. суду очень трудно разобраться в массе исков, то он охотно прибегает к усиленно развиваемому принципу давности «заседлости». До третьего статута этот принцип не имел юридического определения, хотя широко развивался судами. Третий статут уже прямо идет к цели, постановляя, что десятилетнее проживание свободного человека на земле владельца делает его тяглым отчичем. Эта статья статута должна быть рассматриваема как заключительная стадия в истории свободного крестьянства.

По отношению к множеству отдельных сел, всегда по отношению к целому слою населения данной области можно наблюдать постепенный переход в состояние отчичей. Такова, напр., история слуг путных полоцких. Они были очень многочисленны в Полоцкой земле, еще по Уставной грамоте они пользовались полной гражданской и политической свободой (принимали участие в делах земли). Еще в начале 16 в. много раз был провозглашен принцип личной свободы путных слуг при пожаловании великим князем им земель. И, однако, сказывается, что уже к половине 16 в. только небольшое количество полоцких путных слуг свободны или добиваются своей свободы, остальные — в тягле. Раздачу земель путных слуг привилегиаты рассматривали в качестве права владения населением этих земель. Суд колеблется и в одних случаях утверждает домогательства землевладельцев, в других — отказывает. История полоцких путных слуг является превосходной аналогией к закрепощению данников, земли которых переходили вследствие господарского пожалования к частным лицам. В 15 в. и в начале 16 в. многократно разъяснялось господарскими грамотами по частным случаям, что свободные люди могут уйти с земли, переходящей частному лицу. Но выход этот на практике был труден, потому что помещик обвинял крестьянина в несоблюдении обычаев отхода или в несоблюдении долгов. А суд начал колебаться и склонен был отказывать в праве выхода.

Кроме этой частной борьбы между двумя элементами, происходившей в пределах каждого владения, землевладельцы целых областей издавали постановления, клонившиеся к затруднению арендных условий для свободных крестьян, к однообразию этих условий. Таковы известные постановления Бельской уставной грамоты, полоцкого и витебского земянства. Литовское правительство не только санкционировало эти постановления и применяло их к обширным великокняжеским доменам, но иногда делало попытки к закреплению вольных крестьян целой области. Такая попытка, впрочем, не удавшаяся, была причиной посылки Волчковича на южную Украину. Так постепенно создавалось крепостное сословие в Литовско- Русском государстве. Оно, с одной стороны, подняло рабов, укрепив их на земле, с другой стороны, вживало в себя свободные земледельческие элементы. Первичной ячейкой его надо признать несвободное состояние, плен, рабство, закупничество, обращение к земледельческим работам.

Если присмотреться к последствиям социальной борьбы этого периода, то ясно определяются и ее причины. Последствия заключались в направлении крестьянского труда для хозяйственных целей владельца земли; цели эти заключались в разработке пашни и в выработке лесных материалов, вообще в дворовой барщинной работе. Даже там, где крестьянский труд нецелесообразно было обратить на дворовую работу, и там труд крестьянина был направлен преимущественно на добывание хлебных продуктов. Это очень хорошо заметно на господарском хозяйстве, т. к. реформа здесь привела к преобладанию хлебных денег. Все это указывает на крупный перелом в экономической жизни страны. Это явление могло бы быть констатировано и на целом ряде других фактов. Таковы, напр., факты сильного поднятия цен на хлеб и лесные материалы, огромное возрастание вывоза этих продуктов за границу, падение цен на меха, воск и мед, служивших ранее главными предметами экспорта; общее развитие торговли и оживление крупного землевладения. Новые промышленные условия жизни страны потребовали выработки новых условий рабочего труда.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

ВОЛОЧНАЯ ПОМЕРА И ДАЛЬНЕЙШАЯ СУДЬБА КРЕСТЬЯН

Новое сообщение ZHAN » 25 июн 2018, 14:16

В половине 16 в. правительство задумало было произвести обширную реформу крестьянского хозяйства в господарских волостях, т. е. в имениях, принадлежащих Короне. Эта реформа имела двоякую цель - поднять благосостояние крестьянства и поставить его в положение, при котором оно могло бы давать больше платежей и отбывать большие повинности в пользу скарба, т. е. казны.

Старинные формы крестьянского землевладения создавали неравенство крестьянских участков: одна семья владела большим количеством земли, другая - очень ничтожным. Отбывание повинностей и размеры податей совсем не были согласованы с земельными наделами. Правительство Сигизмунда-Августа дало крестьянам однообразные по количеству и качеству земли участки-волоки (19 ½ дес.), назначило однообразные повинности, ввело обязательное трехпольное хозяйство (1557 г.) И в настоящее время во многих имениях нашего края земли разбиты на волоки и морги - это наследие очень древнего времени.

Новый порядок крестьянского хозяйства, заимствованный из Германии, мог бы сослужить большую службу в экономическом развитии крестьянства. Но в нем была одна сторона, подрывавшая благие начинания - крестьянин рассматривался как малолетний, требовавший бдительного надзора со стороны администрации. Кроме того, крестьянин, взявший волоку земли, мог уйти с нее, только заместив себя таким же работником, как и он сам; это было главное требование немецкого права, целиком перенесенного и на Русь. Но отсюда возникла двоякого рода опасность для крестьян: с сокращением количества вольных людей крестьянину фактически некем было заменить себя, если бы он надумал уйти. С другой стороны, опека мелкой и жадной администрации вела к вымогательству. Таким образом, и волочное хозяйство способствовало усилению крестьянской крепости. Помещики очень хорошо это сообразили. Они стали по примеру правительства заводить волочное хозяйство на своих землях.

Волочная реформа проведена была первоначально только в западных волостях. Волости русских данников, т. е. восточные волости, пока не были затронуты реформой. В них было произведено только некоторое улучшение в администрации и хозяйстве. По-видимому, правительство считалось еще с юридическим положением здешнего данника. Но с течением времени и здесь реформа прошла, закончившись только во второй половине 17 в.

Укрепление крепостного права сопровождалось крайним ухудшением материального положения крестьянства. Полная зависимость от панов и бедность угнетали это сословие. Гваньини в следующих чертах характеризует положение местного крестьянства:
"народ сельский терпит большие притеснения от владельцев. Если пан разгневается за что-либо на своего подданного, то он его выпорет, ограбит, выгонит из дому, а иногда отнимет от него даже хлеб, так что крестьянин с женою и детьми не имеет и в рот что положить. Подданные отправляют тяжелую повинность ежедневно. Если холоп имеет нужду к пану своему, то без подарка и не приступай, а если и приступит, то отправит его к управляющему. За все и везде дай пану, потому что каждое слово свое ценит он золотом. Для пана работают пять [дней], шестой - для себя, почти везде работают и в воскресенье, потому что в деревнях никогда не празднуют…Подати и повинности иногда по четыре раза в год. Чинши, платимые панам, обременяют народ".
В этой мрачной картине, набросанной наблюдателем, есть много верных черт. Действительно, в большей части владельческих имений уже к концу 16 в. положение крестьян ухудшилось. Работы по три дня в неделю с крестьянского участка были в то время обычным явлением, хотя переходили уже и за эту норму. Об этом можно судить по инвентарям, т. е. по описаниям имений. По тем же инвентарям не трудно видеть, что крестьяне были бедны скотом, что их участки постепенно уменьшались, тогда как повинности росли.

Кроме барщины, крестьяне отбывали еще подводную повинность, сторожевую службу на барском дворе, исправляли мосты, дороги и часто выходили на облавы и пр.; кроме того, платили чинши деньгами и хлебом, давали кур, гусей, баранов и др. мелкие платежи. Трудность в уплате податей и отбывание повинностей затруднялось еще тем, что крестьянин должен был удовлетворять аппетиты многочисленной и алчной администрации, состоявшей из мелкой шляхты или из евреев. Правда, в это время далеко не везде еще водворилось столь печальное положение вещей. У крупных панов, а также и в королевских имениях положение крестьян было более сносным и защищенным от вымогательства.

Как шло с течением времени ухудшение положения крестьян, можно судить по инвентарям и господарским уставам. Конечно, эти данные будут носить отрывочный характер. Так, по волочной уставе крестьянин работал 108 дней в году и сверх того давал чинш, хлебную дань и пр. Если перевести все его дани и труд на деньги, то он должен был платить 160 грошей, что равнялось работе в 160 дней. С участка земли в девятнадцать с половиной дес., обрабатываемого большой семьей, это не должно быть отяготительно. Но в частных имениях уже встречаются случаи, когда в том же 16 в. крестьяне выходят на барщину по четыре дня с волоки и одновременно платят 156 грошей всех даней. В половине 16 в. в господарских имениях на одно хозяйство в Берестейском старостве приходилось в среднем более одной волоки земли.

Все эти соотношения быстро меняются в 17 и 18 вв. Как общее правило, почти не встречается в 18 в. земельных наделов в одну волоку на хозяйство: преобладают наделы по полволоки, треть волоки, четверть волоки. Четыре дня барщины - явление распространенное, но встречаются и по шести дней барщины с участка. Кроме барщины полагаются еще дополнительные рабочие дни: так называемые гвалты, згоны, когда должны были все являться на работу. Таких дней бывало от 30 до 36 в году. Дополнительная работа требовалась для молотьбы, для ночной сторожи. Крестьяне должны были отбывать тяжелую повинность подорожчины, т. е. поставки подвод для перевозки хлеба на несколько десятков верст. Хлебный и натуральный чинш взимались не с волоки, а с дыма, что было гораздо труднее. Одни чинши в 18 в. при переводе на деньги иногда составляли по 360 рабочих дней.

Так создавалось тяжелое положение для крестьянина. В экономическом отношении он влачил очень скудную жизнь. В правовом отношении он не мог найти защиты нигде, не мог и оказать активного сопротивления, которое, прежде всего, выражалось бегством: массы крестьян бежали из Белоруссии на Украину и здесь пополняли собой ряды казачества.

Мы уже видели, что зависимость крестьянина от помещика выражалась не только в том, что крестьянин не мог уйти из владений помещика и [не] платить ему дани, но также и в том, что помещик имел право суда над своим крестьянином, вообще над своим подданным. Это право суда создалось исторически и представляет одну из прерогатив шляхты. Помещичья юрисдикция создавалась постепенно путем издания частных грамот, введения обычая и постановлений общего государственного характера. Объем ее окончательно определился законом, изданным генеральной конфедерацией 1753 г., которая разрешила помещику наказывать своих подданных во всех случаях по своему усмотрению. Этот неопределенный закон рассматривался землевладельцами как право налагать на крестьян высшее наказание, в том числе и смертную казнь. В действительности виселица составляла принадлежность большого экономического двора.

Помещики иногда составляли уставы, которые характеризуют положение крестьян в их имениях. В этих уставах определяется не только размер платежей и повинностей, но и гражданские права крестьянина. В этих уставах чаще всего требовалось, чтобы крестьянин нигде не смел покупать водки, кроме владельческой корчмы. Крестьянам запрещается возить продукты на сторону для продажи, а продавать на панском дворе, им запрещалось охота, звероловство, запрещаются сходки и советы, устанавливались правила нравственности, напр., обязанность младших почитать старших и т. п.

Впрочем, в тот же период, т. е. в 18 в., зарождается в Белоруссии и Польше и крестьянский вопрос, т. е. стремление улучшить положение крестьян. Появляются такие помещики, как последний литовский канцлер Иоахим Хребтович и его сын Ириней, издававшие очень гуманные законы для своих крестьян, появляются такие авторы как Стройновский, Коллонтай и др., призывавшие помещиков ослабить узы рабства в отношении крестьян. Но все это были единичные явления, сравнительно с общим фоном тяжелой крестьянской жизни.

Вглядываясь в историю развития крепостных отношений в Белоруссии, читатель заметит сходство этого развития с аналогичным процессом в Московской Руси. Но в нем есть и крупное различие, совершенно обособляющее юридическую сущность крепостного права в обеих половинах Руси.

В Московской Руси крепостное право имело государственный характер: служилый человек был таким же крепостным по отношению к государству, как и его крепостной крестьянин по отношению к нему. Боярин был холоп своего государя, но от государя он получал своих холопов-крестьян для того, чтобы, пользуясь их повинностями, успешно нести службу государству. Отсюда и власть холопа-помещика над холопом - крестьянином определяется той широтой, какую определяет для первого государство.

В Литовско-Русском государстве крепостное право развивалось на основе идеи, определявшей его в Западной Европе. Помещик был государь на своей территории: всякий на ней живущий, являлся подданным владельца (так, владельческие крестьяне и горожане и назывались в Западной России и Польше подданными своего пана). Поэтому широта власти такого помещика над лицом, живущим в его имении, определяется правами самовластного государя; помещик сам издавал законы для своих подданных, судил и наказывал их, до смертной казни включительно.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

ОБЩИЕ УСЛОВИЯ РАЗВИТИЯ КОНСТИТУЦИОННОЙ ЖИЗНИ

Новое сообщение ZHAN » 26 июн 2018, 15:50

Многовековая связь Литвы с Польшей не могла пройти бесследно для первой в деле культурного и политического ее развития. Отношения политические влекли за собой сношения культурные и религиозные.

Нельзя отрицать того, что в области религии и культуры польская национальность оказала сильное воздействие на верхние слои белорусского народа, но в отношении права не следует приписывать этому влиянию слишком большого значения. Правовой уклад жизни и конституция уложились в Литовско-Русском государстве раньше, чем началось усиленное влияние польской культуры.

В эпоху унии 1569 г. конституционный строй государства оформился. Статуты были изданы, между тем до этого времени влияние было не только незначительно, но национальное направление и в самой Литве, и в Белоруссии было очень сильно. В правовых конституциях иногда встречается совпадение с польскими, но во всяком случае, эти правовые нормы вырастали самостоятельно, на основах древнерусской жизни.

После унии сказывается не столько правовое влияние, сколько слагается общий колорит жизни верхнего класса, сходный с колоритом польской жизни, в силу общности интересов, религии и воспитания высших классов общества обоих государств.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

НАЧАЛО ЗЕМСКОЙ РЕФОРМЫ. ДЕКРЕТ О ПРАВАХ ПРАВОСЛАВНЫХ

Новое сообщение ZHAN » 27 июн 2018, 23:10

Эпоха реформ началась с постановления Виленского сейма 1563 г. об уравнении шляхты католического и православного вероисповеданий в правах на получение достоинств и врядов, т. е. почетных и судебно-административных должностей. Постановление состоялось в форме парадной жалованной грамоты с тем, чтобы содержание ее было внесено в редактируемый тогда Статут. Здесь дело шло об отмене известных нам уже статей Городельского привилея 1413 г., далеко не пользовавшихся, однако, широким применением в жизни.
Изображение

Появление закона 1563 г., который в конечном итоге говорит, что всеми шляхетскими правами пользуется шляхта вообще христианского вероисповедания, объясняется тем, что в это время в пределах Литовско-Русского государства был в сильной мере распространен протестантизм, поэтому этот закон надо рассматривать как закон об уравнении всех христианских вероисповеданий.

Что касается православного вероисповедания, то Городельский привилей 1413 г. действительно предоставлял должности только лицам католического вероисповедания. Правда, привилеи 1432 и 1434 гг. отменяли это постановление Городельского привилея, но все же в отношении православных последующая практика не была однообразной. Вообще говоря, эти ограничения не имели серьезного значения и православная шляхта занимала должности не только в русских областях, где ее права не были, конечно, ограничены, но и в самой Литве, хотя иногда при назначении на высшие вряды происходили трения на этой почве, т. к. эти древние законы не всегда одинаково понимались. Отсутствие одинакового понимания законов затруднялось еще и тем, что понятие схизмы было весьма неопределенное, ибо в 15 и в начале 16 в. господствовало в православной церкви довольно неопределенное положение, т. к. большинство митрополитов признавало унию с церковью католической на основе Флорентийской унии. Вот почему применение этого закона не имело большого практического значения и вообще речь о вероисповедании при назначении на должности подымалась очень редко.

Важной составной частью земских реформ было уравнение в правах всей шляхты, как в политическом, так и в судебном отношении. В результате реформы и рядовая шляхта, и родовитые князья, и паны составили одно поветовое шляхетское общество, как судебную, военную и административную единицу и как политический орган и избирательную курию. Для проведения этого принципа понадобилось прежде всего прочно установить понятие местного органа самоуправления — повета.

Понятие повета, как известной однообразной по характеру управления и по географическому пространству единицы, выработалось не сразу. Первоначально единицами местного управления и деления были: земли с наместниками во главе (Полоцкая, Витебская, Смоленская, Подляшская, Жмудская со старостой во главе). Земли делились на волости и тивунства (на Жмуди). В собственно Литве, т. е. в воеводствах Трокском и Виленском, единицами местного деления были: староства, державы, волости; староства и державы со старостами и державцами во главе различались лишь по географическому масштабу и по объему власти, которая в большей мере принадлежала старостам, чем державцам.

Суд в староствах, державах и жмудских тивунствах принадлежал старостам, державцам и тивунам и суду этому принадлежали и шляхта и не шляхта (господарские крестьяне и непривилегированные города). Старосты, державцы и тивуны становились во главе земского ополчения. Первоначально они заведывали сбором податей со шляхетских имений. Таким образом, это были органы публичного управления, но в то же время они были приказчиками господарского скарба, потому что суд и управление господарскими крестьянами и непривилегированными городами, хозяйственная деятельность этих органов — все эти функции делали их органами частного управления великокняжеских имений. Суд был не столько обязанностью означенных административных органов, сколько очень важной привилегией, потому что соединялся со сбором судебных пошлин и давал большой доход. Таким образом, строгого разграничения по сословиям не было.

Но это смешение касалось только низшей шляхты, жившей на господарских землях. Высшая родовитая шляхта была вне поветов, т. е. она судилась самим великим князем и особо назначенными им лицами, она непосредственно вызывалась на сейм особыми листами и на войну выходила во главе своих почтов, т. е. отрядов, отдельно от мелкой поветовой шляхты. Общегосударственное значение имела воеводская власть, которая распространялась на родовитую шляхту в военном, финансовом и чаще — в судебном отношениях. Но и воевода был старостою-приказчиком по отношению к тем господарским дворам или волостям, которые по обычаю того времени приписывались к воеводству. В географическом отношении понятие поветов было чрезвычайно неопределенно — были поветы совершенно незначительные по пространству и населению и весьма большие.

Поэтому, ввиду предстоящих реформ, прежде всего, была строго определена единица политического и административного деления — повет.

Все государство было разделено на поветы и воеводства, причем было увеличено число поветов и воеводств. Все Великое княжество было разделено на 22 повета, сгруппированные в 9 воеводств, а именно: воеводство Виленское — поветы: Виленский, Ошмянский, Лидский, Вилькомирский и Браславский; воеводство Трокское — поветы: Трокский, Городенский, Ковенский и Упитский; земля Жомойтская; воеводство Полоцкое; воеводство Новгородское — поветы: Новгородский, Слонимский и Волковыский; воеводство Витебское — поветы: Витебский и Оршанский; воеводство Берестейское — поветы: Берестейский и Пинский; воеводство Мстиславское; воеводство Минское — поветы: Минский, Мозырский и Речицкий. Во главе каждого повета стоял город, по имени которого назывался повет. Однако, не все города получили значение поветовых центров. Так, в Виленском воеводстве в 16 в. были еще города Икажня и Дрисвяты, в Минском — Койданов, Радошковичи, Борисов, Логойск, Свислочь, Друцк; в Новгородском — Мстибогов; в Мстиславском, которое представляло собой остатки Смоленского воеводства, был целый ряд городов, кроме Мстиславля: Дубровна, Копысь, Шклов, Могилев, Быхов, Стрешин, Любеч, Вышгород. Также много их было в Витебском повете: Сураж, Ула, Чашники, Сенно, Лепель, Стрыжев и некот. др. Напротив, в тогдашней Жмуди совсем не было городских центров и сеймик первоначально собирался в господарском дворе Упите, а затем жмудской шляхте разрешено было государем выкупить заложенное скарбом Петькевичу господарское местечко Россиены, где и происходили с 1581 г. суды и сеймики, наряду с Поневежем, который сделался центром Упитского повета.

Повет сделался центром шляхетской жизни и шляхетских интересов — административных, судебных, политических и общественных. В каждом повете появились избы судовые для судебных заседаний. Вся шляхта целого повета представляла собой отдельный отряд войска под особой поветовой хоруговью, хоругви были разных цветов с гербом в центре. Все поветовые хоругви под начальством поветовых хоружих собирались под знамена воеводства, которое также имело значение военного деления. Все воеводства объединялись вокруг земской хоругви. К этому войску поветов присоединялось при общем военном сборе и войско двора господарского под особою дворною хоруговью. Во главе воеводства становился военачальник его — воевода, а во главе всего литовского войска — хоружий земский и гетман наивысший. Сверх поветового хоружия в повете были еще должностными лицами каштеляны (от латинского слова [castellum] начальник крепости), находившиеся только в центральных поветах воеводств и заменявшие иногда воеводу, в остальных поветах поветовые маршалки. Назначение на уряды каштеляна и маршалка зависело от господаря, так как это были высшие должностные лица: каштеляны сидели в раде господарской, а маршалки, хотя не занимали места в раде, но считались в ближайшей должности для замещения мест в раде. Хоружие были выборные должности со времен земской реформы. По Статуту 1588 г., хоружие выбираются шляхтой из шляхтичей «оселых» в данном повете, причем господарю, по тогдашнему обычаю, шляхта представляет 4 кандидатов, из коих один утверждается «звирхностью господарской».

Кроме указанных должностных лиц в поветах появляются еще судьи, о которых нам придется говорить ниже, наконец, повет является податной единицей. Подати собираются поветовыми бирчими, избираемыми шляхтою и сдают подати головному бирчему. Наконец, в повете имеется и представитель администрации в лице старосты, назначаемого господарем.

Староста был управителем господарских имений в данном повете, стоял во главе городского суда и имел значение административного лица, но, впрочем, с весьма слабыми и неопределенными функциями. Впрочем, наряду со старостами городовыми, т. е. председателями городского суда или иначе называвшимися «старостами судовыми», в некоторых местностях оставались и старосты несудовые, т. е. имевшие только значение администраторов великокняжеских доменов.

Ко всему сказанному прибавим, что шляхетские поветы выполняли и функции административного характера. Но это наиболее слабая сторона организации государства, весьма мало развитая. Так, напр., если шляхтич не подчинялся приговору суда, то вся шляхта повета обязана была вооружиться, как на войну и двинуться под предводительством старосты против сопротивляющегося судебному декрету. Факты таких походов совершались не раз, но редко они приводили к желанному результату, потому что непослушные шляхтичи встречали поветников выстрелами из ружей, пушек и эта перестрелка охлаждала пыл поветовой шляхты к поддержанию судебного решения.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

СУДОУСТРОЙСТВО ДО РЕФОРМЫ

Новое сообщение ZHAN » 28 июн 2018, 14:41

Как мы видели, земские реформы были связаны с реформой судоустройства, к которому мы сейчас и перейдем. Дореформенный суд в Литовско-Русском государстве отличался многими отрицательными чертами, вызывавшими ропот населения. Прежде всего, он был дорогим и, находясь в руках панов, представлял ряд чисто технических неудобств.

Писатель половины 16 в. Михалон Литвин, отражая общественные взгляды на суд, характеризует его такими чертами: если тяжба ведется хотя бы за малейший клочок собственности, то платят судье не 10-ю часть, а 100 грошей, хотя бы спорная земля стоила меньше этой суммы. За всякого рода оскорбления и насилия судья получает штраф в том размере, в каком присуждает вознаграждение потерпевшему. Судья берет десятину за утверждение сделок и договоров. Автор приводит и много других случаев тяжелых судебных поборов и тонких изворотов и говорит: даже законы язычников запрещают торговать правосудием, у нас же обычай этот развился недавно, благодаря безнравственной привычке вельмож применять законы к своим выгодам; по их толкованию, никто не должен владеть таким имуществом, которое не приносило бы пользы чиновникам. Главные местные судьи, воеводы, обремененные многочисленными обязанностями, могут только в праздничные дни рассматривать тяжбы. Судьи не имеют мест для постоянных судебных заседаний и тяжущимся приходится переезжать с места на место в поисках судьи. При том часто судья не сам судит, а передает дело своим наместникам, которые мало приготовлены к судейскому делу. Это бытовая, житейская сторона суда. Но за нею выступает целый ряд серьезных технических неудобств в деле судоустройства.

Суд составляет первейшую обязанность великого князя и великий князь настойчиво пытается сохранить за собой эту прерогативу. Часть дел именем великого князя судится назначаемыми им судебно-административными органами - воеводами, наместниками, старостами, державцами, тивунами. Но строгого различия судебных инстанций не существует. На практике административно-судебные органы передоверяют суд своим заместителям. Но сверх того, в силу основной идеи о великом князе, как о судье по преимуществу, допускается длинный ряд изъятий, для разных категорий лиц в том смысле, что они подлежат суду великого князя в первой инстанции. Эта категория лиц весьма растяжимая и неопределенная. Сюда относится подсудность, основанная на частных привилегиях. Таким образом, ряд панских и княжеских фамилий имел в великом князе судью, которого они обременяли судом первой инстанции. Это были паны и князья, "которые не судятся в повете". Затем господарские врядники, начиная с высших панов рад и старост и кончая придворными чиновниками также подлежат непосредственному суду великого князя. Наконец, по взаимному соглашению тяжущихся, не освобожденных от местной подсудности, дело во всякое время могло перейти на суд великого князя. Сверх того, даже первый Статут, следуя в этом отношении предшествующему законодательству, изъемлет довольно длинный ряд дел из ведения местных судов и передает их непосредственному суду великого князя, напр., государственные преступления, преступления против суда и администрации, преступления по службе и некот. др.

Таким образом, великий князь оказался весьма обремененным делами в качестве судьи первой инстанции. Сверх того, правильного понятия о судебных инстанциях также не существовало и только Статут 1529 г. вносит в эту область некоторое улучшение.

Великий князь оказался затрудненным массою судебных дел, несмотря на ряд мер, принятых к облегчению господаря. Так, рядом с единоличным судом господаря, появляется суд господаря при участии придворных чинов и панов рады. Это так называемый задворный или ассесорский суд. Ассесоры на этом суде являются только советниками великого князя. Появляются и особо "высажонные" судьи, которые судят вместо великого князя и только в затруднительных случаях отправляют дело на окончательное рассмотрение господарю. Встречается и еще суд, заменяющий великого князя - суд панов рады. Наконец, довольно самостоятельную роль играет маршалковский суд. Этот последний представляет собой одну из последних форм великокняжеского суда. Во главе этого суда стоит маршалок земский, который судит с помощью других маршалков. Суд этот находится в Вильне, а чаще переезжает с места на место с великим князем. В отличие от другого типа господарских судов, маршалковский суд судит и в отсутствии господаря.

Таков длинный ряд форм высшего суда. Уже сама многочисленность этих судов и смешение в них функций суда первой инстанции и апелляционного представляла ряд затруднений. Правда, Статут 1529 г. вводит некоторый ряд улучшений. Он выделяет особый суд панов рад, который действует вместо великого князя в его отсутствие. Этот статут вводит определенное понятие о судебных инстанциях, хотя число их (от 2 до 4, в зависимости от рода дел и лиц) все еще велико. Сеймовые законы в 1542 и 1551 гг. вносят уже целый ряд улучшений в дело суда и более точное определение порядка апелляционных жалоб. Статут 1566 г., реформировавший местные суды, в вопросе об апелляциях, как увидим, внес только некоторые затруднения.
Несмотря на улучшения дела суда, внесенные Статутом 1529 г. и последующим законодательством, все же суд и местный, и великокняжеский накануне земских реформ имел много недостатков.

Как известно, великий князь Литовский, слишком часто отсутствовал в государстве, а в пределах самого государства нередко переезжал с места на место. Тяжущимся не легко было находить высшего судью. Господарский суд производился медленно, среди разных других дел, так что дела задерживались на целые десятки лет. Вел кн. Александр обещал в своем конституционном привилее 1492 г. немедленно удовлетворить судом всех тех, которых не успел удовлетворить его отец. Но его преемник Сигизмунд I должен был повторить это обещание и почти 40 лет спустя после смерти Казимира он обещает "без отволоки" завершить все те судебные дела, которые не успели завершить его отец Казимир и его брат Александр. Но такие же залежи дел оказались и при преемниках Сигизмунда I - при его сыне и при Стефане Батории. Кроме отсутствия времени для рассмотрения дел, великие князья нередко прибегали к откладыванию судебных сессий или к так называемым лимитациям, которые в 60-х годах сделались хроническим явлением.

Эта краткая характеристика судоустройства говорит о целом ряде ее недостатков, естественно, вызывавших у шляхты желание их исправить. Она должна искать образцов, или же исправлять суд, ища самостоятельных способов его реконструкции. Но в силу ряда причин юридическая мысль сеймующей шляхты остановилась на том образце суда, который уже действовал в части Литовско-Русского государства, именно в Подляхии. Этот суд сложился по образцу польских судов. Дело в том, что в 15 в. Подляхия на короткое время оказалась присоединенной к Мазовии, но затем выкуплена вел. кн. Казимиром в 1443 г. За этот короткий период в Подляхии (поветы Бельский, Дорогицкий и Мельницкий) утвердилось действие польского права, каковое и было подтверждено подляшанам великокняжеской уставной грамотой. Сущность этой привилегии сводилась к определению компетенции старостинского суда (члонки 1511 г.) и, по-видимому, к выборному из местных поветников составу членов суда, состоявшего при старосте.

Применялось ли во всем объеме польское писаное право, или преобладал дедовский обычай, который сами поляки предпочитали писаному праву, - сказать трудно, но это и не существенно. Дело шло не о праве, а о судебной компетенции и об устройстве суда. Важно то, что компетенция подляшских судебных мест распространялась на всю шляхту этих поветов, без изъятия и, следовательно, паны не были выделены из поветов. Важно то, что суд имел выборный характер. Между тем здесь преобладала очень мелкая шляхта, конечно, не отличавшаяся и родовитостью. Вообще, подляшане были в значительной мере ополячены, что естественно вытекало из их географического положения, так что в половине 16 в. они даже однажды просили господаря писать к ним листы на польском или латинском языках, т. к. они не понимают по-русски. Но Сигизмунд-Август резко отказал им в этом домогательстве.

На сеймах литовская шляхта не раз поднимала вопросы, клонившиеся к расширению ее прав в области местного суда, желая приблизиться в некоторых отношениях к судебному устройству Подляхии. И законодатель идет в этом направлении. Статут 1529 г. допускает местную поветовую шляхту в качестве членов суда при местном суде, назначаемом воеводами, старостами или державцами. В 1544 г. на Берестейском съезде шляхта подымает вопрос о своем праве избирать судей и об уравнении перед лицом суда панов рад, духовенства и шляхты, но великий князь не утвердил этого законопроекта. И в 1547 г. шляхта на сейме подымает тот же вопрос, подымает его и на сеймах 1551 и 1554 гг., но столь же безуспешно, хотя на последних сеймах великий князь не утвердил законопроекта только потому, что этим вопросом должна заняться комиссия, занятая редактированием статута. Очевидно, оппозиция со стороны панов была очень сильная и она была сломлена только в 60-х годах, когда на Бельском сейме в 1564 г. воеводы, старосты и державцы отказались добровольно от судебных доходов, связанных с их званием судей и тогда приступлено к судебной реформе в желательном для шляхты смысле, т. к. формальных препятствий при организации суда уже не существовало.

Уклон шляхты в сторону подляшских судебных порядков, т. е. в сторону польского устройства суда, ошибочно было бы рассматривать исключительно как уклон в сторону колонизации. В этот период она не имела еще большого значения. В данном случае дело шло не о заимствовании правовых норм, ибо Литовско-Русское государство до конца своего существования осталось при Литовском статуте. Дело шло о заимствовании некоторых политических прав в деле судоустройства и притом таких, которые естественно вытекают из всей предшествующей истории литовско-русской шляхты и даже в известной мере из старинного русского судоустройства. Поэтому, когда сеймовые послы указывали на Подляхию, как на образец судоустройства, то они конкретным указанием лишь формулировали идеи, которые давно в ней назрели, имея историческую традицию. В самом деле, весь уклон политической истории идет в сторону выборного начала и шляхетского самоуправления поветов. Естественным завершением этого направления должен был явиться выборный состав суда. Статут 1529 г. сделал уже в этом отношении некоторую уступку тем, что обязал коронных судей назначать членов суда из местной шляхты. А при составлении этого статута не было и речи о позаимствованиях из польского судоустройства. Оставалось сделать только один шаг в область выборного судоустройства. И шаг этот был естественным, ибо идея суда с участием присяжных заседателей, каковым является суд, состоящий из выборных лиц по существу своему, - эта идея вполне гармонировала с обстановкой древнерусского суда.

Добрые люди на судах, т. е. представители общин и общественной совести были институцией, хорошо ведомой древнерусскому суду. Выборный состав копного суда, идущего от глубокой древности и применявшегося еще в начале 16 в. к шляхте, ей тоже был хорошо известен. От времен Русской Правды древний суд был публичным, на который собиралось множество народа, интересовавшегося исходом дел. Это были не простые зрители, но люди, которые выражали свое мнение, хотя и не обязательное для судьи. Поэтому земская реформа 60-х годов является лишь формулированием принципов, хорошо известных на Руси. Остается еще невыясненным очень существенный вопрос, не является ли судоустройство по Статуту 1529 г., предоставлявшее коронному судье обширные полномочия, некоторого рода нарушением старого обычая, который восстановлен земской реформой. Одним словом, литовско-русская шляхта, домогаясь выполнения своих идеалов, выросших на русской почве, только для формулировки их указывала на образец подляшских судов. Этот аргумент был вполне удачным, ибо тамошнее судоустройство утверждалось тем же великим князем, который, однако, в пределах Литвы и Руси упорно отстаивал и свои личные прерогативы, и прерогативы панов.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

СУДЕБНАЯ РЕФОРМА

Новое сообщение ZHAN » 30 июн 2018, 00:06

Судебная реформа представляет собой выдающийся интерес. Различие между шляхтой, судившей в поветах и вне поветов, отпадает. В каждом повете учреждаются три суда: земский, подкоморский, замковый или гродский.
Изображение

К компетенции первого относятся все дела гражданские, к компетенции второго составляют дела межевые и связанные с поземельными тяжбами и к третьему относятся дела уголовного характера.

Состав земского суда, т. е. судья, подсудок и писарь избирается шляхтой, причем на каждую должность надо представлять четырех кандидатов, одного из которых утверждает господарь. Поветовый подкоморий первоначально назначался великим князем, с 3-го Статута (1588 г.) шляхта получает право избирать поветового подкомория. Замковый или гродский суд первоначально оставался по-прежнему в компетенции старост, которые получили название гродовых старост, с тем, что староста обязан был избирать одного шляхтича, который вместе с урядом заседал на суде. Но Статут 1588 г. вводит в эту коллегию еще судебного писаря. Большую роль в гродском суде имели возные, судебные приставы, которые по Статуту 1588 г. набираются шляхтой и утверждаются урядами. Но генеральный возный при каждом суде утверждается господарем, непременно из числа поветников, при том из знающих русский язык, потому что генерал-возный имеет компетенцию не только в повете, но и вне повета.

Как общее правило вводится то, что все должности в повете предоставляются только членам местной поветовой шляхты, в том повете «оселым». Должности эти несменяемы, — «до живота (до конца жизни), або до повышения».

В эпоху междуцарствия суды обычно прекращают свои действия, ибо они действуют именем государя. На этот период открывают свои действия особые суды, получившие наименование судов каптуровых и составлявшихся из соединения всех судебных мев. Он имел постоянное заседание и действовал именем шляхты своего повета.

Описанные суды собирались в определенные сроки — рочки земские, но гродовый суд был постоянно действующим учреждением. Власть всех этих судов распространялась только на шляхетский класс. Города имели свои суды по магдебургскому праву. Суд над шляхетскими подданными творился их господами, а господарские крестьяне и мещане непривилегированных городов судились у негродовых старост и державцев.

Кроме возного, при городских судах были еще вижи, исполнявшие роль следователей и кроме того децкие, на обязанности которых было исполнять судебные решения.

Судовые рочки собирали шляхту не только для непосредственно судебных дел. Это были периоды широкого общения шляхты между собой. Она собиралась для занесения в книги судов различных своих частных актов, тестаментов, т. е. завещаний, протестаций, иногда самых разнообразных актов и документов, которые она вносила в книги, как юридические документы. Неудивительно поэтому, что судовые книги и сундук, в котором они обязательно хранились, были предметом особого внимания поветовой шляхты. Но, кроме того, шляхту вообще всегда интересовал ход судебных дел и поэтому толпы ее присутствовали при обсуждении обстоятельств дела и принимали участие в нем, что иногда заносилось в судебный акт: «С тыми панами, выше мененными, жалобы и отпору выслухавши и тому добре поразумевши, знашли есьмо», — так говорят судебные решения, иногда поименно ссылаясь на представителей общества, принимавших участие в судебном разборе.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

СУДЫ ВЫСШЕЙ ИНСТАНЦИИ

Новое сообщение ZHAN » 30 июн 2018, 15:00

Чтобы не возвращаться в будущем к отделу суда, мы здесь же остановимся еще на некоторых сторонах судебного устройства, хотя хронологически не связанных с земской реформой, но тем не менее вытекающих из ее сущности. Суды гродские, земские, подкоморские были судами первой инстанции. Но мы уже знаем, что апелляционные суды отличались еще большею сложностью, разнообразием и волокитою, нежели суды первой инстанции.
Изображение

Второй Статут не улучшил вопроса об апелляционном суде, совершенно не затронув его, а между тем, как мы уже знаем, это был период, когда великокняжеская власть имела наименьшие возможности и желания отправлять свои судебные функции. Поэтому немедленно, после издания законов о судах первой инстанции, на сеймах началась усиленная разработка об апелляционном судилище и на Варшавском сейме в 1581 г. великим князем и королем Стефаном Баторием был издан закон о Главном литовском трибунале, т. е. закон о высшем апелляционном судилище. Этот закон тогда же был напечатан в типографии Мамоничей в Вильне и является, таким образом, одним из первых законов, напечатанных немедленно по утверждению.

Как мы уже знаем, судьями в Главный трибунал избираются в каждом повете особые шляхтичи. В трибунал поступают дела из земских, подкоморских и гродских судов, причем из гродского суда допускается апелляция со стороны всякого присужденного к смертной казни.

Трибунал разделяется на несколько палат и заседает в Вильне, Троках, Новогрудке и Минске. Между этими палатами разделены прилегающие к ним поветы.

Приняты были меры к тому, чтобы обеспечить правильный ход судебных заседаний. Поэтому заинтересованные стороны, какого бы ни были они значения в государстве, не могут являться на заседания трибунала с толпою своих приятелей, но только со своими адвокатами и с двумя приятелями. Всякое нарушение порядка судоговорения строго карается. Даже при выборе судей поветовой шляхте запрещается являться в город с оружием, кроме меча и сабли. Закон особо строго карает за применение огнестрельного оружия во время выбора судей и за всякого рода преступление, совершенное на Громничном сеймике. Точно так же закон усиленно карает всех нарушителей порядка в городе во время судебных сессий трибунала.

Вообще законодатель пытается придать деятельности суда и его декретам наивысший авторитет, т. к. этот суд заменяет собой суд господарский.

Впоследствии трибунал разделяется на 4 палаты, и на две репартиции — виленскую с главным местопребыванием в Вильне и с выездной сессией в Троках и на русскую репартицию — с сессиями в Новогрудке и Минске. В 18 в. русская репартиция заседала только в Гродно, а виленская — только в Вильне.

Кроме того трибунал делился на трибунал светский и духовный. Требует пояснения только состав духовного отдела трибунала. Он состоял из 6 депутатов, представляемых маршалком и из 4 депутатов от Виленской капитулы и 2 от Жмудской. Духовный трибунал заседал в Вильне спустя 6 недель по окончании сессии светского трибунала. Он рассматривал дела, касающиеся церковных десятин, дела, касающиеся ересей, о границах и беглых крестьянах, о фундушах, принадлежащих духовенству и некоторые другие.

Кроме Главного трибунала было еще несколько судов высшей инстанции. В 17 в. появляется суд комиссии скарбовой Литовской или Скарбовый трибунал. Он состоял из подскарбиев, земского и дворного, из одного сенатора и 7 шляхтичей, выбранных на сейме. Компетенции этого трибунала подлежали все дела, имеющие отношение к фиску, контракты по торговым дела, споры, возникающие между купцами, иски, связанные с векселями и всякого рода дела частных лиц, направленные против должностных лиц скарба. Наконец, этому трибуналу подлежали дела, связанные с неплатежем государственных налогов. Он имел две сессии.

Для некоторого рода дел оставался еще старинный великокняжеский асессорский суд, заседавший сначала в Гродно, а впоследствии иногда и в Варшаве. На этом суде имели место канцлер и подканцлер, которые, однако, пользовались только одним голосом, двое судей из рады и 4 асессора, избираемых на сеймах. Сверх того, были должностные лица, секретари, референдарии и писари. В том же суде с совещательным голосом принимали участие: инстигатор Великого княжества Литовского, регент канцелярии Великого княжества и метрикант, т. е. хранитель главного архива Метрики Литовской. Сюда же, в качестве приготовляющихся к будущей судейской деятельности, допускалась молодежь из более родовитых фамилий. На этом суде рассматривались апелляции из городских судов и вообще дела, касающиеся городов из привилегий и проч., сюда же поступали некоторые дела, касающиеся фиска. В 18 в. этому суду подлежали дела диссидентов. Этому же суду подлежало рассмотрение вообще всякого рода дел, вытекавших из выданных ранее великими князьями привилеев и документов на земли и проч. Поэтому асессорский суд иногда выделял особую комиссию под председательством подкоморого земского, для рассмотрения вопросов о границах. Наконец, в асессорский суд поступали и дела хлопские, т. е. жалобы крестьян, но они подлежали единоличному суждению канцлера.

Так в окончательной мере был оформлен судебный порядок в Великом княжестве.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

ОТНОШЕНИЕ ШЛЯХЕТСКОГО ОБЩЕСТВА К СУДУ. АДВОКАТУРА

Новое сообщение ZHAN » 01 июл 2018, 12:55

Надо заметить, что суд был детищем шляхты и она всегда с чрезвычайным вниманием относилась к делу суда. Это понятно тем более, что литовские шляхтичи были великими сутягами, возбуждали множество самых разнообразных дел. Интерес к суду выражался и тем, что при литовско-русских судах выработалось сословие адвокатов и при том весьма многочисленное.
Изображение

Многие из молодых людей, окончив учение в Кракове или в Вильне, а нередко и в Италии, из разных видов государственной и общественной деятельности предпочитали так называемую «палестру». Это была корпорация молодых людей, посвящающих себя юриспруденции. Беря на себя обязанности адвокатов, патронов, пленипотетов или умацованных, эти люди являлись ходатаями по разным частным делам и в то же время кандидатами на судейские должности по выборам, проходя таким образом практический стаж судебной деятельности. Люди малосостоятельные имели от этой должности средства к существованию.

Во время судебных прений адвокаты выступали с длинными речами, в которых пестрили ссылки не только на литовско-русское право, но и на римское, саксонское. Многие речи представляли собой действительно хорошие образцы судебного красноречия. Практика выработала искусных судебных ораторов, говоривших красноречиво и убедительно. С другой стороны вырабатывались искусные практики-юристы, которые умело пользовались малейшим промахом своего противника, умело истолковывали артикулы Литовского статута и затягивали дело, если это было им выгодно. Иногда самый простой акт, напр., акт займа денег, притом на незначительные суммы, вдруг разрастался в обширное дело, разрасталась и сумма иска. В этом случае самую существенную роль играли «позвы», которыми обжалованная сторона призывалась на суд; малейшая неправильность позва давала адвокату возможность уклониться от суда или затянуть дело.

В истории юридического образования, однако, можно наметить две эпохи — более раннюю и позднейшую, следствия которой стали сказываться в половине 17 в.

Так как юристы получали образование большей частью в Краковской академии, частью в Вильне, то и характер этого образования зависел от обстановки названных школ. Но со времен преобладания иезуитов в деле просвещения юридические факультеты стали падать. Сухая схоластика стала заменять изучение теории и римского права. Правда, при таких условиях вырабатывались иногда очень хорошие практики, даже не проходившие высших школ, но это обстоятельство имело существенное неудобство. Оно отражалось, между прочим, на порче юридического языка. Точный и красивый язык Литовского статута в трактовке адвокатов и судей стал превращаться в язык, испещренный множеством иностранных слов: польских и особенно латинских. В судах почти создается особый условный язык, довольно мало понятный для непосвященных. Акты писались непременно на русском языке, но целые фразы встречаются написанные русскими буквами, в которых латинские слова переплетаются с русскими, иногда сохраняя латинское окончание, иногда принимая русские флексии. Эти латинские термины приняли совершенно условное значение, вовсе не соответствуя настоящему латинскому языку и только поседелый писарь какого-нибудь суда мог точно разобрать, о чем идет дело.

С формальной стороны литовско-русское судоустройство отличалось многими хорошими сторонами. И тем не менее, при приложении к практической жизни, суды оказывались бессильными и с многими отрицательными сторонами. Шляхта бесконечно любила судиться, но ее любовь к правде была совсем особенная: шляхта менее всего признавала святость закона и, пользуясь силой, вовсе не считала себя обязанной подчиняться декретам судов и даже декретам Главного трибунала. Поэтому, если потерпевшему удавалось добиться восстановления своих прав, т. е. получить декрет суда, то это еще далеко не означало, что за этим последует и удовлетворение.

На практике выходило, что суд представлял выигравшей стороне самой следить за выполнением декретов и требовать удовлетворения от стороны, проигравшей процесс. Но, конечно, выигравшая сторона тогда только имела успех, когда она обладала физическим превосходством, средствами и влиянием. При таких условиях только сильные не боялись суда.

Неудивительно поэтому, что судебные книги переполнены целым рядом заявлений о неподчинении судебным декретам, несмотря на строгость судебных кар, налагавшихся на всякого, не подчиняющегося суду. Неудивительно поэтому, что сильные люди могли безнаказанно совершать преступления.

В 1580 г. в Вильне гетман Литовский Криштоф Радзивилл был возмущен москвитянином Владимиром Заболоцким, потому что последний будто бы не снял при встрече с гетманом шапки. На улице произошла перебранка. Когда отец Криштофа, воевода виленский, узнал о ней, то потребовал, чтобы сын отомстил Заболоцкому. Месть оказалась чрезвычайно простой: люди Криштофа Радзивилла напали на Заболоцкого и его слуг и убили его. Великий князь Стефан Баторий, знавший лично Заболоцкого, был очень огорчен, рассердился на гетмана и недели две не позволял ему появляться в своем присутствии. Когда Радзивилл был допущен к королю, то он публично принес извинение в том, что вследствие некоторых обстоятельств в течение последних дней не мог быть у короля. На том дело и кончилось.

Один из потомков того же Радзивилла, Карл Радзивилл, будучи еще сравнительно молодым человеком, в 1760 г. выдвинул своего собутыльника, некоего пана Володковича, в качестве депутата от Новогрудского воеводства в Виленский трибунал. Такой суд не сделал чести избравшим его. В Минске, спьяна, Володкович допустил дебош во время заседания трибунала, за что суд вместо следовавшего ему тюремного заключения, приговорил Володковича к смерти и немедленно выполнил свой приговор. Карл Радзивилл немедленно собрал свое войско и подступил к Минскому замку, но было уже поздно, приговор был приведен в исполнение.

Вот картина того, как относились сильные люди к решениям суда. Так как в действительности суды не могли в отношении многих лиц привести свои декреты в исполнение, то они очень охотно прибегают к особого рода осуждениям — к приговору к баниции и инфамии.

Когда суд и истец видели, что с противником нельзя ничего сделать, суд объявлял его банитом, т. е. изгнанником из отечества, лишенным прав гражданства. Баницийный лист издавал по представлению трибунала сам король. Целые книги исписаны этими баницийными листами, но едва ли кто-нибудь из осужденных в действительности оставлял отечество, разве только слабые, или не находившие защиты у сильного. Даже возные, которые обязаны были вручить королевский лист осужденному, избегали этой неприятной обязанности и тихонько втыкали королевский декрет в большие ворота замка, а сами поспешно удалялись. Банит же по-прежнему проживал у себя в имении, делал наезды на своих соседей, превращая, таким образом, суд в чистую комедию. На многих сильных панов такие декреты издавались десятками.

Коронный стражник, т. е. блюститель порядка в пограничных областях, известный Самуил Лащ производил беспрестанные наезды на шляхетские имения, убивал людей, обрезывал носы, уши и вообще неистовствовал, как хотел. Суды издали на него 236 баниций и 37 инфамий за разные преступления. Самуил Лащ не только не уехал из государства, но и продолжал вести свои государственные обязанности. Неудивительно поэтому, что тогда шляхта прибегала к совсем оригинальному способу борьбы с преступностью.

В 1586 г. волковысская шляхта на сеймике постановила написать листы к шляхте других поветов Новогрудского воеводства и в этих письмах жаловалась
«о припадку, который се стал де у нас в повете Волковыском, нам усим барзо жалостным», потому что пан Сила Скробот чинит постоянные наезды на шляхетские дома, выжигает их, убивает людей, почему волковысская шляхта просит соседнюю совместно подумать, «яко бы се такое своволенство и морды (муки) помаговать могли, а злочинцы караны были».
Очевидно, на суд, т. е. что суду будет Скробот подчиняться, шляхта и не надеялась.

К сказанному едва ли надо что-нибудь прибавить для характеристики фактической слабости постановки суда, который не мог иметь значения без опоры на сильную административную власть.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО

Новое сообщение ZHAN » 02 июл 2018, 17:34

Отдел о суде мы закончим вопросом о законодательстве, имеющем ближайшую связь с судом.

В период сложения государства, каждая из составных областей его управлялась обычаем, а в качестве писаного закона, регулирующего или отменяющего обычаи имела Русскую правду и ряд статей, занесенных в местную уставную грамоту. Таким образом, как процесс, так и нормы уголовного и гражданского права покоились на базе древнерусского права. В отдельных областях вырабатывались с течением времени некоторые, впрочем, несущественные, обычаи. Но с осложнением жизни этот судебный материал оказывается недостаточным, особенно по мере того, как слияние властей делало успехи.

Эпоха Казимира Ягайловича была, как мы знаем, эпохой, когда появляется ряд актов общегосударственного значения; в эту же эпоху появляется первый Судебник Великого княжества Литовского и Русского. Такой судебник был издан впервые в 1468 г. и имел своей целью заменить обычай и права различных областей одним общим правом. Судебник является кодексом, изданным великим князем по совещанию с князьями, панами, радами и всем шляхетством на сейме в Вильно.

Судебник, однако, далеко не полон, как первый опыт свода, т. к. почти исключительно касается уголовного процесса и права, рассматривая в последней сфере, главным образом, вопрос о тяжбе. Но судебник для нас особенно интересен в том отношении, что и по своей терминологии и по многим статьям он совершенно гармонирует с Русской правдой: это доказывает силу русского культурного влияния на государственное управление.

С начала 16 в. шляхта на сеймах с особенным усердием занята вопросом о кодификации права. Уже в Виленском сейме 1519 г. шляхта обращается к великому князю с просьбой, чтобы господарь дал ей писаное право.

В 1522 г. уже приступлено к новой кодификации на Гродненском сейме: на этом сейме читаются «члонки» будущего статута, т. е. проект кодекса.

В 1529 г. 9 октября на Виленском сейме был издан, наконец, декрет Сигизмунда I о введении в действие нового статута. Этим правом должны судиться все, шляхта и духовенство, причем эдикт обещает напечатать статут. Однако, первый и второй статуты не были напечатаны.

Большое участие в первом статуте принимал канцлер Великого княжества Литовского и Русского известный, Альбрехт Мартинович Гаштольд. Уже в первом издании Статут представляет собою правовую мысль, весьма сильно развитую. Он охватывает нормы государственного права, уголовного, гражданского и процессуального права. В этом отношении, в смысле высоты юридического правового творчества, Статут далеко оставляет за собой современные ему — славянские и западно-европейские кодексы и во всяком случае неизмеримо выше стоит тех скромных попыток к кодификации, которые сделаны были около этого времени в Польше.

Статут делится на 18 разделов с неодинаковым числом статей в каждом. Первые три раздела относятся к области публичного права (о парсуне господарской, т. е. об оскорблении величества), здесь же о правах шляхетской собственности, как о коренном законе, об обороне земской, т. е. о способе отбывания военной службы, о свободах шляхты. Четвертый, пятый, восьмой, девятый и десятый разделы охватывают область гражданских правоотношений, седьмой — одиннадцатый, двенадцатый и тринадцатый разделы — уголовного права и шестой раздел — процесс.

Статут написан очень хорошим белорусским языком, отчетливым и гибким. Вскоре он был переведен на латинский и польский языки.

Несмотря на весьма крупные достоинства нового кодекса, очень скоро стали сказываться его недостатки. Государственная жизнь вырабатывала новые условия жизни, формировался сейм, появилась у шляхты, как мы видели, новая потребность в судах и Статут 1529 г. уже оказывался неудовлетворяющим всем требованиям шляхты. Она подымает вопрос об издании новой редакции статута. На Берестейском сейме 1564 г. шляхетские станы подымают вопрос об исправлении и напечатании статута. Была избрана особая комиссия из 10 членов как греческого, так и римского закона, которая и должна была заняться исправлением и дополнением статута для представления сейму. Состав этой комиссии неизвестен.

На Виленском сейме 1561 г. Сигизмунд Август уже представлял сеймующим станам исправленный статут, утверждение и рассмотрение которого отложено до следующего сейма. Однако, прошло еще несколько лет в трениях между шляхтой и панами по вопросу об учреждении новых судов, когда, наконец, статут мог быть представлен в окончательно исправленном виде со всеми теми изменениями судоустройства, которых добивалась шляхта.

Формально статут был принят на Бельском сейме, но введен в действие с 26 января 1566 г. на Виленском сейме 1565 г. Ряд ограничений великокняжеской власти, принятых на сейме 1566 г., получил свое выражение в статуте. Но вообще редактирование его заканчивалось столь спешно, а законы о сейме 1567 и 1568 гг. внесли в право такие изменения, что немедленно понадобился новый пересмотр статутового законодательства. Этим занялась комиссия из 14 лиц, избранная на Люблинском сейме 1569 г.

Во главе этой комиссии стоял бискуп виленский, знаменитый Валериан Протасевич, известный своим меценатством и здоровыми национальными чувствами, сюда же входили Мельхиор Шемет, каштелян жмудский, князь Л. Свирский, Павел Соколинский, подкоморий витебский Мартин Волочкевич из Минского воеводства и некот. др. Секретарями этой комиссии были очень видные писари земских судов — Андрей Мацкевич из Вильны и Петр Станиславович из Ошмян, но несомненно в этой комиссии наиболее выдающуюся роль играл войт виленский Августин Ротундус, доктор прав, которого считают ученейшим юристом того времени. По-видимому, в той же комиссии принимал участие не менее знаменитый юрист в области римского права и немецкого — Щербич. Вообще, состав комиссии вмещал в себе много выдающихся лиц того времени и при том принадлежащих к старым русским фамилиям.

Окончательная сводка работ комиссии и подготовка статута к изданию принадлежит знаменитому канцлеру Великого княжества Литовского Льву Сапеге. В окончательной и последней редакции статут был издан Сигизмундом III в 1588 г. и отпечатан в типографии Мамоничей в Вильне. С тех пор статут выдержал много изданий на белорусском, польском, а впоследствии и на русском языках. Последнее издание относится к 1840 г. Почти два с половиной века статут был действующим кодексом в пределах Белоруссии, представляя собой блестящий памятник правового развития нашей страны.

Надо заметить, что редакторы всех трех редакций статута были проникнуты весьма здоровой мыслью о способах составления кодекса. Они брали нормы действующего древнерусского права, вводили результаты сеймового законодательства и в известной мере воспользовались правом соседних государств, польским и римским в его немецкой переработке. Ввиду сказанного, русское право является основным элементом статутового законодательства. Целый ряд параграфов статута во всех трех редакциях соответствует статьям Русской правды с применением ее терминологии, другие статьи основаны на местном законодательстве и местных обычаях. Одним словом, статут есть, прежде всего, памятник русского права. Заимствования из польского права и законодательства немногочисленны и не могли причинить какого-либо ущерба национальному характеру литовско-русского права, потому что из польского права заимствовалось не содержание правовых норм и не дух правовых институций, а только недостающие нормы права. В этом случае, польское законодательство служило только к обогащению статута постановлениями, придававшими еще большую полноту. Так, напр., под влиянием польского права появляются статьи, трактующие о сословной чести. В условиях древнерусской жизни квалификация лиц, подвергшихся преступным деяниям, не совпадала с теми условиями сословного строя, который нарастал в Литовско-Русском государстве. Кодификаторам естественно было обратиться к соседнему польскому праву, где отчленение высших классов общества от низших шло по тому же пути, по какому этот процесс шел в Литве и Руси. Кроме того, редакторы статута чаще всего обращались к такому источнику польского законодательства, как Вислицкие статуты, памятнику половины 16 в., т. е. памятнику столь древнему и раннему и, следовательно, ближе всего подходящему к древнерусскому праву, как вообще источнику славянского права древнейшего периода. Но, с другой стороны, редакторы знали, что эпоха его составления была эпохой высшего успеха римского права в Польше. Этот период возрождения, который в одинаковой мере коснулся и Польши и Руси, когда классицизм охватил современные умы.

В составе комиссии были два духовные лица, кроме епископа Валериана — Л. Свирский и П. Соколинский, весьма сведущие в римском праве. Оно вошло в статут, однако, в скромном масштабе и через саксонское и магдебургское право. Надо при этом помнить, что нормы обоих последних прав применялись в городах, пользовавшихся привилегиями. Поэтому было не только знакомство с правом, но и знакомство с судебной практикой. Из немецкого права вошел целый ряд статей, на которые не дает ответы древнерусское право, напр., некоторые статьи об оскорблении величества, о подделке монет, некоторые нормы наказания за противонравственные поступки, наказание за колдовство и некотор. др. Однако, заимствуя формы права, редакторы статута определяли наказание за правонарушение не столько в духе сурового саксонского права, но в духе древнерусского права, т. е и в данном случае заимствовали не механически, но считались с национальными особенностями основного права, вошедшего в статут. Во всяком случае, иноземные источники количественно не являются преобладающими, что делает статут, прежде всего, памятником белорусского национального права.

Как мы уже говорили, Статут действовал и в последующую эпоху, что несомненно объясняется полнотой охваченных им правовых норм и его национальным характером. Последующее законодательство лишь дополняло статут отдельными сеймовыми конституциями.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

УЧАСТИЕ ШЛЯХТЫ В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ СТРАНЫ. СЕЙМИКИ

Новое сообщение ZHAN » 03 июл 2018, 19:35

Наконец, переходим к последнему звену земской реформы — к реорганизации сейма. Эта реформа также тесно связана с местным делением и самоуправлением.
Изображение

В основу политического строя страны был положен повет с его шляхетским сеймом. В 1565 г. на сейме шляхта обратилась к великому князю с представлением о введении в Великом княжестве, по образцу Короны, поветовых сеймиков и о выдаче привилея на устройство таких сеймиков. Это значило, что шляхта стремилась перейти от формы неопределенного по числу съезда шляхты на сеймы к системе представительства. Правда, и на предыдущих сеймах иногда уже появляются шляхетские депутаты, — иногда по два депутата от поветов, появлялись и поветовые хоружие. Но наряду с этим на сейм съезжалось много шляхты и вообще законом не была установлена идея представительства.

Господарский привилей, изданный в Вильне 30 декабря 1565 г., устанавливает поветовые сеймики как избирательную курию для избрания сеймовых послов.

По закону на поветовый сеймик собирается вся шляхта данного повета: воеводы, каштеляны, земские врядники, князья, паны и шляхта. Цель этого поветового сеймика, прежде всего, политическая: «Намовляти о тых речах и потребах земских», о которых они были извещены особым листом великого князя, а равным образом и обо всякого рода вопросах, касающихся повета. Таким образом, сеймик является, с одной стороны, органом, обсуждающим вопросы общественного характера, а с другой стороны — органом местного самоуправления. Все собравшиеся на сеймике принимают участие в выборе послов на вальные сеймы, причем от каждого повета могут быть выбраны две особы. Закон этот имеет характер и значение основного конституционного закона, почему и содержит в себе обещание великого князя хранить его «вечне и непорушне».

С этого времени до самого падения Речи Посполитой польско-литовской устанавливается строго определенная норма представительства шляхты на вальных сеймах, сначала до 1569 г., литовско-русских, а после унии — польско-литовско-русских.

Сеймики политического значения собирались каждый раз перед великим вальным сеймом. Шляхта о назначении дня и места собрания великого сейма оповещалась особыми господарскими листами или посланиями, причем эти последние развозили по поветам особые господарские посланцы. Посланцу давалась особая «наука», т. е. инструкция, о чем он должен говорить перед собравшейся поветовой шляхтой. Передав приветствие великого князя шляхте, посланец, согласно своей «науке», должен был изложить те вопросы, которые государственная власть собирается поднять на великом сейме и доказать необходимость решения их в том смысле, в каком предполагало бы центральное правительство. Это обыкновенно кардинальные вопросы тогдашнего строя — вопросы, касающиеся податей, посполитового рушения, укрепление южных замков и общие военные и политические вопросы.

Казалось бы, что при таких условиях правительственная власть может произвести давление на шляхетское общество, если решение того или иного вопроса желательно для центральной власти в понимаемом его смысле, но такое предположение было бы чрезвычайно ошибочно: шляхта была слишком самостоятельна для того, чтобы ореол великокняжеской власти мог иметь на нее столь сильное влияние, почему апелляция верховной власти к мнению шляхты далеко не имела серьезного значения. Но важно другое. Предварительное обсуждение на поветовых сеймиках всех тех вопросов, которые предполагалось обсудить на великом сейме, имело другое значение. По существу ведь это была форма плебисцита. Сеймик, обсуждая вопросы, выносил то или иное постановление и давал в свою очередь инструкции своим послам, предрешая таким образом, то постановление, которое может состояться на великом сейме. С течением времени выработалась практика, в силу которой поветовые послы оказались связанными данными им инструкциями и должны были отстаивать постановление своего повета. А так как сеймовые постановления, согласно уже обычаям, выработавшимся в Польше, требовали единогласного решения, то отсюда проистекала малая работоспособность сейма и возможность срывания их голосами нескольких и даже одного депутата.

Наконец, надо помнить, что закон предоставлял шляхте право обсуждать на предсеймовом сеймике не только вопросы, поставленные центральным правительством, но также всякого рода вопросы, интересовавшие шляхту. И если на более ранних сеймиках шляхта действительно большей частью держалась программы, высказанной в господарской науке, то с течением времени картина работ предсеймовых сеймиков в сильной мере изменяется. Провинциальная шляхта любого медвежьего угла, конечно, далекая от широких политических горизонтов и большею частью руководимая теми или иными сильными элементами, превращается в собрание, которое с своей узкой провинциальной точки зрения рассматривает всевозможные политические вопросы и в своих инструкциях предписывает послам ту или иную постановку этих вопросов на сейме.

С другой стороны, шляхетское общество интересуется своими чисто местными мелкими делами, иногда и большею даже частью возникающими по личным ходатайствам того или другого поветника. Оно забрасывает центральную власть этими своими мелкими делами, требуя от послов или на сеймах или перед великим князем и королем отстаивать свои частные дела. Отсюда новая возможность тормоза в сеймовом деле, потому что выполнение своих мелких дел и просьб шляхта добивается постановкой ультиматума всему ходу сеймового дела.

Довольно трудно было бы передать даже в самом кратком виде перечень тех вопросов, которые подымались на провинциальных сеймиках и о которых шляхта предъявляет свои требования. Ее интересует вопрос и о том, что некоему Василию Красинскому пожаловано великим князем не по заслугам несколько имений, она подымает вопрос об избиении православными шляхтича Табенского. Она поддерживает ходатайство Тышкевича по целому ряду мелких его личных дел, она стремится определить заслуги перед Речью Посполитой не только своих одноповетников, но и других лиц. Наряду с этими мельчайшими делами, в которых, конечно, мелкая шляхта была и компетентна и в которых она еще гораздо чаще, пользуясь особым положением шляхетского сословия, стремилась проявить свою политическую силу, напр., в требованиях наград, чинов своим землякам или тем, которые упросили ее за себя ходатайствовать, — поветовая шляхта интересуется самыми сложными политическими вопросами и дает директивы своим послам и в этом направлении. Ее интересует и вопрос о даче королевской короны прусскому королю. В неопределенных словах она требует от посла требовать особой осторожности со стороны послов, ведущих переговоры с Австрией. Ее интересует курляндский вопрос и т. п.

Разумеется, на сеймиках трактуются вопросы и общегосударственные внутреннего характера: вопросы о монете, о налогах, о военном устройстве; особенно шляхту занимают вопросы о том, чтобы король ни в чем не нарушал конституции, не раздавал должностей и имений чужеземцам и т. п. Одним словом, каждый сеймик перебирает целый ряд вопросов политических и не только вопросов момента, но и таких, которые по традициям переходят с сеймика на сеймик и в которых сквозит болезненная боязнь сеймика, как бы без его согласия, наперед предусмотренного, не решено было то или иное дело и особенно не нарушена была та или другая сторона шляхетской свободы. Но так как в шляхту прочно внедрились идеи о том, чтобы в государстве не постановлялось ничего нового, что принималось или в смысле боязни установления чего-либо нового без согласия шляхты каждого повета, а еще более в смысле боязни вообще каких бы то ни было нововведений, ибо каждое нововведение, по глубокому убеждению шляхты могло нарушить основу ее золотой вольности, то в результате получался заколдованный круг. Провинциальное дворянство и не предвидит каких-либо широких общегосударственных вопросов и реформ. Поэтому политический горизонт шляхты по самому существу своему является суженным и проявляется в бесконечном повторении наставлений своим послам одного и того же характера — оберегать шляхетскую вольность и зорко следить за ее нерушимостью.

С другой стороны, необходимо обратить внимание и еще на одну сторону сеймикового устройства, чреватую последствиями. Когда послы возвращались с вального сейма, то созывался сейм посеймовый, на котором послы должны были дать отчет шляхте обо всем том, что делалось на сейме. Статут 1588 г. уже знает посеймовый сеймик, как стационарное учреждение. Этот посеймовый или реляционный сеймик иногда фактически пересматривал вопросы, установленные на вальном сейме. Так, когда шляхта Берестейского повета собралась в 1671 г. на реляционный сеймик и ей доложены были вопросы, касающиеся установления податей и сбора войск, то она, ссылаясь на недостаточное количество присутствовавших на сеймике шляхтичей, не привела в исполнение постановление сейма и отложила сеймиковые дебаты по этим неотложным вопросам. Таким образом, в конечном результате, даже вальный сейм не решал в окончательной форме тот или иной вопрос, а каждый сеймик в отдельности считал за собой право принять то или другое решение, т. е. привести в исполнение постановление сейма или отложить его, или даже совсем отказаться от его исполнения. В вопросе о податях в некоторых случаях сеймики буквально решали каждый в отдельности свое отношение к тому, дать подати, или не дать. Так по крайней мере бывало на сеймах конвокационных, о которых нам придется еще говорить. Так, напр., на Гродненской конвокации 1665 г. каждый повет в отдельности заявлял, согласен ли он дать подати или не согласен и напр., Смоленское воеводство, Полоцкое, Витебское, Мстиславское отказали в даче податей, причем в составе воеводства голосовали отдельные поветы каждый за себя. Другие поветы на том же конвокционном сейме согласились на сбор податей.

Вообще каждый поветовый сеймик чувствовал себя федеративной частью той огромной федерации, которая называлась Речью Посполитой польско-литовской. Принцип федеративной самостоятельности поветов выказывался и в обычное время. Но, когда наступало бескоролевье, то этот принцип получал особенно рельефное выражение, ибо суверенная власть государства отсутствовала и фактически и юридически она принадлежала поветовому сеймику. Во время междуцарствия каждый сеймик превращался в маленькое государство и поветовый сеймик был носителем суверенной власти. Каптуровые суды судят именем шляхты поветов. Сеймик прибегает к экстраординарным мерам. Так, например, он назначает особых комендантов с широкими полномочиями административного и судебного характера до смертной казни включительно. Эти коменданты действуют именем шляхты поветов. Сеймик собирает военные силы для борьбы с татарами и казаками. Сеймик объявляет врагами отечества и угрожает всеобщим походом против тех лиц, которые по его мнению поступают против интересов республики и назначает командиров поветового ополчения против всех тех, которые сделают попытку нарушить вольности шляхетские.

Таким образом сеймик рассматривает себя, как суверена в период бескоролевья и только с избранием короля и великого князя поступается известною долею своих суверенных прав. Таким образом каждый повет представляет собой федеративную часть всего государства.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

РЕФОРМА ВЕЛИКОГО ВАЛЬНОГО СЕЙМА

Новое сообщение ZHAN » 04 июл 2018, 14:38

Завершением земской реформы является реформа великого вального сейма. Поветовое устройство шляхты являлось, так сказать, фундаментом к этой реформе.
Изображение

На Городенский сейм 1566–1567 гг. съехались впервые послы из поветов, избранные на основе представительства. Этот сейм собирался при нескольких ненормальных условиях, потому что были получены грозные вести об успехах москвитян в Витебском и Полоцком крае, ибо тогда шла тяжелая для Литвы Ливонская война.

Первое постановление, принятое на сейме 1566–1567 гг., определяло порядок сеймования. Станы сейма, во избежание вреда, который может произойти от запаздывания членов сейма приездом на сейм, "ухвалили",т. е. постановили: кто из панов радных без уважительных причин не приедет на третий день по открытии сейма, тот лишается на столько дней права голоса, на сколько опоздал и без возражения должен принять то, что было постановлено на сейме в его отсутствии. Кто из остальных станов не явится на сейм в тот же срок и без уважительных причин, тот теряет право голоса на всю сессию, не имея, однако, права отъезда с сейма. Установлены были штрафы за опаздывание и неявки на поветовые сеймики. Установлен более точный порядок заседаний сеймиков и самого сейма.

Относительно порядка совещания постановлено, что предложение господарям и "воты" панов рад, т. е. подачи ими голосов, должны происходить в присутствии всех станов сейма, т. е. иными словами шляхта могла знать, каковы мнения панов рад относительно предложенного законопроекта.

Наконец, был установлен обряд "схождения стана рыцарского до панов рад", для чего был принят польский обычай, по которому рыцарское коло, или Посольская изба после своих "панов", т. е. после обсуждения вопроса в Посольской избе, являлась к королю и панам радам и устами маршалка Посольской избы или кого-нибудь из избранных ораторов передавала результаты, к каким пришли сеймовые послы.

Таким образом, была принята двухпалатная система предварительных совещаний, рада и послы совещались отдельно, но голосование рады происходило в присутствии членов Посольской избы. Это имело характер надзора со стороны Посольской избы за советами, какие дает рада великому князю.

В результате земских реформ сейм является основным учреждением Великого княжества. Мы знаем, что и раньше великий князь считал своей обязанностью созывать сеймы и эта обязанность естественно вытекала из положения великокняжеской власти и соотношений ее к стану шляхетскому. Но торжественного подтверждения обязательств великого князя созывать сеймы еще не было в конституционной хартии. На Виленском сейме 1565–1566 гг. Сигизмунд-Август дал торжественное обязательство за себя и за своих преемников созывать сеймы
"с потребы речи посполитою за радою рад наших того ж панства, або за прозбою рыцарства, складати сеймы вальные в том же панстве Великом княжестве Литовском завиды, коли колко того будет потреба".
Таким образом, собирание сейма являлось обязанностью великого князя. Но, с другой стороны, сейм мог быть созван по почину панов рад и даже по почину самой шляхты. Это обязательство великого князя являлось коренным конституционным актом.

Земская реформа определила состав великого вального сейма. Это сделало определенным количественный состав сейма. Этим самым и князья потеряли право непосредственного приглашения на сейм и участие в его решениях. Правда, на первом сейме, сейчас же после реформы, по видимому, по старому обычаю посылались еще приглашения некоторым отдельным панам. Но во всяком случае закон уравнивал панов и родовитую шляхту.

Но земская реформа имела еще одну сторону, которая не дала возможности дальнейшему здоровому развитию сейма. Пока сейм был съездом шляхты для совещания с великим князем и с панами радами, пока порядок этих совещаний выражался в том, что великий князь предлагал шляхте свои пропозиции и получал от нее ответы, а шляхта обращалась к великому князю со своими "просьбами", т. е. с предложениями законопроектов и в ответ на эти просьбы получала согласие или отказ великого князя, сейм представлял собой не только съезд шляхты, но и съезд представителей других сословий. Так на сеймах проявлялись мещане, волостные крестьяне, татары, евреи, представители православного духовенства. Все эти представители различных слоев населения являлись со своими просьбами и ходатайствами и обращались с ними к великому князю на сейме и вне сейма. Таким образом происходило общение различных разрядов населения. Правда, эти низшие разряды не решали дел вместе со шляхтою, ибо подымавшиеся на съездах вопросы носили сословный характер. Но иногда к голосу сейма присоединялись и голоса городов, напр., в вопросах, касающихся наложения податей. Из этого совместного обычая обращаться с просьбами к великому князю по делам различных разрядов населения, причем эти обращения делались выборными от населения, мог бы выработаться здоровый обычай соучастия различных разрядов шляхетского населения в сеймовой деятельности. Но земская реформа положила пределы зарождавшемуся представительству других классов населения, особенно сильного городского класса и это тем более было несправедливо, что на этот класс не только падала тяжесть податей, но и тяжесть военной службы, ибо мещанство в известных пределах не было освобождено от обязанностей военной земской службы, ибо и мещане имели право владеть земскими местностями.

Мы не знаем, добивалось ли литовско-русское мещанство права участия на сеймах; не зная его силу в государстве, материальную и культурную, можно думать, что такие попытки должны были бы совпадать с стремлениями и интересами представителей, по крайней мере, наиболее крупных городов. И, конечно, не случайно и не без борьбы представители г. Вильны получали в 60-х годах место на сейме в ряду сеймовых депутатов. Депутаты должны были сделать уступки, по крайней мере, для представителей "столечного места". Правда, в своей чисто шляхетской точке зрения они немедленно построили мост между шляхтой и виленским магистратом, ибо членам этого магистрата было пожаловано шляхетское достоинство. Это был мост между столичным самоуправлением и шляхтой и в то же время барьер для защиты сейма от домогательства со стороны других значительных городов.

Таково было устройство Литовско-Русского сейма до унии 1569 г.

Об условиях унии нам придется еще говорить. Но теперь же заметим, что акт унии объединял оба сейма - польский и литовский, обе рады - коронную и литовскую, в один сейм. Однако, это вовсе не означает, что законодательная деятельность литовской Посольской избы совершенно прекратилась и слилась с польской. Общеполитические вопросы рассматривались действительно сообща. Но очень скоро выработалась непредусмотренная униею система издания особых законодательных актов на сеймах специально для действия в пределах Великого княжества Литовского.

Очень вероятно, что эти законы вырабатывались на особых, отдельных от поляков, совещаниях литовско-русских послов и панов рады. Уже Люблинский сейм 1569 г. дал пример такого отдельного законодательства, специально применимого для Литвы и Руси. Издание третьего Статута 1588 г. последовало при таких же обстоятельствах, причем в этом статуте было сохранено много статей, весьма неприятных для польского самолюбия, статей, которые ограничивали права поляков в пределах Литвы и Белоруссии и с особенной резкостью подчеркивалось государственное значение белорусского языка. В этом же 1588 г. издается еще ряд законодательных актов, особенное конституционное постановление с введением в действие его в пределах Великого княжества. И в последующее время и во всех конституциях польско-литовского сейма каждый раз с точностью объясняется, какие из постановлений применимы в обоих государствах. Если же такого указания не было, то это означало, что данная конституция применима только в пределах Короны. Наконец, издавались и отдельные конституции специально для Великого княжества.

Литовцы и белорусы весьма дорожили этими остатками своей самостоятельности, хотя с течением времени обособленность обоих народов постепенно стиралась. Впрочем, надо заметить, что еще до конца 17 в. литовская и белорусская шляхта делала попытки созывания отдельных сеймов от Польши и решения на них вопросов большой государственной важности. Не говоря о годах бескоролевья, когда литовско-русская шляхта держалась обособленно от польской и имела свои особые совещания и сейм, но и в обычное время можно указать на довольно значительные случаи законодательных действий особого Литовско-Русского сейма.

Уже вскоре, после унии в 1577 г. мы видим в Волковыске особый съезд рады Великого княжества Литовского, дворцовых чинов, врядников земских, а также послов от всех поветов, специально посланных поветовой шляхтой на съезд в Волковыск. Этот съезд не называется сеймом, но просто съездом или сеймиком головным. Предложение прибыть на этот съезд шляхта получила через вел. кн. Стефана Батория. Но члены съезда протестуют против того, что король созвал не сейм Великого княжества Литовского, а только съезд и, указывая на то, что важные государственные вопросы должны решаться на вальных сеймах, нынешний съезд, только в виде исключения, делает постановление о сборе податей, предложенное листом вел. князя. Все это значит, что шляхта Литовского княжества упрекает великого князя в том, что он не созывает особого Литовско-Русского сейма, но ограничивается созывом съезда. Интересно и то, что этот головной съезд собрался по-старинному, т. е. в него входили дворцовые и земские врядники, которые, как мы знаем, имели право участия на сеймах литовско-русских и не пользовались таким же правом на сеймах польско-литовских.

После смерти короля Стефана все рыцарство Великого княжества Литовского съехалось в столичном городе Вильне и в обстоятельной конституции приняло законодательные меры относительно порядка во всем государстве на время междуцарствия. Эта традиция особых съездов, которые являются по существу великими вальными сеймами Великого княжества, непредвиденным актом унии, продолжалась и в последующее время. Иногда эти съезды назывались конвокационными сеймами.

Надо заметить, что по польскому праву конвокационные сеймы созывались только в годы бескоролевья. Но в литовско-русском праве этот термин применялся для съездов рады и послов и при короле и даже по его почину. В 1665 г. конвокационный сейм в Гродно был собран по почину короля и великого князя Яна Казимира и сделал целый ряд постановлений, очевидно, принявших характер сепаративного закона для Великого княжества.

Таким образом, удерживалась традиция сепаратных съездов литовско-русской шляхты.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

ВЛАСТЬ ГОСПОДАРЯ

Новое сообщение ZHAN » 05 июл 2018, 14:07

Теперь перейдем к третьему стану сейма, занимавшему в нем формально первое место - к великому князю. Первые великие князья литовские, князья-воины, имели обширную власть, соединяя ее, однако, с необходимостью советоваться с боярами, а иногда даже и со всеми воинами. Эта традиция совета не уменьшала размеров власти таких князей, какими были Ольгерд, Кейстут, Витовт.
Изображение

В положении великокняжеской власти была и еще одна сторона. В теории эта власть считалась наследственной в семье Ягеллонов с тех пор, как водворилась эта династия. Но до Ягайло мы видим постоянную смену у князей и сам Ягайло первое время, как мы знаем, с трудом держался на престоле. Традиция смены князей сделала то, что в ней принимало участие и высшее боярство. Таким образом, хотя престол переходил от отца к сыну, но все же не без освящения этого перехода со стороны боярского элемента. Это было политической необходимостью.

Даже Ягайло, вступивши на престол по праву наследования, объяснил в 1431 г. в письме к магистру ордена, что он государь и по наследованию и по избранию князей и бояр и рассказывает, что по смерти своего отца он вступил в управление государством с согласия, по выбору, по утверждению и одобрению князей и бояр.

Мы знаем уже, что после смерти Витовта княжеская власть переходит каждый раз к тому или другому князю, поддерживаемая той или иной группой населения.

Все это подготовляет нас к тому выводу, что хотя литовские и русские бояре и земяне держались династии Ягеллонов, но освящали каждый раз представителя власти своим избранием. Подобно тому, как Ольгерд сговорился со своими вельможами и шляхтой относительно вступления его сына на престол после смерти отца, так и князь Казимир, избранный определенной партией,
"с плачем просил панов литовских, чтобы они взяли себе на великокняжеский престол его сына Александра, на что паны согласились, помня хорошее управление Казимира и милость его к ним".
Так рассказывает летописец. Однако, по смерти Казимира, литовцы сложили сейм в Вильне, на который прибыли князья, паны, шляхта и здесь объявили и выбрали Александра великим князем. Во время посажения на престол маршалок наивысший Литавор Хребтович подал великому князю обнаженный меч и от имени панов литовских сказал:
"возьми наяснейший князь, которого мы выбрали князем и вождем себе, этот меч и с этим мечом получи над нами полную власть".
Далее Хребтович советовал великому князю владеть княжеством с мечом в одной руке и с милостью в другой руке, карая злые поступки и поддерживая справедливость. От имени всех станов великого княжества Хребтович просил великого князя править не итальянскими обычаями, не чешскими, не немецкими, но правдивыми литовскими и по примеру Витовта.

Великий князь благодарил за приветствия и обещал управлять согласно речи Литавора Хребтовича. И последние Ягеллоны вступили на престол на основании выбора и договора с шляхтой. Так, мы знаем уже, в 15 в. установился обычай подтверждать клятвою конституционную хартию при вступлении на престол. Такую хартию подтвердил Александр, Сигизмунд I и Сигизмунд II.

До нас дошли некоторые подробности, характеризующие переговоры, веденные Сигизмундом I относительно вступления на престол его сына Сигизмунда Августа. Сигизмунд I добился от рады и сейма того, чтобы еще при его жизни его сын был признан великим князем с 1522 г., а с 1544 г. Сигизмунд Старый совершенно отказался от управления государством и передал его своему сыну. Так как переговоры велись заранее, то рада Великого княжества сверх обычного подтверждения конституционных привилеев, поставила будущему великому князю целый ряд условий, часть которых не вошла в привилей, подтвержденный Сигизмундом Августом. В этом документе рада заявляет, что последний Ягеллон был избран на великое княжество "сгодными голосы и добровольным позволением", т. к. во время выбора великий князь был еще несовершеннолетним, то его отец Сигизмунд Старый подтвердил все права вольности и свободы великого княжества "под присягой его королевской милости телесной на святую евангилию вчиненую", обязавши своего сына принести присягу по совершеннолетии. Все это указывает на формулу, принятую в присяге. Такую же присягу принес и Сигизмунд Август.

При этом великим князем был заключен договор такого рода. Если бы Сигизмунд Август оставил после себя потомство мужского рода, которое не удостоилось бы избрания на престол, то это потомство имеет право владеть теми имениями, которыми владеет мать великого князя, королева Бона с тем, чтобы великий князь нашел способы эти владения получить из её рук в свое владение. Очевидно, рада боялась, чтобы эти огромные владения, собранные скупой итальянкой, не попали в чьи-нибудь посторонние руки, особенно, в иностранные руки. Она настаивала, чтобы сын получил их от матери, причем рада буквально по формуле жалованных грамот дает право владения этими землями великому князю. Но если бы великий князь не оставил потомства мужского рода, то в таком случае все эти имения, как выморочные, поступают в распоряжение государства. Вся эта сделка была весьма выгодной для скарба Великого княжества Литовского. С точки же зрения публичного права этот договор еще раз подтверждает, что династия Ягеллонов ни в сознании литовского народа, ни в правовом отношении не пользовалась правом наследования престола. Таким образом, великокняжеский престол был избирательным. В данном случае мы встречаемся с традицией, идущей от древнейшего периода в истории Полоцкого, Витебского и частью Смоленского княжений, по которой выборы князя представляли основу государственного права княжества.

Счастливый наследник богатых отца и матери, он довольно быстро растерял свои громадные поземельные владения. Огромная масса их оказалась в залоге, так что Речь Посполитая до самого падения своего не могла их выкупить. Двор весь был в долгу настолько, что после смерти Сигизмунда Августа придворная челядь не выдала трупа великого князя государству до тех пор, пока паны рады не заплатили ей жалованья, задержанного за много лет господарем. Вещи тоже были в залоге. Все эти неудачные хозяйственные операции проистекали из двух условий: Сигизмунд Август отличался расточительностью, а когда началась Ливонская война, то он закладывал свои владения для наема войск, потому что податей не хватало. И вообще престиж власти при последнем Ягеллоне сильно пал. Это был человек сам по себе мягкий, весьма образованный, как все гуманисты в этом периоде, искренно желавший блага отечеству, но зато был человек чрезвычайно нерешительный, откладывавший всякое решение вопроса. Недаром он был прозван современниками, "государем завтра". Его нерешительность сказывалась во всем и в особенно остром тогда религиозном вопросе. Он ел по средам скоромное, подсмеивался над ксендзами, ласкал протестантов и в то же время выстаивал все службы в католической церкви. Его личная жизнь неудачно сложилась. Только в период своей женитьбы на Варваре Радзивилл он проявлял известную твердость духа и даже, в разрез своему нерешительному характеру, настойчиво провел идею свободы выбора брака. Но он был счастлив недолго. Великая княгиня Варвара была единственной его привязанностью и поддержкой в трудном деле управления государством, когда у государя нет никакой реальной власти. После ее смерти Сигизмунд Август стал быстро опускаться. Он постоянно был окружен жадной придворной камарильею, торговавшей подписями великого князя. Заботы о наследнике, которого судьба ему не давала, поглощали все внимание быстро старевшего Ягеллона. Между тем, бремя власти уплотнилось и особенно осложнилось в Ливонскую войну. В этот период нередко просыпалось в Сигизмунде сознание важности совершающихся событий. Он произнес немало красивых и пророческих речей на сеймах, но его личность и власть не пользовались престижем среди польской и литовской шляхты, а закон тщетно оберегал государство от проявлений государственной воли. Такой государь мог понимать пропасть, в которую идет государство, но не мог удержать его от падения.

После унии 1569 г. падение власти, ее совершенное обессиление идет с поразительной быстротой. Во время междуцарствия вся власть переходила к шляхте, во главе ее становился примас католической церкви архиепископ Гнезненский. Длительные периоды междуцарствия повергали страну в анархию, которая не скоро проходила, когда появлялся, наконец, избранный король и великий князь. У поляков, частью и у литовцев, подражавших в этом случае полякам, развилась какая-то болезнь царебоязни. Шляхта с болезненным самолюбием боялась всякого нововведения, потому что всякое новшество казалось ей нарушением ее свободы.

Когда государству приходилось плохо, она обращала свои взоры к отдаленному прошлому и была глубоко уверена в том, что страна может быть счастливой только при соблюдении доброго старого строя. Охраняя старину, сеймующая шляхта по существу вводила целый ряд нововведений, целью которых было уменьшение власти короля и великого князя и усиление власти сеймующей шляхты. Таким образом, фактически вводилась столь одиозная новизна. Усилению шляхты способствовало обеднение Короны. Король Польский и великий князь Литовский влачил довольно жалкое существование с материальной точки зрения.

Стефан Баторий, который мечтал о широких политических планах, уже оказался без государственной казны в самое нужное военное время. По словам канцлера Яна Замойского, Стефан Баторий исчерпал свою личную казну до последнего шелега "Чего же Вы хотите от него - спрашивал канцлер сеймующих польских и литовских послов. - Вы, вероятно, хотите, чтобы он дал с себя кожу содрать. Он сделал бы и это, если бы нашлась такая алхимия, чтобы могла из нее чеканить деньги".

Бедность позднейших королей и великих князей иногда отливалась в самые жалкие формы. По словам Альбрехта Радзивилла, двор польского короля иногда блистал роскошью, а иногда терпел недостаток.

В 1629 г. двор короля Владислава дошел до такого убожества, что иногда только к полдню доставали дрова и мясо, чтобы накормить придворных. Обедневший король и великий князь никому не был нужен, а властью он не пользовался.

В самом деле, в этот последний период сеймующая шляхта тщательно следит за тем, чтобы обрезать всякие признаки королевской власти. В 1573 г. сейм постановил, чтобы прибочная рада из 16 сенаторов всегда находилась при короле и великом князе и была бы советником при всяком проявлении его власти. Фактически такая власть превращалась в олигархию, ибо государь ни единого шага не мог сделать без зоркого ока рады. Но наблюдая за королем при посредстве рады, шляхта еще при Сигизмунде Августе с боязнью и недоверием смотрела на собрание всей рады для совещаний с королем. Сигизмунду Августу шляхта не раз делала упреки в том, что он охотнее заседает с сенаторами и частью послов и считала эти уступки тираническими. Поэтому шляхта вообще стремилась к тому, чтобы вся деятельность короля и великого князя проходила на ее глазах.

Не было той сферы власти, на которую шляхта не распространила своей опеки. Так, нобилитация, т. е. право на пожалование шляхетства, с 1607 г. требовала сеймового подтверждения. В половине 16 в. иностранные послы принимались королем и великим князем вместе с радой. С конца 16 в. уже при приеме послов присутствуют и сеймовые послы.

Мы уже знаем, что подать государство могло собирать только с разрешения сейма. Но на практике уже со времени Стефана Батория государственные подати прямые и косвенные платят по постановлению сейма все сословия государства, кроме самой шляхты. Но мало того, шляхта забрала в свои руки распоряжение всякого рода податями из боязни, чтобы король и великий князь не распорядился ими в целях уменьшения власти сейма.

Посполитое рушение также собиралось только по постановлениям сейма. По отзыву тогдашних военных специалистов оно не имело серьезного военного значения. Но все же шляхта боялась усиления власти короля и великого князя, поэтому с 1619 г. при короле является особая сеймовая рада для распоряжения военными силами.

Раздача господарских староств и управление было старинным правом короля и великого князя. Сеймовая конституция, правда, поздняя, 1775 г. отнимает это право у короля. Такой же прерогативой было право чеканки именем короля и великого князя монеты. Фактически этим делом занимался скарб и распоряжался доходами государства. С 1632 г. эта регалия перешла в руки сейма. Право амнистии - элементарная прерогатива верховной власти, но и этим правом король и великий князь не мог пользоваться: Станислав Август умолял сеймовый суд даровать ему жизнь нескольких арестантов, обещая до конца жизни своей быть благодарным, но суд в этом ему отказал.

Король и великий князь был, прежде всего, принадлежностью государства. Поэтому шляхта считала себя вправе устанавливать модусы частной жизни своего государя. Еще Сигизмунд Август имел большие распри с коронным сеймом по поводу своей женитьбы на Варваре Радзивилл. Даже и этот уступчивый и растерявший власть король, возмущаясь, говорил сейму: "Долго ли я буду у Вас в этой дисциплине".

В польском праве выработался взгляд, что особа государя не есть частная особа, но принадлежит государству. Поэтому все публичные обряды проходили в присутствии короля и никакого суждения о делах на сейме не могло произойти в отсутствии этого безвластного государя. Если король заболевал, то сеймовые станы конечный результат своих суждений произносили у постели больного. Но, когда король Ян-Казимир в 1668 г. не мог ночью досидеть заседания сейма и с разрешения рады удалился спать, то послы обвинили короля в том, что он срывает сейм.

Король и великий князь был буквально невольником Речи Посполитой. С 1669 г. король даже потерял право отказаться от престола. Король и великий князь был без власти и все же шляхта заботилась о том, чтобы он не причинил ущерба ее правам. Во время избрания Стефана Батория протестант Радзивилл доказывал, что нужно выбрать короля католика, чтобы он по крайней мере боялся ксендза, если не станет слушаться совета сенаторов, потому что король из протестантов не будет так бояться бога, как король, исповедующий католическую религию.

Одним словом, в результате получалось следующее: король и великий князь был первым станом Речи Посполитой, но он оказывался безвластным и бессильным. Вся власть сосредоточивалась в руках сейма и юридическое понятие о власти сейма иногда выражалось в признании сеймового маестата, т. е. суверенности сейма, каковой суверенитет должен был быть соблюдаем свято и непорушимо и всеми подданными Речи Посполитой и особой самого князя.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

ПРАВО КОНФЕДЕРАЦИЙ И РОКОША

Новое сообщение ZHAN » 06 июл 2018, 15:29

Но шляхте казалось и такое положение короля еще недостаточно обеспечивающим золотую вольность шляхты. Поэтому сеймовые конституции и обычай узаконяли при известных условиях право шляхты отказывать королю и великому князю в повиновении. По конституции 1607 г. подданные освобождались от повиновения королю в том случае, если он нарушает основные права государства или не исполняет…
Изображение

Приблизительно такое же условие было принято уже и внесено в присягу при избрании королем Генриха Французского. Поэтому конституция 1607 г. только подробнее описывает самую процедуру отказа государю в повиновении. Эта процедура должна заключаться в том, что предварительно Сенат обязывался довести до сведения короля о нарушении конституции, а конституция 1609 г. приглашает всю шляхту зорко следить за нарушением конституции.
Такими же способами охраны нарушения прав были еще два любопытных обыкновения - конфедерация и рокош.

Под конфедерацией разумеется союз шляхты, вызванный каким-нибудь определенным поводом, притом союз вооруженный, скрепленный клятвой конфедератов. Этот союз заключается на известное время между отдельными воеводствами или поветами или даже группами шляхетства.

В бескоролевьи конфедерация имеет целью удержание порядка в государстве или в его части, охрану прав и свобод, иногда принимает задачи поддержки того или другого кандидата. Но иногда конфедерации собирались и при жизни короля, когда та или другая часть шляхетского народа ставила себе задачей защиту нарушенных прав или проведение той или другой политической идеи. Это обыкновенно бывало тогда, когда обыкновенные вальные сеймы не могли удовлетворить возбужденных протестом умов. Иногда конфедерацию начинала небольшая группа шляхетства, которая потом приглашала других к ней присоединяться.

В бескоролевье к конфедерациям примыкали и города, при короле же города обыкновенно не принимали участия в конфедерации, хотя однажды Вильно приступило к конфедерации и при жизни короля. Раз завязывались конфедерации, то государство представляло из себя несколько военных лагерей, в которых обсуждались политические дела и точились мечи на противников. Королю тогда представлялось право выбрать ту или другую сторону и примкнуть к ней.

Иногда конфедерации завязывались для защиты королевской власти. Так, Вислицкая конфедерация под главенством Адама Синявского выступила в защиту Сигизмунда III против Зебржидовского. При Яне Казимире встречаем Тышовецкую конфедерацию, которая обязывала своих членов поддержать короля, свободу и отечество против шведов.

Иной характер носил рокош. Слово "рокош" заимствовано у венгров и означает собрание, союз. Рокош является союзом шляхты, имеющим целью обсудить факт нарушения ее прав высшими сановниками или королем. Это собрание вооруженной шляхты, отказавшей государю в своем повиновении. Рокош считался самым крайним средством в защите свободы.

Рокош и конфедерация, по мнению поклонников-современников польской свободы, "последняя утеха нашей милой отчизны", охрана вольностей государства.

По мнению современников, собрание рокоша должно иметь высший авторитет в государстве, выше сеймового авторитета. Шляхтич обязан охранять свои права на сейме. Но если король нарушает права, если сенатор ему потворствует, то рыцарский стан имеет право заключить союз и начать рокош для исследования фактов нарушения прав.

Когда начинался рокош, то воеводства созывались на посполитое рушение, кроме того, из воеводства выбирались особые депутации. Обыкновенные суды закрывались и начинались рокошовые суды. Вся власть переходила к рокошовому колу.

Первый пример рокоша относится еще к эпохе Сигизмунда I, когда шляхта собралась под Львовом, отказалась идти против валахов и занялась обсуждением государственных дел, отделившись от короля и сената.

Известен знаменитый рокош Зебржидовского, направленный против Сигизмунда III. Наряду с Николаем Зебржидовским, воеводой краковским, видное участие в этом рокоше принимал подчаший виленский Януш Радзивилл, глава литовских диссидентов. Оба они уверяли шляхту в том, что король стремится к самодержавию и угрожает шляхетской вольности. На Варшавском сейме 1606 г. королю был предъявлен целый ряд обвинений. Радзивилл сорвал сейм, хотя король оправдывался. Тогда Зебржидовский собрал вокруг себя до 100.000 шляхты, объявил посполитое рушение и предъявил королю 68 пунктов обвинений и требований. Сигизмунд не согласился, двинулся с войском против рокоша и Зебржидовский с Радзивиллом должны были сдаться. Оба виновника рокоша извинились перед королем и дело на время на этом закончилось. Но тогда малопольская шляхта снова подняла неприятные для короля вопросы и снова во главе ее появился Зебржидовский. Тогда король созвал, наконец, сейм, который в значительной мере удовлетворил требованиям рокошан. Но последние этим не удовлетворились и отказали в повиновении королю. Дело кончилось новым сражением между королевскими войсками и рокошанами, а Зебржидовский и Радзивилл после некоторого упорства ограничились новым извинением перед королем.

Таким образом, рокош был известного рода легальной формой восстания против королевской власти.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

ОБЩИЙ ХАРАКТЕР ПЕРИОДА ЗОЛОТОЙ СВОБОДЫ

Новое сообщение ZHAN » 07 июл 2018, 12:01

Мы познакомились с теми основами, сначала литовско-русского права, а потом и общего польско-литовского права, характеризующего основные черты народного представительства и власти короля и великого князя. Период по смерти последнего из Ягеллонов, был блестящим периодом развития шляхетской вольности. Это был период золотой свободы, но уже современники видели в характере этой вольности дезорганизацию и деморализацию, которая подтачивает свободу государства и самый факт его существования.

Уже Сигизмунд Август перед смертью не раз призывал поляков и литовцев к единству действий и проникновенно остерегал шляхту от тех ошибок, которые она допускала. В своем завещании последний Ягеллон выражал мысль:
"После спасения души нашей всего пламеннее желаем и просим у бога одного: да сохраниться Речь Посполитая такою же как приняли мы ее от наших предков, т. е. в целости, покое, доброй славе. А ничто не может соблюсти ее в целости, кроме сгоды, взаимной любви, совокупности, единодушия".
Сигизмунд заклинает свои народы, чтобы они
"навеки оставались одним телом, одним народом, одной нераздельной Речью Посполитой".
Он заклинал потомство держаться братской любви и братских отношений. И это понятно. Последний король понимал многие недостатки в создавшемся строе государства, боялся за свое же создание - унию Литвы и Польши и особенно отчетливо представлял себе тот беспорядок, который водворится в годы бескоролевья. И еще на Люблинском сейме в 1569 г. он умолял шляхту выработать заранее закон и порядок относительно избрания нового короля, указывая им на те беды, которые проистекут вследствие отсутствия такого закона. Но это был тщетный призыв, и шляхта до падения Речи Посполитой не выработала определенных условий, касающихся избрания нового государя.

И в самом деле, выборы нового короля каждый раз вносили такое разногласие в среду шляхты, что государство оказывалось на краю гибели. В дни элекции шляхта вооружалась и все государство превращалось в военный лагерь. Уже первая элекция, происходившая под Варшавой, собрала до 40.000 вооруженной шляхты, кроме отрядов, принадлежащих отдельным магнатам, прибывших вместе со своими господами. Многие паны прибыли на избирательное поле с артиллерией.

При таких условиях главнейшую роль в выборе играл тот, кто был сильнее. В результате редкая элекция проходила без кровавых стычек. При избрании Сигизмунда III, избирательное поле было обильно полито кровью и даже оказалась сожженой изба, в которой заседали сенаторы. При избрании короля Михаила произошло настоящее сражение, так что сенаторы и послы начали разбегаться, иногда дело доходило до убийства в самой Посольской избе.

Неудивительно, что современники оставили нам ряд горьких жалоб, характеризующих свободу избрания с самой отрицательной стороны, да и вообще весь тот колорит свободы, какой она приобрела. Знаменитый Петр Скарга называл эту свободу "чертовой вольностью" и характеризовал ее с самой отрицательной стороны. Многие памфлетисты того времени даже самое падение нравов приписывали развитию вольности.

"Ныне, - говорит один памфлет 16 в., - в сердцах людей угасла любовь к славе и бессмертию, проникла вольная доблесть. На ее месте воцарилась лень, да лежебочничество.
От того нас стали громить чужеземцы. Они с живых нас дерут кожу, причиняют нам всевозможный вред".


В другом памфлете шляхтич хвалит старину и грустит о настоящем. "Мы теперь брезгаем всем, что хорошо в старину и поступаем противоположно. Вместо добродетели мы предались пороку; вместо мудрости, презрев свободные искусства, откуда она проистекает, мы стали пробавляться хитростью, жидовскими уловками, посредством которых отлично вымываем друг друга и без щелоку, вместо любви к Речи Посполитой мы привязались к своим личным интересам. Мы называем мужеством дерзкое нахальство, которое притом употребляем не против государственных врагов, а против себя самих…. Мы насмехаемся над теми, кому вверено попечение об этом благе общественном; осыпаем их бесконечными клеветами и, выставляя их, таким образом, в ненадлежащем свете, мешаем им отправлять их великую службу отечеству. Наконец, пролагая пути к собственным личным выгодам, мы многоразличными способами даже отгоняем от Речи Посполитой ее служителей. Сами же нисколько не заботясь о ней, увлекаясь низкой междоусобной борьбой, мы, что псы, гложущие жирную кость, разрываем ее на части своими интригами, как бы добровольно призываем к себе позорную смерть".

Позднейший писатель к этой характеристике прибавляет еще одну черту - это полное бесправие, в котором оказывался всякий более или менее слабый. "Много нам рассказывают о турецком рабстве, - говорит Старовольский - но это касается военнопленных, а не тех, которые жительствуют у турок под властью, обрабатывают землю или занимаются торговлей. Последние, заплатив годовую дань, или окончивши положенную на них работу, свободны, как не свободен у нас ни один шляхтич. У нас в том свобода, что всякому можно делать то, что захочется: от этого и выходит, что беднейший делается невольником богатого и сильного, сильный наносит слабому безнаказанно всякие несправедливости, какие ему вздумается".

Когда польская и литовская шляхта добивалась уступок от верховной власти, то она имела в виду установить такой порядок, при котором она могла бы освободиться от влияния магнатов и стать с ними в политическом отношении на одном уровне. Действительно, она достигла этого с точки зрения юридической: шляхтич в загроде равен воеводе - гласила польская пословица. Конституции предоставляли всякому шляхтичу такое же право участия в государственном деле, как и любому магнату. Но в действительной жизни экономическая и интеллектуальная сила магната совершенно подавляла проявление политической свободы рядового шляхтича; слишком велико было расстояние между ним и крупным паном. Отсюда в каждом повете появлялась группа магнатов, иногда даже одна фамилия, и сеймик оказывался послушным орудием в руках сильного человека.

"Шляхта, - говорит в одном месте Скарга, - в простоте сердца сама не знает, что вокруг нее делается и криком на все соизволяет. Те, которые сами себя выбирают, или бывают выбраны по воле панов, вступают в свои выборные должности не с сердечным желанием добра Речи Посполитой, а с дурными желаниями".

Личные интересы и угождение панам, стремление к подаркам - характеризует те задачи, с которыми шляхтич приступает к политической деятельности: "в самом же деле корольки наши делают и творят от имени братии то, о чем братия иногда не думала; братия бессмысленным криком на все соглашается, сама не замечая собственного врага".

Подкупы делались открыто, без всяких стеснений. Шляхтичи любили весело пожить и в нравственном отношении не отличались щепетильностью. Нужно было магнату сделать наезд на своего соседа, стоило только предложить по два, по три червонца и немедленно составлялся отряд шляхты. Шляхта, по словам одного писателя, пользовалась правами свободного гражданина для того, чтобы продавать их на сеймиках. Каждый пан на сеймик привозил подчиненную ему или подкупленную им шляхту. Коли паны на сеймиках спорили между собой, то сеймики не обходились без кровавой схватки. Чья сторона имела больше разбитых носов и отрезанных рук, та и уступала. По окончании сеймика победители кормили, поили и расплачивались по уговору, а искалеченные не смели просить своих панов о вознаграждении.

По рассказам современников, среди шляхты было много с выколотыми глазами, с изуродованными лицами, хромых и безруких.

В этом подчинении рядовой шляхты магнатам и была сила последних. Когда Альбрехт Радзивилл поссорился с королем Владиславом из-за напоминания со стороны последнего о необходимости платить аренду, то он немедленно взволновал сеймики, приглашая их не принимать на счет нации королевского долга, сделанного на государственную потребность. Радзивилл в глаза заявил Владиславу, что он все это сделал, чтобы показать свою силу королю. И король должен был искать примирения с магнатом. Помирившись, Радзивилл немедленно стал на тех же сеймиках настаивать на противоположных решениях. Шляхта не сразу повернулась в противоположную сторону, но сабли приверженцев Радзивилла довели до сознания протестовавших.

Кроме влияния на сеймиках, у каждого крупного магната была своя мужицкая шляхта, пользовавшаяся всеми политическими правами, но, разумеется, служившая только своему господину. Особенно это было развито в Литве и на Руси. Эта огромная толпа слуг всегда окружала своего господина.

Но, рассказывает Гвагнини, как только пан идет к столу, сейчас и слуги усаживаются вместе с ним. У этих слуг есть еще свои слуги, но уже простые люди, хлопята. И все эти люди живут при дворе пана, который их кормит и одевает, которые и пьянствуют в корчмах на счет своего пана. Когда слуга несколько дней пропадает в корчме, а потом пан его спросит, где он был, то получает в ответ, что пил за здоровье своего пана.

Тот же автор рассказывает, что однажды один бискуп расплачивался со своими слугами-шляхтою, среди них оказался неведомый ему человек, который тоже протянул руку за получением платы. Бискуп удивился и спросил, что же он делает и кому служит. Тот отвечал, что он служит и делает то, что другие, т. е. два раза в день приходит за стол есть и пить. Бискуп выдал ему жалованье.

И, действительно, занятие всей этой массы слуг, по свидетельству современников, проходило в беспробудном пьянстве и обжорстве. Целые легенды создавались относительно тароватости тех или других хлебосолов-панов, о громадных кубках, которые ходили за столом и т. п. Но зато, когда нужно было пану, то вся эта благородная голытьба подымалась, как один человек и вынимала из ножен оружие не только во время бескоролевья, но даже и в обычное время. Государство иногда страдало вследствии борьбы и споров между крупными магнатами, причем эти споры превращались в настоящую войну.

Так, по смерти короля Яна Собесского, гетман литовский Казимир Сапега заставил сенат при помощи войска назначить его сына Юрия, старосту жмудского, маршалком. Но этим назначением была обижена фамилия Огинских. Тогда один из последних, Станислав, разослал универсалы ко всем литовским и жмудским поветам с приказанием явиться на сборный пункт. Тогда гетман Сапега и его сын Юрий обложили Огинских в Бресте и голодом заставили их сдаться на капитуляцию. Обе стороны помирились только на время, но вскоре ссора возобновилась уже по избранию короля. Огинский собрал до 20.000 человек и стал грабить имение Сапеги. Сапега, не имея готового войска, сначала обратился было за помощью к королю, но затем собрал такое же войско и начал воевать с Огинским. Король и сенат пробовали было примирить враждовавших. Но тут случилось совершенно особое обстоятельство. На улицах Вильны встретились кареты гетмана Сапеги и молодых князей Михаила и Януша Вишневецких. Гайдуки Сапеги не разобрали, кому принадлежала карета и решили, что в ней сидит один из врагов их господина, Коцелл. Началась свалка, в которой один из свиты Вишневецких, минский ротмистр Цебровский, неудачно выстрелил в самого Сапегу. Началась перестрелка, в которой оба Вишневецких были ранены. Ошибка была понята поздно, но в результате ее с Огинскими против Сапеги соединились князья Вишневецкие. Война продолжалась между обеими партиями, Сапега потерпел сильное поражение и бежал в Варшаву. Начались грабежи и расправы со сторонниками Сапеги. Только тогда король, наконец, обратил внимание на эту борьбу и в конце концов сам пристал к партии Огинских.

Такова была сила шляхты и таково было положение вещей в период развития золотой свободы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

СТРАНА 16–18 В.В.

Новое сообщение ZHAN » 08 июл 2018, 16:33

Перед нами обширная страна, превосходившая размерами своими Великобританию или Норвегию. Вся Литва и Белоруссия со смоленской восточной частью доходила, вероятно, до 6,5 тыс. кв. миль. Почти совершенно равнинная, покрытая большим количеством рек и озер, громадными болотистыми пространствами и вековым девственным лесом, это — наша Белоруссия и связанные с нею Литва и Жмудь.
Изображение

Почва мало плодородная и во многих местах песчаная. Еще в конце 19 в. в пределах Верхней Двины было 51 % лесной площади, в местности Пинско-Березинского Полесья — 41 % и даже в Минской губ., где леса по тому времени были сильно вырублены, все же они занимали 25 % всего пространства. Даже в это позднее время, когда население доросло до 9,5 млн. человек все еще в Подвиньи пахотная земля составляла 14,7 %, в пределах Пинско-Березинского Полесья — 19,7 % и только в пределах Минской губ. — 41,6 %. Неудобные земли составляли большой процент, для отдельных уездов переходя иногда в 30 % и падая до 7 %. Все эти условия делали страну мало проходимой.

Масса человеческого труда потребовалась бы на прокладку дорог и до конца 18 в. эта болотисто-песчаная страна страдала отсутствием сколько нибудь сносных сухопутных путей сообщения. Только реки и речонки были путями, связывающими части Белоруссии между собой и с внешним миром. Но на последнем пути стояли преграды, случайно выросшие в силу исторических условий.

Обширный бассейн Двины, тянувший к себе бассейн Верхнего Днепра, имел выход к морю через узкую полосу, населенную латышами и находящуюся в политическом владении немцев.

Веселые воды Немана с его зеленеющими берегами в истоках своих входили в пределы Прусского Ордена, т. е. опять таки во враждебный лагерь.

Из глубины Полесья, из притоков Припяти и Верхнего Побужья открывался путь в широкую Вислу, и только устье этой реки до конца Речи Посполитой было в пределах объединенного государства. Но этот водный путь затрагивал весьма небольшую часть Белоруссии. Во всяком случае прямого непосредственного общения с морем для Белоруссии не было.

Воды этой страны обладали большим количеством рыбы, о чем говорят источники. Она, по-видимому, была в большом употреблении как пищевой продукт, потому что реки и озера были покрыты езами, места ловли строго разграничены, защищены законом и обычаем. Ловля рыбы, т. е. запас пищевых продуктов был делом общественным и целый ряд обычно-правовых институций определяют время и способы улова целым селом или даже целой волостью. Но рыбные продукты не могли быть предметом вывоза. Это были обычные породы речной рыбы, не вызывавшие спроса из-за моря.

Леса при условиях весьма экстенсивного хозяйства, т. е. при условиях крайней разреженности населения, доставляли меха пушных зверей, воск и мед. Это уже товары, имевшие широкий спрос. Но дорогой пушной зверь ушел, вероятно еще в древний период. В 16 в. осталась куница, быстро впрочем исчезавшая, как промысловый зверь, ибо уже в начале 16 в. дани ею заменяются деньгами, осталась лиса, однако не первосортная, волки, лани, лоси и особенно бобры. В Подвинье и Пинщине и во многих других местах ловля бобров, бобровые гоны составляют существенное занятие населения.

Пчеловодство составляло также очень важный предмет промыслов. Еще в первой половине 16 в. целые местности Подвинья и Приприпятья в сплошную заняты бортничеством и бобровничеством, и занятие сельским хозяйством, добывание хлеба является лишь подспорным занятием. Но все эти приемы весьма экстенсивного хозяйства, разумеется, когда пчеловодство имеет форму бортничества. Для бортного пчеловодства нужен был глубокий лес и отбор вековых деревьев, расположенных друг от друга на большом пространстве. Для получения 2 каменей воска (76 фунтов) нужно было занять от 70 до 100 таких деревьев.

Но уже в половине 16 в. уплотняющееся население должно переходить к более интенсивному типу хозяйства — к сельскому и промыслы остаются только там, где для их уничтожения еще не наступила очередь.

Промысловое лесное хозяйство есть временная форма хозяйства, обусловливаемая редкостью населения. В стране, природные условия которой мы только что описали, хлебопашество и скотоводство являются естественной сферой приложения человеческого труда, и рост интенсификации находится в зависимости от роста населения.

Огромное пространство, занятое Белоруссией, было пространством редко населенным. Конечно, учет населения для исторических эпох — дело чрезвычайной трудности и нередко безнадежен, если не вдаваться в фантазии. Поэтому о малонаселенности приходится пока делать исключение на глаз, в зависимости от наблюдений над теми или иными явлениями жизни. Во всяком случае, если верить (а к этим цифрам с некоторым доверием можно отнестись) данным известного русского статистика Германа, человека очень осторожного, то на рубеже 18–19 вв., уже по данным русской статистики, население Белоруссии и Литвы давало около 3 млн. 800 тыс. — 3 млн. 900 тыс. — это цифра населения бывшего Северо-Западного края. Это дало на 1 кв. мил. около 800 человек, т. е. плотность населения равнялась, приблизительно плотности Пруссии, во всех отношениях бедной страны (около 1700). Но плотность была более чем в 3 раза меньше плотности Бельгии на рубеже 17–18 вв. Белоруссия была значительно беднее населением Англии конца 17 в. и пр. Если рост населения в 17 и 18 вв. был таким же замедленным, сравнительно с другими частями России, как и в 19 в., особенно в первой его половине (и Герман и другие свидетельствуют о слабом росте белорусского населения), то, вероятно, около 1700 г. население Белоруссии и Литвы едва ли переходило 1,6 млн. В 17–18 вв. в годы нарастания крепостного права, религиозной борьбы, тяжелых войн и экономического оскудения на усиленный рост и не приходится рассчитывать.

Несколько иную картину надо предполагать для 16 в. и, предположительно, к концу 16 в. население всего государства было не менее 1 млн. Пописы войск начала и середины 16 в. дают общую картину довольно устойчивого нарастанья населения. Как ни гадательны эти цифры, все же они подтверждают наблюдения других источников, говоривших о громадных пространствах леса, вод и о слабой заселенности страны.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Общий ход хозяйственной жизни

Новое сообщение ZHAN » 09 июл 2018, 14:10

Период образования Литовско-Русского государства был болезненным процессом в истории Белоруссии, который не мог способствовать развитию хозяйства, наоборот, давал некоторую его деградацию. Старые торговые связи с югом оборвались, на севере дряхлела Ганза, внутри страна была раздираема политической и национальной борьбой. Все это вело к изживанью старой городовой Руси, к преобладанию сельскохозяйственного промысла и господству натурального хозяйства.

По платежу даней, по отбыванию крестьянами повинностей, по общему колориту устройства помещичьего двора не трудно заключить о полном господстве потребительных целей каждого хозяйства. Связь с рынком незначительна и оживление начинается только около половины 16 в. До этого времени хозяйство в общей массе носит безобменный характер. Деньги были редки и дороги. Государственная служба оплачивалась пожалованьем земель и других доходных статей. Казна великого князя Казимира, расходные записи которой сохранились за несколько десятков лет, состояла из мехов, жита, сена, шуб, из сукон, вымененных на меха. Наличные деньги в ней были редкостью. Даже в начале 16 в., когда воевода виленский принимал у себя Сигизмунда I, то он сделал своему государю подарок, достойный крупнейшего вельможи - 60 флоринов.

Основной производственной единицей был панский двор. Сам пан расплачивался со своими слугами так же, как и великий князь со своими, т. е. давал им землю. От своих подданных помещик получал в виде дани продукты натурой. В этих расчетах деньги роли не играют и входят в обиход позже.

В виду трудности дать ясный отчет о хозяйстве страны в этот период мы возьмем несколько оазисов и характеризуем их в самом сжатом виде. Мы уже знаем, что восточные области дольше сохранили черты архаичного быта. Действительно, Полоцкая ревизия 1552 г. представляет собою весьма архаичную структуру хозяйства, сосредоточенную главным образом на производстве для потребления самих производителей-крестьян и помещичьего двора.

Мы подсчитали состав 10-ти крупных помещичьих имений, чего совершенно достаточно для характеристики всего района. Панская местность состоит из весьма разнообразного населения, находящегося в неодинаковых отношениях к своему сюзерену. Во владениях крупных панов имеются местечки. Это небольшие поселения с населением от 6 до 63 домов. Занятие мещан - торговля пивом и водкой, но главным образом они тоже занимаются землепашеством из четвертой доли урожая, т. е. на условиях половнической аренды. Таких мещан оказалось 7 % среди подсчитанного населения. Но основную массу населения имений составляют почти в равной доле 2 группы - людей тяглых отчизных, т. е. уже прикрепленных крестьян и людей вольных, т. е. свободных арендаторов, дающих землевладельцу также четвертый сноп. Первых оказалось почти 23 %, а вторых ровно 30 %. Остальное население разбито на более мелкие группы, соответственно обязанностей их по отношению к двору. Так, слуг путных оказалось 8 %.

Не многим менее 3 % оказалось бояр, которые несли конную военную службу в почтах панов. Бояре пользовались землей за свою службу. Они имели своих отчизных крестьян и огородников в среднем по 1 двору на 1 боярский двор. Был и еще контингент слуг высшего ранга, которые ходили на войну, посылались с листами (3 %), но это не были путные слуги в обычном смысле. Они приближались к боярам - шляхте, имели своих людей. Иногда они назначаются "домовыми" слугами, такого же типа "люди домовые" (2 %), которые имеют свои земли, но "с сукни", служат, т. е. за плату, которая дается натурою, платьем. Характер их службы неясен, но, вероятно, это придворная служба. Наконец, в имениях встречаются совсем в небольшом количестве арендаторы-крестьяне, сидящие на воле, на куницах, люди-ремесленники, повинность которых составляла в ремесле на двор, и "люди в заставе", т. е. находящиеся в залоге. В подсчитанных имениях челяди нет, в других же имениях, кое где она мелькает в очень небольшом количестве. Во всем этом хозяйстве преобладают расчеты натурой. Барщина еще слабо развита, господствует половническая аренда. Барская запашка незначительна, ее отбывают огородники, иногда арендаторы отбывают также толоки. Даже у мелких бояр, имеющих по 1–2 двора, запашки нет и их крестьяне дают своему боярину 4-й сноп с упаханины.
Зато остатки промыслового производства еще держатся при дворе так, при дворах встречаем в довольно большом количестве псарцев, что указывает на остатки промысловой охоты. Бобровными гонами заняты сами земяне. Они же имеют дворовые борти. Вероятно, дворовое скотоводство должно иметь место, т. к. крестьянские дани состоят только из хлеба, меда, бобров и куниц.

Более древние акты Подвинья еще более подчеркивают натуральный характер повинностей: крестьяне волочат на двор озеро, забивают езы, в качестве повинностей дают мед, сокола, куницу, дают пиво, мед, жито, дают бобровщину или деньгами за бобры. Когда Свислоцкая волость ссылается на старинные порядки эпохи Витовта, то она называет исключительно натуральные дани в виде меда, жита, овса, вепров, куниц, сыра, масла. Денежная дань собирается только взамен полюдного старинного полюдья. Тот же порядок мы замечаем в Могилевской волости.

Западные дворы имеют такую же структуру, но здесь собственное хозяйство помещиков по-видимому в ранний период имеет большое значение. Вот для примера состав двора Радошковичей Виленского повета. Здесь также встречаем мещан, занятие которых составляет держанье корчем, бояр - шляхту, имевших своих крестьян и огородников, бояр путных. Дворовые нужды обслуживаются паробками, т. е. рабами, которые имеют свои земли, но кроме того получают месячину. Но сверх того при дворе живет челядь, не имеющая собственного хозяйства. В деревнях встречаем тяглых крестьян, бортников и огородников. Половническая аренда, "куничный плат" здесь - редкое явление.

Такое хозяйство было слабо связано с рынком, оно отпускало на рынок весьма небольшое количество продуктов и это были по преимуществу продукты звероловства и бортничества. Так, напр. , приднепровские крестьяне продавали куницы, лисицы, бобры и вообще (зверь косматый), а также мед пресный. Наряду с этим они продают и живность, имеющую, впрочем, второстепенное значение. Однако, все же отпуск на рынок продуктов сельского хозяйства начинает постепенно играть роль. Прежде всего выдвигается продажа скота. Крестьяне многих приднепровских волостей жалуются на то, что державцы запрещают им вольный торг "животиной", среди которой они называют яловец, баранов, свиней: сами державцы принуждают крестьян продавать им живность не по рыночным ценам. Это значит, что рынок скота начинает интересовать и крестьян и помещиков.

В Бобруйской волости взимается чинш, затем натуральные дани хлебом, курами, гусями, яйцами, сеном, льном, медом. Кроме того волощане отбывают подводы, 2-х дневную барщину, толоки, сторожевую, добыча воска и меда имеет еще большее значение. В волости водятся бобры и бобровые гоны составляют подспорье к крестьянскому хозяйству. Однако устава уже запрещает крестьянам продавать бобров на сторону. Вряд покупает бобров по справедливым ценам и только в случае его нежелания покупать, разрешается продавать на сторону. Великого зверя уже нет в бобруйских пущах, только случайно этот зверь появляется переходом. В бобруйской уставе строго запрещается устройство новых дорог. Также устава рассказывает, что в селах были свои скупщики продуктов крестьянского производства, были сельские торговцы, скупавшие мед, бобровые меха и пр. Кроме того в села приезжали торговцы из Бобруйска, а также и чужие. Таким образом, крестьянину не нужно было передвигаться в город. Устава восстает против этого обычая, т. к. наезжие торговцы обижают крестьян, понижая цену и требуют, чтобы крестьяне свои продукты отвозили в Бобруйск в торговые дни. Таким образом с рынком связаны только такие формы производства, от которых несет глубокой стариной и которые представляют собою крайне экстенсивные способы эксплуатации природных богатств - лесов.
Интересно, что бытованье древних форм производства вело за собой и сохранение старинных способов промысла, вполне естественных, впрочем, в таких промыслах, как звероловство, бортничество и рыболовство. Так напр., бобровые и рыбные ловы производились всей общиной совместно на отведенном общине участке. Существуют особые обычаи бортницкие, которыми руководствуются при сбереганьи бортного дерева и которые частью закреплены Литовским статутом. Но такие экстенсивные формы производства возможны при условии крайне редкой населенности и пока слабый спрос на деньги покрывается рыночным спросом на продукты бортничества и звероловства. Оба эти условия изменились в половине 16 в.

Рынок, особенно западный рынок, стал предъявлять спрос на продукты сельского хозяйства и на лесные. Количественный состав населения не мог оставаться неизменным, хотя мы плохо знаем историю роста населения Белоруссии. Во всяком случае о сгущении населения около этой эпохи можно догадываться по тому факту, что разложение древних служб и дворищ дало значительный прилив земледельческого населения в новые поселения. Поэтому мы замечаем перелом в хозяйстве страны, смену производственных форм, стремленье к рынку и денежному обращению.

Под влиянием этих условий меняются взгляды на правителей хозяйства, владельцев крупных имений и прежде всего господарского скарба, который стоял во главе обширнейших доменов. Так, и великие князья и землевладельцы переводят старые дани на деньги. При ревизии Пинского староства старые дани переведены на деньги, но по составу даней бывшего Пинского княжества можно судить о преобладавшем здесь охотничьем и скотоводском хозяйстве, о слабом развитии земледелия.

Ревизия пущ дает ряд прекрасных иллюстраций того же положения. Она сообщает об исключительно охотничьих и скотоводческих селах, которые обязаны давать дань овсом в том случае, если будут заниматься пахотой. Правда, в той же ревизии уже заметны стремления усилить дворовое хозяйство, напр., посредством превращения огородников в барщинных крестьян. Такие же явления замечаются и в Гродненской экономии, т. е. перевод повинности на деньги и стремление завести дворовое хозяйство. И вообще в задачу деятельности ревизоров господарских добр входило стремление уяснить, где полезнее завести дворовое хозяйство и поставить крестьян на барщину, где выгоднее взимать с крестьян дани натурой или деньгами и пр.

Один наказ господарского скарба половины 16 в. старостам и державцам отражает на себе черты нового направления в области сельского хозяйства. Он интересуется развитием именно сельского хозяйства. Эта устава стремится удержать крестьянское население на пашне. Она стремится к тому, чтобы труд челяди при дворах был использован рационально. Она заботится об устройстве дорог, мельниц, развитии лесных работ, стремится к разработке железных руд. Она заботится о том, чтобы усилить развитие ремесел в деревне, для чего старосты должны отдавать крестьянских детей ремесленникам. Она стремится к увеличению тяглого крестьянства путем уменьшения количества осочников, рыболовов и других специалистов. Она заботится о дворовом скотоводстве, рекомендует ставить волов на откорм для продажи. Выкормка свиней, по-видимому, была широко поставлена. Она заботится о том, чтобы весь хлеб был рационально распределен на нужды двора и остаток его был отправлен в Крулевец или Гданьск, или, Наконец, продан на местных базарах.

Наконец, мы уже знаем, что эти стремления сделать хозяйство более продуктивным выразилось в переходе на волоки. Этот переход обозначал внутреннюю цивилизацию, разработку лесных пущ, переход от лядинной или переложной системы к устойчивому трехполью. Правда, в начале этот трехпольный севооборот был довольно неправильным, по крайней мере в некоторых дворах; не принципиально, конечно, переход на волоки сопровождался улучшением техники хозяйства. Правда, эта техника была еще не высока, господствовала старинная соха, унаваживанье едва ли играло серьезную роль, но во всяком случае помещик из собирателя даней превращается в сельского хозяина и в торговца сельско-хозяйственными и лесными продуктами. Причем этот помещик, особенно крупный, является человеком начитанным в тогдашней экономической литературе, стремится к новаторству. Даже в частных уставах 60-х годов дается ряд предписаний войтам относительно улучшения некоторых сторон хозяйства. Так напр., требуется, чтобы усадебные крестьянские земли, расположенные в низинах, были осушаемы. Предписывается устраивать хорошие дороги, мосты, соблюдение трехпольной системы предписывается строжайше. Встречаем предписания устраивать для скота хлевы и оборы. В конце 16 в. встречаем уже частные имения, в которых засажены сады, судя по размерам, могущие иметь промысловый характер. Рыбоводные пруды становятся довольно обычным явлением.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Общий ход хозяйственной жизни (окончание)

Новое сообщение ZHAN » 10 июл 2018, 12:32

Наряду с упорядоченьем полевого хозяйства, проявляется стремленье к планомерной эксплуатации лесов. Скарб начинает заботиться об уяснении размеров лесных богатств и о надзоре за лесными площадями. Раньше господарем широко раздавались права на входы в пущи, т. е. на право охоты, бортничества или рыбной ловли в лесных озерах. Это создавало запутанную сеть сервитутных владений. Эти старые порядки по возможности теперь ликвидируются или, по крайней мере сервитуты приводятся в известность и сверяются с выданными привилегиями во избежание злоупотреблений. Ревизия "пущ и переходов звериных", произведенная в 1559 г. Григорием Богдановичем Воловичем, дает понятие о громадных размерах лесной площади. Леса тянулись, начиная к северу от Киева к Кобринской и Беловежской пущам, затем с юга поднимались к северу. Ревизия имела целью установить законность сервитутных прав, разграничить господские пущи от частных владений; выяснить права частных владельцев, Наконец, определить характер охраны пущ. Ревизия показывает множество злоупотреблений, которые допускались соседними владельцами. Ревизия способствовала упорядочению господарского лесного хозяйства, причем иногда обменивала государственные леса на частные в целях упорядочения границ. Она установила доходы с сенокосов и крестьянских земель, расположенных среди пущ. Все дело лесного хозяйства было завершено изданием "лесной уставы" 1567 г., имевшей назначение точно определить организацию лесной администрации и правила эксплуатации пущ и надзора за ними.

В области скотоводства раньше всего было обращено внимание на положение конского стада, с этой целью была издана в 1577 г. при короле Генрихе "ординация стадная", дающая предписания о способе содержания лошадного стада и вообще дающая подробную инструкцию администрации стад.
Таковы были новые веяния, которые мы наблюдаем в тогдашнем хозяйстве под влиянием наступивших в нем перемен в связи со знакомством с рынком.
Вообще, если суммировать в кратких словах все результаты новых форм хозяйства, то в общем это было вовлеченье сельскохозяйственного производства в рыночный оборот. Доход имений поднимался, но соотношения внутри имений принимали нездоровый характер. Развитие дворового хозяйства влекло за собою уменьшение площади крестьянского землепользования и привлечение крестьян к барщине.

В самом деле, первые же успехи в развитии хозяйства не могли не повлиять в указанном смысле на его руководителей. В конце 16 в. доход Кобринского староства от чиншев, млынов, за дякло, проч. дал в итоге немногим менее 11 тыс. польских злотых. Тот же доход в 30-х годах 17 в. давал 47 тыс., но теперь в этом доходе большую роль играет самостоятельная торговая деятельность управителя староства. В конце 16 в. ревизоры сомневались в пользе значительного развития в Кобрине дворового хозяйства. Теперь же отпуск в Гданьск хлеба дает половину дохода. Это значит, что были подняты платежи с крестьян, т. к. их доля в доходе со староства удвоилась и в то же время сильно выросло дворовое хозяйство, но и то и другое обрушивалось, конечно, на плечи тяглого крестьянства.

Чтобы со всей возможною отчетливостью уяснить этот рост панского двора, мы приведем несколько последовательных данных из истории Берестейского староства. Это староство по ревизии половины 16 в. имело 1 фольварок и 3 двора. Господарское хозяйство этих дворов давало ничтожный доход, несколько более 1 %. Весь остальной доход слагался из чиншевых и других платежей, переведенных на деньги. Всего около 30 % всего населения обязано было барщиной, которая выражалась в 2 днях в неделю работой и 4-х толок в год с 1 волоки, т. е. с большого участка, заселенного большой частью не одной семьей. Но уже по ревизии в 1588 г., т. е. через 20 лет после ревизии Сапеги, доход с фольварков вырос в 7 раз. Ревизия того же староства 1682 г. дает ряд любопытных штрихов. Во 1-х встречаемся с новым явлением: довольно много земли уплыло в руки мелкой шляхты, которая живет на волоках наряду с крестьянством. Встречаем несколько новых дворов, старые разрослись; как и в 16 в. довольно много пустых волок, но они сдаются крестьянам из 3-й части урожая. Количество платежей и повинностей крестьян сильно выросло - вообще аптекарская такса мелочная, зато разросшиеся поборы и повинности. Дворовое хозяйство разрослось: на гумнах хлеб считается сотнями и тысячами копен. Доходность староства выросла во много раз, несмотря на падение стоимости денег. Люстрация того же староства 1747 г. уже не видит барщину с тяглой волоки по 6 дней в неделю. Кроме тягла крестьяне отбывают: "заорки", "оборки", "зажинки", "обжинки", "закоски", "обкоски", т. е лишние дни работы. Доклад ревизора 1786 г. говорит уже о разорении целых сел.

Дошедший до нас план Берестейского староства конца 16 в. пестрит уже господарскими дворами наряду с привилегированными землями. Это подтверждает люстрация 1783 г. Все крестьянство привлечено к тяглой повинности, к обслуживанию фольварка. Кобринская экономия тоже состоит из ключей, т. е. дворов и фольварков. Та же многочисленность повинностей и пр., но итоговые данные указывают на весьма значительное обеднение крестьянства, о чем придется еще говорить. Таким образом богатство пана было еще относительным. По существу он беднел, т. к. опускались книзу, державшие панское хозяйство, крестьяне.
Но действительно, с точки зрения задач хозяйства, панский двор последней эпохи, т. е. 2-й половины 18 в. значительно отличался от своего предшественника - двора 16 в. Даже внешность двора носила на себе печать хозяйственности. Количество построек разрослось, как жилых, так и нежилых. Кроме панского двора, или двора управителя, был дом административный, т. е. дом, из которого исходило управление. Затем шел больший или меньший ряд шпихлеров, стлен, стодол, кладовых, возовых, маштарен и других мастерских, кузницы, псарни. Хлеб хранился в гумнах. Для скота устраивались особые одрины, птичники для молодой птицы и для взрослой. При кухне были погреба и ледники. Тут же при дворе встречаем бровар. Корчемное дело было серьезной статьей дохода. Корчмы ставились в местечках, селах, на шляхах.

Иногда при корчме был бровар особый. При корчме строились стодолы, свирни, др. хозяйственные постройки. Корчма строилась так, чтоб ее нельзя было объехать, - въезд и выезд на дорогу были через ворота корчмы. Каждая корчма имела свой округ, чем устранялась конкуренция между корчмами.
Кроме корчем иногда при дворах встречаем и др. промышленные предприятия, напр., цегельни и даже в одном имении встречаем паперню с машинами (в Новгородском воеводстве, в имен[ии] Котлево Войниловичей).

При дворах встречаем рыбное хозяйство, сажалки, фруктовые сады, овощные огороды; количество скота весьма значительно, причем иногда выделяется украинский скот, особенно производители. Вся полевая работа лежит на пригородных крестьянах. При дворах челядь отсутствует за редкими исключениями, только у мелких помещиков сохраняются следы ее. Двор обслуживается наемными рабочими. Это люди случайно сошедшиеся из разных мест и служащие за деньги и харч. Кухарки, служащие девки, пастухи, чернорабочие фурманы, винники, огородники, гуменные и прочие - все набирались из этого люда. Однако, с точки зрения техники, хозяйство недалеко ушло. Это видно прежде всего из того, что урожайность по-прежнему оставалась весьма слабой. Так, напр., по одному инвентарю, правда описывающему имение в Литве, урожай жита высчитан сам-три, ячменя сам 21/3, овса сам 4, гороху сам 2, льняного семени сам 1½, конопляного сам 3½. Но такие же результаты давало земледелие и в белорусских местностях. Напр., в Гродненском повете считали на круг сам 3 урожай всякого зерна, причем расчет сделан на основании шестилетних наблюдений. В Ошмянском повете рожь давала сам 3, пшеницы сам 2, ячмень сам 2, то же овес, гречиха, горох сам 3. В имении Рокантишках Виленского повета даже рассчитывали урожай на жито сам 2. Количество примеров можно было бы увеличить, но они не прибавят к только что сказанному.

Конечно, изменения в направлении хозяйства панского двора с течением времени оказываются значительными, но эти изменения носят довольно формальный характер. Наличие крепостнного права не способствовало развитию техники. Трехпольный севооборот господствовал, когда на западе уже получал широкое распространение многопольный. Та же старинная соха слегка взрыхляла землю. Вопрос об унаваживаньи едва ли подвинулся вперед. Панский двор имел оживленные сношения с Гданьском, Кролевцем и Ригой. Но по существу, основные потребности двора удовлетворялись тем, что производило поместье и только предметы роскоши привозились за те деньги, которые получались за вырученный хлеб. Хозяйство даже большого двора носило еще в сильной мере натуральный оттенок, благодаря тому, что дворовый ремесленник в том или ином виде сохранял свое значение. Кроме того, надо иметь в виду большую разницу градации различных типов тогдашнего хозяйства. Большой панский двор имел большой размах. Он был окружен слугами, иногда в несколько сот человек, имел большие потребности, большую продукцию хлеба или лесов, а, следовательно, и оживленные сношения с местным или заграничным рынком. Знакомство с инвентарями имений крупных панов или с их завещаниями сразу дает понятие о широких рыночных сношениях, в них встречается венецианское стекло, брюссельские кружева, английское или фландрское сукно, иноземная посуда, большое количество оружия, дорогие вина и т. п. Все это следствие рыночных связей. В свиренках, т. е. кладовых рядового шляхтича эти признаки или отсутствуют или вкрапливаются в инвентарь в очень слабой мере: однорядка из фалендюша, т. е. дешевого сукна по-видимому переходит из поколения в поколение, лосиная шкура, обшитая китайкой, простое оружие может быть местной работы; в кладовых мед и пиво вместо иностранного вина - вот обстановка средней шляхты.

Среди орудий иногда на весь помещичий двор один топор, колесные сошки и один-другой возок с колесами на железных шинах. А мелкий шляхтич опускался до типа безобменного крестьянского хозяйства. Один публицист 18 в. Езерский, по-видимому, волынский шляхтич, так описывает хозяйство своего отца. Это был владелец крохотного земельного участка с посевом на 9 карцев озимого хлеба. Из добытого своим трудом зерна, шляхтич сам приготовлял муку и крупу в ручной мельнице. Сам чинил обувь, латал платье и не знал о существовании портных и сапожников: он сам набивал бочки, исправлял свой возок и не знал бондаря и колесника. Закупка железа, земледельческих орудий, обуви и соли - вот те несложные предметы, которые связывали многочисленную мелкую шляхту с рынком.

Одним словом длительный период истории хозяйства мало изменил хозяйственную структуру народной массы. Изменения коснулись только верхушки - крупного шляхетства и буржуазии крупных городов. Только эти слои в известной мере были втянуты в рыночные отношения. Обрабатывающая промышленность развития не получила. Население увеличивалось, вероятно, слабо в силу естественных условий его роста. Но это мало влияло на рост потребностей и основной трудовой элемент страны не только не расширял потребностей и не развивал производительных сил, но нарастающие поколения, очевидно, должны были сжимать даже удовлетворение первичных потребностей при условиях нарастающего малоземелья и растущей тяготы барщины. Труд на барщине не мог быть производительным, а его непродуктивность должна была отражаться и на собственном крестьянском хозяйстве. Да это хозяйство и не могло иметь никаких импульсов к развитию производительности труда.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

К ВОПРОСУ О ШЛЯХЕТСКОМ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИИ

Новое сообщение ZHAN » 11 июл 2018, 19:02

Мы наметили основные вехи форм хозяйства. Теперь нам надлежит вникнуть в формы распределения земельной собственности.

Земля находилась во владении скарба, первоначально с разделением на добро, лично принадлежавшее великому князю и на дворы и волости господарские, т. е. государственные, затем во владение шляхты и церковных учреждений.

В количественном отношении церковные земли, православных и католических учреждений, в общей массе большого значения не имели. Развитие церковных владений относится к 16, частью к 17 вв, но к сожалению, пока нет никакой возможности установить количественное их отношение к частновладельческому и государственному землевладению.

В хозяйственном отношении всегда было различие между крупными и мелкими землевладениями по способу эксплуатации и по характеру отношений к рынку. Положение основного рабочего элемента на земле тоже не было одинаково в крупном и мелком землевладении. Большой земельный простор крупного землевладения выгодно отражался на крестьянском хозяйстве, хотя с течением времени усиленная эксплуатация крестьянского труда и нарастающее малоземелье парализовали эти выгоды. Положение крестьян на господарских землях, по крайней мере в 16 в., выгодно отличалось от частного землевладения упорядоченностью и большей планомерностью в раскладке даней и повинностей. Но к 18 в. это различие стирается.

Частное землевладение представляло собою весьма пеструю картину. С этим мы уже частью знакомы. Было громадное хозяйственное различие между избой шляхтича-земледельца и крупного магната. Середина между обоими видами землевладения была относительно очень невелика. Можно дать некоторое количественное соотношение различных типов землевладенья. Латифундии пана представляли собой целые княжества. Известный магнат Радзивилл, Пане Каханку, о котором мы говорили, владел только в пределах господарских добр 16-ю городами, 583-мя селами, 25-ю войтовствами. Весьма многие из немецких князей и герцогов не могли и мечтать о таком масштабе владения.

В 16 в. правительством было произведено несколько пописов войска Великого княжества Литовского. Этот материал имел военное назначение. Но так как каждый шляхтич должен был с известного количества оседлых людьми служб или волок выставлять определенное количество всадников и сам выходить на войну, то по соотношению количества выставляемых всадников можно судить о размерах шляхтеского землевладения. Конечно, такое суждение надо принимать весьма условно, так как пописы далеки от желательной полности. Но все же относительные числа могут дать отчетливое понятие о предмете и во всяком случае не искажают истины.

Мы разработали первый попис войска, относящийся к 1528 г. и составленный при спокойных и нормальных условиях государственной жизни. Он дает картину величайшей дифференциации шляхетского землевладения. Надо только сделать оговорку, что в последних подсчетах мы берем не только белорусскую территорию, но территорию литовско-белорусскую, т. е. все Литовско-Русское государство за исключением Украины, которая весьма удобно выделяется из общего статистического материала. Выделять же Жмудь и Литву из белорусской области было не целесообразно в данном случае, даже невозможно и привело бы к грубым ошибкам, да ввиду идентичности хозяйственной культуры это было бы не нужно.

Оказывается, что наверху всего шляхетского populusa этого юридически равного шляхетства стояло 26 крупных панов, и даже менее чем 26, потому что в это маленькое число входит 5 панов и вдов, т. е. таких владений, которые являются временными отрезками от крупных.

Низы шляхты, как мы много раз отмечали, сходились с крестьянством и не имели совсем своих подданных. Подгоняемая правительством и крайней государственной нуждой, бельская и дорогицкая шляхта явилась под хоругви в 1568 г. в количестве 15 % пешей. Попис 1528 г. дает около 45 % подляшской шляхты, которая может выставить только группами, сообща, спольне 664 всадника на службу, т. е. один всадник приходился почти на 3–4 шляхетские семьи. Этот разряд шляхты или не имел совсем подданых или имел случайных огородников. Даже те, которые сами выходили на коне на службу, могли иметь не более 8 служб людей, т. е. приблизительно около 24 дымов, но в действительности далеко их не имели. Если эту мелкую шляхту отбросить из наших расчетов и взять только ту часть, которая имела не менее 8 служб крестьян, т. е. все же ввести в наши расчеты контингент восьми мелких владельцев, то картина распределения шляхетского землевладения будет такова. Попис 1528 г. дает 97,8 % шляхты мельницкой и дорогицкой земель, даже не выходившей на войну конно, но выставлявшей «сполна» скромное число всадников, так что приходилось по 3,5 шляхтича на каждого выставляемого коня. В Бельской земле почти то же: здесь только около 2 % выставляло скромное число всадников, остальные выходили «сами» на конях. Тот, кто выходил «сам» на войну, мог иметь менее 8 служб людей (около 24 дымов), но мог ничего не иметь, последнее было более обычным, чем первое. Все это такие низы шляхты, которых трудно назвать «помещиками», они имели своих людей, крестьян, огородников, или кутников, как и сами крестьяне, тоже имевшие, как увидим, нередко своих людей. Если всех этих земян- земледельцев подсчитать и выделить от имевших менее 8 служб крестьян, то получим такое соотношение для всего государства: первых, т. е. шляхты, сильно отделяющейся от крестьянства по своему экономическому базису оказывается больше половины (57,3 %). Над нею поднимается еще весьма значительная группа мелкопоместной шляхты. Это — шляхта, имеющая не менее 8 служб и не более 16. Только остальные 42,7 % всей шляхты могут быть по существу причислены к числу владельцев, пользующихся положением нетрудового элемента. Однако обладанье 8-16 службами крестьян, т. е. около 24–48 дымов при условиях тогдашнего хозяйства еще не давало зажиточности. Между тем эта группа, едва отделявшаяся от низов, составляла собою массу в три четверти всей группы, имевшей от 8 и более служб. Но она владела только 26 % крестьян всей этой группы: Далее возвышалась следующая за этим земянством группа, — это группа, имевшая не менее 16 служб крестьян и не более 24-х. Она составляла 10,7 % всего земянства и владела 7,0 % крестьянских служб. Это две наиболее многочисленные группы, все же мелкого земянства. В следующую группу мы отнесем владевших не менее 24 служб и до 80. Они составляют 10,1 % всего земянства и им принадлежало 16,4 % крестьянских служб. Верхние ряды шляхты редеют количественно. Группа ее, владевшая не менее 80 служб, составляла всего 2 % (1,9 %) и владела 10,1 %. Еще более малочисленная группа земянства, владевшая от 180 служб до 400 составляла всего 0,8 % помещичьего класса и владела 8,8 % крестьянских служб. Наконец, верхушку земянства составляла очень маленькая группа внеповетовых панов, состоящая всего из 26 человек (всего 0,5 % всех земян) и владевшая 31,4 % всех крестьянских служб, т. е. третья часть крестьянских дворов, и следовательно и такая же часть всей частновладельческой площади принадлежала этой небольшой кучке высшего шляхетства. В состав ее входили кн. Слуцкий, Радзивиллы, Гаштольд, Остикович, Заберезинский, Ходкевич, Кезгайлович, Корсаки и немногие другие. Они в общей совокупности владели не менее 100,000 крестьянских дымов. Их владения приблизительно равнялись владениям самого богатого еще в то время землевладельца — самого господаря великого князя. Это та именно кучка магнатов в 20 человек, которая фактически управляла государством. Она выставляла около четвертой или пятой части всего войска Великого княжества. Эта была сила экономически-физическая.

И такой порядок вещей не изменился до падения Речи Посполитой. Даже имена крупных магнатов мало переменились. Еще в 16 в. во время жадного расхвата господарских добр появилось на высоте несколько новых имен (Волович, Нарушевич) из числа финансовых дельцов, несколько старых фамилий распылилось. Но картина осталась прежняя. Мы не имеем за последнее время точных цифр, но мы хорошо знаем, что в эпоху Ливонской войны господарский скарб обеднел, потому что много имений из него уплыло, частью обусловлено, частью условно, потому что они оказались в залоге или в потомственном держании представителей все той же знати. Даже эпоха падения Речи Посполитой застала длинный список господарских держав, находящихся в залоге, все еще не выкупленных с момента их залога в 60-х годах 16 столетия.

Итак, дифференциация шляхты составляла характерную черту в течение всего изучаемого периода. Можно привести в пример список дымов шляхты Оршанского повета, относящийся к 1717 г. Здесь было мало крупных владельцев. Но зато картина мелкошляхетского землевладения представляется в полной мере. В самом деле, в этом повете 8-ми крупным владениям принадлежало немного более 1/2 всех дымов, считая на этот раз все виды владения, т. е. в том числе господарские столовые добры и земли клира. Это были владения от 100 дымов до 1400. Господарским добрам в этом повете принадлежала примерно 1/4 часть дымов и немного менее 1/4 дымов принадлежала средним и мелким владельцам. Но при этом почти 90 % мелких владельцев, имевших всего от 1 до 10 дымов, владело только 3,4 % всех дымов. Но и в этой группе мелкопоместной шляхты доминирующую роль играла группа владельцев 1 дыма. Она по числу составляла более 1/2 числа всех мелких владельцев, а ей принадлежало всего 28 % дымов мелкой группы, т. е. около трети и 2,4 % всех крестьянских дымов в повете. Одним словом, самая многочисленная группа шляхетства была и самой бедной. Конечно надо еще помнить, что за ней стоит невыясненная нашим источником группа шляхетства, не имевшая ни одного крестьянского дыма.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

КРЕСТЬЯНСКОЕ ХОЗЯЙСТВО 16 В

Новое сообщение ZHAN » 12 июл 2018, 22:46

Прежде всего, необходимо условиться относительно того, что разумеют наши источники под единицей крестьянского хозяйства.

В древнейшие время такими единицами были дворища, службы, дымы. Это были древнейшие единицы обложения, как для государственных целей, так и для частновладельческих. Дворища были расположены в Пинском крае, службы встречаются повсеместно, но дольше всего они сохраняются в Поднепровьи и в Подвиньи. Дымы, очевидно, разложившиеся дворища и службы, характеризуют западные волости и появляются повсюду там, где проявляется разложение старого хозяйства. Дворища и службы — весьма неопределенные единицы как по составу населения, так особенно по составу пашни и земельных угодий. Они противоположны волокам, которые представляют собою уже точные измеренные пространства пашен. Когда вводилось волочное измерение и крестьянам давались определенные участки, то оказывалось, напр., что из службы выходило от 2 до 10 волок. Количество населения службы тоже весьма неодинаково, от 1 до 18 дымов, т. е., иными словами, служба представляла собою иногда целый поселок, причем служба с 1–2 дымами — большая редкость.

По нашим вычислениям средний размер службы 3–4 дыма. И по количеству населения, по крайней мере мужского, службы весьма неодинаковы. Даже каждый дым представляет собою большею частью сложную семью, состоящую из родственников. Две трети дымов имеют 2–3 взрослых мужчин на каждый дым, около четверти дымов имеют от 4 до 7 мужчин на каждый двор и только 14 % по 1 мужчине на каждый дым. Итак, служба, состоит из сябров, она разбивается на несколько дымов, которые в свою очередь составляются из более близких родственников, а иногда с привлечением чужих.

Буквально то же самое следует сказать о дворищах. В составе дворища от 1 до 23 дымов, но в среднем на него приходилось 5–6 дымов. По пространству занимаемой земельной площади оно при измерении давало от 1 до 50 волок земли. Что касается населения дворища и его состава, то надо помнить, что оно ничем не отличается от службы.

Все это указывает на то, что старые службы и дворища в достаточной мере были снабжены пахотной землей и прилегающими к ней сенокосами, лесом и рыбными ловлями. Это старая форма хозяйства, в которой еще в сильной мере сохранились наряду с пашней, бортное, звероловное и рыболовное хозяйства. Оттого дани медовая, бобровая, куничная играют еще значительную роль в обложении крестьянских служб и дворищ.

В половине 16 в. Белоруссия переходит в значительной части к волочной помере, что означало прежде всего уничтожение старых хозяйственных единиц, служб и дворищ. Лядинное и переложное хозяйство сменялось трехпольем и точным определением земельного участка, отводимого каждому дыму. Старая хозяйственная единица разлагалась и дым постепенно превращался из сложной сябринной семьи в простую. Как господарское, так и частновладельческое хозяйство, измерив свои земли волоками, могли подвести итоги своим земельным владениям, выраженные в точных единицах мер. В начале 2-й половины 16 в. громадное пространство, годное для обработки земли, еще не было заселено. Оставались не только обширные пущи, обмежеванные, но не измеренные, даже среди сел, уже отведенных под волоки; было много «непринятых» волок, т. е. незаселенных, ожидающих нарождающегося поколения земледельцев.

Так, среди обширных господарских добр в Виленском повете в 60-х годах 16 в. не было заселено 20 % разбитой на волоки земли, а в Троцком повете — 43 %. Следовательно, последний повет был заселен немногим более чем на половину. В таком же положении находилась Подляхия. В Виленский повет входила вся центральная часть Белоруссии. Правда, в оба повета входила часть литовских земель. Сколько было земли даже в господарских имениях Подвинья, Поднепровья и Мозырщины сказать трудно, так как эти местности не подвергались измерениям. Еще в 18 в. здесь встречаются целые оазисы, живущие по- старинному. Земля считается по службам, на каждой службе сидит сябринная семья в 4–6 человек. Служба состоит по-прежнему из нескольких дымов, но иногда крестьянская семья с дольниками и посябрами доходит до 7-10 чел. мужского населения, сыновей и чужаков и живет в одной избе. Иногда службы распадаются и тогда семьи сидят на 1/4, на 1/8 службы и т. д.

Все указанное говорит нам о том, что крестьянское хозяйство 16 в. не могло чувствовать утесненности в земле и размер запашки ограничивался рабочей силой семьи, количеством скота и податей. Известно также, что помещики жадно ловили каждого крестьянина, желавшего взять волочный участок и давали ему льготу. Выработался даже особый тип «осадчего», т. е. такого приказчика, который сзывал и осаживал крестьянина или на «сыром корени» или на ранее разработанных участках пашни. До нас дошли целые описания староств 60-х годов 16 в. и ряд инвентарей частных имений. Участок в 1 волоку тяглой пахотной земли был обычным для размеров крестьянского хозяйства наделом. Но кроме тяглого участка крестьяне брали еще добавочные земли, так называемые застенки, лишки и пользовались сеножатием и входами в лес. В Берестейском старостве, напр. , на 1 хозяйство приходилось тяглой земли 1,1 волоки, а всей земли, т. е. с разного рода прирезками 1,3 волоки. Те же соответствия мы наблюдаем и в других староствах.

Бобруйская волость переведена на волоки во 2-й половине 16 в. Как общее правило, каждый крестьянский надел состоял из одной волоки, но кроме того, крестьяне в широкой мере имели возможность брать дополнительные земли в виде застенков, сеножатей, аренды озер. Таким образом недостатка в земле не чувствовалось. Мало того, было много пустых волок, в отдельных селах до 50 %. С другой стороны встречается ряд сел, где садятся на 1 волоку по 2 и даже по 3 хозяина, не всегда родственники. Так всех волок было отмерено 335, из них пустых 169.

Надо, однако, заметить, что господарские имения больше изобиловали землей, чем некоторые из частных, где возможны были всякие случайности. Но и в частных хозяйствах преобладали волочные участки на каждое хозяйство, частью полуволочные, а меньше уже были редкостью. Наконец, в хозяйствах обоего типа можно найти немало крестьян, сидевших более, чем на волоке.

Существенным обеспеченьем крестьянского хозяйства является вопрос о скоте. Наши данные не особенно полны, но все же Подляшье, Пинщина и центральный Минский район хорошо представлены. Выборочные подсчеты дали следующие размеры обеспеченности крестьянского двора рабочим скотом. Дворов без рабочего скота зарегистрировано 6 %. Следовательно, вся остальная масса крестьянства в большей или меньшей мере обладает рабочим скотом. Безлошадных при волах 13,3 % и не имеющих волов при лошадях 10 %. Следовательно, около 70 % дворов имеют и волов и лошадей. Из них многолошадных (от 3 до 10 лошадей, но от 4-х лошадей идут уже случайные одиночки) около 10 %, имеющих более 5 волов немного, всего 4,5 %. Преобладают дворы с 2 лошадьми (26 %) и парою волов (36 %) или парами волов (21 %). Имеющих 1 лошадь 44 % дворов и имеющих по два вола — всего 17 % дворов. Около 1/2 дворов имеют сочетание 2-х волов и 1 лошадь. Следовательно, преобладает распашка волами, а лошадь является лишь подспорьем в хозяйстве.

Наше положение значительно труднее, когда мы задаемся вопросом об обеспеченности двора молочным и мелким скотом, так как данных не много. По-видимому, надо предполагать решительное преобладание 2-х коровных дворов. В изученных нами данных совершенно отсутствуют безкоровные дворы. Запись молодняка колеблется в среднем по 2–3 штуки на двор.

Без свиней довольно часто встречаются крестьянские хозяйства, без овец очень редко. Козы совсем редкое явление в хозяйстве.

Довольно не легко представить себе общий контур крестьянского хозяйства. В общем надо признать наличие земельного простора, по крайней мере для громадного большинства хозяйства и достаточную обеспеченность скотом. Но на крестьянских хозяйствах лежала податная тягота не одинакового масштаба для разных местностей. Податная тягота до измерения на волоки пестрела таким разнообразием, которое не поддается учету и с переводом на волоки только в господарских добрах крестьянские оброки и повинности по крайней мере в 16 в. подлежали более или менее определенному учету. Так, в западных старостьях все повинности, в том числе и барщина, переведенная на деньги, рассчитывалась, в зависимости от «подлого», среднего и доброго грунта, в 40, 55 и 30 грошей с волоки в Пинском старостве, в 73, 77 и 86 в Гродненском, от 60 до 97 грошей в Берестейском и т. д. Если мы припомним, что бочка всегда расценивалась в 60-х годах изучаемого столетия по восьми-двенадцати грошей, а бочка ячменя или овса от шести до десяти грошей, то предполагая правильное трехполье, мы придем к заключению, что крестьянское хозяйство с волоки отдавало пятую часть валового дохода. Это более льготное обложение, чем то, которое господствовало в Подвиньи и Поднепровьи, где, как мы знаем, помещику шла обычно четвертая часть урожая.

Но это понятно, потому что правительство в своих обширных доменах сознательно делало льготу крестьянам только что переведенным на волоку и получало все равно большой излишек вследствие перевода старых и неопределенных долей на деньги. Баланс крестьянского хозяйства сводится к тому, что оно могло прокормить с волоки доброго грунта около 10 человек своей семьи, считая довольно скромные нужды русской крестьянской семьи конца 16 в. Так как население волоки состояло из одной большой или чаще всего из 2–3 малых семейств, и так как крестьянское хозяйство уделяло некоторую часть яровых скоту, то в общем можно сказать, что производство хлебного продукта носило чисто продовольственные цели. Это сходится в том, что мы отмечали раньше, что рыночными продуктами могли быть в 16 в. в крестьянском хозяйстве только продукты пчеловодства и звероводства и быть может, частью продукты скотоводства. Надо только помнить, что на землях частных помещиков крестьянину жилось гораздо труднее.

Вывод наш в том, что крестьянин потреблял весь произведенный им хлеб и запасов не имел, находит себе подтверждение в известиях о тяжелых и частых голодовках. Недород и тем более неурожай расстраивали крестьянское хозяйство и подымали в несколько раз цены. В конце 16 в. в пределах Могилевщины в течение 20 лет цены на рожь и другие хлеба падали и повышались в зависимости от урожая в 10–17 раз. За этот период здесь летописец отмечает 3 голодных года и 2 хороших урожайных. Голод сопровождался ужасами смерти, всюду валялись трупы умерших от голода: «Их страшно было видети». На следующий год после голода крестьяне в значительной мере жали полузеленый хлеб. Масса народу пошла на низ, на Украину. Баркулабовская летопись, которой мы в данном случае пользуемся, чрезвычайно колоритно рассказывает об этих голодных годах.

Дальнейшая эволюция крестьянского хозяйства нами уже отчасти намечена, когда мы говорили об эволюции панского хозяйства. Это было в общем постепенное обеднение крестьянского хозяйства, выражавшееся в его обезземелении и в появлении значительного количества крестьян безлошадных и без рабочего скота. Уже в половине 17 в. встречаем некоторые примеры резкого падения крестьянского благосостояния. Напр., инвентарь имения Долятич над Неманом, одного из Радзивиллов, представляет собой панский двор, где преобладает в окнах венецианское стекло, украшения турецкой и итальянской работы, хорошая дубовая мебель, частью обитая шелком, дорогая иноземная посуда. Кроме обычных хозяйственных строений встречаем и охотничьи домики, псарни. Бровары и корчмы рассчитаны на многочисленного потребителя, мельницы на обязательный умол в них крестьянского хлеба. Зато крестьянские наделы спустились ниже полуволоки (около 3/4 таких хозяйств). Более половины крестьян не имеют уже рабочего скота, а из числа имеющих рабочий скот, только ничтожная часть имеет по 2 лошади или более 2 волов. Преобладают или вол или лошадь на хозяйство. Разумеется, эта деградация шла не везде одинаковым темпом. Но во всяком случае к концу Речи Посполитой, т. е. во 2-й половине 18 в., положение крестьянства представляло собою довольно печальную картину и бесправья, о чем мы уже говорили, и экономического обнищания. К выяснению положения крестьянства этой эпохи мы теперь и перейдем.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Крестьянское хозяйство 18 в

Новое сообщение ZHAN » 13 июл 2018, 15:26

С помощью подсчета инвентарей оказалось возможным получить ряд данных о положении крестьян в числовых соотношениях. Конечно, эти данные охватывают относительно лишь небольшое число крестьянства, но так как они относятся к разным местностям Белоруссии, то все же процентные соотношения дадут довольно точное представление об экономической структуре крестьянского хозяйства.
Изображение

Прежде всего нас интересовал бы самый факт мощности крестьянского двора.

В среднем на 1 двор приходится 4 человека обоего пола, что дано с учетом более 4 тыс. дворов. Таким образом, крестьянский двор в общем не представляет собою сложной семьи и в массе состоит из простых семей. Однако, в отдельных случаях заметны группы более мощных крестьянских дворов, напр. , в Витебском районе некоторые села дают в среднем 7 человек на 1 семью, в Пинском тоже около 7. Малочисленность крестьянского двора указывает на то, что помещики стремились к образованию отдельных тягол, очевидно, в виду удобства надзора за крестьянами и их эксплуатации.

При таких условиях крестьянский двор в громадной массе состоит из мужа, жены и 2–3 детей. В виде исключения встречаются сложные семьи. Они состоят из домохозяина и его родственников, изредка встречаем в качестве членов семьи-сябров или посябров, сдольников, что одно и то же. Наконец, еще реже, уже как подключенье, во дворах встречаются паробки, служащая девка. Таким образом, наемный труд в крестьянской семье является очень редким исключением и также довольно редким явлением сдольническая или товарищеская организация двора.

Что касается соотношения мужчин и женщин во дворе, то как общее правило надо заметить, что мужской элемент численно превосходит и иногда значительно, женский элемент. Так напр., в Берестейском старостве на 30,308 мужчин приходится 27 463 женщин, в Садцах Витебского воеводства на 330 мужчин приходится 302 женщины, и так повсюду, где имеются указания в отдельности на мужское и женское население.

Соотношение рабочего возраста и нерабочего можно, по дошедшим до нас скудным данным выразить так, что население в детском возрасте представляет собою половину всего. Это, по-видимому должно было бы свидетельствовать о значительной детской смертности.

Степень обеспеченности крестьянского хозяйства, прежде всего, базируется на земле, на размерах земельного участка. В этом отношении мы видим большие изменения сравнительно с предыдущей эпохой. Основным крестьянским участком является тяглая или осадная земля. Это есть тот участок, с которого крестьянин отбывает панщину и несет другие ординарные налоги и повинности. Под конец, это такой участок, на который по-видимому, не покушается панская власть. Так как все же в общем большинство имений имеет большой запас свободных, незанятых земель, то крестьяне на условиях чинша берут участки этих земель. Это "приемные" земли или "куничные" (последний термин преобладает на востоке), о чем можно судить по количеству 6632 дворов, при которых имеется подсчет земель (в среднем равен 8,3 морга). Но те же дворы каждый в среднем имел 10,2 морга куничной земли, т. е. около 1/3 волоки. Таким образом, массовые подсчеты дают в среднем немногим более полуволоки, т. е. 11,4 десятины. Речь идет только о пахотной земле, сеножатные участки обыкновенно даже не упоминаются инвентарями или упоминаются очень редко, потому что сенокосы не подлежали обложению и крестьяне пользовались ими в той мере, в какой было желательно или возможно. Пользование лесом тоже не входит в подсчет. В лесной и болотной стране эти угодья не представляли ценности. Конечно, эти общие данные еще очень мало говорят о наличии обеспеченности крестьян землею. Наиболее точными данными будут те, которые говорят о процентном соотношении участков большего или меньшего размера. Тогда будет видно, насколько белорусская деревня была однородна по своему составу.

Тут мы должны сделать маленькое отступление и еще раз вернуться к нашим источникам, к инвентарям помещичьих и господарских имений.

Во- первых, надлежит помнить, что мы все время оперируем с материалом не имеющим полной хронологической одновременности. Напечатанные до сих пор инвентари, а также те из архивных, из которых у нас сохранились пригодные для дела выписки, охватывают время примерно за 2-ю половину 18 в. Мы находим возможным объединять этот материал в одни сводные таблицы прежде всего потому, что основная часть инвентарей относится к 80-м и 90-м годам, и при том наиболее подробная и точная. Таким образом, отстальные инвентари играют только подспорную роль. Во всяком случае, от историко-статистического материала нельзя требовать синхронистической точности.

Группировку данных нам казалось бы наиболее целесообразным произвести по экономико-географическим районам. При небольшом количестве материала было бы трудно дробить районы. Поэтому в дальнейшем мы делили всю Белоруссию на следующие районы: на Виленский, куда вносили все имения с белорусским населением этого района (Виленский, Ошмянский, Лидский поветы), на Витебский район, куда входят все имения Подвинья и Северного Поднепровья, на Брестско-Гродненский район вместе с Дорогическим староством и наконец, на Минский, к сожалению весьма бедный документами и к которому пришлось присоединить кроме Новогрудского, местности Пинского и Речицкого поветов.

Сообразно указанным районам, мы теперь перейдем к более частному обзору распределения земельных наделов среди крестьянских дворов. Мы обладаем подсчетом почти 2 тыс. дворов, разбросанных по всем этим 4-м районам. Преобладающими крестьянскими участками тяглой земли являются участки до 1/2 волоки. Немного более 1/4 участков падают на полуволочные участки и затем уже совсем незначительное число участков составляет более 1/2 волоки.

Из этих данных ясно, что наибольшая обеспеченность тяглого двора относится к Витебскому району, наименьшая - к Брестско-Гродненскому. Середину занимает Виленский район. Но зато Витебский район почти лишен куничных земель, слабо ими обеспечен Брестско-Гродненский и в более значительной мере куничные земли имеются в Виленском районе. Здесь, впрочем, часть населения, именно бояре и земяне сидят целыми селами только на приемных чиншевых землях. В общем, соотношение между наличием тяглых и куничных участков весьма неодинаково.

По Виленскому району нет соответствия между малонаделенными тяглыми участками и добавочными куничными. Напр., Светляны не имеют куничных волок, между тем 2/3 крестьян сидят на 1/4 волок. В Высоком Дворе из 201 дыма 25 имеют менее 1/4 волоки, 140 по 1/4 и добавочных, куничных участков нет, но в Дубах на 1/4 мало обеспеченных землей дворов приходится 153 куничных участка и т. п.

Одним словом, число и размеры куничных участков всецело зависят от случайности, т. е. от наличия необрабатываемых дворовых земельных пространств. В Витебском районе куничные земли не играют почти никакой роли. На 311 дворов приходится всего 32 участка куничных. В Брестско-Гродненском районе на 715 тяглых участков приходится 87 куничных, т. е. примерно около 7/10 всего количества. В Гродненском районе такое же случайное появление куничных участков, как и в Виленском: владенья малонаделенные иногда не имеют совсем куничных участков.

В Минском районе около 1/3 тяглых дворов имеют еще куничные участки, впрочем, очень мелкие, менее 1/4.

Обзор вопроса об обеспечении крестьянства землею указывает и еще на одно важное обстоятельство. Крестьянство по своей зажиточности еще не было однородным, так как над крестьянином среднего достатка возвышается некоторая более обеспеченная группа. Она составит 5,5 %, если за достаточное обеспечение считать надел 1 и более волоки и к низу опускалась группа бедняков, обрабатывающая менее 1/4 волоки. Группу среднего крестьянства, середняка, вероятно, придется считать ту, которая имеет от 1/4 до 1/2 волоки, что составит 56 % всех дворов, т. е. имеющей от 5 до 10 десятин пахотной земли. Серьезным вопросом является вопрос об обеспечении крестьянского двора рабочим скотом. На этот счет имеющиеся в нашем распоряжении данные довольно удовлетворительны, так как мы располагаем подсчетом почти 7 1/2 тысяч крестьянских дворов.

Прежде всего необходимо отметить, что весь восток, т. е. Подвинье и Поднепровье не знали употребления волов и пользовались только лошадьми. В этом районе приходится в среднем на 100 дворов 300 лошадей. Во всех же других районах у крестьян имеются лошади и волы, причем первые играют второстепенную роль. В самом деле в среднем на 100 крестьянских дворов приходится 41 лошадь. Следовательно, только менее 1/2 крестьян владели лошадью. Зато количество волов было более обеспечивающим крестьянские дворы, так как на 100 дворов приходилось 161,5 волов.
И опять-таки и эти средние по всей Белоруссии данные удобно разбить по районам и выяснить количественное соотношение дворов по владению рабочим скотом.

Тут, прежде всего, мы видим, что более четвертой части населения, совершенно не имеют лошадей, тогда как только 10-я часть дворов не имеет волов. Затем там, где лошади решительно преобладают, половина дворов имеют по 2 лошади и даже немного менее 1/4 дворов имеют по 4–6 лошадей. При небольшом проценте безлошадных, надо полагать, что в Витебском районе преобладали средне зажиточные крестьяне (под которыми мы разумеем имеющих по 2–3 лошади, причем двухлошадные в этом счете преобладают). Но этот район имел около 1/4 многолошадных дворов, т. е. от 4 до 9. Во всех других районах преобладали однолошадные дворы. Среди дворов, пашущих волами, решительно преобладает упряжка в 2 вола. Имеющих по 3 вола число совершенно незначительное. По 2 упряжки имеют незначительное число дворов, всего 6,5 %, причем в Виленском районе оно падает вдвое, а в Минском оно вдвое повышается. О количестве с более чем 5 волов, равно, как и о дворах с 7 и более лошадей говорить не приходится по незначительности цифр. Дворы, имеющие по 1 волу, пользовались ими, как упряжными животными для пахоты и перевозок, Дворов без упряжного скота в Минском районе нет, в Виленском 1,4 %, в Брестско-Гродненском –3 %.

Надо еще иметь в виду, что маломощные крестьяне получали от двора скарбовых волов, но количество лошадей скарбовых у крестьян совершенно ничтожно, а количество волов выражается в немногих десятках. Чаще встречаются крестьяне, имеющие одного своего вола и получившие еще одного от двора. Но есть несколько таких, которые имели только по 1 скарбовому волу. Что касается элемента, не имеющего своего рабочего скота, то таковой элемент в общем весьма незначительный. Иногда в актах он прямо фигурирует в качестве кутников и бобылей, но число их ничтожно. Только в Витебском районе, где рядом с 2 бобылями на 500 дворов мы встречаем более 5 % крестьян не имеющих рабочего скота, но в отдельности встречаются гнезда, где крестьяне сидят на "приходах", или даже не имея изб (напр., в селе Головочах). В том же Гродненском повете в Веселом Дворе на 18 дворов оказывается 24 двора не имеющих рабочего скота. Одним словом, полное отсутствие рабочего скота и, следовательно, явление чистого батрачества, наблюдается спорадически, очевидно в зависимости от местных условий.

Что касается молочного скота, то, прежде всего, надо сделать оговорку, что в этом отношении наши сведения бледнее в смысле числа показаний, нежели в отношении количества рабочего скота. Но все же от исторического источника надо получить все, что можно. Количество дойных коров в среднем очень незначительно - всего 1,1 на двор (исключаем бобыльские дворы). Количество молодняка еще меньше. Соотношение между числом дворов и количеством молодняка представляет собою тоже мало утешительную картину. Так как на двор приходится всего в среднем 1,4 молодняка, причем в это число входят и яловицы, следовательно, запас не велик и до очевидности ясно, что крестьянин должен был сбывать молодняк.

Что касается подворного распределения молочного скота и молодняка, то прежде всего необходимо отметить, что Минский район является самым бедным в этом отношении. Даже количество безкоровных дворов в этом районе представляет собою 15 %, тогда как средний процент безкоровных дворов составляет 7,8.

Напротив, другие районы дают некоторый процент многокоровных дворов. Если считать, что 1 и 2 коровы могут быть только подспорьем для крестьянского питания, а 3 и более уже составляют такое количество коров, которое может иметь рыночное значение, то окажется, что в Виленском районе 76,3 коров обеспечивают только питание крестьянина, а остальные 23,7 могли иметь рыночное значение, причем можем даже отметить 6 % дворов имеющих по 4 коровы.
В Брестско-Гродненском районе встречаем соотношения недалеко отступающие от предыдущих: 38 % дворов имеют коров больше чем для нужд семьи, процент дворов с 4-мя коровами почти такой же. В отношении молодняка положение Виленского района не является особенно выгодным, так как здесь нет дворов имеющих более 3-х штук молодняка, а процент дворов без молодняка - 12,5. Напротив, Брестско-Гродненский район имеет очень внушительный запас молодняка, причем количеством от 3-х штук и выше составляет 25 %. Все это указывает на то, что последний район культивировал рогатый скот не только для потребностей крестьянской семьи, но и для рыночных целей. Витебский район находится в еще более выгодном положении, это самый многокоровный. К сожалению, наши источники систематически не говорят о молодняке в имениях этого района. Но, во всяком случае, в этом районе процент безкоровных - всего 8,5 % дворов, имеющих по 1–2 коровы - 40,5 % и следовательно, 60 % дворов надо признать многокоровными, причем только процент дворов имеющих по 6 и более коров равен 7,5. Очевидно, порты Берестья и Риги брали из ближайших районов шкуры на вывоз.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Крестьянское хозяйство 18 в. (продолжение)

Новое сообщение ZHAN » 14 июл 2018, 13:58

Переходя к вопросу о мелком скоте, прежде всего, необходимо заметить, что козоводство не имело большого распространения и только в Виленском и Витебском районах около 1/3 дворов имели коз. Свиноводство носило скромный размер, так как на двор в среднем приходилось по 1/4 свиньи и только в некоторых селах, главным образом Виленского района, свиноводство или с избытком удовлетворяло крестьянскую нужду, или же даже результаты его могли поступать на рынок. То же можно сказать о Речицком повете и о Дорогичинском, так как во всех этих местностях можно насчитать иногда весьма крупные имения, где приходится по 4 свиньи на двор. В Виленском районе даже число дворов с 5-ю и более свиней составляют почти 25 %.

В отношении овец районы старой Белоруссии не одинаковы. Среднее соотношение дает цифру 3,3 овцы на двор. Но это среднее резко повышается в отдельных местностях, В Дорогичинском старостве до 5- ти, в Ровятичах Гродненского повета до 7-ми, в Олексичах Речицкого повета до 10-ти, в Паренках того же повета тоже до 10-ти и т. д. Одним словом цифровые данные сразу указывают на известного рода гнезда, где овцеводство носило промысловый характер, иногда далеко переходя за пределы потребностей крестьянской семьи. Беднее всего овцеводством Минский и Витебский районы. Весьма богат Виленский и Брестско-Гродненский. В самом деле, если считать, что количество овец от 1 до 5 включительно может до некоторой степени обеспечивать минимальные потребности крестьянской семьи, то уже количество от6 до 10 улучшает ее положение, а продукция овец от 10 до 20 может иметь и рыночное значение. В общем оказывается, что около 1/2 дворов имели от 1 до 5 овец (55 %), а 5 % дворов имели от 9 до 20 овец. Эти цифры относятся ко всей Белоруссии. Но Минский и Витебский районы в последней цифре почти не принимают участия. Поэтому оказывается, что в Виленском районе 16 % дворов имели более 9 овец, а в Брестско-Гродненском то же количество имело почти 9 %.

Пчеловодство уже не составляло всеобщего занятия. Однако, в отдельных местностях оно играло крупную роль. Напр., в Берестейском старостве на 100 дворов приходилось 40 ульев. В Головочах Гродненского повета по 3 улья на двор, почти такое же соотношение в имении Дудоя Пинского повета и т. п., но эти данные недостаточно характеризуют еще значение пчеловодства, просто потому, что оно редко составляло занятие жителей всего села. В селах, где встречается пчеловодство, им занималась та или иная группа крестьян. Иногда разведение пчел служило лишь легким введеньем к хозяйству. В иных случаях по количеству ульев можно судить о том, что пчеловодство переходило границы подспорного занятия в хозяйстве. Это большею частью, относится к Брестско-Гродненскому району. Напр., в Дорогичинском старостве встречаем крестьянские дворы с количеством ульев от 12 до 25, не говоря о дворах имевших меньшее количество ульев. В Веселом Дворе Гродненского повета встречаем дворы с количеством ульев от 10 до 36, но зато только несколько более 10-й части дворов имели пчел, причем в этом большом имении преобладали многопчельные дворы, т. е. примерно такое же соотношение, как в Дорогичинском старостве. В пинском селе Дудоя около 1/3 дворов имели пчел. В некоторых селах Ошмянского повета, напр., Дудымы тоже замечаем гнезда пчеловодства. Можем назвать еще такие местности, как Вилейка, Высокий двор. В Витебском районе пчеловодство представлено слабо. Правда, в одном пункте его, в селе Рогах Новобыховского графства 1/2 дворов имели пчел, причем значительная группа дворов имела от 10 до 20 ульев.

До сих пор шла речь о крестьянском дворе, как о некоем едином целом. Однако расслоенность двора в экономическом отношении у нас была отмечена не раз. Но следует и еще раз указать на то, что эта расслоенность заметна и в социальном отношении.

Белорусское село 18 в. не было однородным, заселенным исключительно крепостными крестьянами. Наряду с крепостными поддаными живут и другие элементы, выше и ниже их в социальном отношении.

Вот несколько примеров. В войтовстве Заснудье Полоцкого воеводства наряду с тяглыми крестьянами и бобылями живут шляхта и огульники. Шляхта с каждой хаты платила аренду и подымную.

Прежде всего, остановимся на верхах белорусской деревни. К ним принадлежали земяне и бояре. Положение бояр и в правовом, и в некоторой мере, и в экономическом отношении было хуже положения сельской шляхты. Бояре не всегда избегали некоторых, правда, более облегченных форм барщинной повинности.

В Виленском повете в Вилейке встречаем бояр, которые отбывают барщину, правда, по особому расчету — 42 дня в год, в инвентаре эта работа не охарактеризована названием панщины, кроме того каждый боярин отбывал подводную повинность в Вильно. Бояре дают подымное, чинш и мелкие подачки курами, яйцами, гусями.

В том же имении живут чиншевики, которые привлекаются к гвалтам. Интересно, что в этом имении, тяглые тоже освобождены от панщины и привлекаются только к гвалтам. Земяне жили целыми селами или в перемежку с тяглыми. Напр., в Таурогенском имении Браславского повета на землях Виленского бискупа встречаем несколько сел, исключительно населенных земянами. Их обеспеченность выше крестьянской, так как в общем их земельные участки равны 1 волоке и сверх того они имеют приарендованные земли, приемные, приблизительно по 1/2 волоки на каждое хозяйство, а иногда и по целой волоке. Всех земянных хозяйств в этом имении было 1/9, тогда как тяглых числилось 96 и кутников 25, т. е. половина населения, не считая местечковых евреев, состояла из земян. Они платили чинш и подымное, панщины конечно не отбывали, но выходили на гвалты по 12 дней в году и «отбывали дорогу в Ригу» по 20 дней. Рабочим скотом они были лучше обеспечены, нежели крестьяне: 2 лошади на двор и пара волов решительно преобладают в инвентаре земян. Но нередко встречается и большое количество рабочего скота: 2-х коровное хозяйство решительно преобладает. Таким образом, земянство в хозяйственном отношении — это тип крестьянского хозяйства, хорошо обеспеченного землей и скотом. С тем же явлением мы встречаемся и в белорусских имениях.

Для нас самое существенное, однако, то, что различие между крестьянами с одной стороны и землянами-боярами с другой стороны, есть различие правовое. Это были арендаторы, но хозяйство их по масштабу своему ничем не отличалось от хозяйства крестьянского. Так, напр., в имении Светлянах Ошмянского повета рядом живут бояре и тяглые крестьяне. Большая половина тех и других сидит на одной четверти волоки, меньшая на половине волоки. Различие в количестве рабочего скота и в количестве молочного скота на двор — незначительно. Для примера мы возьмем несколько групп бояр-земян и сопоставим их с тяглыми крестьянскими дворами. Возьмем имение Светляны Виленского воеводства. В нем 27 тяглых дворов и 30 боярских. В имении Рутка 45 и 24 двора земянских.

Треть тяглых дворов имеет по 1 лошади или по 1 волу, из земянских же несколько менее — около 2/5 и т. д. — все таки более или менее недалеко отстоящие соотношения. Зато в отношении молочного и мелкого скота земяне несколько лучше обеспечены, чем тяглые.

Это и есть та мелкая шляхта, ведущая натуральное хозяйство крестьянского типа, о которой мы говорили в свое время. Неудивительно поэтому, что мы встречаем и такие явления, когда крестьянин и шляхтич составляют одно супольное хозяйство, вместе работают, а результаты труда делят пополам.

После крестьян земяне-земледельцы представляют собою относительно наиболее значительный элемент деревни. За ними идут различные типы арендаторов, чиншевиков. Они живут иногда отдельными избами среди крестьян, реже — целыми семьями. Как общее правило, повинность чиншевиков заключается только в уплате чинша, аренды. Барщинной повинности они не отбывали.

Село 18 в. знало и другие элементы населения. Так, напр., иногда мы встречаем при замке замковых ремесленников, пользующихся землей за ремесленную повинность, отбываемую в пользу двора. Напр., в имении Головочах Гродненского повета живут ткачи, швецы, тесли, ковали — на земле, но слесарь и горбар земли не имеют.

Все эти элементы, в общем, заняты крестьянским промыслом. Но в селе имеется и тип чистого батрака. В том же имении Головочах мы встречаем пять человек крестьян, не имеющих даже изб. В имении Рокантишки встречаем кутников, которые живут в избах с крестьянами-хозяевами. Они ничем не владеют, не имеют скота, не отбывают повинностей в пользу помещика. Это, очевидно, батраки, работающие на крестьян же. От таких кутников, крестьянских батраков, надо отличать кутников, живущих на помещичьей земле, имеющих избы и составляющих беднейшую часть крестьянства. Вообще захребетничество в избе крестьянина не совсем единичное явление. Сдольники в правовом отношении, как участники в хозяйстве были, конечно, в лучшем положении, чем батраки, но все-же едва ли резко от них отделялись.

Наконец, в крестьянском дворе мы встречаем чистых батраков, служащих девок и даже паробка, челядинцев. Последнее указывает на то, что несмотря на юридическое отсутствие рабства, оно не было изжито на низах общественной лестницы, и остатки его кое-где теплились. Все сказанное до сих пор говорит о расслоенности белорусской деревни, причем в массе эта деревня представляла собой мало отрадного, т. к. в ней преобладал бедный и даже весьма бедный элемент. Помимо предыдущих указаний было бы желательно поближе подойти к характеристике тогдашней деревни.

Прежде всего, с внешней стороны она представляла собой довольно убогое зрелище. В одном имении Гродненского повета составитель инвентаря дает характеристику крестьянских халуп с их внешней стороны. Из 42 халуп 12 оказалось старых, 18 средних и 12 «добрых», т. е. очевидно, годных для жилья. А вот описание крестьянского хозяйства Новогородского повета. Хата с присинком в 3 окна. В хате 2 лавы, 1 стол. При хате, очевидно, через сени комора, маленькие хлевки плетеные, стодола, плетеная шопа, иногда хлевы деревянные, во дворе бывают небольшие шпихлеры, разница между дворами невелика, избы у всех одинаковые, одинаково их убогое внутреннее убранство. Разница лишь в количестве хлевов и разных других надворных построек, но крыши разваливаются и протекают. В этом же инвентаре при каждом дворе посчитаны сельскохозяйственные орудия. Всплошную: 1 воз, 1 соха с сошниками, борона, коса, топор. Есть крестьяне без сельскохозяйственных орудий. Избы бояр имеют такой же состав, но постройки крепкие.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Крестьянское хозяйство 18 в. (продолжение)

Новое сообщение ZHAN » 16 июл 2018, 20:49

Вообще селение должно было представлять собою неприветливую картину. Новая хата — большая редкость по сохранившимся описаниям.

Сами составители инвентарей так описывают внешний вид: хата мизерная, стодола деревянная, свиренок, хлев деревянный один, другой из хвороста или хата старая и пр. В массе и внутреннее содержание такого же рода. В одном селе, правда, литовском, из 18 дворов составитель инвентаря насчитал 84 % богатых, средних — 66 %, убогих — 39 %. И это еще хорошо. Из описания одного села Новогрудского повета мы даже можем сообразить, что по тогдашнему понятию представлял собою двор убогого крестьянина, среднего и зажиточного.

Прежде всего размеры надельного участка не влияли на эту квалификацию. В данном случае крестьяне сидят все на полуволоке земли. Можно привести не мало случаев, когда на участке от одной четверти до целой волоки сидит все же деревенский бедняк. Состав семьи мало влияет на благосостояние. Мы уже знаем, что в общем она невелика. В данном случае к убогим крестьянам отнесены и такие дворы, в которых имеется и один только ребенок и двое и трое и даже четверо. И такое же соотношение у крестьян средней мощности. Убожество крестьянского двора прежде всего определяется отсутствием рабочего скота. Но в некоторых случаях и пара волов есть, но отсутствие молочного скота и молодняка превращает крестьянина в убогого. Таким образом, признаки неодинаковы и разнообразны.

Зато средне-маетный крестьянский двор определяется точнее — это от 2 до 4 голов рабочего скота, 2 коровы, от 1 до 5 молодняка, 3–4 овцы, 2–4 свиньи. Это количество скота для средне-маетного крестьянского двора очень близко подходит к тем средним, которые мы привели путем статистических выкладок. Однако в массе крестьянин со средним достатком составляет меньшинство.

Вообще хотелось бы конкретно представить расстояние, разделяющее крестьянина бедняка от небольшой группы более зажиточного крестьянства. Низы конечно спускаются, как мы видим, далеко вглубь бедности. Вот несколько конкретных примеров крестьянских верхов.

Вот богатый крестьянин, при 11 душах семьи имеет 7 лошадей, 4 вола, 4 коровы, 20 овец, 5 свиней и сидит на полной волоке. В Подвиньи встречаем крестьян, обладавших 10-ю коровами, иногда таким же количеством овец, иногда 6-ю, 8-ю лошадьми. Эти одиночные примеры все же говорят о некоторой зажиточности верхнего крестьянского слоя, но и она в сильной мере опирается на случайность, — на неразложившуюся семью, т. е. покоится на обеспеченности трудом.

В количественном отношении зажиточная часть крестьянства все же представляет собою, как это мы много раз видели — меньшинство, и при том довольно значительное. Мы можем проверить эти наши наблюдения еще на одном материале, дающем массовый подсчет. Перед нами инвентарь Берестейского староства 1783 г., дающий итог 5 1/2 тыс. хозяйств земледельческого населения. По подсчету самого люстратора 37,2 % дворов принадлежат к числу убогих, 38,9 % к числу средне-маетных, 18,7 % — к числу зажиточных, и 6,4 % — к числу богатых. Таким образом, 20 % крестьян, т. е. те, которые называются источником зажиточными, богатыми, могут быть признаны находящимися в сносном состоянии, потому что даже средне-маетные едва ли представляли собою вполне обеспеченную группу.

В группе убогих есть градации: здесь еще есть имеющие рабочий скот и его не имеющие, последних 14,4 % всех крестьян. Таким образом, громадное количество убогих имеет некоторое количество рабочего скота. Если же мы примем во внимание, что в данном старостве находится в среднем 2,5 вола и 0,4 лошади на хозяйство, имеющее упряжной скот, то отсюда будет ясен вывод, что даже группа средне-маетных не является вполне обеспеченной.

Ссудные операции панского двора указывают на то, что последний сам сознавал недостаточную обеспеченность крестьянства в упряжном скоте. В долговых записях того же Берестейского староства 57 % долга за крестьянами — это долг за волов и лошадей, отпущенных в долг из двора, 16 % долга — долг за разные другие хозяйственные орудия, косы, осошники и 25 % долга падает на соль. Следовательно, двор должен был давать значительное вспомоществование крестьянскому хозяйству.

Правда, в других имениях, кроме ссуд скотом и сельскохозяйственными орудиями крестьяне брали ссуды хлебом, деньгами и, иными словами, земледелец не всегда производил столько, чтобы смог просуществовать год.

В общем, следовательно, мы наблюдаем явление, с одной стороны, значительного расслоения крестьянства, с другой — обеднение его низов. Этим и объясняются отзывы современных наблюдателей, тоже характеризующих крестьянскую обстановку в очень неприглядном свете.

Англичанин Кокс, написавший свою книгу в 80-х годах изучаемого столетия, удивляется нищенской скромности обстановки белорусского крестьянства: его воз без железа, на лошади узда и шлея из лыка или оплетена из деревянных веточек, топор является универсальным орудием, ибо других у него нет, полотняная сорочка и штаны, бараний кожух, зимою и летом на ногах лапти; в халупе иногда никакой утвари, а в одной избе путешественник нашел только разбитый горшок.

Все это указывает не только на бедность, но и на незначительное соприкосновенье крестьянства с рынком.

В самом деле, выше мы видим, что только в немногих местах и немногие виды продукции, напр., пчеловодство, скотоводство могли поступать на рынок из крестьянского хозяйства. Никаких следов кустарной промышленности в деревне не чувствуется. Хлебная продукция могла поступать на рынок только из зажиточного двора, или же в качестве голодной продажи.

В самом деле, если взять основные средние данные о крестьянском хозяйстве, то бюджет его придется построить следующим образом.

К этому трудному вопросу мы подойдем таким образом, что возьмем наиболее типичные и наиболее благоприятные средние для крестьянского двора и поставим их тоже в наиболее благоприятные даже идеальные, условия крестьянского производства. Наиболее типичный размер пахотной земли выразится в полуволочном участке. Мы уже знаем, что наибольший размер пахотной земли имеет значение для определения крестьянского благосостояния только в том случае, когда это благосостояние сопровождается достаточным количеством скота и большой семьей и какими-нибудь добавочными доходными статьями. Тогда и 1/2 волоки земли дает мощное крестьянское хозяйство. Но мы все эти предвходящие условия отбросим и возьмем наиболее типичный земельный участок, снабженный достаточным количеством скота (это будет пара волов и 1 лошадь или 2–4 лошади в чисто лошадных районах), наконец, типичную семью в 5 человек или в 31/2 едока. Мы возьмем наиболее благоприятные условия урожайности (сам 3) и предположим правильное трехпольное хозяйство. Мы предположим норму потребления дворового паробка того времени, состоящую в усиленном потреблении хлебных продуктов (18 четвериков ржи и 9 четвериков ячменя или гречихи в год), конечно, при условии минимальной «окрасы», т. е. растительного масла. Конечно, употребление молочных или животных продуктов может несколько понизить норму потребления хлеба, но этого пока мы не принимаем во внимание. Положив в основу все эти благоприятные для хозяйства предположения и не проводя читателя через длинный ряд арифметических упражнений, мы находим, что полуволочный участок оправдывает потребление крестьянского двора и дает некоторый остаток. Но этот остаток крестьянин должен разделить с помещиком трудом или деньгами и с государством.

Платежи и повинности крестьян в пользу помещиков были весьма разнообразны и плохо поддаются среднему учету. Все же, комбинируя различные соотношения, надо полагать, что довольно льготная для крестьянской полуволоки повинность в пользу помещиков выражается, при переводе всех натуральных платежей и работ на деньги в 362 рабочих дня, или в 180 злотых польских. Если крестьянин отбывал барщину, то этот размер платежа уменьшался наполовину. Эта половина почти всегда выражается в денежной части, так как в изучаемое время помещик большей частью взимал деньгами за гусей, кур, яйца, за подорожчину и т. д., во всяком случае, частью приходилось оплачивать деньгами повинности и подати, частью отбывать натурою.

Государству крестьянин давал не менее 15 злотых подымного, а в столовых добрах еще и гиберну, которая, впрочем, теоретически компенсировалась более льготным обложением господарских крестьян.

Во всяком случае, конечный итог сводится к следующему. Если крестьянин не отбывал барщины и оплачивал ее деньгами, то все вышеуказанные благоприятные условия сводились к тому, что у крестьянского хозяйства не доставало 87 злотых для покрытия денежных расходов на оплату податей и повинностей. Если же крестьянин отбывал барщину натурой, то производство двора давало остаток в 13 злотых. Конечно, это был тоже реальный минус, потому что этого остатка не могло хватить на покрытие таких расходов, как покупка соли, плата за помол зерна, покупка дегтя и изредка железа. Из этого вытекает, во всяком случае, что отбывание барщины натурой было все же некоторым плюсом в крестьянском хозяйстве, некоторым облегченьем.

Но тут мы должны вспоминать, что мы поставили хозяйство двора в относительно благоприятные условия. Половина дворов имела менее 1/2 волоки пашни, 1/5 часть имела по 1 волу и т. п… Одним словом, для половины крестьянства создавались значительно худшие условия, чем которые мы взяли для его третьей, середняцкой части. Но надо помнить, что низы крестьянства кончаются некоторым процентом, но совсем точно учитываемым беспашенных и без рабочего скота дворов, что, вероятно, составляло в среднем около 5–7%. Следовательно, только верхний слой крестьянства, примерно, в 15–16 % дворов по земельному обеспечению и, кажется, в таком же соотношении по упряжному скоту может считаться достаточно обеспеченным слоем крестьянства. Этот же слой имеет наибольшее количество ульев и мелкого рогатого скота и наконец, он же характеризуется наибольшей семьянитостью.

Наши выводы, основанные на сохранившихся статистических данных, близко подошли к тем процентным соотношениям, которые дают массовые данные по Берестейскому староству, высчитанные на основании хозяйственного глазомера, ревизорами 18 в.: припомним, что они отнесли 6,4 % крестьянских дворов к числу богатых и 13,7 % к числу зажиточных, т. е. верхушке крестьянского слоя, что по их заключению представляет собою 5-ю часть дворов. Остальную массу крестьян берестейские ревизоры поровну разделили на среднемаетных и убогих.

Теперь нам надлежит перейти к вопросу о том, в какой мере крестьянское хозяйство было втянуто в рыночные отношения. Конечно, общий фон его- это прежде всего хозяйство для продовольственных целей. Верхний слой крестьянства имеет некоторые избытки хлеба или других злаков. Многоскотные и многопчельные дворы имеют избыток меда, воска и скота. Это уже естественное отчуждение на рынок. Оно, однако, не могло носить большого размера, т. к. избытки все же были скромны, реализация их мало выгодна и, наконец, крестьяне стремились хранить запас на случай неурожая. Середняцкое маломощное крестьянство имело еще меньше связи с рынком, но все же необходимость оплаты податей требовала связи с рынком, хотя бы за счет уменьшения потребления. Так как хлебная продукция не обеспечивала минимальных потребностей в наличных деньгах, то в 18 в. хозяйство ищет выхода в усилении производства некоторых технических растений: хмеля, конопли и особенно льна. На внешний рынок в эту эпоху из Белоруссии и Литвы поступает лен в большем количестве нежели хлеб и лес. Лен является самым характерным продуктом. Развитие льноводства и объясняет нам то обстоятельство, что при всей ужасающей бедности крестьянский двор кое-как держался.

Однако, помещичья власть старалась утилизировать потребность крестьян в обращении к рынку. В тех селах Новогородского воеводства, где держалось пчеловодство, крестьяне должны были половину меда и воска отдавать на двор, а другую половину могли продавать тоже только во дворе, конечно, подразумеваются более или менее принудительные меры. В пределах Виленского повета, во многих имениях было развито льноводство и хмелеводство, но все тяглые крестьяне и чиншевики обложены были данью хмелем и льном, причем по усмотрению двора при хорошем урожае крестьяне обязаны были вместо денежных платежей уплачивать льном. В Поднепровьи и Подвиньи крестьянскими товарами источники называют: лен, пеньку, и конопляное семя, мед, воск, лой, кожи, хлеб, скот. Но торговля этими продуктами не свободна: крестьяне не имеют права продавать из дому даже соседу. Одним словом, опека со стороны помещика над крестьянской торговлей чрезвычайно была развита.

Если крестьянин выступал на рынок в качестве продавца, то здесь он встречал ряд препятствий, которые, конечно, не могли способствовать развитию его производительности. И здесь мы встречаем такое господство средневековья, которое не только сдерживало развитие производительных сил страны, но вернее, углубляло их падение. Белорусское крестьянство, таким образом, входило в состав общерусских условий, находясь под гнетом крепостничества и тяжелой материальной обездоленности, лишенное каких бы то ни было условий, возбуждающих производительность труда и энергию предпринимательства.

Эти обстоятельства, как мы знаем, начали учитываться уже накануне падения Речи Посполитой некоторой частью культурного слоя белорусского общества. Отсюда попытка реформ строя помещичьих имений вроде реформ, введенных канцлером Хребтовичем, Сапегой, Бржестовским и др. в своих имениях. Но, конечно, эти одиночные попытки не могли влиять на общий контур экономических соотношений; переход в лоно русского крепостничества только укрепил крепостное право в Белоруссии, придав этому институту полицейско- правовую защиту и абсолютную невозможность даже частных попыток улучшения положения крестьян. Положение белорусских крестьян пошло, таким образом, в сторону ухудшения и вымирания.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

История торговли и торговой политики

Новое сообщение ZHAN » 17 июл 2018, 19:29

Нам известно, что в древнейший период белорусское Поднепровье и Подвинье связывалось с южной арабско-византийской торговлей, а после ее падения — с ганзейской. На этом пути Смоленск, Витебск и Полоцк играли крупную роль. Западная часть Белоруссии не могла принимать большого участия в той или другой торговле. Часть ее прилегала к Литве, тогда еще совершенно не вышедшей из весьма примитивного состояния быта, часть примыкала к Польше и Галиции, торговые связи которых со Средним Поднепровьем, с Киевом были слабы, особенно по мере падения византийской торговли.
Изображение

В 13 и 14 вв. намечаются изменения прежде всего в южной торговле. Появление татар на юге России расчистило юг от нападающих на торговые караваны кочевников. Татарская власть способствовала привлечению к берегам Черного моря венецианских и генуэзских купцов. Торговля с далеким востоком приобретает большое значение. К этому времени перестроились и пути в глубине Азии, шедшие из Индии и Китая в далекую Европу. Торговым центром становится Тавриз, из которого товары направлялись через Армению в Трапезунд, отсюда к южным берегам Крыма. Каспийское море не вполне потеряло свое торговое значение. Из Тавриза же через Каспий товары шли к южной Волге, к Астрахани, отсюда направлялись частью в татарскую столицу в Сарай, но более обычный путь их лежал на устья Дона к Тане (Азов), а из Тани товары опять таки отправлялись к крымским берегам. Сольдайя (Судак) и восстановленная генуэзцами в 1296 г. под именем Кафы Феодосия были главными распределительными портами, откуда постоянные товары направлялись в Западную Европу, частью морем через итальянские города, частью через южно-русские степи в Польшу, Чехию и Германию. Этими товарами были: коренья, шелк, персидские ткани, а в Италию отсюда шли еще и местные товары, как хлеб, рыба, и невольники. Наибольший расцвет этой торговли относится к 14 и началу 15 вв. Даже в 13 в. часть этой торговли направлялась сухопутными караванами из Крыма в Киев. По известию Рубруквиса русские купцы ходили в Крым и крымские приходили на Русь. Из Киева караваны шли на север, откуда через Кифь провозили меха в Крым.

Таким образом эта киевская торговля втягивала и белорусские местности, через которые шел транзитный путь в Москву за дорогими мехами. Но этой торговлей захватывался только юго-восточный угол Белоруссии, так как торговля на Москву сворачивала в Москву через Путивль и Брянск. Разгром южной Руси татарским ханом Менгли-Гиреем в конце 15 в. должен был повлиять на ослабление этой торговли. Но она возрождается в 16 в.

Известный писатель Михаил Литвин, бывавший в Крыму, в весьма радужных красках описывает богатства Киева иностранными товарами. Но, кажется, это известие надо понимать со многими ограничениями. Дело в том, что во второй половине 15 в. итальянские колонии в Крыму падают, преобладающее значение на Черном море получают турецкие купцы, в числе их греки и армяне. Эта турецкая торговля теперь уже не носила столь оживленного характера. Главной задачей ее было достижение сношений с Москвою. Но на этом пути купеческие караваны теперь в 16 в. встречали серьезные препятствия, т. к. они подвергались грабежу и со стороны татар, и со стороны украинских казаков. И эти грабежи проводились систематически, тем более, что грабежи казаков поддерживались украинскими старостами, с которыми казаки делили добыток. Кроме того торговля подлежала большому обложению в Черкассах, Каневе и в Киеве.

Дипломатическая переписка 16 в. литовско-русского правительства с Крымским дает нам понятие о структуре турецких караванов, направляющихся в Москву через Киев и южную Белоруссию, о числе купцов и даже отчасти о ценности транспортируемых товаров. Так, в одном случае упоминается 15 царьградских купцов с товарищами турецкими же и с кафицинами в количестве 8-ми человек и с 5-ю перекопскими купцами, следовательно, всего 28 купцов.

В другом случае упоминается 11 купцов. Убытки, которые несли купцы от разграбления караванов, выражалось в небольших десятках тысяч золотых червленых, или коп грошей литовских, и только в одном случае разграбленный караван оценивался в 862 тыс. монет, но неизвестно каких. Все эти справки указывают нам на то, что торговля в крымском направлении затрагивала только юго-восточную часть Белоруссии и большого значения для нее не имела. Конечно, часть направлявшихся в Москву товаров, как- то: кухтеры, тафта, шелк, аксамит и пр. оставались в Белоруссии, но товар, за которым приезжали купцы, т. е. дорогие меха, мог получаться только из далекой Московии. Впрочем, со 2-й половины 16 в. это торговое направление для Белоруссии теряет всякое значение.

Другое южное направление торговли, более значительное по своему размаху, касалось только юго- западной части Белоруссии, но оно имело большое значение для всей белорусской торговли. Это направление из Кафы к Владимиру на Волыни, позже к Львову и Кракову. Дело в том, что для кафинских купцов киевские караваны имели второстепенное значение, ибо здесь они не могли рассчитывать на большой рынок. Иное дело — рынок Польши, Чехии и Германии. Здесь торговля направлялась через Аккерман (Белгород), или Очаков, затем купцы подымались к Владимиру на Волыни, который одно время был центральным распределительным пунктом и который притягивал к себе купцов Польши и Пруссии и связывал таким образом Юг с Балтийским побережьем и Фландрией. С половины 14 в. в качестве конкурента Владимира вырастает Львов, а позже с ним конкурирует Краков. Это направление торговли более тесным образом связывало Белоруссию с восточной и западно-европейской торговлей. Это направление давало выход белорусским товарам. Берестье в 15 и 16 вв. является важнейшим пунктом этой торговли. Вырастает значение Люблина с его знаменитыми ярмарками. Получают торговое значение некоторые приприпятские пункты, через которые стягивались товары к Берестью, напр., Пинск, даже Давид-Городок и некот. др.

Во Владимире, а позже во Львове купцы западные покупали воск, меха, шелк и коренья. Следовательно здесь, сходились товары Белоруссии — воск, частью меха, московские — (дорогие меха большею частью через Вильну) и восточные. Из кореньев на первом месте стояли перец и имбирь. Но кроме того сюда же поступали товары из Пруссии и Фландрии, такими товарами были на первом месте сукна. Второстепенную роль играл подвоз полотняных изделий и сельди. Эта торговля, по-видимому, носила крупный характер, судя напр., по закупкам партий русских мехов.

Падение Кафы в 1475 г., захват турками Белгорода в 1482 г. и, наконец, падение Константинополя были моментами, когда эта торговля получила сильный удар и потеряла свой восточный характер. Но все же для Белоруссии это направление и на дальнейшее время сохранило свое значение. Берестье было теми воротами, через которые Белоруссия сносилась с Польшей и южной Германией. На этом пути Краков, Познань и особенно Люблин в 16 в. приобрели большое значение. Это направление, как увидим, привлекло к себе белорусские товары из глубины страны.

Между прочим заметим, что то же направление связывало Белоруссию с Молдавией и Валахией, но торг с этими странами не имел большого непосредственного значения. Из договоров с валашскими господарями видно, что последние и их купцы интересовались больше всего транзитом в Москву для покупки там соболей и рыбьего зуба. Для белорусских купцов Молдавия и Валахия имели значение рынка скота, причем сделки иногда совершались на партии в тысячу голов.

От южных направлений белорусской торговли перейдем к северному направлению.

Торговля Белоруссии с Новгородом продолжалась и в 14 в., она оживилась при Ольгерде, новгородцы имели свои конторы. В эту эпоху новгородские купцы проявляли большую активность, снабжая Литву продуктами ганзейской торговли. С падением новгородской торговли начинает преобладать торговля с Москвой. По-видимому, в конце 15 в. преобладал приезд нескольких купцов в Литву. Сюда приезжали еще купцы из Твери, Новгорода и Пскова. Литовско-русское правительство всячески сдерживало право московских купцов непосредственно сноситься с южными купцами. Литовско-московские договоры обыкновенно оговаривают свободный приезд купцов той и другой страны. Но в действительности встречался целый ряд препятствий: в Москве не стеснялись грабить купцов, задерживать их. Иван Грозный не пропускал купцов-евреев. В Москву из Литвы шли товары немецкого происхождения. Из Москвы в Литву шли дорогие меха: соболь, куница, горностай, лисицы и др.

В общем, эта торговля не имела широкого значения, так как Москва и Белоруссия обладали одними и теми же громоздкими товарами.

Кроме того, политические отношения между обоими государствами всегда были обострены, что отражалось на перерывах в торговле. Об этой торговле много заботились договоры между обоими государствами. Но это была чисто теоретическая забота, не приводившая к реальным результатам.

Иным характером отличается то направление торговли Белоруссии, которое имело тягу к балтийским портам. От этой торговли целиком зависел внутренний рынок и хозяйство страны перестраивалось в зависимости от того, какой спрос и предложение делался в балтийских портах. Эта торговля затрагивала народную толщу до избы крестьянина.

Часть этой торговли является продолжением древней. Уже первые великие князья Литовские оценивали значение портов Риги, Гданьска и Королевца. Можно сказать, что с начала 15 в. до начала 17-го литовско-русская дипломатия целиком посвящала свои интересы вопросам Балтийского побережья, именно постольку, поскольку оно нужно было в торговых целях. Уже Витовт и Ягайло обретают торговые интересы в сношениях с Орденом. Об этом свидетельствуют договоры 1402 и 1404 гг.

Необходимость для Польши и Литвы вернуть устье Немана и Вислы привели к Грюнвальдской битве. После 1410 г. Орден шел на встречу требованиям великого князя Литовского и короля Польского в деле расширения прав литовских и польских купцов. По последующим договорам купцы из Польши, Литвы, Жмуди, Мазовии и Руси имеют право свободной торговли и проезда по территории Ордена сухим или морским путем с уплатой лишь старой пошлины. Им дается право остановок и продажи товаров на остановках. Со своей стороны и орденские купцы имеют право свободной продажи сукон в розницу и право свободного вывоза хлеба и скота. Эти договоры открывали свободный путь к Гданьску. Этот город становится центром свободной торговли для Литвы. Торговое оживление около половины 15 в. вызвало необходимость устройства в некоторых городах ярмарок.

Во главе торговли, вероятно, стояла Вильна. В 1441 г. она получила право на 2 — ярмарки в год, а все купцы получили право свободного и беспошлинного проезда по шляхетским езам, расставленным по Висле и Неману. Наконец, Торуньский трактат 1466 г. уступил Польше западную часть Пруссии с городом Гданьском во главе. Этим уничтожилась всякая возможность для Ордена прервать торговые сношения Руси и Литвы с устьями Вислы, к чему охотно прибегал Орден в предшествующую эпоху, пользуясь теми или иными осложнениями своих соседей. Литовскому государству оставалось лишь оберегать путь по Неману на Королевец и путь по Двине на Ригу. Оба эти порта также имели громадное значение в торговле.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Торговля и торговая политика

Новое сообщение ZHAN » 19 июл 2018, 22:08

Ясно, что успехи белорусской торговли зависели от возможности свободных сношений с приморскими городами, стоявшими у устьев больших рек, естественных артерий, ведших к морю и находившихся в руках враждебных соседей.

Так, Западная Двина была большой старинной дорогой, которая притягивала к себе 3 крупных восточных белорусских пункта — Полоцк, Витебск и Смоленск. На этих важных путях к Поморью обстоятельства складывались следующим образом. Рига, пока она была сильна, ставила ряд препятствий белорусским и ганзейским купцам в деле непосредственных торговых сношений. В интересы рижских купцов входило стремленье удержать в своих руках ту часть балтийской торговли, к которой примыкала Белоруссия, а с конца 15 в. и западная часть Московии. Между тем это направление довольно неожиданно приобретает большое значение. В 1495 г. московским великим князем Иваном III был закрыт немецкий двор в Новгороде и он прекратил непосредственные сношения Ганзы с Новгородом. Тогда московские товары потекли частью на Ругоддив (Ревель), частью на Белоруссию по Двине к Риге. Это поставило придвинские города в привилегированное положение. Недаром Полоцк сейчас же выхлопотал себе право на магдебургию и право на 3 ярмарки в год. Рижские купцы должны были совершать куплю и продажу исключительно на этих ярмарках. Несомненно, это обстоятельство повлияло впоследствии на сближенье Ливонского ордена с Литовско-Русским государством, которое потом повело к тяжелой борьбе за Ливонию.

В первой половине 16 в. с постепенностью начали сказываться на Белоруссии изменения, происшедшие в западной торговле. Это была эпоха перестройки торговли Западной Европы. Старая восточная торговля, привлекающая европейского купца и покупателя, отходит на задний план. Развертывается широкая перспектива непосредственных широких морских сношений с дальним востоком. Знакомство с Америкой сулило много драгоценных металлов и много новых товаров. Такие товары, как меха и воск, перестали играть доминирующую роль. Началось оживление промышленности. Не только Англия, но и даже Испания и Италия переходят к овцеводству, забрасывая поля. Кораблестроение, рост городского класса в Западной Европе — вызвали оживленный спрос на хлеб, лесной материал, пеньку, лен. Появился спрос на кожу. С другой стороны, запад стал предлагать новые и соблазнительные товары. Перестраивались вкусы, мода. Это вызывало новые потребности, удовлетворение которых в пределах Белоруссии и Московии возможно было при посредстве перестройки экспорта, с переходом к вывозу леса, хлеба и др. сырья. В Белоруссии, Литве и Польше, связанных тысячами нитей и широкими сношениями с Западом эти новые веяния, особенно остро чувствовались, неудивительно поэтому, что все эти новые условия торговли создали в среде белорусской знати и в среде посредничающего купечества стремление удовлетворить им.

Задача правительственной политики усложнилась. С одной стороны на внешнем фронте правительству пришлось отстаивать свои интересы на Балтийском море. С другой стороны, в целях удовлетворения нарастающей государственной потребности правительству приходилось перестраивать хозяйство страны.

Около половины 16 в. позиция Балтийского побережья приняла следующее направление. Тогда на Западе начались поиски рынков сырья. Необходимо отметить важное обстоятельство, что еще в начале 16 в. Зунд был закрыт. Он был открыт в 1544 г. для свободного плаванья. Это сразу отразилось на экспорте хлеба из Польши и из Литовско-Русского государства. Караваны судов пошли по Висле от Кракова до Гданьска. Торговля Гданьска быстро разрасталась. Корабли Франции (соль, водка и вино), Испании (гл. обр. соль), Португалии (железо, сталь) даже Крита, не говоря об Англии (сукно) потянулись к этому порту. Отсюда они везли хлеб, воск, лес. Нидерландские штаты в этой торговле заняли видное место. Через Белоруссию и Польшу Гданьск получал московские меха. По расчетам Шеленговского вывоз Гданьска в начале 17 в. доходил до 10 млн. золотых польских. Кроме вывоза своих продукций польские и, по преимуществу, белорусские купцы перехватывали московскую торговлю, тоже тянущуюся к Балтике. Сухопутная дорога из Москвы шла на Вильно, на юг по направлению через Люблин к Кракову. Первый путь от Вильны поворачивал к балтийским портам, второй туда же — через Познань или через Люблин-Познань. Для Польши притягивающим пунктом был Лейпциг, где уже в 1-й половине 16 в. широко торговали московскими мехами.

С открытием Зунда для Польши, Белоруссии и Литвы открылись новые перспективы. Не только нарастала возможность усилить вывоз местных товаров, но еще в большей мере сконцентрировать в своих руках московский экспорт. Неудивительно поэтому, что хозяйство во всех 3-х соединенных государствах начало перестраиваться и быстро приспосабливаться к новой экономической коньюнктуре.

Но оно очень скоро встретило весьма серьезного конкурента в лице Москвы. Московский царь Иван Грозный тоже потянулся к западному рынку и война с Ливонией открыла ему Нарвский порт (1558 г.). На короткое время в лице Нарвы возродилась старая новгородская торговля (Новгород в старое время был составной частью Ганзы и по признанию одного ганзейского рецесса 17 в. Ганза опиралась в своей торговле на новгородский вывоз). Но нарвская торговля была выгодна только для одной части старой Ганзы, для другой, в том числе для прусских портов, этот торг был невыгоден, ибо отвлекал от них товары. Неудивительно поэтому, что рецесс Ганзы 1559 г. запрещал торг через Нарву, но эта блокада не удалась и, напр., в начале 60-х годов из 100 кораблей, вошедших в Нарвский порт, было 70 кораблей любекских и сверх того были корабли из Бремена и Гамбурга. Таким образом, в самой Ганзе нарвский торг находил мощную поддержку. Даже французские послы категорически заявили в Ганзе, что нарвский торг для них весьма нужен и полезен.

Появление нарвского порта вызвало в противниках этого торга сильное движение. Сигизмунд- Август ищет союзников против Москвы. Датчане заняли Ревель, но этот порт не мог конкурировать с Нарвой. Тогда Сигизмунд-Август издает привилегии на каперство. Шведские каперы со своей стороны хватали корабли, идущие в Нарву. Господство шведов на море беспокоило ганзейских купцов, которые боялись господства шведов. Среди ганзейских городов поднимается даже вопрос о перенесении нарвского торга в Гданьск или в Ригу, но этому противился Любек. Только переход Нарвы в руки шведов (1581 г.) покончил вопрос о нарвском торге. Нарва перестала существовать, как московский порт и потеряла всякое значение.

Но на далеком севере, как раз за это время вырос серьезный конкурент Польши, Белоруссии и Литвы, на этот раз уже недосягаемый — Архангельск.

Несомненно, в Королевце и Риге также чувствовалось оживление в этот период. Однако, Ливонская война не могла способствовать успехам рижского торга.

Борьба за Ливонию, связанная с тяжелым финансовым напряжением государства, не могла способствовать экономическому его росту, а рост архангельского порта уничтожал возможность концентрирования всего западного торга в руках Польши и Литвы. После короткого расцвета внешней торговли началось ее падение. Первым признаком его было падение рижского торга. Этот последний привлек к себе Жмудь, часть Литвы и Подвинье. С переходом Риги во власть шведов последние пытались сделать рижский порт портом для Белоруссии и Литвы. Польско-шведские войны 17 в. влекли за собой и падение Данцига, приход кораблей в который падает до 150 с 2-х тысяч. Увеличение таможенных сборов тоже сильно отражалось на приливе кораблей. Все эти внешние обстоятельства приучают голландцев, датчан преимущественно обращаться в Архангельск. Швеция, страдавшая недостатком хлеба, входит в сношения с Москвой и получает оттуда громадные его транспорты. Голландцы достигают тех же успехов. Этот поворот уже отмечается в 20–30 годах 17 в. Тут надо прибавить, что хлеб московский был значительно дешевле хлеба на гданьском рынке.

В общем, 17 в. — это уже эпоха постепенного падения белорусской торговли. Восточная Белоруссия оттерта от портов шведами, западная имеет связь с Королевцем и Данцигом, но Данциг уступил свое место Эльбингу и притом не в смысле усиления вывоза, а в смысле утверждения здесь англичан с их импортом сукон и др. товаров. Даже продукция падает и бывали годы, когда голландцы даже ввозили в Польшу чужой хлеб. Леса, ближайшие к портам, были сильно истреблены. Появляется мысль об эксплуатации южных лесов, а вместе с тем и мысль о соединении каналами рек. Так, появляется в 30-х годах 17 в. мысль о соединении Вилии с Березиной и Балтики с Черным морем через Муховец. Но государство было слабо для того, чтобы осуществить эти грандиозные проекты.

На предыдущих страницах нами были изложены те стороны правительственной политики, которые имели целью расчистить внешний рынок для домениальных и панских хозяйств. Мы уже знаем, что государство проявляло крупную деятельность в приспособлении хозяйства к рынку, за государством шел крупный землевладелец.

Скарб выступает в качестве крупного экспортера хлеба. Не только свой дьякольный хлеб он отправляет в порты, но даже организовывает иногда особые купеческие кампании для скупки хлеба. Шляхта конкурирует в этом деле со скарбом и добивается привилегии, по которой он получает право продукты своего производства безпошлинно вывозить за границу. Это первоначально касалось вывоза хлеба.

Но оставался еще видный предмет экспорта. Это — лесной материал. Уже при Сигизмунде I леса подвергаются обширнейшей эксплуатации. По-видимому, хозяйство королевы Боны первое выступило на этот путь. Королева не устанавливает и способ эксплуатации. Она заключает договоры с предпринимателями. Эти последние вырабатывают лесной товар и получают известную плату с каждого выработанного ими лашта пепела захцика ванчоса или клепок. Однако, забракованный в Гданьске товар, падает на подрядчика. Господарский скарб варьировал договоры с предпринимателем. Иногда он отдавал работу в пуще всякому предпринимателю, который дает за себя поруку, если не имеет оседлости. Предприниматель обязывается только отдать в скарб вырученные суммы за дерево, пепел и смолу по ценам Гданьска.

Осочники обязаны проверять посредством обзора работ, какое количество вывезено товаров. Цитируемый господарский лист 1528 г., представляет работу в пущах весьма оживленной. В пущах работают паны в собственных лесах, и конечно, забираются и в казенные леса. Работают купцы местные и иностранные, очевидно немцы, державцы и старосты, даже люди боярские, т. е. крестьяне, выжигающие лес собственными силами и продающие его купцам.

Таким образом, среди предпринимателей были промышленники, работавшие своими средствами, простые скупщики. Господарская власть, по-видимому плохо справлялась с делом надзора за этим расхищением леса. Неудивительно поэтому, что при Сигизмунде Августе появляется в скарбовых кругах мысль о монополизации лесного торга.

Господарские листы, разосланные великим князем в 1547 г., подробно излагают причины, цель и устройство монополии. Листы ссылаются на согласие сеймовых послов и рады. Они объясняют, что все станы пришли к заключению, что землевладельцы, обрабатывающие своим капиталом лес или продававшие его купцам, неумело приготовляли материал, который подвергался браку в Пруссии и Ливонии. Иностранные купцы и евреи богатели, а шляхетству и скарбу был только убыток. Монополия вводилась в целях упорядочения лесной торговли. С момента ее введения все, как купцы, так и землевладельцы доставляют свой товар на государственные склады, государственным справцам и у них получают плату по определенной таксе. Такие склады установлены в Ковне, Берестье, Дриссе и в Салатах на Жмуди. На складах особые бракеры осматривают товар и выбирают годный для внешнего рынка. Таким образом, предполагалось вести дело в широком государственном масштабе.

Однако в последующие же годы оказалось, что шляхта далеко не согласна делиться с господарями выгодами от лесной торговли. На ряде последующих сеймов шляхта подымает вопрос об отмене монополии на товары, сработанные в ее лесах. Правительство требует оттянуть удовлетворение просьб шляхты. Однако на Виленском сейме 1559 г. правительство уступило, оно разрешило даже беспошлинный вывоз леса за границу под условием, что лесной материал обработан в лесу владельца и его собственными средствами, т. е. освободило шляхтича- предпринимателя, но все же удержало за собой монополию торговли в том случае, если промышленником являлся городской капиталист. Этим оно создавало конкуренцию, т. к. сам скарб не работал собственным капиталом и т. к. часть землевладельцев тоже прибегала к услугам частных капиталистов. Лесной товар частных землевладельцев мог продаваться значительно дешевле товара, сработанного капиталистом из купцов. Стремление к огосударствлению лесной торговли вызывало новую практику в лесной промышленности. До половины столетия разработка пущ шла по частям и находилась в руках многих арендаторов. Теперь мы видим стремленье сосредоточить работу во всех пущах, прилегающих к гданьскому и королевецкому портам, а Иберфельт и Ко получает все Подвинье, Поднепровье и часть Виленщины и эксплуатацию всей пущи района рижского порта.

Выгоды скарба от лесной торговли были несомненно очень значительны. Но планомерная эксплуатация лесов побудила скарб к охране их и уяснению размеров лесных богатств.

Но наряду с во всех отношениях здоровыми попытками поднять производительность страны, скарб довольно быстро сбивается с этого пути и подталкиваемый финансовым положением, создавшимся в эпоху Ливонской войны принимает ряд мер, которые с очевидностью ложились тяжелым бременем на производителя, главным образом на крестьянина. Скарб и помещик стремятся получить все выгоды от сношения с рынком за счет крестьянина. Отсюда идет ряд ограничений сельской торговли: предписано, чтобы крестьяне не продавали никаких товаров в селе и вывозили бы их на рынок, или предоставление права покупать продукты у крестьян по «рыночной» цене. Стремленье правительства к установлению монополии за пределами господарских добр встречает сопротивление в рядах шляхты и 3-й Статут ограничивает княжескую власть в этом отношении. Но это означало только, что господарь и землевладельцы каждый у себя могли устанавливать монополии. Господарь широкой рукой раздает привилегии частным землевладельцам на устройство ярмарок в их местечках и селах или привилеи на магдебурское право частновладельческим городам. Частные землевладельцы получают целый ряд привилеев на торговые сборы в пределах их имений. Все это начало уже вредно отражаться на торговле.

К этим стеснениям сельского оборота присоединяется ряд других. Так, устанавливается мельничное право, обязывающее крестьян молоть хлеб только на мельнице своего владельца. Корчемное право всегда находилось в руках государства. В 50-х годах 16 в. подготовляется вопрос о монополии броваров и солодовен. Это принимает широкое распространение и вскоре бровары и солодовни оказались крупной монопольной статьей скарбового дохода. Берестейская устава 1561 г. уже является актом, регулирующим монопольное дело.

Монополия на бровары и солодовни сначала охватила западные и юго-западные староства. Нетрудно догадаться, что скарб немного получил в результате доходов от переработки хлебных продуктов для местного потребления, т. к. вскоре право взимания этих сборов по отдельным подарованиям стало переходить в руки шляхты. Во всяком случае эти монополии составили значительный налог на потребление.

С 1561 г. является мысль о соляной монополии. Так, видим соляные монопольные склады в Пинске, Бресте, Гродно. Правительство жестокими мерами заставляет население брать соль только из монопольных складов, причем делаются попытки распространения соли по волостям. Едва ли нужно доказывать, насколько все эти меры, опутывавшие население сборами и полицейскими предписаниями, должны были отрицательно влиять на развитие производства и торговли. Жадность господарского и частновладельческого скарба подрезывала хозяйственный рост страны, к оживлению которого стремилось само же государство.

Но этого мало. Уже независимо от узкой политики правительства Ливонская война вызывала потребность в деньгах, а это отражалось на усилении податного бремени, на росте земской подати и особенно на росте таможенных ставок. Таможенные тарифы 60-х годов во много раз иногда подымали ставки на товары, причем новоподвышенное мыто жестоко падало на предметы вывоза и довольно скромно подымало тариф на предметы ввоза. И это понятно, ибо при вывозе предполагалось получить деньги с купца, а во ввозе иностранных товаров была заинтересована шляхта. В результате получилось то, что напр., пошлина на некоторые лесные материалы превышала их стоимость. Пошлина на вывоз хлеба или скота колебалась от 20, иногда до 50 %. Результат таких мер нетрудно предугадать: уже к концу 16 в. шляхетство избавилось от конкуренции купечества при вывозе товаров, в его руках находилось и производство и торговля «речами власными». Частный купец сравнительноредко фигурирует в качестве экспортера леса, хлеба и пр. Он специализировался на тех товарах, которые не производил шляхтич. Но таких товаров было немного. Главным же образом купец специализировался на вывозе иностранных изделий, которые он менял на суммы, вырученные шляхтой от реализации своего сырья. Все это объясняет нам причины упадка торговли, резко начавшегося сказываться уже в 17 в.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Структура торговли

Новое сообщение ZHAN » 20 июл 2018, 22:52

Теперь мы перейдем к вопросам строения торговли внешней и внутренней. Мы знаем те направления, которые притягивали к себе внутренний рынок. По таможенным данным 15 и 16 вв., т. е. по сборам таможенных пошлин можно судить о назначении тех конечных пунктов, которые прилегали к приграничью и через которые пропускались местные и иностранные товары.

Так, во второй половине 16 в. самым крупным пунктом внешней торговли было Берестье, второй по значению после Волынского Луцка. Это давало ежегодно 1100 коп грошей литовских таможенных доходов. Луцк давал вдвое больше. Киевская таможня давала многим менее. Это указывает на то, что южное направление в то время притягивало к себе торговлю. Правда, мы не можем сравнить этих цифр с доходами Полоцкой и Витебской комор, которые находились в управлении горожан. Но несомненно, что прекращение новгородской торговли благоприятно отразилось на торговле подвинских городов.

Все остальные мытные коморы давали значительно меньше Берестейской. Так, Путивль, через который шла только часть киевской торговли, дал вторую по размерам цифру. Смоленск, частью отражавший на себе то же течение торговли — низший размер дохода. Новгородская и Минская коморы стояли на пути к Берестью, главным образом, из Вильны в Новгородок давал по размерам цифру (322), а Минск — столько же, сколько Ковно (250). Таким образом, последний пункт, притягивавший к себе торговлю Вильно и др. центральных городов по направлению к Королевцу, занимал одно из последних мест по размерам таможенных доходов, а следовательно, и по размерам торговли.

Примерно такие же соотношения, независимо от цифр, держатся в начале 16 в. Но по тогдашним данным видно, что Полоцк стоит сейчас после Берестья.

К половине 16 в. картина меняется. На первый план выступает ковенская торговля. Доходы с Подляшского таможенного округа, центром которого был Берестье, занимает второе уже место, несмотря на то, что войны не беспокоили этого края. Даже Полоцкий округ, несмотря на военные перипетии, в конце концов сравнивается с Подляшским, а если принять во внимание, что Могилевское мыто почти исключительно тянуло к Подвинью, то и превосходит подляшские мыта. Значение Новгородской коморы совершенно падает, а Виленская и Минская коморы дают еще больший доход, то Вильна, как мы потом увидим, в сильной мере повернула к неманскому порту. Надо помнить, что юго-восточное направление торговли, центром которой был Путивль, совсем пало в начале 16 в., также как Брянск, Вязьма и Дорогобуж, так как все эти города отошли к Москве.

Поэтому мы остановимся только на той части южного направления, которая притягивалась Берестьем. Несмотря на рост непосредственных сношений Белоруссии с балтийскими портами, все же Берестье был крупным передаточным торговым пунктом. Товары через него шли зимою и летом. Но летние товары были другого типа, чем зимние. Это был хлеб, лес, воск, лой, свиное мясо, сплавлявшееся польскими панами в Гданьск. Судя по обрывкам дошедших до нас таможенных книг, только небольшое число белорусских панов проводило свои товары через Берестейскую таможню. Это вполне понятно ввиду окраинного положения Берестья.

Речными перевозочными средствами здесь были шкуты, т. е. барки, поднимавшие до 500 бочек хлеба. Такого же типа были суда, называвшиеся комягами. Впрочем грузоподъемность тех и других судов значительно колебалась. Лихтанник или бычок было небольшое по грузоподъемности судно, оно приравнивалось к половине комяги. Большинство транспортов невелико по размеру, от одной до трех комяг и только один транспорт представлял собою караван в 45 комяг. Паны редко провозили лично свой товар. Вместо них выступали их приятели, служебники и факторы. На 123 лица, провезших свои товары, только 10 принадлежало к ряду городского купечества.

Это значит, что вся вывозная торговля или почти вся уже к концу 16 в. оказалась в руках шляхты. Это для нее было выгодно потому, что она не платила пошлин в том случае, если представляла доказательства, что провозимый товар является продуктом собственных имений. Мещанская торговля была, сравнительно со шляхетской, мелкой торговлей. Это был легкий крамный или гостинный товар.

Хлеб шел на север, а крамный товар шел из Белоруссии в Польшу и из Польши в Белоруссию. Поэтому он перевозился сухим путем и, по-видимому, преимущественно санным. Это был довольно мелкий торг. Купцы лично привозили товар, в громадном большинстве случаев умещавшийся на одном возу. Редко проходили три-четыре воза одного купца и только в отдельных случаях видим транспорты в 9 возов и даже в 20–22.

По тем же таможенным книгам можно видеть, какие районы притягивало к себе Берестье и между какими городами шел обмен.

Наибольшее значение в этом торге имел Люблин с его знаменитой ярмаркой. В Люблин шли следующие товары: воск простой и воск шмальцованный, меха (выдры, куницы, лисицы, рыси, волка, норки, горностая), черные бобры, бобровая струя, почеревины бобровые, футры беличьи, брюшковые, барсучьи, футры кромковые, коты дикие, хомутина, калиты и иное ременье рымарской работы из Слуцка, ремни шведской работы; затем шли юфть, выбойка, скуры дубленые, узды, тебеньки, рукавицы московские, лубье сагайдачное, стремена железные простые, игольники малые, мыло простое, боты, черевики, чижмы, капцы черные, войлоки, стрелы, радно, т. е. грубое полотно и др.

Гораздо разнообразнее был товар, шедший из Люблина. Это слишком длинный перечень самых разнообразных предметов. Тут мы встречаем железо, сталь, олово, медь, свинец, ртуть и изделия — топоры, косы, ножи разные, гвозди латные, иголки, котлы, ручницы; отсюда же поступади на белорусский рынок текстильные изделия немецкой, английской и фландрской работы: сукна, каразея, шапки метлевые и фолдровые, шапки посполитые, колдры тафтяные. Это уже турецкий товар. К последним надо отнести: торбы турецкие (очевидно чувалы, кисеты и пр.), хозы, кожухи турецкие, тканины оксамитные, шелк, перец), розинки, бархап (краска), лакрица, мушкет, тесьма, платки, шафран, чамлат, гвоздика, сафьян, ладан, турецкая китайка, орехи волошские, запонки. Затем можно указать еще на ряд товаров: полотно коленское (Кельн), и цвилихское (Цвикау), мыло барское (из Бара), купорос, зеркала, гребни, ножницы, вино, золото пряденое, даже огуречные семена, семена лука, чепцы моравские, мухояры (mouchoir) немецкие, капелюши полотяные со шнурами, замшевые рукавицы, краски, сера, миндаль, даже сливы, очевидно сушеные, вообще всякого рода «речи крамовые».

Другие города Польши имели малое значение в этом обмене.

Так, ряд товаров посылало Гнезно: шапки, немецкие сукна, немецкие полотна, ножи, рукавицы, кофты, гребни, зеркала, щетки, ножи, каразею, даже восточные пряности. Торн давал сельди, сукна, полотна (глоговское и зеленогорское), кроликов, даже мед пресный. Сукна и шапки ввозились также из Познани. Из Ильжи шло в большом количестве стекло, стеклянные изделия и горшки. Вино шло из Подгорья в Венгрию и из Львова. Соль шла из Дрогобыча. Кое-что шло из Кракова, Холма, Ломжи, Ратно, Острога. Некоторое количество товаров получалось этим путем из Гданьска, напр., сельди, кролики, туда же посылались, очевидно, в замороженном виде серны, зайцы и тетерева.

С другой стороны можно учесть и те города белорусские, которые были втянуты в эту преимущественно люблинскую торговлю.

На первом месте стоят берестейские купцы. Их много и, очевидно, они играли роль посредников. Относительно весьма большие партии товаров через Берестье, направлялись в Вильно. Этот город был, по-видимому, крупным передаточным пунктом для железных изделий. Особенно много туда везли кос. Сюда же привозилось много сукна, вина, не говоря о других мелких товарах. Затем Слуцк занимал очень крупное место в этой торговле. В потреблении слуцкого рынка большую роль играли косы и сукна. Сам Слуцк вывозил много товаров, переработанных в этом городе, это изделия из кож. В Могилев подвозился товар, разнообразный по своему набору, но небольшими партиями. Наконец, идет еще ряд городов, купцы которых ездили в Польшу: Минск, Бобруйск, Троки, Пружаны, Новогрудок, Слоним, Пинск, Кобрин и др.

Данными, которые можно извлечь из отрывков таможенных книг, далеко не исчерпываются сношения польских городов с белорусскими. Даже в том, что Берестейский таможенный округ опирался на 19 таможенных пунктов, среди которых Гродно и Дорогичин имели большое значение. Вследствие установившихся обычаев и административных предписаний купцы различных городов должны были ездить через тот или иной пункт. Так, напр., через Берестье должны были проезжать все едущие с Волыни. Купцы из Мозыря и Пинска имели дорогу тоже на Берестье. Виленцы, едущие в Люблин, направлялись тоже этим путем. Но виленцы и гродненцы, направляющиеся в Варшаву и Гнезно, проезжали только через Дорогичин. Лесной товар и хлеб приходили к Берестью реками Муховцом, Бобром и Наревом. Речной путь по Припяти имел большое значение, причем здесь важными пунктами были Давид-Городок и Пинск. Подляшский город Бельск имел довольно значительные сношения с Познанью, подвозя на познанскую ярмарку воск.

Направление на Королевец захватывало Принеманский и преимущественно Виленский район. Сюда товары пропускала, главным образом, Ковенская таможня. Неудивительно поэтому, что здесь очищали товары таможенными пошлинами большею частью ковенские купцы, конечно, в качестве посредников. Однако, виленские купцы принимали весьма крупное здесь непосредственное участие. Затем встречаем купцов из Минска, Слуцка, Гродно, Несвижа и Меречи и некоторых других. К устью Немана шли частью те же товары, которые проходили через Берестье: хлеб в зерне и муке, воск, поташ, пепел, лен, льняное семя, орехи, шкуры яловичьи, иногда дубленые, смола, лой шмальцованный и др.

Но наряду с этим грубым сырьем в Германию идут и предметы ремесленного изделия, тоже большею частью грубые и примитивные. Так, сюда идут тарелки (конечно деревянные), ложки, нетцки (Netz-«сеть»), рыболовные принадлежности шли в большом количестве. Сюда везли телеги, сани, полотно ковенское, т. е. литовское. Виленцы сюда везли боты, шапки, простое мыло провозилось брусками, пояски скураные, пошевки к ножам, ковшики червоные московские, полотно грубое, рогожи; наряду с виленскими купцами большую роль играют слуцкие. Наряду с сырьем они вывозят яглы (возжи), юфть, которая носит техническое название «слуцкой юфти», полотно простое, беличьи подкрашенные меха, меха волков, козлину, шкуры серн, лосей, ланетины (по-видимому, меха лани), журавлиное перо вообще вывоз Слуцка отличается значительным масштабом, оригинальным и замысловатым подбором предметов вывоза и тем, что ассортимент вывоза носит характер местного производства и таковым большею частью известен в торговле. Надо еще отметить, что почти каждый случанин вез и некоторое количество фаз пшена — тоже местная особенность.

Ввоз из Королевца не был так разнообразен, как это мы видели на Берестейской таможне. Почти исключительно господствует ввоз соли, сельдей. Затем мелькают медь, олово, сера, купорос, гвозди. Некоторые товары далекого юга или теперь уже американские мелькают среди ввозимых, напр., перец, фиги, кишмиш и пр.

По Неману ходили суда, называвшиеся витинами. Это были суда, подымавшие около двух тысяч пудов груза. Из одного отрывка таможенной книги конца 16 в. видно, что через Ковно за два месяца прошло в Гданьск около 70 витин и из Гданьска около 60, на которых проехало в оба конца 105 купцов. Но многие витины шли порожняком за товарами в Гданьск. На такие порожние витины присаживались мелкие купцы с очень незначительным количеством товаров.

В Ковно вели давние установленные пути. Сюда шла старая великая дорога «из Вильно на Лиду» и Троки. Речкой Вилией виленцы пользовались в летнее время и даже довольно рано получили право беспошлинного проезда по боярским езам.

В предыдущем изложении уже не раз упоминалась видная роль Вильны, как торгового центра. Действительно, это был крупный центр торговли. Новая литовская столица была очень удачно расположена в географическом отношении и служила связью между восточной и западной половинами государства. С другой стороны, она пользовалась большими привилегиями, что означало стремление правительства поддерживать на высоте благосостояние этого города. Уже при Ольгерде встречаем в литовской столице купцов из Новгорода, Пскова, из Риги и Москвы, из Кенигсберга и Данцига и даже из Владимира и Львова. Таким образом здесь был узел торговых сношений между югом и севером, западом и востоком. Сюда Гедимин так удачно звал христиан всех исповеданий обещал им религиозную свободу, право свободной торговли и особенно сзывал ремесленников и даже земледельцев. К сожалению, мы мало знаем относительно материального роста этого города. В 1387 г. Ягайло дает ему привилегию на магдебургское право. Это была первая в государстве привилегия, данная первенствующему городу. Она была началом длинного ряда привилегий, которыми пользовались виленцы. В первой половине 15 в. город освобожден от мыта по всей территории Великого княжества, он имеет свободу от мостовых и других мелких пошлин, особую привилегию на беспошлинный проезд через езы по Вилии и Неману, получает привилегию на ярмарки и на устройство гостинного двора для иностранных купцов. Городская ратуша имеет исключительное право пользования городскими весами и взимания за это особой пошлины, город имеет монопольную постригальню сукон и шерстяных материй, монополию продажи пива, меда, хмеля и вина. Он имеет воскобойню, в которой все обязаны были переливать свой воск. В 16 в., как мы отчасти видели, объем торговых отношений Вильны был весьма широк. Виленцы не только сами ездили в Москву, Польшу и Пруссию, но сюда приезжали для торга турки, армяне, москвичи, поляки и иные гости. Здесь были склады немецких сукон, восточных ковров, дорогих каменей. Через Вильну в Москву шли косы, серебро. Много московских товаров проходило на Запад через руки виленских купцов. К концу 16 в. можно наметить несколько торговых крупных домов, вроде дома Мамоничей, Брука, торговавшего венгерским вином, Мартина Шлегеля, Свирида Шостака, который провозит большие партии кос, ножей, турецких товаров и пр. Московские меха в 16 в. главным образом попадали в руки виленцев, они очень интересовали немцев, многие из которых поселились в Вильне именно с целью торговли мехами. Тут же, как мы говорили, можно было встретить представителей других национальностей, в том числе англичан и шотландцев с их разносным торгом мелкого товара («шкоты»). В конце 16 в. в Вильне был особый Московский гостинный двор, который поражал иностранцев обилием мехового товара. Река Вилия иногда настолько запружалась подходившими судами, что они должны были ждать очереди, чтобы войти в город. И это случалось в конце 17 в., когда торговля Вильны уже была на закате.

Конечно, такой объем торговли, как уже было сказано, поддерживался привилегиями и тем, что Вильна была сосредоточием богатого литовского и белорусского щляхетства. О виленских привилегиях мы уже знаем. Надо только помнить, что все иностранцы, приезжавшие в Вильну должны были останавливаться на гостинном дворе. Даже в пределах Польши виленцы не платили податей. В отношении меховых товаров, это давало Вильне право склада, т. е. право продажи мехов оптом и только в Вильне, причем торговля между приезжими купцами возбранялась. Даже в Ковно виленцы имели право розничной торговли, что запрещалось складским правом этого города по отношению к другим городам.

Вся торговля и промышленная конструкция Вильны выделялась среди других городов.

Виленский рынок отличался своим большим масштабом. Здесь был главный рынок и второстепенные. Купцы имели склады товаров, амбары, откуда они вывозили товары на базары. Кроме того, были обыкновенные лавки крамы, погребцы, торговля с возков и из клеток, т. е. ларей. Клетки иногда, занимались и ремесленниками, где, они очевидно, работали и торговали. Для некоторых предметов были особые пассажи, напр., упоминается кушнерский (скорняжный) дом, где происходила торговля мехами, вероятно, розничная. Были и особые рынки для некоторых предметов, напр., упоминается рыбный рынок.

Торговая структура Вильны отличалась большой сложностью. Тут мы встречаем крупные товарищества торговцев, носившие название гельд (гильдия). Гельды имели дома с обширными при них складами и подвалами. Часть гельд принадлежала известному типографу и издателю Луке Мамоничу. Потом эта часть гельд перешла к товариществу из 10 человек. Одна большая гельда принадлежала тоже небезызвестному виленскому купцу С. А. Азаричу. Торговый рост города сказался и в том, что здесь появляется первое учреждение банковского характера, с ломбардным кредитом, на что выдана была двум евреям в 1551 г. особая привилегия.

По-видимому, Вильна была не только торговым, но и крупным промышленным центром для своего времени и сравнительно с крайне слабым промышленным развитием других городов. Промышленные предприятия принадлежали большею частью городу. Так, ему принадлежала плитница (каменоломня), мельница, кирпичные заводы, пушкарский, т. е. литейный завод. Под городом были некоторые и частные заводы, напр., стекольный завод Пилецкого. Владелец завода получил привилегию на монопольное право скупки всего стекла, привозимого купцами в город, очевидно в целях уничтожения конкуренции. Из монополий изьято было только стекло венецианской работы.

Торговля и зарождающаяся промышленность привлекали в Вильно рабочих. Уже грамотою 1547 г. учреждается в Вильне биржа труда, отводится особое место, где происходит наем пришлых рабочих. Городской вряд обязан наблюдать за тем, чтобы никто не уклонялся от заключения сделок с рабочими, в указанном месте около ратуши.

Скопление покупателей в Вильне вызвало спекулятивное повышение цен. Это обстоятельство заставило высшее правительство неоднократно принимать меры к урегулированию цен и к борьбе со спекуляцией. Так устанавливается время, когда перекупщики могут покупать жизненные припасы. Издавались и другие распоряжения, направленные против спекуляции, если даже таковые были из панских подданных.

Теперь перейдем к двинскому направлению. Притягательным пунктом его была Рига. Автор второй половины 16 в. Ниенштадт сообщает о Риге, что в этом городе был большой склад купеческих товаров. Как зимой, так и летом сюда подвозят разного рода хлеб и другие купеческие товары. По Двине из далекой России везут на плотах, в ладьях и стругах много огромных бревен, строевой лес и дрова, золу, смолу, зерновой хлеб, коноплю, лен, кожу, воск, сало, конопляное масло, конопляное семя, и другие товары. Сюда же везут товары из Литвы, Курляндии и Ливонии. Все эти товары продаются в Риге, откуда идут за море. Много кораблей из разных мест привозят в Ригу соль, сельди, дорогие полотна, шелковые материи, различные металлические мелкие товары, вина, пиво, съестные припасы, пряности, всякие специи, железо, красную медь, олово, свинец, одним словом все, что «нужно только людям, всего привозят довольно». Ежегодно многие сотни судов нагружают кожаными и другими товарами. Это было цветущее состояние Риги. Еще в первые годы 17 в. из Витебска отправлено в Ригу 48 стругов и 8 плотов, нагруженных товарами. Все это были те же знакомые нам продукты.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Структура торговли (продолжение)

Новое сообщение ZHAN » 22 июл 2018, 12:47

Главными белорусскими городами, стоящими на пути к Риге, были Витебск и Полоцк. Через эти города проходили товары более далеких пунктов: Вильны, Смоленска, Могилева, Орши, Белович, Торопца, Велижа, Усвята и других. Главными ввозными товарами здесь были соль и сельди. Главными вывозными, еще в 16 в., - воск, который затем уступает место лесу и хлебу. Воск вывозили цехованный, соль ввозили в мехах. Это преимущественно летние товары. Зимние товары были: железо всякое, сковороды, лемехи, топоры, косы.

Через Полоцк проходили и москвичи на своих стругах, иногда с пассажирами, «присадниками» с мелким товаром.

Впрочем рижский торг, как и в более древнюю эпоху отличался тем, что рижское купечество старалось эксплуатировать белорусское. В начале 17 в. полочане жаловались, что рижане нарушают старинные привилегии. Сами со своими товарами проезжают мимо Полоцка. В самой Риге берут «незвыклые податки и мыта», применяют неправильный вес. Браковка товаров несправедливая. С другой стороны полочане и витебляне затягивали уплату долгов рижанам. В 1701 г. королевский комиссар Рыбинский явился в Витебск с 1000 человеками саксонской пехоты для взыскания долгов с витеблян, но вообще больше мы встречаем жалоб на рижские порядки.

В начале 18 в. о Риге было мнение как о городе «совершенно бесправном и не знающем никакого другого закона, кроме хитрых макиавеллевских штук ко вреду человечества».

Надо, впрочем, заметить, что наибольший расцвет рижской торговли относится к 16 в., а в 17 в. с переходом ее под власть шведов, создается так много затруднений, что они мешали правильному торгу. Конечно, этому способствовало и общее падение производительности соседней Белоруссии.

По Двине ходили суда разных наименований. В более древнее время упоминаются «учаны» — суда большого типа. С 16 в. упоминаются струги, ладьи и плоты, иногда полуструги и шкуны. Наиболее употребительным типом были струги, барки, поднимавшие до 12 тыс. пудов. Проведение их по порогам требовало искусства, поэтому на Двине были особые лоцманы, сами владевшие стругами или нанимавшиеся проводить чужие струги. Стоимость струга определялась в 300 коп грошей.

Как мы видели, Полоцк и Витебск были городами, через которые проходили товары купцов других городов. Но и сами полоцкие и витебские купцы принимали живое участие в торговле. Ближайший район Подвинья был районом, куда разъезжались купцы из Полоцка (в Вяжичи, Бешенковичи, Уллу, Чашники, Коптевичи и пр.) и скупали здесь у крестьян товары. Тому же способствовала и Витебская ярмарка.

Пока Смоленск был под властью литовско-русского князя, он также принимал участие в рижском торге. Московские купцы из Москвы в Ригу и в позднейшее время, однако, ходили через Дорогобуж и Смоленск.

Наиболее крупным пунктом торговли Верхнего Поднепровья с течением времени сделался Могилев. Его купечество вело довольно широкие торговые сношения. Мы видим могилевских купцов, торгующих с Ригой, Смоленском, Витебском, они сами бывали в Вильне, Минске, Ковно, Житомире, Слуцке. Могилевские купцы охотно ездили в чужие края. В Люблин они ездили на тамошние ярмарки 28 октября и 2 февраля; оттуда они привозили мануфактурные или колониальные товары. Они бывали в Торне, Гданьске, Гнезно, Королевце, Львове. Пробирались в Москву, а через Смоленск также получали московские меха. Могилевское население часто ходило на рыбные промыслы на Украину. Они через Киев ходили в Канев, Черкасы, в Подолию и на Волынь. Все это указывает на далекий и широкий круг сношения.

Но кроме того, могилевские купцы с редкой энергией будили местный рынок. В местечках и селах Поднепровья они скупали пеньку, сало, лой, мед пресный, хлеб и, очевидно, здесь же продавали далекие привозные товары. Можно отметить весьма широкий округ, где утвердился скупщик из Могилева: Копысь, Мстиславль, Кричев, Пропойск, Речица и даже Гомель, Орша, Шклов, Головщина, Бялыничи, Лукомль, Смоляны, Толочин, Глубокое, Даниловичи и другие.

Документы, характеризующие быт могилевского купечества, подтверждают тесную связь его с широким заграничным рынком. Напр., в перечне предметов домашнего обихода преобладают вещи, сделанные и отделанные из привозного заграничного материала, напр.: кошули из коленского полотна, расшитого шелком, или же полотна голландского, швабского, московского, одежда из сукна лионского и других сортов, из оксамита и каразеи. В большом ходу было сукно муравское. Одежда подбивалась московскими мехами. Кружево употреблялось брабантское и голландское. Даже простые бараньи кожухи имели воротник, расшитый шелковой красной строчкой. И это одежда не зажиточного класса, а среднего мещанства. Даже бедная мещанка из предместья среди завещанной ею жалкой рухляди имеет все-же «сукман лионский синий».

Списки товаров, поступавших на могилевский рынок, также указывают на то, что в лавках города можно было найти все заграничные товары, проходившие в Белоруссию через Польшу из Прибалтики и Москвы.

К выше приведенному обзору торговли нам следует прибавить еще несколько штрихов, характеризующих ее. Нам уже приходилось обращать внимание на то, что купцы крупных торговых городов широко охватывали мелкие рынки, скупку по местечкам и селам. Можно даже наметить некоторую специализацию в некоторых местностях, рынок которых приобретает известность подвозом тех или иных товаров. Вот несколько примеров: в Минск окрестные производители свозили для продажи хлеб. Те же источники говорят о Чернобыле, Мозыре, Пинске и Меречи. В Мозыре же на рынок свозили мед, приводили скот. Могилев был известен как рынок «зверя косматого», лошадей и кож. В Мстиславль соседние крестьяне приводили крупный и мелкий скот и привозили мед пресный. Речица была рынком продажи лошадей.

Но вообще рынок состоял из немногих товаров, расчитанных на далекий сбыт и из разнообразного крестьянского товара, свозимого на местные базары. Вот, напр., список предметов, подвозимых на рынок Могилева и облагающихся могилевским магистратом: мед, лой, солонина, мерзлая рыба (возами), соленая рыба (бочками), яблоки (возами), орехи (возами), пшено, живые и битые свиньи, кожи, скот, хмель, воск, рогожи, древесная кора и лубье, сено, бревна и другой лесной материал, приносили даже вязанки дров, деревянную посуду, смолу, деготь, пепел. Таким образом, местный базар состоял из самого разнообразного крестьянского сырья.

Пока воск имел большое значение в торговле, то еще в 16 в. были воскобойни, т. е. промышленные заведения, где воск очищался, штамповался в особые круги и «цеховался», т. е. на нем делали клеймо. Тут же происходила государственная скупка воска и взыскание с него пошлин. Такие воскобойни были в Новгородке, Минске, Берестьи, Вильне, Полоцке, Волковыске, даже в таком маленьком местечке как Пещатка, были воскобойни и в других местах, напр., в Бельске. За границу вывоз воска происходил главным образом через Ковенскую восковую комору. Об отпуске воска можно судить по тому, что в 20-х годах 16 в. через Ковенскую таможню проходило около 1,1/2 тысяч пудов, т. е. 1,1/2 вагона в год На первом месте стояла Виленская восковая комора, через которую в те же годы проходило около 15 тысяч пудов, через Полоцк около 2100 пудов. Торговля воском, впрочем, в 16 в. падает. По дошедшим до нас отчетам о сборах восковничьей пошлины, видно это постепенное падение во второй половине 16 в., а в самом начале 17 в. отпуск воску пал в 2,1/2 раза, сравнительно с половиной 16 в.

Торговля не была свободной. Она встречала ряд препятствий в правительственной политике, стремившейся использовать торговлю в целях увеличения доходов скарба, о чем придется говорить особо, мещанская торговля была стеснена привилегиями шляхетства, наконец, постановлениями ратуш и самих купеческих обществ имели тенденции налагать те или иные запреты на торговлю. Еще в 17 в. господствовал средневековый взгляд на торговлю, как на цеховое занятие.

В Вильне и Могилеве, а вероятно и во многих других городах, купцы образовали единое городское общество, купеческое братство, в целях упорядочения торговли. Соответственное постановление купечества в качестве причины образования братств указывает на то, что в город приходят различные люди и занимаются торговлей, не принося пользы купечеству и городу, т. е иными словами ассоциация купечества имеет целью борьбу с иногородным купечеством. В купеческую ассоциацию входят только лица, записавшиеся в купеческий рееестр, внесшие в братскую скринку вклад в 2 копы грошей и принесшие присягу. Для иногородних вступление в братство затруднено тем, что эти купцы должны показать сначала свое «почтивое» происхождение, сначала вписаться в мещанский реестр, а потом уже просить о записи в купеческий реестр. В это братство, по-видимому, входят более или менее крупные купцы привозными товарами. Купеческое общество имеет обычный тип братства, цеха, оно имеет свой дом и ему предоставлены магистром права регулирования торговли. Был и институт купеческого ученичества, который рекрутировался прежде всего из сыновей купцов, а затем из приказчиков, рекомендуемых их хозяевами.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Структура торговли (продолжение)

Новое сообщение ZHAN » 23 июл 2018, 16:55

Таким образом, в тот период, когда в Европе торговля освобождалась от средневековых институций, у нас они имели полную силу. Целый ряд постановлений направлен был против свободной конкуренции. Уставы тех цехов, которые имели связь с закупкой сырья на рынке, в своих постановлениях и через свои органы боролись против тех, которые покупают раньше цеховых братьев, на рынке, не в определенные часы и т. д. Так поступали могилевские солодовники. Мясники могилевские установили порядок скупки мяса и скота, приводимого в Могилев. Они не допускали не только перекупщиков, но и устанавливают равномерную закупку членами цеха.

Рыбные торговцы Могилева для избежания конкуренции по закупке привозимой в Могилев сушеной рыбы большими партиями вошли между собою в следующего рода соглашение: комиссия в составе 4-х торговцев осматривает привозимую рыбу, ведет переговоры с привезшими ее купцами, закупает ее и купленная таким образом рыба делится между всеми торговцами. Мелкие покупки может делать каждый купец. Это постановление не распространяется на посполитных людей, которые могут оптом и в розницу покупать привозимую гостями рыбу.

Иногда само правительство в более крупном масштабе способствовало созданию ассоциаций купечества для скупки того или иного продукта, напр., для скупки хлеба.

Купеческие ассоциации выступали иногда на более широкое поле в деле упорядочения торговли. Так, напр., могилевские купцы в 1698 г. постановили на год прекратить торговое сношение с Пруссией и Москвой ввиду грабежей, которые происходят в пределах Белоруссии. Купеческие общества выступали в защиту своих интересов и т. д. Но голос имело только купечество крупных городов, хотя даже права на магдебургию далеко не всегда его обеспечивали.

Купечество мелких городов, особенно находившихся в частных владениях, подчинялось всецело воле старост; несмотря на формальное существование магдебургского права, торговля находилась в крайне стесненном положении. Правда, это была мелкая местная торговля, но староста стремится выжать из нее столько соков, что торговля не могла иметь широкого развития и непосредственной связи с торговыми центрами. Напр. , в ратушных книгах г. Кричева в половине 18 в. был записан приказ старосты такого содержания: торги в Кричеве назначались по пятницам и воскресениям. На базар свозились пенька, воск, свечное сало и другие товары. Экономия обещает покупать эти товары для экономии и по той цене, по какой будут платить посторонние купцы. Но ведь короткий приказ направлен против посторонних купцов. Все товары, купленные в городах Кричевского староства, не могут быть вывезены за пределы староства и обязательно должны быть проданы только в экономии. Местным купцам разрешается ездить в некоторые соседние местечки, в другие под угрозой тяжелого тюремного заключения ездить запрещается. Но купленные в других местечках товары продаются в Кричеве по той же цене, какая устанавливается в Кричеве для тех же товаров местного производства.

И это явление не случайно. Жадность шляхты и тяжелое финансовое положение государства давили на торговлю, держали ее в оковах средневековья и способствовали ее постепенному падению. К этому вопросу нам придется еще вернуться.

Городская торговля находила себе сильного конкурента в почти освобожденной от пошлин шляхетской торговле.

Шляхта не платила пошлин за товар, за продажу своего производства, а равно безпошлинно ввозила иностранные товары «на свою потребу», причем потреба эта понималась широко. До некоторой степени можно судить об участии шляхты в торговле по сохранившимся от конца 16 в. сведениям о размере безмытного пропуска шляхетских товаров. В общем, шляхта ввозила и вывозила товаров в 5 раз меньше, нежели городское купечество. Но надо сделать поправку в том смысле, что шляхта платила пошлины за те же товары, которые ввозила сверх своей потребы. Все же указанное соотношение дает некоторое понятие об относительном масштабе той и другой торговли. Мало того, если взять таможенные округа, то оказывается, что там, где была более развита не шляхетская торговля, там доля шляхетских товаров была меньше. Напр., в Виленском и Минском районе шляхта провозила только 1/8 товаров, в Гродненском пятую. Напротив, в Витебском она провозила третью часть товаров.

Торговые транспорты шляхты особенно по вывозу отличаются более крупным масштабом. Напротив, городская торговля — в общем мелкая торговля. Она носит все характерные черты средневековья. Сам купец лично едет с товаром и за товаром; это купец — ремесленник (по характерному определению Зомбарта): даже такой крупный представитель торговли, совладелец гельды типографии, как Иван Мамонич на шести возах лично везет свой товар из Люблина. В торговле преобладает единоличный торговец, товариществ нет, кроме исключительно редких указаний.

Торговый оборот не мог быть быстрым вследствие трудности условий передвижений. Даже на переезд из Берестья в Люблин и обратно требовалось две недели. Из Берестья в Познань справлялись за три недели. Но Берестье лежало на краю государства. Купцы предпочитали зимнее передвижение, что объясняется и временем ярмарок, Люблинской, Познанской, Липецкой и тем, что провозили сравнительно легкий товар. Крупный купец проезжал зимой, а мелкий работал и летом. Некоторые из мелких купцов весьма интенсивно подвозили товары, появляясь, напр., на Берестейской таможне подряд несколько раз через каждые 2 недели.

Процесс скупки товаров был нелегкий. Чтобы собрать транспорт в 450 пар юфтей и в 500 с лишним других кож и мехов, т. е. всего на 2–3 воза, двое купцов скупали этот товар у десяти разных лиц, причем центром скупки было далекое Поднепровье — Могилев, Орша, Мстиславль, Быхов. Чтобы перебросить эту партию товара с Поднепровья в Слуцк, оттуда в Берестье и Люблин надо было участие многих лиц и, конечно, много времени.

Надо отметить, еще одно важное обстоятельство, что с белорусской стороны эта торговля была активной, т. е. именно сами белорусские купцы выезжали заграницу. Польские купцы редко появлялись в Берестье, еще реже приезжали купцы из балтийских портов.

В этой торговле кредит, по-видимому, играл очень малую роль. Форма письменного векселя была в малом употреблении. Только среди еврейских купцов чаще упоминается о заемных письмах. Акт займа просто объявлялся пред войтовским врядом. Трудно говорить о высоте процента. Он не упоминается в заявлениях, вероятно, потому, что «гостинец» или процент прикладывался к капиталу, подлежащему возврату. Процент, по-видимому, был низким. Займы отличались мелким масштабом. О трудности добывания денег в кредит можно судить по тому, как нелегко было государству в годы Ливонской войны находить деньги даже под залог великокняжеских добр.

В заключение хотелось бы бросить общий взгляд на характер торговли. Несомненно в ней, это мы видели, — принимало участие большое число пунктов городских и даже сельских. Даже число лиц, принимавших участие в торговле относительно не было малым. Достаточно сказать, что через Берестейскую таможню в 1583 г. за 4 м[еся]ца прошло около 200 купцов (в том числе и возвращавшихся из-за границы). Почти половина их приходится на берестейских купцов, которые впрочем появлялись на таможне по 2 и даже 3 раза. Но в Вильно из Люблина прошло 27 виленских купцов, в Минск 32 (некоторые с возвратом), в Слуцк 10, могилевских 5, в остальные города по 1–2. Для купцов дальних расстояний использование зимних путей означало годичный или полугодичный срок оборота товаров. Это количество представителей торгующих иноземным товаром может быть и не малое (надо помнить о других направлениях торговли, о коих не имеется таких цифровых данных), но дело в том, что масштаб каждого отдельного транспорта, а следовательно и всего торгового движения отличался весьма скромными размерами.

До половины 16 в. вывоз воска имел несомненно доминирующее значение в торговле. Можно снекоторой вероятностью учесть количество отпускаемого за границу через все таможни воска: оно равнялось 24–25 тысячам пудов, т. е. половине товарного поезда. Этим воском удовлетворялся спрос всей тогдашней Западной Европы, потому что московский воск еще не находил себе непосредственного сбыта.

Труднее дать общие итоги ввоза или вывоза. До нас дошли записи Берестейской мытной коморы за 4 мес[яца] 1583 г. (февраль-май). Эти месяцы охватывают подвоз товаров с ярмарок Люблина, Познани и Гнезна. Для дальних городов, как мы говорили, это означало годовой рейс. Данные о вывозе товаров будут совсем непоказательны, так как записи застают дальних купцов уже на обратном пути. Имеет некоторое показательное значение только экспорт близких к границе городов. Данные ввоза более характерны.

Извлекаем следующие важнейшие штрихи из нашего источника.

Прежде всего, заметим, что торговая мощность купцов различных городов не одинакова. Из Вильны за товарами в Польшу ездил крупный купец. Встречаются купцы, товары которых оценены в 200, 400 и даже 600 коп грошей, кроме сукон и вина, с которых бралась пошлина не по цене, а поштучно. Известный Иван Мамонич провез товару на 100 коп грошей и сверх того 174 постава сукна, что тоже надо оценить около пяти тысяч коп Могилевских купцов немного проехало через таможню, но тоже все довольно крупные купцы, затратившие капитал в 150–300 коп [грошей]. Среди пинских купцов мелькают несколько крупных, но дальше идет очень мелкий купец. Напр., многочисленные берестейские купцы ввозили, каждый в отдельности, на очень скромную сумму товаров, иногда на 10–15 коп [грошей]. Тоже можно сказать о купцах других городов.

По размеру ввоза на первом месте стоит Вильно, купцы которого ввезли товаров на 1/3 часть всей оцененной суммы и 1/3 часть всех сукон и почти 90 % вина, не говоря о солидном ввозе пряностей. За Вильно стоит Пинск, ввезший почти десятую часть всего оцененного деньгами товара и немного менее третьей части сукон. Рядом с ним стоит Могилев и уже значительно ниже Берестье, Минск и другие города. Берестье, напр., в 7 раз меньше ввозили товаров, оцененных деньгами, но в 20 раз меньше сукон, чем Вильно; Минск в 7 раз меньше ввозил товаров по денежной оценке и ничтожное количество сукон. В общем, за полгода ввезено на 9 800 коп, грошей разными товарами, полторы тысячи поставов сукна, 200 полукубков вина, 172 воза железа, около 7 п[удов] пряностей и пр. Стоимость всего этого определить трудно. Но путем довольно приблизительных вычислений, можно предположить, что годовая ценность товаров, оцененных таможней в деньгах и ценность ввезенных сукон выражалась, приблизительно, в 1.200.000 пуд[ов] ржи. Это, конечно, приблизительная цифра, все же близкая к действительности.

Наши сведения о ввозе по другим таможням значительно слабее.

Сохранилась за целый год таможенная книга по Витебской таможне за 1605 г. Витебск лежал на перепутьи. Через него проходили не только товары, направленные в сам город или из города в Ригу, но его таможня отмечала транспортный товар, направлявшийся из пределов Москвы в Ригу, Могилев, Вильну. Перевод на какую-нибудь определенную единицу всех прошедших через Витебск товаров является делом невозможным. Поэтому приходится судить грубо о количестве товара по средствам передвижения.

В общем, это период упадка собственно витебской торговли. Поэтому неудивительно, что в самый город вошло относительно немного товаров на 36 подводах, 2 стругах, 2 полустругах и 5 лодках, притом преимущественно базарного товара (мед, рыба) и реже отпускного (пенька, кожи). Город Витебск отпустил 42 подводы, 3 лодки, 1 струг и 1 полуструг в разные города. Среди этого отпуска довольно много кожевенного товара пошло в Минск. Кроме того, через Витебск в Ригу и Полоцк прошел крупный товар, в том числе и панский (по-видимому, не весь учтен таможней): 43 струга, 7 плотов, 2 лодки и 3 подводы с лесными товарами, кожевенным товаром, пенькой, льняным и конопляным семенем, с хлебным зерном. Это и есть настоящий заграничный отпуск Витебской округи. Размер его, как мы видим, довольно скромный. Но сверх того Витебская таможня пропустила значительную партию московского товара из гор[ода] Белого: 16 струг, 2 полуструга и 14 подвод. Это все кожевенный товар, частью меховой и московские изделия — рукавицы, полотно, сермяги, мыло. Наконец, записи Витебской таможни свидетельствуют о том, что Могилев являлся крупным складочным пунктом кожевенного товара, частью мехового, 25 подвод этого товара прошло в Могилев. Меха простые, частью московские, частью, очевидно, белорусские (волки, выдры, куницы). Скопление мехового товара в Могилеве наводит на мысль, что там его подвергали выделке и подготовке для заграничного экспорта. В Вильну, как и в Минск, шел преимущественно кожевенный товар (26 подвод, 1 струг, 2 полуструга, 2 лодки). По Ковенской таможне имеется отрывок таможенной книги за апрель-май конца 16 в. Панский товар не регистрировался на таможне. Поэтому главного вывоза определить нельзя, а в Королевец шли, главным образом, хлеб и лес. Остальной 2-х месячный вывоз грубых товаров можно было забрать в один товарный поезд. Ввоз давал, главным образом, соль, которой ввезено не менее 70.000 пудов за два весенних месяца.

За последующую эпоху наши сведения о вывозе также не отличаются богатством и точностью. Знаем, что гданьская торговля, обслуживавшая, главным образом, Польшу, еще поддерживала значительный отпуск хлеба до половины 17 в., но затем начинается быстрое ее падение. Уже в начале 18 в. отпуск Гданьска, по данным, сообщаемым Корзоном, иногда падает на 2–3 тысячи лаштов в год, т. е. в 50– 60 раз меньше отпуска половины 17 в. Впрочем, к половине 18 в. его отпуск поднялся, не доходя, однако, иногда до периода цветущего состояния гданьской торговли. Через Королевец в 1750–1780 гг. в среднем проходило около 17.000 лаштов четырех важнейших хлебов. Отпуск Королевца этой эпохи вдвое меньше одновременного отпуска Гданьска. Но, конечно, в этом отпуске решительное преобладание было на стороне Белоруссии и Литвы. Если судить по сохранившимся данным от 1792 г., то доля в этом отпуске Литвы и Белоруссии составляла, приблизительно, 3 % общего вывоза. Но центральная и восточная Белоруссия вывозили свои товары еще через Либаву и Ригу. По мнению Корзона, Литва и Белоруссия вывозили через эти порты в общем на 14–19 млн. польских злотых, в том числе на 3–4 млн. злотых польских хлеба, т. е. около 11.000 лаштов.

Эти миллионы еще ничего не говорят. Отчетливее будет, если мы проделаем несколько арифметических упражнений и скажем, что применительно к средним (очень неровным) виленским ценам ржи 1780-х годов весь вывоз, в переводе на рожь, по цене соответствовал 25–50 млн. пудов ржи.

Это очень приблизительный расчет. Во всяком случае ясно, что в вывозе начинает преобладать не хлебный продукт, но лен, конопля, пакля. Отпуск лесных товаров, скота и кож не играл уже большой роли.

Мало того, отпуск в сильной мере изменил свой характер, сравнительно с 16 в. в том смысле, что там мы видели попытки и сравнительно довольно значительные к вывозу некоторых, правда, грубых, но все же обработанных изделий, кожаных, нитяных и пр. Теперь эти предметы совсем исчезают и из числа предметов отпуска, если не считать некоторых обработанных изделий не местного происхождения, переправляемых в пределы России. Это значит, что зарождающиеся в 16 в. некоторые отрасли местной промышленности с течением времени пали, не получив развития.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Структура торговли (окончание)

Новое сообщение ZHAN » 24 июл 2018, 20:51

Масштаб городских поселений весьма хорошо характеризовал бы торговлю, если бы о нем у нас было больше сведений. Городов и местечек было много. На всей территории Литовско-Русского государства можно насчитать около 112 городов и местечек, из них приблизительно 40 в центре и западной Белоруссии и 16 в Поднепровьи. Но в этом счете нет частновладельческих городов и местечек, из которых некоторые отличались по тому времени немалым размером, напр., Слуцк, Несвиж и др.

Но среди господарских местечек была масса мелких землевладельческих поселений. Многочисленные частновладельческие местечки нисходили иногда до 10–15 мещанских дворов. Строго определенного понятия городского поселения не было, за исключением крупных городских центров, оставшихся таковыми и поныне. К сожалению, наши источники бедны указаниями о количестве городского населения. Но вот несколько данных.

В половине 16 в. Полоцк имел около 11/2 тыс. дворов, Берестье — около тысячи с небольшим дворов, Пинск и Гродно по 700 с небольшим. В Могилеве 17 в. считалось 500 домов. Такие полуземледельческие города, как Брянск и Сураж — почти по 400, Мозырь около 150.

Небезынтересно сравнение с западно-европейскими средневековыми городами, но только надо помнить, что даже Пинск и Берестье заключали в себе некоторое количество земледельческого и полуземледельческого населения, чем наши города и отличаются от западных. Не вдаваясь в рассмотрение вопроса о том, какова населенность городского двора (в 16 в. во всяком случае преобладали сложные семьи), можно указать на то, что даже Полоцк в 16 в. был более, чем вдвое менее населен, чем такие города 15 в. как Любек, Аугсбург. Может быть, он подходил к Франкфурту на Майне (около 7-10 тыс.) или Реймсу (101/2 тыс.) А между тем и на Западе население средневековых городов было невелико.

Мы мало знаем о внешности тогдашнего города. Ян Красинский в своем описании Польши считает, что Вильна господствует над всеми другими городами Белоруссии и Литвы красотою построек и населенностью, но, однако, этот город уступает другим северным городам Европы. В этом городе, по его словам, был обширный рынок, предлагающий множество предметов для продажи. Но эта похвала внешности столицы, конечно, не относится к другим городам, ибо природа украшает Вильну.

В 18 в. в Вильне много было каменных зданий. Устройства каменных дворов требовали сеймовые конституции. Это требование объясняется тем, что этот город часто страдал от пожаров, от которых, однако, и каменные дома не спасали Вильну. В ней много было общественных зданий, напр., до 40 церквей и монастырей различных исповеданий. Но источники 18 в. говорят о Вильне, как о городе, находящемся в упадке. По-видимому, в нем считалось всего 20.000 жителей, хотя в начале 19 в. этот город сильно вырос населением. Торговля была в упадке, и в 18 в. вспоминали только о былом величии литовской столицы.

Даже в таком большом городе, как Гродно в половине 18 в., по словам Станислава Августа было только два каменных дома, хотя по тому времени это был большой город и играл роль второй столицы Литвы и Белоруссии. И все-таки он имел только около 4000 населения. Он вырос к концу 18 в., когда в нем появились каменные палацы, но весь погрязал в грязи. Мелкие города представляли собой поселения не только деревянные, но большею частью с соломенными крышами.

О Минске источники 18 в. говорят тоже, как о городе, находящемся в упадке, наполненном массой бедняков, особенно еврейских.

Несомненно, что более мелкие города не могли похвалиться своим цветущим видом.

До некоторой степени можно довериться податным спискам и составить себе некоторое представление об относительной мощи населением и торговлею отдельных городских центров.

В половине 16 в. Вильна неизменно стояла первым городом. За нею, в пять раз слабее ее, в одном ряду считались Ковно, Полоцк, Витебск, Пинск, Берестье и даже Бельск. Вдвое меньше, чем группа последних городов, платили налог такие города как Гродно, Дорогичин, Новгородок, еще меньше Кобрин, Слоним. Во всяком случае, в 16 в. подляские города выделяются по масштабу податного обложения, очевидно, до тех пор, пока берестейское направление торговли играло первенствующую роль.

Конечно, эти сведения о городах дают очень мало. Мало мы знаем и о городской промышленности. Мы понимаем только, что она не могла иметь широкого масштаба в стране, где извлечения сырья у деревенского производителя стояло на первом плане. Развитие цехового строя не дает еще возможности уточнить масштаб и размер промышленности. Можно привести примеры тех или других специальностей и некоторые слабые указания на примитивные попытки устройства мелких промышленных заведений.

Списки городских ремесел не указывают на сколько-нибудь значительную дифференциацию ремесла. В Берестейском старостве в 2-й половине 16 в. можно насчитать около 35 видов ремесла. Все эти ремесленники, производящие весь предмет от начала до конца, между тем как в Западной Европе в средние века, мы уже наблюдаем такую дифференциацию, в силу которой ремесло дробится на свои составные части. Решительно то же самое надо сказать и о других городах.

О промышленности почти не приходится говорить.

Мы уже говорили о нескольких заводах под Вильно. В Гродно в конце 17 в. на митрополичьих землях встречаем 4 кирпичных завода. Такие же небольшие заводы мы встречаем и в других местах. Кое-где встречались поташные заводы, напр., у Радзивиллов под Пинском. В Кричеве работал поташный завод с наемными рабочими. Выше упоминалось об одной паперне. Можно вспомнить и о нескольких типографиях, каковые заведения не носили, однако, тогда промышленного характера. Вся эта бледность сведений о промышленности еще раз подтверждает слабость ее развития. В условиях преобладающего натурального хозяйства каждое хозяйство обращалось к кустарю-ремесленнику только в особо исключительных случаях. Только к концу 18 в. появляются более здоровые тенденции к усилению промышленности, о чем нам еще придется говорить.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Упадок торговли и гибель городов

Новое сообщение ZHAN » 25 июл 2018, 21:25

На предыдущих страницах по частям не раз указывалось на те нездоровые явления, которые внедрялись в экономический и социальный строй Белоруссии. По частям указывалось на падение темпа экономической жизни в 17 и 18 вв. после краткого ее расцвета в 16 в. Ситуация внешней торговли складывалась неблагоприятно. Производительность страны с ростом населения и по мере охвата земледельческой культурой все большего и большего количества незанятых пространств не перестраивалось и страна не выходила из состояния производительницы самого грубого сырья.
Изображение

О промышленности, за исключением мельничного дела и добывания спирта, почти не приходится говорить, т. к. только кое-где мы видели незначительные следы ее. Она и не могла создаваться в условиях, когда даже накануне разделов цеховой строй имел полную силу и мог давить на зарождающуюся фабрику.

Мы должны признать факт обеднения государства. Прежде всего это сказывается на обеднении крестьянского класса. Его положение чрезвычайно жалкое. Страна, в которой самый многочисленный класс находится в состоянии обеднения и бесправия, ничего не делает на рынок, за исключением покупки соли и водки не имеет потребностей и не может развивать их; городской класс существовал формально. Города были многочисленны, но, кроме немногих, бедны населением. По-видимому, количество его в городах в 18 в. не выросло, а уменьшилось сравнительно с 16 в. О мелких местечках почти не приходится говорить. Среди нескольких хат стоят корчмы, перед которыми в определенные дни продают решета, метлы и горшки: вот типичная картина польско-белорусского города в 18 в. Пышные магдебургские привилегии не спасают горожан от нажима со стороны шляхты.

Человек, у пояса которого болталась сабля, господствовал над всей этой бесправной массой крестьян и горожан. Но шляхтич в массе тоже был беден. Вернее, на него надо смотреть как на представителя более зажиточного крестьянства. И только небольшая группа вельможных панов фактически господствовала над всей остальной массой. И только двор крупного и среднего пана имел сношение с внешним миром, пользовался иностранными изделиями и сам являлся крупным экспортером. Городской купец только случайно в качестве ростовщика или комиссионера мог принять участие в панском вывозе. Зато он снабжал панский двор иностранными изделиями. Но так как государство постоянно нуждалось в деньгах и подымало таможенные ставки, то вся тяжесть таможенных сборов ложилась на городское купечество.

Несмотря на все превосходство своего положения, шляхта все же с завистью смотрела на малейшее проявление зажиточности в городском классе и путем закона боролась с ее проявлением.

Даже многим авторам 18 в. торговый класс представлялся богатым. Конституции первой половины 17 в. даже запрещают мещанам ношение шелковой одежды, дорогих мехов и прочее, — одним словом, они направлены против роскоши городской буржуазии.

В торговой политике среди многих других мер необходимо отметить прочно установившуюся политику твердых цен. Она относится еще к половине 16 в., когда она вызывалась необходимостью регулировать цены, по которым войско могло покупать провиант.

В 17 в. это уже явление, разрушительно действующее на торговлю и на весь экономический строй страны. Твердые цены приобретают характер постоянный и строго проводятся. Виленские купцы в начале 17 в. жаловались панам — раде на то, что таксы разрушают города и торговлю: люди должны по образу жизни превратиться в гуннов, в вандалов или должны эмигрировать или уходить в казаки. Конституция 2-й половины 17 в. шла дальше: она требовала, чтобы купцы за иностранные товары брали от 3 до 7 % прибыли в зависимости от происхождения купца; так, евреи имели право брать только 3 % прибыли, иногородние купцы — 5 %, а купцы данного края — 7 %. Правда, сеймы 2-й половины 18 в. начинают сознавать необходимость поддержки торговли, но меры, предпринимаемые сеймами имели иногда как раз обратное значение. Только в таможенной политике произведено серьезное изменение.

Так, Конвокационный сейм 1764 г. отменил таможенные привилегии шляхты, установил одну «генеральную» пошлину и поручил учрежденным им же скарбовым комиссиям заботу о торговле, мануфактурах, мерах, векселях и пр. Эти меры были подтверждены сеймом 1775 г. Этот поворот таможенной политики уничтожил самое главное препятствие в развитии торговли.

Но в отношении поднятия промышленности сеймовые конституции недалеко ушли от взглядов средневековья: в той же 2-й половине 18 в. они неоднократно издают постановления, направленные против роскоши шляхетских сословий. В отношении городов сеймовая политика действовала нередко во вред развитию города. Упомянутая нами конституция 1762 г. «Warunek miast W.X.L.» дает ряд полицейских предписаний и некоторые мелкие облегчения горожанам. Этот «Warunek» большого значения на практике не имел тем более, что конституция 1763 г. отдала мещан под власть старост как в вопросах административных, так и судебных. Это был поворот довольно неожиданный — поручение волкам опекать овец, по выражению одного исследователя.

На старосту можно было жаловаться асессорскому суду. Но это было делом нелегким, т. к. старосты хватали и сажали под арест жалобщиков. Началась упорная война между старостами и гражданами, кончившаяся разгромом городов. Конституция 1776 г., установленная только для Литвы и Белоруссии совсем уничтожила магдебургское право для городов и местечек этой части республики, сохранив магдебургию только в следующих 11 городах: Вильне, Лиде, Троках, Новогрудке, Волковыске, Пинске, Минске, Мозыре, Бресте и Гродно. Конституционный акт объясняет эту меру тем, что остальные города и местечки являются собственно земледельческими поселениями, и тем, что городские суды отправляются не соответствующими по подготовке элементом. Эта мера вызвала взрыв негодования в разных кругах и ряд острых выступлений в печати.

Брошюры того времени указывают на то, что с 1768 г. началась година гибели городов. Один анонимный автор рассказывает, что будто бы до 300.000 мещан выселилось в Россию и Пруссию.

Таким образом, упадок хозяйства городов еще более был подчеркнут эгоистической политикой шляхты.

Оригинально, что в годы расцвета меркантилизма ни в Польше, ни в Литве не чувствовалось дуновений в области торговой политики. Господствует прежний средневековый враждебный взгляд на купца. Торговля является презренным делом.

Среди других причин, отрицательно влиявших на торговлю, необходимо отметить плохое состояние путей сообщения. Теоретически сеймовые конституции выражали заботу об устройстве мостов, гребель и пр. Но когда после присоединения Белоруссии к России, появились в нашем крае почтовые тракты, то один из современников писал:
«Кто знал край Белорусский до перехода его в границы России? И видел там дороги узкие, болотистые, каменистые, путанные, подверженные тысячам опасностей и еудобств. Одним словом, там были дороги такие, какие по сейчас в нашем Полесье и на Жмуди».
И далее автор описывает нехитрое устройство Екатерининского тракта.

Отсталый и в сильной мере натуральный уклад хозяйственной жизни долгое время удовлетворял шляхту, но примерно ко времени эпохи разделов экономическое обеднение страны, ее отсталость начинали в сильнейшей мере тяготить польское и белорусско-литовское общество.

Авторы того времени стали сознавать, что внешняя торговля по существу находится в руках иностранцев. Увлечение иностранными товарами и, следовательно, необходимость приобретать их за хлеб, лен, пеньку, приводит в отчаяние таких патриотов, как Сташиц и др. Убогий хлоп, томящийся беспрерывной работой, погрязший в пьянстве и лени, не знающий потребностей, связанных с рынком, начинает колоть глаз. Расточительность панского двора, масса слуг — все эти явления отрезвляющим образом стали действовать на представителей польской и белорусской интеллигенции. Угрожающие условия политической жизни будили национальные чувства. Но эти штрихи новых понятий в конечном итоге покоились на весьма заметном обеднении высшего класса дворянства. Даже колоссальные состояния магнатов не выдерживали царившей роскоши. Обеднение шляхты бросалось в глаза. Одна часть ее, чтобы поправить свои обстоятельства, продавала интересы государства, но другая начинала понимать, что корни зла находятся в экономическом базисе и борьба с обеднением должна заключаться в поднятии хозяйств.

Это была мысль верная, но в политическом отношении безнадежная. Отсюда оживление тогдашней литературы, отсюда стремление к изменению хозяйственных форм.

Действительно, мы накануне эпохи разделов наблюдаем ряд мероприятий, долженствующих способствовать усилению торговли, росту промышленности и сглаживанию классовых противоречий.

Наиболее раннею мыслью является мысль об улучшении путей сообщения и прежде всего в болотистом Полесье. Между 1778 и 1784 гг., благодаря энергии Матвея Бутримовича, впоследствии посла на 4-х летний сейм, устраивается местными землевладельцами 2 благоустроенных тракта: один от Слонима до Пинска через Логишин, а другой из Пинска вел на Волынь. Первым путем Вильна и Минск удобно соединялись с Брестом и Варшавой. Средства на эти тракты главным образом были отпущены знаменитым гетманом М. Огинским.

Далее зародились и были приведены в исполнение мысли о соединении главных рек каналами. Первым был прорыт Огинский канал, соединивший Щару с Ясельдой и, следовательно, Днепр с Неманом. В 1784 г. прошел первый транспорт судов от Херсона до Королевца. Канал был сооружен на средства того же Огинского. Он же пытался провести еще один канал под Стетычевом, а Скирмунд канализовать пинские болота между Горовахою и Велятичами. Ученый ксендз Францишек Нарвой трудится над очисткой Немана в течение 3-х лет по поручению комиссии Скарбовой литовской. Уже в эпоху разделов закончен Днепровско-Бугский канал соединением Пины с Муховцом, притоком Буга. В 1784 г. упомянутый Матвей Бутримович не без труда провел по этому пути, тогда еще не вполне готовому, первые 10 судов в Варшаву и Гданьск. Окончательно канал был готов только в начале 19 в.

Около того же времени появляются проекты соединения Днепра с Двиною. Знаменитый ученый Фаддей Чацкий в 1796 г., т. е. после разделов, представил мемориал о пользе этого канала. Он указывает на то, что богатые леса Минской губернии в пределах реки Березины отрезаны от Двины. Поэтому транспорт лесных материалов обходится очень дорого и отнимает много времени. Этим дан был толчок строению Березинского канала, оконченного русским правительством значительно позже. Тогда же появляется целый ряд других проектов о связи каналами южных рек с Неманом и даже с Ильменем.

Особенно интересны попытки воссоздания некоторых отраслей промышленности. Только теперь в эпоху падения государства и экономического его развития до Польши и Белоруссии дошли идеи меркантилизма, началась эпоха искусственного насаждения промышленности или форсирования более ранних ее завязей. Это явление свойственно всему объединенному государству. Около того же времени в Польше появляются попытки создания некоторых акционерных компаний и насаждения промышленности при помощи иностранных капиталистов.

Во главе предприятий стоит шляхта. Это дело не столько капитала, сколько дело интеллигентской шляхты, а потому и самые предприятия строятся недостаточно практично и не являются достаточно прочными. Крупную роль в этом освежении промышленности сыграла Белоруссия.

В деле развития промышленности кипучую деятельность здесь проявил подскарбий надворный литовский Антоний Тизенгаузен, побуждаемый в своей деятельности королем Станиславом-Августом. Он получил в аренду от короля богатейшую Гродненскую экономию и задался целью поднять Гродно и превратить его в промышленный центр. Мы уже знаем, что появление в этих местностях суконных фабрик не могло быть случайностью, т. к., эта часть Полесья выделялась по развитию овцеводства. Богатые средства Гродненской экономии во многом облегчили задачу Тизенгаузена.

Надо заметить, что по характеру своему этот магнат был несколько фантазером, но в то же время отличался громадной энергией и способностью к весьма разнообразной деятельности. Он владел типографиями в Вильне и Гродно, издавал гродненскую газету, издавал книги, основал несколько школ и даже ботанический сад. В управляемых им имениях он старался поднять промышленность, особенно лесное дело и в различных своих имениях и староствах основал ряд фабрик: в Поставах — полотняную фабрику, и такую же в Шавлях, в Бресте — суконную фабрику.

Но это были очень бедные заведения. Только вокруг Гродно в 1777 г. таких мелких фабричных заведений считалось 15. Все это были попытки поднять различные формы промышленности. В 1780 г. было уже 23 различных фабрик и крупнейшей из них была фабрика шелковых изделий, насчитывавшая 62 станка, из которых 24 было специально назначено для выделки золототканных поясов, фабрикой заведывали французы.

Суконная фабрика состояла из 24 станков. Затем, среди фабрик Тизенгаузена была фабрика золотых изделий, столового белья, чулочная, кружевная, экипажная, карточная. Предместье г. Гродно — Городница совершенно преобразилась, в ней появились улицы с благоустроенными каменными и деревянными домами. Окрестные села также привлечены были к работе.

Затея Тизенгаузена была типично крепостническая затея. Он вызывал иностранных мастеров для обучения крепостных крестьян. Была попытка даже создать рабочий класс, для чего были взяты принудительно из крепостных семейств мальчики и девочки и отданы в обучение ремеслу. Тизенгаузен даже в школы насильно сгонял крепостных крестьян и принудительно их заставлял обучаться медицине и хирургии. Английский путешественник Кокс передает, в предприятиях Тизенгаузена было до 3000 рабочих, включая и тех, которые по деревням были заняты прядением шерсти и льна. Но тот же Кокс подробно останавливается на положении крепостных рабочих на фабриках. Ему жаловались директора, что хотя фабричные получают лучшую одежду и пищу, чем другие крестьяне, однако их нельзя приохотить к занятию промыслами иначе, как только силой. Кокс отлично оценил, что это происходит вследствие рабского состояния рабочих:
«Большинство из них имело на своем лице выражение такой глубокой грусти, что мое сердце надрывалось от боли, глядя на них. Легко понять, что они работали по принуждению, а не по склонности».
Тизенгаузен представлял собою увлекающуюся и художественную натуру. Это был дилетант, интересовавшийся всем и не имевший в точности определенных знаний. Он все начинал, но не успел выждать конца, брался за все, как меценат. Не удивительно, что в конце концов предприятие Тизенгаузена лопнуло и дело кончилось миллионным дефицитом.

Тизенгаузен был самым крупным явлением в данном отношении, но далеко не единственным. Последний подканцлер Литвы граф Иохим Хребтович в 1790 г. устраивает в своем имении Вишневе первую и единственную в Белоруссии доменную печь. Но эта затея просуществовала всего 4 года. Канцлер литовский Сапега в своем имении Рожанне Слонимском повете устраивает суконную, бумажную и полотняную фабрику, а его брат Казимир в Кодне — суконную. Княгиня Анна Яблоновская в Семятичах в Подляхии, устраивает селитерный майдан и котельную. Хотя эти попытки были и неудачны, все же они не прошли бесследно, как, напр., попытка Тизенгаузена, так как со временем Гродненский район действительно превратился в фабричный район.

В эту же эпоху некоторые, весьма скромные попытки более раннего времени, приобретают особенное покровительство белорусских магнатов. Так, княгиня Анна Радзивилл, по-видимому, еще в первой половине 18 в. устроила в своих имениях несколько фабрик. Так, в Налибоках она основала стекольный завод, в Яновичах фабрику граненых камней, в Уречье — стекольный завод и фабрику зеркал, в Смолкове — фабрику глинянных изделий, в Королевичах — шпалерную. У Радзивиллов же в Несвиже издавна существовала ковровая фабрика и весьма известная фабрика восточных изделий в Слуцке.

Слуцк, как мы знаем, уже издавна был довольно промышленным городом. Это был центр промышленности и искусства. Здесь знаменитый Гершка Лейбович, родом из Несвижа, писал свою галерею Радзивилловских портретов. Княгиня Урсулла Франциска Радзивилл, урожденная Вишневецкая, жена князя Михаила, прозванного «Рыбонька» была большой покровительницей всякого рода артистических талантов. Этим воспользовался некий Ян Маджарский, армянин, родом из Стамбула, и с помощью Радзивиллов основал в Несвиже фабрику гобеленов. Потом он появляется в Слуцке и заключает с князем Радзивиллом контракт на выработку поясов и других золото — и серебротканных изделий персидской работы. При этом Маджарский обязуется обучить этой работе одного мастера. В конце 18 в. на фабрике было 24 станка, а в начале 19 в. только 12 с 30 рабочими. На фабрике делались разнообразные материи в персидском вкусе. Интересно, что фабричное клеймо писалось по-белорусски «Лев Маджарский».

Но все эти попытки насаждения промышленности были не более, как панская затея, под которой иногда крылось доброе намерение или подражание Западу, но отсутствовало здравое понимание реальной действительности. Кроме суконных, льняных и стекольных фабрик, все другие имели целью удовлетворение изысканного вкуса вельможных панов и базировались на подвозе иностранного сырья. Отсутствовало понимание того, что ремесла и фабрики первого рода вырабатываются десятилетиями, а фабрики, основанные на местном сырье, должны иметь прежде всего местный рынок для сбыта.

Кроме того, эти попытки в громадном большинстве затеваются как раз тогда, когда Речь Посполитая в торговом отношении была направляема своими соседями. Так, мечты о каналах, ведущих из южной Белоруссии к устью Вислы, совпали с эпохой, когда король Прусский Фридрих Великий систематически подрывал польскую и белорусскую торговлю, добиваясь обладанием Гданьском. Он устраивал мытные коморы, подрывающие вольности Гданьского порта и в то же время неестественно повышающие стоимость вывозимых товаров. Он даже дошел до чеканки 2-х миллионов фальшивых талеров, которые распространил в пределах Польши и Литвы. Договор с Пруссией 1775 г. явно стремился направить польскую торговлю в прусское русло. Только переход Гданьска в руки Пруссии способствовал подъему его торговли, т. е. увеличению притока польских товаров.

Торговля с Австрией в эпоху разделов не имела большого значения, т. к. Польша ничего не вывозила в пределы этой последней, а к себе ввозила только по преимуществу венгерское вино. Сношение с Причерноморьем оборвались еще в 17 в., когда Турция захватила крепость на северном берегу Черного моря. Но южное направление торговли сразу получила большое значение, когда Причерноморье оказалось в руках России.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Эпоха разделов в хозяйственной жизни Беларуси

Новое сообщение ZHAN » 26 июл 2018, 15:07

Надо заметить, что торговый трактат 1775 г., т. е. сейчас же после первого раздела был весьма благоприятен для Польши. Русское правительство весьма предусмотрительно ввело ряд льготных статей для этой части Белоруссии, которая еще оставалась в единстве с Польшей.
Изображение

Этими статьями предоставлялась свободная торговля по Двине. Рижская торговля солью освобождена от всякого рода таможенных сборов и монополий. Наконец, вообще Рижский порт был объявлен в особо привилегированном положении.

С другой стороны, занятие Россией южных степей, появление русского торгового флота в Дарданеллах весьма оживили польскую торговлю, оттянули часть ее товаров на юг и подняли, таким образом, северное направление.

Началось оживление в торговле. Обороты Витебска поднялись. Тогда как в половине 18 в. число судов, приходивших в Ригу за товаром, колебалось от 300 до 600, с 70-х годов оно быстро возрастает и на рубеже 18–19 вв. Рижский порт принимает в своих водах около 1000 судов в год. Конечно, тут уже была часть и русских товаров, но, разумеется, на долю Белоруссии приходилась значительная часть его.

Великорусские купцы быстро освоились с новым расширением рынка и уже в последние годы 18 в., в первые годы 19 в. Витебск находится в широких деловых сношениях со Смоленском, Харьковом, Петербургом, Москвой, Воронежем, Херсоном, Якобштадтом, Липецком и др. И эти сношения, между прочим, отличаются широким кредитом, которым пользовались витебские купцы в этих городах. По сохранившимся записям опротестованных векселей можно видеть, что, напр., в 1801 г. было опротестовано на 245 тысяч рублей векселей, выданных в Витебске. В сделках принимают участие, главным образом, купцы и мещане и очень редко шляхта. Даже 10 % годовых, принятых в то время, можно считать невысоким процентом, указывающим на то, что кредит является частным явлением.

Таким образом, казалось, что новая политическая ситуация обещает более сносные условия для хозяйственной жизни страны.

Правда, к концу Речи Посполитой и в шляхетских умах стали зарождаться идеи такой социальной и экономической политики, которая несколько облегчила бы положение низших классов и сделала бы их труд более продуктивным в хозяйственном отношении. Четырехлетний сейм не выказал особого либерализма, но все же, в эту эпоху замечается значительное отрезвление. Впрочем, мы отчасти касались уже этого вопроса, и кроме того постановления сейма имеют чисто теоретическое значение, и потому мы на них останавливаться не будем.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пред.След.

Вернуться в Беларусь

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1