Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, своих регионах. Здесь каждый вправе мнить себя пупом Земли!

Австро-Венгерская империя

Австро-Венгерская империя. Сараево

Новое сообщение ZHAN » 05 окт 2018, 09:46

В 1913 г. император назначил наследника генеральным инспектором вооруженных сил. Таким образом, на Франце Фердинанде теперь лежала ответственность за боеготовность армии и флота. Все чаще эрцгерцогу приходилось бывать на маневрах и штабных совещаниях — тем более что престарелый Франц Иосиф уже не мог нормально исполнять обязанности верховного главнокомандующего. Более того, зимой 1913/14 гг. император простудился и заболел столь серьезно, что наследник, находившийся за пределами Вены, приказал держать свой поезд под парами, чтобы в случае необходимости прибыть в столицу и принять от умирающего дяди высшую власть. Но Франц Фердинанд поспешил: здоровье в который раз не подвело старого императора, и к концу мая 83-летний монарх вновь чувствовал себя вполне сносно.

Между тем наследник готовился к поездке на очередные маневры. На сей раз местом их проведения стала Босния. Обстановка в этой провинции давно уже не была безоблачной: кризис 1908 г. и аннексия Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией спровоцировали резкий рост радикально-националистических настроений среди местных сербов и отчасти мусульман. В 1910 г. молодой серб Богдан Жераич совершил покушение на губернатора провинции генерала Варешанина. Жераич погиб, но стал героем в глазах боснийских радикалов, пользовавшихся негласной поддержкой ультранационалистически настроенных кругов в Белграде. Мозговым центром, душой и движущей силой этих кругов являлась тайная организация сербских офицеров «Черная рука» («Объединение или смерть») во главе с полковником Драгутином Димитриевичем, прозванным за необычайную физическую силу и выносливость Аписом (священный бык в одном из древних языческих культов).

«Черная рука» была создана в 1911 г. группой радикально настроенных сербских военных, большая часть которых ранее состояла в другой националистической организации — «Народна одбрана». Некоторые из них, в частности Д. Димитриевич, принимали участие в убийстве короля Александра Обреновича и его жены в 1903 г. Главной целью «Черной руки» было объединение сербов в рамках единого государства (Великой Сербии), хотя Димитриевич и большинство его соратников увлекались и идеей единства южных славян — разумеется, под сербским руководством. «Черная рука» являлась тайным обществом, что было закреплено в ее уставе (впрочем, о существовании организации были хорошо осведомлены король Петр, принц Александр, премьер-министр Н. Пашич и другие высшие представители политических кругов Сербии).

Члены организации «Объединение или смерть» выражали приверженность «методам революционной борьбы», под которыми подразумевался и террор по отношению к «противникам сербской идеи». К последним, несомненно, относились и высокопоставленные представители австро-венгерской монархии. Не подлежит сомнению существование контактов между «Черной рукой» и группой «Млада Босна», осуществившей теракт 28 июня. Однако так до конца и не ясно, произошли ли трагические события в Сараево по воле Аписа и его соратников, или же те в последний момент по ряду причин, связанных с внутриполитической обстановкой в Сербии, решили дать задний ход, однако фанатично настроенные юноши из «Млады Босны» вышли из-под контроля белградских опекунов и сделали то, что считали нужным для победы своего дела.

Как бы то ни было, в конце июня 1914 г., когда эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга отправились в Сараево, там их ждали не только подготовленные к маневрам части императорской армии и высшие чины местной бюрократии, но и семеро молодых боснийцев, решивших покончить с наследником, который представлялся им воплощением габсбургского гнета и одним из главных препятствий на пути к единству южных славян. Как впоследствии заявил на суде убийца Франца Фердинанда и Софии фон Гогенберг Таврило Принцип,
«идеалом молодежи было объединение... сербов, хорватов и словенцев, но не под властью Австрии, а в виде какого-нибудь государства, республики или чего-нибудь в этом роде. Я считал, что если Австрия окажется в затруднительном положении, то произойдет революция. Но для такой революции сначала надо было подготовить почву, создать настроение... Убийство могло создать такое настроение».
Аргументация, весьма характерная для революционеров-террористов конца XIX — начала XX вв. Примерно так же рассуждали русские народовольцы, убившие в 1881 г. Александра II — их опытом, кстати, активно пользовались члены группы «Млада Босна».

Итак, 23 июня 1914 г. Франц Фердинанд и его жена отправились из своего чешского имения Хлум в последнее путешествие. Позднее, после сараевской трагедии, родственники и приближенные убитых приводили ряд деталей, якобы свидетельствовавших о том, что Франц Фердинанд предчувствовал свою смерть. Его поездка в боснийскую столицу и вовсе приобретала в свете этих воспоминаний роковой, мистический характер. Так, жена эрцгерцога Карла, будущая императрица Зита вспоминала, что как-то в 1913 г., приехав к ним в гости, Франц Фердинанд в разговоре ни с того ни с сего произнес: «Должен вам кое-что сказать. Меня... меня скоро убьют!» Новехонький салон-вагон, в котором должны были ехать эрцгерцог и его жена, ни с того ни с сего сломался (что-то случилось с одной из колесных пар), и высокопоставленные пассажиры отправились обычным вагоном первого класса. Наконец в Вене, где эрцгерцог пересел в салон-вагон премьера К.Штюргка, неожиданно отказало электрическое освещение. В купе зажгли свечи, и Франц Фердинанд сказал своему секретарю: «Как вам нравится этот свет? Будто в склепе, правда?»

Маневры 15-го и 16-го корпусов, размещенных в Боснии и Герцеговине, прошли благополучно. 27 июня наследник телеграфировал императору:
«Состояние войск и их подготовка... выше всяких похвал. Отличный боевой дух, высокая степень обученности и эффективности. Почти нет больных, все здоровы и бодры. Завтра я навещу Сараево и вечером отправлюсь обратно».
Конечно, эрцгерцог не мог предполагать, что обратный путь ему предстоит проделать в гробу. Между тем опасения по поводу безопасности наследника и его супруги существовали. Прежде всего многих смущала дата визита Франца Фердинанда: 28 июня сербы отмечали Видовдан (день св. Вита) — годовщину битвы на Косовом поле (1389), в которой сербское войско было разбито турками, что послужило началом многовекового османского ига. Во время той битвы сербу Милошу Обиличу удалось пробраться в стан врага и зарезать султана Мурада I. Лояльные боснийцы опасались, что сербские радикалы могли бы ознаменовать Видовдан покушением на австрийского наследника — так сказать, повторением подвига Обилича. Между Софией фон Гогенберг и хорватским политиком Иосипом Сунаричем, предупреждавшим герцогиню о возможной опасности, 27 июня произошел следующий диалог:
— «Дорогой Сунарич, вы, однако, ошиблись, все совсем не так, как вы утверждали... Мы побывали всюду, и везде сербское население принимает нас столь радушно и искренне, что мы действительно счастливы».
— «Ваше высочество, я молю Бога, чтобы завтра вечером, когда я буду иметь честь увидеть вас снова, вы бы смогли повторить те же слова. Тогда у меня с сердца спадет камень, большой камень!»
Генерал-губернатор Боснии и Герцеговины Оскар Потиорек, однако, никаких опасений не испытывал. Этот самоуверенный человек знал о нелюбви наследника к чрезвычайным мерам безопасности. Кроме того, Потиорек был убежден, что обстановка во вверенной ему провинции спокойная и жизни наследника ничто не угрожает. Помимо ста двадцати полицейских, несших свою обычную службу, никаких жандармов или войсковых частей, призванных охранять Франца Фердинанда, в Сараево 28 июня 1914 г. не было! Между тем четырьмя годами ранее, когда боснийскую столицу посетил император Франц Иосиф, улицы города были оцеплены кордоном солдат. Контраст оказался настолько разительным, что позднее многие, присутствовавшие в роковой день в Сараево, говорили и писали о «ловушке», в которую якобы попал наследник. Словно бы сербские террористы, желавшие гибели Франца Фердинанда, и австрийские чины, призванные его охранять, действовали заодно...

Конечно, это было не так. Однако поразительная халатность, допущенная Потиореком и его подчиненными, говорит о многом. В первую очередь — о далеко не блестящем состоянии государственного аппарата монархии, который оказался не способен защитить второго человека в государстве. Но также и о странном отношении к наследнику, жизнь которого была поставлена под угрозу с такой бесшабашностью, будто речь шла о каком-нибудь захудалом майоре...

Сараевское убийство описано очевидцами и историками досконально, буквально поминутно. Утром 28 июня, осмотрев казармы местного гарнизона, Франц Фердинанд и София в сопровождении генерал-губернатора Потиорека, мэра Сараево Чурчича и небольшой свиты на автомобилях направились по широкой набережной реки Милячка в муниципалитет, где должен был состояться прием в честь высоких гостей. Поскольку программа визита наследника не была секретной, члены группы «Млада Босна» успели подготовиться и занять места на улице вдоль пути следования кортежа — среди толпы, кричавшей эрцгерцогу «ура» по-сербски и по-немецки. Первый террорист, молодой мусульманин-босняк Мухаммед Мехмедбашич, оробел и не бросил бомбу, лежавшую у него в кармане. Стоявший чуть поодаль серб Неделько Чабринович оказался решительнее: он метнул в машину наследника (скорость кортежа не превышала 20 км в час) гранату, которая отскочила от сложенной «гармошкой» крыши — день был жаркий и солнечный, поэтому эрцгерцог ехал в открытом автомобиле. По другим сведениям, Франц Фердинанд увидел, что какой-то темный предмет летит из толпы прямо в Софию (она находилась ближе к террористу), и рукой отбил бомбу, как мяч, после чего та, срикошетив от крыши, упала на землю и взорвалась. Несколько человек из свиты, ехавшие в задних Машинах, получили ранения. Чабриновича арестовали на Месте. Кортеж наследника продолжил путь.

Франц Фердинанд был не испуган, а взбешен. Прибыв в Муниципалитет, он обрушился на мэра Сараево, который Меньше других был виновен в случившемся: «Господин бургомистр! Я приехал в Сараево с визитом — а здесь в меня бросают бомбы! Это возмутительно! Ладно, теперь можете говорить». Чурчич дрожащим голосом произнес заранее подготовленную приветственную речь. Эрцгерцог понемногу успокоился и по окончании приема даже поблагодарил мэра и жителей Сараево «за овации, которыми они встретили меня и мою супругу — тем более, что тем самым была выражена и радость по поводу неудавшегося покушения». Затем наследник решил, что дальнейший маршрут будет изменен: вместо того, чтобы отправиться в центр города, к местному музею, кортеж должен был снова проехать по набережной к госпиталю, поскольку эрцгерцог решил навестить раненных бомбой Чабриновича.

Однако в возникшей суматохе об изменении программы не сообщили водителю автомобиля, и когда у Латинского моста тот повернул направо — в соответствии с прежним маршрутом, — Потиорек закричал шоферу, чтобы тот остановился и вернулся на набережную. Водитель затормозил. Машина эрцгерцога оказалась в паре метров от места, где стоял другой член «Млады Босны» — 19-летний Гаврило Принцип, вооруженный револьвером. Принцип, как и другие террористы, точно не знал, чем закончилось покушение Чабриновича, и в смятении бродил по улицам, пока — совершенно случайно! — не оказался лицом к лицу со своими жертвами. Один из офицеров свиты, находившихся в машине, которая ехала за автомобилем эрцгерцога, вспоминал: «Я увидел, как молодой человек, стоявший справа от машины, поднял руку и с расстояния в 5—6 шагов выстрелил в наследника».
Изображение

Сам покушавшийся между тем находился в таком состоянии, что, как он позднее признался на допросе, стрелял, почти не целясь. Тем более удивительно, насколько точной оказалась его стрельба: одна из пуль Принципа разорвала аорту Софии фон Гогенберг, другая перебила шейную артерию Франца Фердинанда. Герцогиня скончалась почти моментально, успев лишь воскликнуть: «Боже, что случилось?!» Ее муж жил еще несколько минут. Согласно показаниям графа Гарраха, стоявшего слева от наследника на подножке автомобиля, Франц Фердинанд успел прокричать: «Соферль, Соферль (уменьшительное от имени София на венском диалекте). Не умирай! Живи, ради детей!» Позднее правдивость слов Гарраха подвергалась сомнению, поскольку ранение наследника было настолько тяжелым, что он вряд ли был способен произнести эти фразы. Впрочем, даже если бы граф «
по какой-то непонятной причине выдумал эти слова..., их можно считать великолепной подделкой, поскольку звучат они абсолютно правдоподобно. Когда силы оставляют человека, он часто обращается к глубинным источникам своей жизни. Для Франца Фердинанда [таким источником] была его семья»
(GalandauerJ. Frantisek Ferdinand d’Este, naslednik trunu. Praha, 2000).

Все было кончено. 29 июня траурная процессия пронесла гробы с телами Франца Фердинанда д’Эсте и Софии фон Гогенберг по улицам Сараево. 2 июля их доставили в Вену. Затем останки убитых супругов были выставлены в хофбургской часовне для прощания. Обер-гофмейстер императорского двора князь Монтенуово решил соблюсти все детали придворного траурного церемониала: гроб Софии стоял на постаменте куда более низком, чем гроб ее супруга, поскольку герцогиня была «всего лишь» придворной дамой, не заслуживавшей равенства с Габсбургами — даже после смерти. Франц Фердинанд догадывался о том, что его неравный брак когда-нибудь будет иметь подобные последствия, а потому завещал похоронить себя не с остальными Габсбургами в склепе церкви капуцинов, а вместе с женой, которая значила для него куда больше, чем все родственники, вместе взятые. Местом захоронения должен был стать замок Арштеттен под Веной. Процессия, сопровождавшая останки наследника и его супруги в Арштеттен, стала своеобразной демонстрацией протеста против формализма габсбургского двора, поставившего древние традиции и этикет выше уважения к жертвам сараевской трагедии. Во главе этой тихой демонстрации за гробом своего дяди шел Молодой эрцгерцог Карл — новый наследник трона.

А что же Франц Иосиф? Получив известие об убийстве Франца Фердинанда и его жены, престарелый император воскликнул: «Бедные дети!» — имея в виду, впрочем, не погибших, а их детей, Софию, Макса и Эрнста, оставшихся сиротами. Затем с уст престарелого императора сорвалась загадочная фраза, значение которой историки по-разному толкуют до сих пор:
«Ужасно. Нельзя бросать вызов Всевышнему... Провидение восстановило тот порядок, который я, увы, не смог сохранить».
Что хотел сказать Франц Иосиф? Имел ли он в виду морганатический брак наследника, которым тот «бросил вызов Всевышнему», нарушив «священные» монархические традиции, или же речь шла о том, что Франц Фердинанд, по мнению его дяди, не годился для императорской короны, а потому пули Таврило Принципа послужили орудием судьбы, предотвратив то, чего не должно было быть — царствование Франца II? Бог весть...

Как бы то ни было, особой скорби по поводу гибели племянника император, видимо, не испытывал. Близости между ними никогда не было, а душа самого Франца Иосифа оказалась настолько закалена многочисленными предыдущими утратами, что черствость, проявленная царственным старцем после сараевского убийства, никого особенно не удивила. Да и в обществе по резкому, замкнутому и вспыльчивому Францу Фердинанду скорбили не слишком сильно.

В Будапеште правящие круги почти откровенно радовались гибели своего давнего недоброжелателя, среди славянских подданных императора и короля царило по большей части равнодушие (хотя газеты наперебой возмущались «подлым убийством»), сочувствующие сербским националистам потирали руки, а лояльные Габсбургам обыватели отмечали, что даже в Вене «нет никакого траурного настроения. В Пратере... повсюду играет музыка». Только приближенные покойного эрцгерцога были в отчаянии: вместе с Францем Фердинандом погибли их надежды на реформирование Австро-Венгрии. Но и эти люди в первые июльские дни 1914 г. еще не представляли себе, чем обернутся для монархии, Европы и всего человечества выстрелы, прозвучавшие в Сараево.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Война и крах (1914—1918). Расстановка сил

Новое сообщение ZHAN » 07 окт 2018, 14:00

Франц фон Мачеко был советником императорского и королевского министерства иностранных дел и считался там одним из наиболее толковых дипломатов-аналитиков. В июне 1914 г. министр граф Л. Берхтольд поручил Мачеко составить меморандум, в котором должна была быть подробно проанализирована международная ситуация, в первую очередь положение на Балканах, с точки зрения австро-венгерской дипломатии и перспектив дунайской монархии. Предполагалось, что документ, составленный Мачеко, Будет представлен Берхтольдом германскому руководству — не только для того, чтобы Берлину стала окончательно ясна позиция ближайшего союзника, но и с целью подтолкнуть Вильгельма II и его дипломатов к совместным с Веной действиям, прежде всего в балканском вопросе. Речь шла именно о дипломатической активности центральных держав: силовые методы разрешения ситуации на Балканах австро-венгерское руководство (за исключением Конрада фон Гетцендорфа) вплоть до Сараево считало слишком рискованными. Однако после убийства наследника престола меморандум Мачеко был переработан и в начале июля уже служил для обоснования радикального, т. е. военного, решения.

Мачеко работал быстро: для составления обширного меморандума ему понадобилось менее двух недель. Первая версия документа была готова 24 июня — за несколько дней до выстрелов в Сараево. Дипломат отмечал, что
«если сравнить сегодняшнюю ситуацию с той, которая имела место перед большим кризисом (двумя балканскими войнами), необходимо констатировать, что общий результат [развития событий], с точки зрения как Австро-Венгрии, так и Тройственного союза в целом, ни в коем случае не может быть назван благоприятным».
Причину такого положения Мачеко (чью позицию разделяло высшее руководство дунайской монархии) видел, с одной стороны, в нарастающей агрессивности держав Антанты, особенно России и Франции, а с другой — в отсутствии у Германии и Австро-Венгрии четкой стратегии действий, направленных на упрочение своего влияния на юго-востоке Европы.

Особое внимание в меморандуме Мачеко уделялось отношениям двух центральных держав с Румынией и Болгарией. Неожиданный визит Николая II в румынский порт Констанца в начале июня 1914 г., теплый прием, оказанный там царю, явное усиление проантантовских сил в Бухаресте и, наконец, дерзкая выходка русского министра иностранных дел С. Сазонова, который во время автомобильной поездки вместе со своим румынским коллегой И. Братиану как бы ненароком заехал на территорию венгерской Трансильвании,— все это привело Мачеко и Берхгольда к выводу о том, что шансов удержать Румынию в сфере влияния Тройственного союза остается все меньше.

В качестве альтернативного союзника центральных держав на Балканах могла рассматриваться Болгария, но здесь многое зависело от немцев: болгарское правительство находилось в тяжелом финансовом положении, и крупный кредит, предоставить который болгарам мог лишь Берлин (у Вены для этого не было достаточных средств), представлялся реальной возможностью склонить царя Фердинанда на сторону Тройственного союза. Австро-венгерская дипломатия, впрочем, наилучшим решением считала союз с Болгарией при одновременном благожелательном нейтралитете Румынии. (В последнем монархия Габсбургов была особенно заинтересована из-за большой протяженности румыно-венгерской границы.) Для этого, однако, центральные державы должны были устранить румыно-болгарские противоречия, которые в результате второй балканской войны приобрели дополнительную остроту.

Сильно беспокоил Австро-Венгрию и албанский вопрос. После поражения Турции в первой балканской войне Албания получила независимость, но стабильное правительство в этой горной и очень бедной стране так и не появилось. Албанскими междоусобицами пользовалась Италия, рассчитывавшая сделать Албанию своим плацдармом на Балканах. Эта проблема наряду с итальянским ирредентизмом в юго-западных областях монархии подрывала прочность Тройственного союза. Многие в Вене, впрочем, давно уже не сомневались во враждебности итальянцев. Конрад фон Гетцендорф злобно шутил, что на Италию действительно можно положиться: нет никаких сомнений в том, что свои союзнические обязательства она не выполнит.

Английский историк С. Уильямсон на основании анализа австро-венгерской дипломатической корреспонденции первой половины 1914 г. даже пришел к заключению, что
«ни одна проблема, включая Сербию, не занимала Вену в последние месяцы перед сараевским покушением до такой степени, как албанский вопрос и обусловленная им нелояльность итальянцев»
(Williamson S.R., Jr. Austria-Hungary and the Origins of the First World War. L., 1991. P. 167).

Впрочем, поведение Италии в Албании было скорее следствием, а не причиной «нелояльности» Рима. Причины заключались в другом — прежде всего в давней, исторически обусловленной неприязни Италии к Габсбургам и тирольском ирредентизме.

Однако главной головной болью императорских дипломатов все-таки нужно считать Сербию. Дополнительным фактором беспокойства для Австро-Венгрии в 1913—1914 гг. стали упорные слухи о готовящемся объединении Сербии и Черногории, что привело бы, с точки зрения венских правящих кругов, к еще большей изоляции монархии на Балканах. Сербская проблема имела более длительную историю, чем албанская, и к ней в Вене как будто успели привыкнуть. Тем не менее ни Мачеко, ни его шеф, ни сам император не питали в 1914 г. иллюзий относительно характера австро-сербских отношений и той опасности, которую представляют для монархии великосербский проект и панславизм. Корни этой опасности австро-венгерские политики видели, однако, не в Белграде, а в Петербурге, полагая, что самоуверенная политика Сербии в значительной степени обусловлена поддержкой, которую она в критический момент рассчитывала получить от России.

Итак, из всего клубка балканских противоречий наиболее серьезными Австро-Венгрии представлялись ее собственные трения с Россией.

Мачеко считал, что агрессивность России, которую он усматривал в ее стремлении расширить сферу своего влияния на Балканах, окончательно вытеснить из региона Австро-Венгрию, не говоря уже о Турции, и в конечном итоге овладеть выходом в Средиземное море — все это обусловлено ходом самой истории Российской империи:
«Если мы посмотрим на развитие России в течение последних двух веков, колоссальный рост численности ее населения, территории, экономической и военной мощи и примем во внимание тот факт, что эта великая империя... по-прежнему отрезана от свободных Морей (т. е. Средиземноморья и Атлантики), можно понять, почему русская [внешняя] политика уже давно носит... столь агрессивный характер».
Поэтому, заключал австрийский дипломат,
«в общих интересах [дунайской] монархии и Германии... вовремя дать отпор такому развитию ситуации [на Балканах], которое поддерживается Россией, поскольку позднее было бы уже невозможно предотвратить подобное развитие».
Отдавая должное своеобразной объективности советника австро-венгерского МИД, признававшего историческую необходимость для России занимать активную позицию в «восточном вопросе», отметим, что далеко не бесспорный тезис об агрессивности, присущей русской политике накануне Первой мировой, словно перекочевал из меморандума Мачеко в некоторые исследования, посвященные причинам войны и пресловутому Kriegsschuldfrage — вопросу о ее виновниках. Так, уже упоминавшийся С. Уильямсон безапелляционно утверждает, что
«благодаря французским финансам и британской снисходительности Санкт-Петербург проводил агрессивную политику на Балканах... Ни Вена, ни Берлин не могли игнорировать тот факт, что Россия кое-что знала о заговоре (против Франца Фердинанда; никаких подтверждений этого «знания» Уильямсон, впрочем, не приводит.) или по меньшей мере помогла создать атмосферу, в которой подобный террористический акт мог стать актом государственной политики (очевидно, сербской; однако убедительные доказательства причастности сербского правительства к сараевскому убийству так никогда и не были найдены). Русская угроза в гораздо большей степени... предопределила реакцию двух союзников (Австро-Венгрии и Германии.) на случившееся в Сараево, чем англо-германское морское соперничество или даже австро-сербский антагонизм»
(Williamson, 197).

Серьезное обвинение. Однако для того, чтобы проверить его основательность, а также понять, почему в роковые дни, последовавшие за убийством эрцгерцога, Вена и Берлин, Петербург и Белград, Париж и Лондон действовали так, а не иначе, и почему эти действия в конечном итоге привели к мировой войне, стоит взглянуть на расстановку геополитических сил, сложившуюся к июлю 1914 г. Взглянуть — и попытаться по возможности непредвзято проанализировать позиции сторон. Естественно, нужно сразу смириться с тем, что этот анализ будет кратким и весьма неполным: ведь даже подробнейшие и весьма объемные монографии, ставшие классикой исторической литературы, оказались не в состоянии внести стопроцентную ясность в вопрос о причинах Первой мировой войны, который по праву считается одной из сложнейших проблем всемирной истории.

Многообразные факторы, вызвавшие в 1914 г. колоссальное военное столкновение стран и народов, можно, на наш взгляд, разделить на три группы по временному признаку: долгосрочные, среднесрочные и непосредственные. Ведь нельзя забывать о том, что каждый шаг, совершенный сторонами в июле 1914 г. —
«решение Австрии предпринять решительную акцию против Сербии, германское решение поддержать Австро-Венгрию, сербское решение не принимать часть условий австрийского ультиматума, русское решение оказать поддержку Сербии, британское решение вмешаться и, наверное, самое важное — решения России и Германии объявить мобилизацию — все это предопределялось множеством ранее принятых решений, планов, сложившихся представлений, суждений и отношений, которые необходимо проанализировать, если мы хотим понять, что же случилось в июле 1914 года».
(Joll J. The Origins of the First World War. L. — New York, 1992.)

К непосредственным факторам, которые привели к началу войны, следует отнести как само сараевское убийство, так и действия политического руководства разных стран после этого события, т. е. весь июльский кризис, заметную роль в развитии которого сыграли субъективные мотивы и частные обстоятельства (например, возраст императора Франца Иосифа или установившаяся в Австро-Венгрии практика предоставления летних отпусков солдатам для уборки урожая). Значение этих факторов ни в коем случае не следует преуменьшать. Стоит представить себе, к примеру, что вместо воинственного Л. Берхтольда министром иностранных дел Австро-Венгрии летом 1914 г. оказался бы миролюбиво настроенный граф И. Тиса, а при русском дворе влиянием пользовались бы не министр земледелия А. Кривошеин и военный министр А. Сухомлинов (сторонники военного вмешательства в австро-сербский конфликт), а более здравомыслящие люди — и результат июльского кризиса мог оказаться совсем иным.

Вторая группа факторов — среднесрочные — включает в себя обстоятельства, возникшие в Европе, в первую очередь на Балканах, в 1908—1914 гг., т. е. после боснийского кризиса. Именно в этот период отношения между великими державами превратились в цепь дипломатических конфликтов, каждый из которых углублял политическую и психологическую пропасть между его участниками. В эти же годы приобрело особый размах национальное движение балканских народов, произошел всплеск национализма, причем не только на Балканах, а небольшие государства, такие как Сербия или Болгария, превратились в самостоятельные геополитические факторы, осложнявшие и запутывавшие и без того тяжелую ситуацию. Без учета этой среднесрочной ретроспективы невозможно понять, почему сараевское убийство стало спичкой, брошенной в бочку с порохом, — ведь сам по себе теракт против высокопоставленной особы не был в тогдашней Европе ничем из ряда вон выходящим. (В конце концов, не стало же убийство императрицы Елизаветы итальянским анархистом в 1898 г. поводом для военного столкновения между Австро-Венгрией и Италией.)

В свою очередь, боснийский и все последующие кризисы, закончившиеся мировой войной, имели собственные предпосылки, т. е. долгосрочные факторы, которые отнюдь не сводились к ленинским «империалистическим противоречиям», хотя отрицать существование таких противоречий было бы глупо. Движущей силой мировой политики в начале XX в. стал национализм, о природе которого уже шла речь (см. «Кризис назревает: империя и ее народы»). Основным противоречием, свойственным эпохе «классического империализма», было поэтому противоречие между внешней «формой» и внутренниим «содержанием» большинства европейских держав. С одной стороны, эти державы во все большей степени становились государствами национальными, с другой же — они вели имперскую политику, важнейшей характеристикой которой является универсализм, стремление к решению задач если не мирового, то уж во всяком случае наднационального масштаба.

В дунайской монархии это противоречие было особенно острым, поскольку под имперской оболочкой здесь шло формирование сразу нескольких современных наций. При этом националистически настроенная часть правящей элиты этих народов (в первую очередь венгров, австро-немцев, чехов и югославян) начала рассматривать создание собственных национальных государств — или воссоединение с другими национальными государствами, например Германией или Сербией — в качестве своей стратегической цели. Однако в Вене по-прежнему не понимали особенностей новой эпохи, и габсбургская дипломатия в начале XX столетия зачастую действовала так же, как и сто лет назад, надеясь найти в удачном разрешении внешнеполитических проблем рецепт для решения проблем внутренних. Имперская внешняя политика вступала в конфликт с постимперским характером дуалистического государства, и именно поэтому позиции Австро-Венгрии в империалистическую эпоху выглядели особенно уязвимыми.

Итак, корни столкновения 1914 г. уходят в глубь XIX столетия. Чтобы не запутаться, представляется удобным проанализировать основные направления политики каждой из европейских стран, причастных к возникновению мировой войны. (По отношению к Австро-Венгрии это в общих чертах было сделано выше.)
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расстановка сил. Германия

Новое сообщение ZHAN » 08 окт 2018, 11:47

Агрессивная и напористая Weltpolitik, которую правящие круги Германии стали проводить после отставки Бисмарка, явилась одной из причин того, что атмосфера в Европе к началу второго десятилетия XX в. стала предгрозовой. При этом нужно отметить, что сама Weltpolitik представляла собой логическое следствие политического, экономического и национального подъема немецкого народа, сильнейший толчок которому дало осуществленное «железным канцлером» объединение Германии. Способ этого объединения — «сверху», «железом и кровью» — определил облик Германской империи и характер ее политики в конце XIX — начале XX вв.

Наиболее яркими проявлениями энергичной борьбы немцев за место под солнцем стали германская колониальная экспансия в Африке, Китае, Океании и на Ближнем Востоке и впечатляющая программа перевооружения, в первую очередь строительство мощного современного военно-морского флота. Все это вызывало серьезную тревогу главным образом в Лондоне и Париже. Впрочем, рассматривать Германию как серьезного и опасного соперника в борьбе за господство на морях и в колониях руководители британской политики стали далеко не сразу. Так,
«в 1898—1901 гг. постоянно зондировалась возможность англо-германского союза, хотя до конкретных переговоров дело не дошло. В конце концов эти планы потерпели неудачу главным образом из-за того, что немцы думали: Англия и так от нас никуда не денется; если англичане готовы договариваться уже сейчас, когда наш флот по большей части еще находится на бумаге, тем более сговорчивыми станут они, когда наши позиции на море усилятся»
(HaffnerS. Od Bismarcka к Hitlerovi. Praha, 1995).

От этой иллюзии Берлин избавился лишь позднее — после того, как Великобритания в 1904 г. разрешила свои колониальные противоречия с Францией и заключила с ней союз (Entente cordiale, «Сердечное согласие», ставшее основой Антанты), а три года спустя подписала соглашение о сотрудничестве и с Россией, пойдя на компромисс в вопросе о сферах влияния двух держав в Иране и Средней Азии. Тем не менее англичане не стремились к разрыву с Германией, стараясь наладить с ней корректные отношения. Камнем преткновения здесь была военно-морская программа Германии, и Лондон безуспешно добивался от кайзеровского правительства ее замораживания — в обмен на возможные компенсации в колониях. Впрочем, британцы не собирались поступаться ни пядью земли своей империи, предлагая Германии поживиться за счет португальских или бельгийских владений в Африке.

В феврале 1912 г. в Берлин приехал британский министр обороны Р. Холдейн, попытавшийся уговорить немцев умерить военно-морские амбиции. Вильгельм II и его канцлер Т. Бетман-Гольвег, в свою очередь, потребовали от Великобритании гарантий нейтралитета в случае войны на континенте, что противоречило планам англичан, которые годом раньше пошли на укрепление военного сотрудничества с Францией. Миссия Холдейна провалилась. Шеф австро-венгерской дипломатии А. Эренталь незадолго до смерти с тревогой отмечал, что
«антагонизм между Германией и Англией вступает в более серьезную стадию, так что не исключено, что мы как верные союзники будем должны вступить в бой на стороне Германии».
Опасения же Лондона объяснялись тем, что
«в 1914 г. Германия несла угрозу не какой-то конкретной [английской] колонии..., а скорее общую угрозу, которую представлял собой немецкий флот для стратегически важных линий коммуникации и британской мировой торговли».
(Joll, 181).

Тем не менее было бы недопустимым преувеличением утверждать, что основной причиной катастрофы 1914 г. стало противостояние Германии и Великобритании на морях и в колониях. Упорное нежелание Лондона до самого последнего момента вступать в войну свидетельствует о том, что на берегах Темзы не считали это противостояние настолько серьезным, чтобы ввязываться из-за него в бойню на континенте, и не стремились любой ценой поставить Германию на колени. Точно так же и в Берлине очень хотели добиться невмешательства англичан в начавшийся конфликт. Когда 1 августа 1914 г. Вильгельм II получил известие (позднее оказавшееся ложным) о том, что британское правительство готовится объявить о своем нейтралитете, он приказал принести шампанское. Однако радовался император преждевременно.

Отношения Германии с Россией накануне Первой мировой войны были еще более сложными и запутанными, чем с Великобританией. Еще при Бисмарке, в 1887 г., обе империи заключили так называемый «перестраховочный договор», согласно которому,
«если одна из высоких договаривающихся сторон окажется в состоянии войны с третьей державой, другая сторона сохранит по отношению к первой благожелательный нейтралитет и приложит все усилия к тому, чтобы конфликт был локализован. Это обязательство не касается войны против Франции или Австрии, которая возникла бы в случае, если бы одна из... сторон напала на одну из указанных держав».
Кроме того, по секретному протоколу Германия брала на себя обязательства сохранять благожелательный нейтралитет в случае войны России в защиту входа в Черное море (т. е. Босфора и Дарданелл) от посягательств иностранных держав. Однако после ухода «железного канцлера» договор продлен не был, поскольку его положения перестали соответствовать стратегическим целям германской политики.

В 1896 г. адъютант принца Генриха (брата Вильгельма II) Г. Мюллер составил для своего шефа служебную записку, в которой обосновал два тезиса. Первый — война с Англией без предварительного надлежащего роста германской военной мощи, прежде всего на морях, потребовала бы объединения усилий Германии с рядом других держав, в том числе с Россией. Второй — такая ситуация даже в случае победы не принесла бы Германской империи больших выгод, поскольку при этом
«Германия дорого платит за право иметь колонии и получает взамен чудовищное усиление России».
Против сближения с Россией выступал и адмирал А. фон Тирпиц, ставший инициатором и вдохновителем программы обновления кайзеровского флота. Однако поскольку перспективы отношений с Англией были по-прежнему неясны, немецкая дипломатия на рубеже XIX—XX вв. предпочитала вести по отношению к России сложную игру, в которой союз двух держав все-таки рассматривался в качестве одного из возможных вариантов развития событий. Б. фон Бюлов, канцлер Германии в 1900—1909 гг., писал:
«Отношения с Россией остаются первым пунктом нашей внешней политики... Считаю полезным улучшение [этих] отношений».
Более того: в июне 1905 г., во время встречи Николая II с Вильгельмом II в Бьёрке, кайзеру удалось убедить царя подписать новый союзный договор. В пункте первом этого документа говорилось о том, что каждая из сторон обещает, в случае нападения на другую сторону, прийти на помощь своей союзнице в Европе всеми сухопутными и морскими силами. Далее отмечалось, что обе державы в таком случае обязуются не вступать в сепаратные соглашения с противником одной из них. При этом Россия брала на себя обязательство не сообщать Франции о подписанном соглашении до его вступления в силу. Этот момент, в свою очередь, должен был наступить только после подписания мирного соглашения между Россией и Японией, которые находились тогда в состоянии войны. Стремясь преодолеть колебания нерешительного царя, Вильгельм II даже пообещал сколотить «континентальный альянс», присоединив к союзу Германии и России... Францию, что, учитывая характер франко-германских отношений, было совершенно нереально. Это вскоре поняли и в Петербурге, и в ноябре 1905 г. Николай II предложил германскому императору дополнить договор поправкой, согласно которой его первая статья не вступала в силу в случае войны Германии с Францией. Это не устраивало Берлин, и Бьёркский договор в конце концов так и остался пустой декларацией.

В первые годы XX в., с одной стороны, понемногу сглаживались противоречия между Россией и Великобританией, которые ранее несколько раз ставили обе державы на грань войны — ведь именно британская угроза была для России главным побудительным мотивом при заключении «перестраховочного договора» с немцами. С другой стороны, в Берлине больше не разделяли мнения Бисмарка о том, что «весь восточный вопрос не стоит костей и одного померанского гренадера». Активность Германии на Балканах и Ближнем Востоке возрастала, что беспокоило как Великобританию, так и Россию. В этом отношении политику Германской империи можно назвать близорукой: немцы сами подталкивали своих западных и восточных соседей друг к другу.

В 1898 г., посетив Константинополь, Вильгельм II провозгласил себя «другом и защитником» не только дряхлой Османской империи, но и всего мусульманского мира, обозначив тем самым возросший интерес Берлина к восточным делам. В первые годы нового века, потеснив союзную Австро-Венгрию на балканских рынках, немцы стали разрабатывать проект стратегически важной железной дороги Берлин — Багдад, прорываясь в Месопотамию, откуда было рукой подать до Аравии и Ирана — сферы британских и русских интересов. Наконец, после младотурецкой революции 1908 г. резко активизировалось военно-техническое сотрудничество Турции с Германией. Бюджет германской военной миссии в Константинополе, занимавшейся подготовкой и перевооружением армии султана, был значительно увеличен. В июне 1913 г. главой этой миссии был назначен генерал Лиман фон Сандерс, получивший также звание фельдмаршала турецкой армии и должность командующего турецкими войсками в Константинополе. Это вызвало резкую реакцию Петербурга, где считали неприемлемым такое усиление позиций Германии в районе, давно считавшемся зоной жизненных интересов России. Восточная политика Берлина была, несомненно, одной из основных причин ухудшения русско-германскйх отношений.

Внешнеполитический курс Берлина по отношению к Российской империи строился на желании оттеснить русских подальше от европейских дел, заинтересовав их колониально-экспансионистскими проектами на Ближнем и Дальнем Востоке, где интересы России неизбежно пересекались с британскими, что было выгодно Германии. В мае 1912 г. во время очередной русско-германской встречи на высшем уровне Вильгельм II вступил в длительную беседу с министром иностранных дел России С. Сазоновым, которому, по воспоминаниям последнего, в частности, сказал:
«Желтая опасность не только не перестала существовать, но стала еще грознее прежнего и, конечно, прежде всего для России... Вам остается только одно — взять в руки создание военной силы Китая, чтобы сделать из него оплот против японского натиска... Задачу эту может взять на себя одна только Россия, которая к тому предназначена, во-первых, потому, что она более всех заинтересована в ее выполнении, а во-вторых, потому, что ее географическое положение ей прямо на нее указывает».
(Сазонов, 54).

На это русский дипломат резонно возразил императору:
«Россия граничит с Китаем на протяжении приблизительно восьми тысяч верст, и... одного этого обстоятельства достаточно, чтобы она не стремилась к созданию на своих границах... могущественной иноземной силы, которая могла бы легко обратиться против нее самой».
Германия была заинтересована в отвлечении внимания и сил России на восток по стратегическим соображениям: это позволило бы ей в случае конфликта с Францией и, возможно, с Англией избежать войны на два фронта. Правда, немецкий генеральный штаб давно учитывал возможность одновременной войны на западе и востоке, и именно из этого исходил знаменитый «план Шлиффена», в соответствии с которым действовали германские войска в начале Первой мировой войны. В качестве главного противника Германии А. фон Шлиффен, занимавший до 1906 г. должность начальника генштаба, рассматривал Францию.

«Германия должна сосредоточиться на одном неприятеле, — писал Шлиффен, — самом сильном и опасном, каковым [для нее] может быть только Франция».

России отводилась роль второго противника, активные действия против которого могли быть развернуты только после разгрома Франции. Такой подход объяснялся не только чисто военными соображениями, но и тем, что в Берлине понимали: непосредственных поводов для военного столкновения у Германии и России почти не было, даже если учитывать описанную выше активность немцев на Балканах и Ближнем Востоке и ряд экономических противоречий между двумя странами.

Сам по себе достаточно справедлив риторический вопрос современного российского историка:
«Какие у России с Германией (не Австро-Венгрией) были такие уж острые разногласия, чтобы из-за них хвататься за оружие? По существу, никаких».
(Истягин Л. Г. Диалектика факторов с исторической дистанции // Пролог... С. 56).

Можно сказать, что обе державы стали в какой-то мере жертвами заключенных ими союзов с третьими странами: Германия — с Австро-Венгрией, Россия — с Сербией и Францией. После сараевского убийства, когда стало ясно, что в Вене намерены во что бы то ни стало примерно наказать Сербию, Германия была вынуждена поддержать своего союзника, т.к. разрыв с дунайской монархией, как уже не раз говорилось, грозил бы Берлину политической изоляцией. В свою очередь, Россия, оставаясь на протяжении четверти века верной союзу с Францией, обрекла себя на неприятельские отношения с Германией, поскольку разрешение германо-французских противоречий мирным путем после 1870 г. не представлялось возможным.

Говоря о германской политике накануне Первой мировой войны, необходимо учитывать еще один фактор. Националистическая и милитаристская пропаганда в империи Вильгельма II была более интенсивной, чем в других странах. Подавляющее большинство немецких политиков, не говоря уже о военных, находилось в плену шовинистической великогерманской идеологии, имевшей ярко выраженный антиславянский характер.
«Мысли о неизбежности войны Германии с Россией распространялись прежде всего прибалтийскими немцами-эмигрантами, прибывавшими в Германию с 70-х — 80-х годов XIX в.... Страх перед русским колоссом увязывался с презрением к так называемому полуазиатскому варварству русских и убежденностью в их экономической, военной и культурной отсталости... Исходившей из России «угрозе германской культуре», по мнению [немецких] публицистов, следовало своевременно противодействовать путем превентивной войны, которую они рассматривали как решающий момент борьбы между высокой и отсталой культурами».
(Туполев Б. М. Россия в военных планах Германии //Пролог...)

Можно вспомнить в этой связи и слова, как-то сказанные Вильгельмом II в приватной обстановке:
«Я ненавижу славян. Я знаю, что это грешно. Никого не следует ненавидеть, но я ничего не могу поделать; я ненавижу их».
Конечно, с такими настроениями трудно было наладить диалог с великой славянской державой.

Тем не менее, подводя итог рассуждениям о политике Германии в годы, предшествовавшие Первой мировой, хотелось бы дистанцироваться от популярных одно время (особенно в 20-е — 30-е гг.) утверждений о том, что именно на Германии лежит главная вина в развязывании войны. Во-первых, вопрос о виновниках случившегося в 1914 г. сейчас, к счастью, практически снят с повестки дня исторических исследований и дискуссий — в том смысле, что серьезные историки более не стремятся расставить страны «по ранжиру», от главных виновников до невинных жертв.

Во-вторых, говоря об истоках катастрофы 1914 года, нельзя забывать о внутренней логике национализма, захлестнувшего Европу в конце XIX — начале XX вв. Как известно,
«национализм любого вида имеет одинаковую основу, которая состоит в готовности людей эмоционально отождествлять себя со «своей нацией» ... Такая готовность легко поддается эксплуатации в политических целях»
(Хобсбаум Э. Век империи, 1875—1914. Ростов-на-Дону, 1999).

Когда-то, в эпоху первых буржуазных революций, национализм в Европе имел по большей части либерально-демократический характер, являясь идеологией социального и национального освобождения и/или объединения — там, где две эти задачи были тесно связаны между собой (как, например, в Германии и Италии). Однако авторитарно-имперские государственные механизмы, смонтированные еще в эпоху абсолютистских режимов, оказались на удивление крепкими и не были в XIX в. полностью уничтожены ни в одной из ведущих европейских стран — даже в республиканской Франции. Национализм постепенно оказался поставлен на службу империализму, утратив свою былую демократическую направленность, которую он «уступил» своему быстро набиравшему силу сопернику — социализму. Комбинация «классического» империализма и национализма, наиболее ярким примером которой была созданная Бисмарком Германская империя, привела к появлению государств-хищников, готовых беспощадно бороться с другими такими же хищниками.

Вот почему рассуждения о том, кто более всего виновен в том, что хищники наконец сошлись в решающей схватке, представляются непродуктивными. Категорические заявления о том, что «июльский кризис (а значит, и Первая мировая война) был инициирован политикой Австро-Венгрии и Германии» (Игнатьев А.В. Внешняя политика России 1907— 1914 гг. Тенденции. Люди. События. М., 2000. С. 209), столь же далеки от истины, как и противоположные утверждения прогермански настроенных историографов, обвиняющих в разжигании мирового пожара исключительно Россию и ее клиента Сербию.

Что касается Германии, то по отношению к ней стоит, на мой взгляд, ограничиться следующим выводом: многие (но далеко не все) из средне- и долгосрочных факторов, обусловивших возникновение Первой мировой войны, действительно появились в результате агрессивной Политики Германской империи. После 1967 г., когда вышла наделавшая немало шуму монография немецкого историка Ф. Фишера «Схватка за мировое господство», в которой предвоенная политика Германии была подвергнута подробному, квалифицированному и лишенному «патриотических» симпатий анализу, подобная оценка стала в исторической науке более или менее общепринятой. Главная «вина» Германии заключалась в том, что ей удалось победить Францию в войне 1870—1871 гг., нажив себе тем самым смертельного и непримиримого врага. Именно франко-германское противостояние стало фактором, оказавшим влияние почти на все политико-дипломатические комбинации в Европе конца XIX — начала XX вв. Разгром армии Наполеона III при Седане был первым ходом в колоссальной шахматной партии, завершившейся в июле 1914 года матом всему «европейскому концерту держав».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расстановка сил. Россия

Новое сообщение ZHAN » 09 окт 2018, 11:14

Попытка обеих держав достичь компромисса в балканском вопросе, несмотря на временное улучшение русско-австрийских отношений в 1897—1908 гг., вызвала трения между Россией и Германией как союзником дунайской монархии. Это, в свою очередь, способствовало дальнейшему сближению Петербурга с Парижем, а затем и с Лондоном, и окончательному расколу Европы на два военно-политических блока. Таковы были для России основные долгосрочные политические факторы, предопределившие в конечном итоге ее участие в Первой мировой войне.

Факторы среднесрочные, как уже говорилось, возникли как следствие дипломатических кризисов 1908—1913 гг. Россия не могла быть довольна их результатами: в 1909 г. под давлением Берлина она уступила в вопросе о Боснии, а в период балканских войн не смогла извлечь сколько-нибудь ощутимые выгоды из изменившейся ситуации на юго-востоке Европы. (Хотя бы поэтому приведенное утверждение С. Уильямсона о русской «агрессивности» вряд ли соответствует действительности: агрессоры так себя не ведут.) К тому же единственным надежным союзником России в этом регионе, если не считать крохотной Черногории, являлась Сербия, и боязнь потерять этого союзника нельзя сбрасывать со счетов, говоря о мотивах, которые привели царское правительство летом 1914 г. к роковому решению. Более того, Балканы были тем регионом, где Петербург не мог в полной мере положиться на западных партнеров: по крайней мере один из них, Англия, не желал изменения статуса Проливов (через которые был запрещен проход военным кораблям всех стран) и появления русского флота в Средиземном море.

Наконец, проигранная в 1905 г. война с Японией и дипломатическое поражение России в Боснии, тяжело перенесенное патриотически и панславистски настроенной частью русской общественности, поставили во главу угла вопрос о престиже страны, ее репутации в глазах союзников и даже о сохранении Россией статуса великой державы. Об этом, в частности, писал в ноябре 1913 г. в докладе Николаю II глава русского МИД С. Сазонов, отмечавший, что
«во Франции и Англии укрепится опасное убеждение, что Россия готова на какие угодно уступки ради сохранения мира. Раз такое убеждение укрепится в наших друзьях и союзниках, без того не очень сплоченное единство держав Тройственного Согласия (Антанты) может быть окончательно расшатано, и каждая из них будет стремиться искать обеспечения своих интересов в соглашениях с державами противоположного лагеря».
Таким образом, в действиях русского правительства накануне войны, прежде всего во время июльского кризиса, фактор престижа сыграл особую роль.

Благодаря этому фактору логика действий России и Австро-Венгрии летом 1914 г. оказалась удивительно схожей. И в Вене, и в Петербурге очередному балканскому кризису придавали значение «последнего боя», решительного испытания своей страны на прочность, своего рода теста, который позволит определить, есть ли России и Австро-Венгрии место в концерте великих держав.

Соответствовали ли подобные представления действительности? :unknown:

В случае с Австро-Венгрией — скорее да, с Россией — скорее нет. Как уже отмечалось, для дунайской монархии статус великой державы и сохранение собственной, пусть и ограниченной, сферы влияния в Европе в значительной степени служили залогом внутренней стабильности и удержания государственного единства. Российская империя тоже не избежала межнациональных конфликтов (можно вспомнить хотя бы польскую и финскую проблемы), но их острота не шла ни в какое сравнение с конфликтами меджду народами Австро-Венгрии. Здание русской государственности в 1914 г. стояло на куда более прочной основе, чем монархия Габсбургов. Этому способствовал и экономический рост в благополучные 1909—1913 гг. Поэтому новый компромисс на Балканах, если бы Николай II решился пойти на него в 1914 г. во имя сохранения мира, хоть и вызвал бы, наверное, правительственный кризис и националистическую истерику в Думе, но вряд ли привел бы к более серьезным последствиям. Ведь
«на карту были поставлены жизненные интересы не России, а габсбургской Монархии, для которой речь шла о целостности и самом ее существовании»
(Исламов Т. М. Австро-Венгрия в Первой мировой войне// Новая и новейшая история. 2001. Ns 5.)

Мир был куда более выгоден для России, чем война, — во всяком случае, в 1914 г. Утверждение известного журналиста и издателя А. Суворина, полагавшего, что Российская империя поднимется «только удачной войной с кем-нибудь, все равно с кем», являлось следствием заблуждения, к сожалению, разделявшегося значительной частью русской общественности. Что же касается вышеприведенных опасений С. Сазонова, то вряд ли они были достаточно основательными. Поведение Лондона в дни июльского кризиса показало, что британскому правительству совсем не хотелось воевать, и вряд ли оно осудило бы Россию, прояви та в решающий момент желание способствовать дипломатическому разрешению австро-сербского конфликта. То же относится и к Франции, для которой союз с Россией был жизненно важным, учитывая характер ее отношений с Германией.

Однако здесь сыграли свою роль субъективные факторы: по обе стороны русско-австрийской границы, ставшей в августе 1914 г. линией фронта, не оказалось влиятельных политиков, склонных к компромиссу, который помог бы сохранить лицо обеим державам и спас Европу от катастрофы. Наиболее выдающиеся государственные деятели обеих империй, выступавшие против военных авантюр — Франц Фердинанд и П. Столыпин, — к тому времени уже ушли из жизни.

С точки зрения геополитической перед Россией в период, предшествовавший Первой мировой, стоял выбор между двумя стратегиями внешней политики: западной и восточной. Первая подразумевала продолжение политики, начатой еще Екатериной II и заключавшейся в поступательном продвижении России на запад и усилении ее влияния в Европе, прежде всего в районе Черного моря и на Балканах. Вторая основывалась на упрочении позиций России в Закавказье, Иране, Средней Азии и на Ближнем Востоке. Экспансия во всех этих регионах продолжалась в царствования Александра II и Александра III. Взятые вместе, обе стратегии означали стремление к постепенному расширению Российской империи и сфер ее влияния по направлению к трем океанам — Атлантическому, Индийскому и Тихому. Но к началу XX в. стало ясно, что России не под силу одновременно вести активную, наступательную политику в столь разных и отдаленных друг от друга уголках планеты. Нужно было остановить свой выбор на одном из основных направлений, стараясь поддерживать на остальных относительно выгодный для России статус-кво. Именно это было сделано в 1907 г. в Иране, разделенном по условиям русско-британского соглашения на сферы влияния двух держав. Еще раньше русская экспансия на Дальнем Востоке была остановлена Японией.

Ход событий подталкивал царское правительство к тому, чтобы снова, как в первой половине XIX в., сосредоточиться на европейской политике, в первую очередь балканском вопросе. Однако, в отличие от времен Александра I и Николая I, Россия больше не была «жандармом Европы»; напротив, состояние ее военной машины представляло собой сильнейший (но, увы, вовремя не услышанный) аргумент против военного столкновения с любой из европейских держав.

Вопрос о неготовности русской армии к Первой мировой войне достаточно подробно исследован. Приведем лишь основные факты, свидетельствующие о том, что поражения, которые потерпели русские войска на германском фронте в 1915—1917 гг., были, по сути дела, предопределены заранее.

С одной стороны, накануне войны русская армия, включая обученных резервистов, была крупнейшей в мире (5,6 млн. человек против 4,9 млн. у Германии, занимавшей второе место). В 1908—1914 гг. Россия имела самые крупные среди великих держав военные расходы. С другой же стороны, стартовая позиция Российской империи в гонке вооружений, развернувшейся в первые годы XX в., оказалась гораздо хуже, чем у Германии и в какой-то степени даже у Австро-Венгрии. Неудачная война с Японией практически лишила Россию военного флота; о состоянии же армии генерал А. Поливанов, в то время помощник военного министра, говорил на закрытом заседании Государственной Думы в апреле 1912 г.:
«Не хватало почти половины комплекта обмундирования и снаряжения, ...винтовок, снарядов, обозов, шанцевого инструмента, госпитальных запасов; почти совсем не было... гаубиц, пулеметов, горной артиллерии, полевой, тяжелой артиллерии, искровых телеграфов, автомобилей... Скажу коротко: в 1908 г. наша армия была небоеспособной».
На момент выступления Поливанова ситуация заметно улучшилась, но все же к 1914 г. были исправлены далеко не все вопиющие недостатки. В частности, сохранялась острая нехватка артиллерии: к началу войны в составе русской пехотной дивизии были семь батарей полевой артиллерии, в германской же дивизии — 14. Так называемая «Большая программа перевооружения» была принята накануне войны, причем осуществить ее планировалось не ранее 1917 г.

Итак, боеготовность русской армии летом 1914 г. была далека от идеальной. Еще менее совершенным выглядело ее командование и руководство военного ведомства во главе с коррумпированным министром А. Сухомлиновым, на котором лежит значительная доля вины за недостаточную подготовку русских войск к боевым действиям. Тем более авантюристическим выглядит решение Николая II и его правительства вступить в войну, которую, исходя хотя бы из чисто военных соображений, стоило оттянуть по меньшей мере на несколько лет. Это решение было продиктовано ложно истолкованными государственными интересами, соображениями престижа и чести, великодержавными и панславистскими настроениями русской политической и военной элиты.

В ура-патриотическом хоре потонули голоса немногих здравомыслящих политиков. Одним из них был русский посол в Японии барон Р. Розен. В январе 1914 г. он говорил, выступая в Петербурге перед членами Государственного совета:
«Уже два десятилетия Европа живет под режимом двух союзов, в которые две непримиримо враждебные державы (Франция и Германия) сумели втянуть остальные большие державы... Единственный выход — либо в устранении этого коренного антагонизма, интересам России совершенно чуждого, либо в вооруженном столкновении, от которого России, всегда верной принятым на себя обязательствам, отклониться будет невозможно».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расстановка сил. Сербия

Новое сообщение ZHAN » 10 окт 2018, 10:12

Главная союзница России на Балканах, Сербия, Вовсе не была «невинной овечкой», жертвой агрессивности и экспансионизма Габсбургов, как о том летом 1914 г. трубили русские и французские газеты. После дворцового переворота 1903 г. и избавления от экономической и политической зависимости от Австро-Венгрии внешняя политика Белграда становилась все более энергичной и направленной на объединение всех южных славян под властью династии Карагеоргиевичей.
«Идеалом [сербских националистов] была территория империи Стефана Душана, наиболее выдающегося сербского правителя средневековья. Националистов воодушевлял тот прогресс, которого Сербия добилась за последнее время. В результате балканских войн численность населения королевства выросла с 2,9 млн. человек до 4,4 млн. Таким образом, несмотря на глубокое разочарование, вызванное аннексией Боснии и Герцеговины Габсбургами, страна достигла многого...»
(Jelavich, II, 109—110).

После того, как в результате балканских войн Турция была фактически вытеснена из Европы, а Болгария заметно ослаблена, основным противником Сербии стала Австро-Венгрия. Рассчитывать на осуществление великосербской мечты в результате стихийного распада государства Габсбургов в Белграде пока не могли: даже среди сербского населения монархии, несмотря на рост радикально-националистических настроений, вплоть до 1914 г. преобладала лояльность по отношению к австрийской династии. Для этого имелись главным образом экономические причины: с материальной точки зрения сербам в Австро-Венгрии жилось лучше, чем в Сербии, которая оставалась одним из самых бедных государств Европы. Поэтому добиться своей стратегической цели белградское правительство могло только после военного поражения дунайской монархии.

Нанести его Габсбургам в одиночку Карагеоргиевичи были не в состоянии, посему подключение главного сербского союзника, России, к конфликту с Австро-Венгрией являлось составной частью внешнеполитической стратегии Белграда.
«Объективно, ей (Сербии) такая война была больше необходима, чем Монархии, только военное поражение последней открывало шансы на присоединение к Сербии населенных сербами, хорватами, словенцами земель Венгрии и Австрии».
(Исламов. Австро-Венгрия в первой мировой войне, 18).

Всемерное укрепление союза с Россией, пропаганда великосербских и панславистских идей среди славянского населения Австро-Венгрии, перевооружение и интенсивная боевая подготовка сербской армии — все эти цели преследовала националистическая группировка «Народна одбрана», созданная в 1908 г. Ее членами были многие министры королевского правительства, деятели основных политических партий страны и почти вся сербская военная верхушка.

Наиболее радикальная часть военных создала позднее тайную организацию «Черная рука» («Объединение или смерть»), причастную к подготовке террористов, осуществивших сараевское убийство, Однако в 1913—1914 гг. ситуация на сербской политической сцене складывалась не в пользу национал-радикалов. Деятельность «Черной руки» беспокоила принца-регента Александра, фактического главу государства при престарелом короле Петре, и премьер-министра Н. Пашича, считавшего, что время для решающего столкновения с северным соседом еще не пришло. Даже соглашение о военно-политическом сотрудничестве с Россией, заключенное в январе 1914 г. (оно юридически закрепило давно существовавшее положение дел), не гарантировало сербам успех в возможной войне по целому ряду причин. К ним относились и недостаточная боеготовность сербской армии, и нестабильная политическая обстановка в самой Сербии, и, наконец, отсутствие у белградских политиков стопроцентной уверенности в том, что в случае очередного кризиса Россия не сделает выбор в пользу мира, как в 1909 г.

Исходя из вышеприведенных соображений, а также опасаясь нового военного переворота, принц-регент и сербское правительство попытались приструнить чересчур ретивых активистов «Черной руки». Была создана альтернативная группировка лояльных престолу офицеров во главе с П. Живковичем (так называемая «Белая рука»), в задачу которой входила постепенная нейтрализация полковника Д. Димитриевича и его сторонников. Борьбу против организации «Объединение или смерть» поддержала и Россия, в том числе русский посол в Белграде Н. Гартвиг, известный своими панславистскими убеждениями и горячей симпатией к сербам. Русское правительство было заинтересовано в стабильном развитии союзной страны и потому предпочитало умеренного националиста Пашича опасному радикалу Димитриевичу. К тому же у российской монархии, которой не понаслышке было известно, что такое политический терроризм, вызывала тревогу склонность «Черной руки» к подпольно-террористическим методам борьбы за осуществление своих целей.

Тем не менее ни поддержка Петербурга, ни сараевское убийство, причастность к которому «Черной руки» (но не сербского правительства!) была быстро доказана, ни последующая война, обернувшаяся для сербов неисчислимыми страданиями, не заставили власти Сербии быстро и решительно покончить с национал-радикалами, которые, по сути дела, обрекли свой народ на эти беды.

Только в 1917 г. в греческих Салониках, где пребывало тогда сербское командование, состоялся суд над руководителями «Черной руки», обвиненными в подготовке покушения на принца-регента. В ходе следствия Д. Димитриевич дал письменные показания, в которых признал причастность группировки «Объединение или смерть» к убийству эрцгерцога Франца Фердинанда. Некоторые историки предполагают, что это была ловушка, подстроенная по поручению принца Александра П. Живковичем, посетившим Аписа в тюрьме. Лидеру «Черной руки» якобы обещали помилование в обмен на признание, которое было необходимо Карагеоргиевичам, чтобы обелить себя в глазах австрийцев:
«Сербское правительство... готовилось к переговорам с Австро-Венгрией и хотело иметь документ, который перекладывал бы всю ответственность за сараевское убийство на организацию «Объединение или смерть».
(Писарев. Сараевское убийство..., 61—62).

Впрочем, это не единственная версия появления признания Димитриевича. Как бы то ни было, Апис и двое его товарищей были обвинены в государственной измене и расстреляны в Салониках 26 июня 1917 г. Другие деятели «Черной руки» к тому времени или погибли на фронте, или жили за границей, или подверглись менее суровым наказаниям.

Не стоит слишком высоко оценивать усилия официального Белграда по обузданию «Черной руки». Во-первых, эти усилия диктовались внутриполитическими соображениями, а не желанием улучшить отношения с Австро-Венгрией, против которой была прежде всего направлена деятельность радикалов. Во-вторых, убеждения высшего сербского руководства не слишком сильно отличались от взглядов Аписа и его друзей. Победоносные балканские войны довели националистические настроения в Сербии, можно сказать, до точки кипения. К тому же в Белграде понимали, в сколь непростое положение попала Россия на Балканах, где именно Сербия оказалась единственным, помимо Черногории, союзником Петербурга.

Такая ситуация была, несомненно, выгодной для сербов: уже не Белград действовал с оглядкой на Петербург, а Петербург — чем дальше, тем в большей степени — учитывал интересы и пожелания Белграда. Хвост понемногу начал вертеть собакой. Ситуация, сложившаяся к лету 1914 г. в русско-сербских отношениях, была зеркальным отражением связей германо-австрийских: в обоих случаях сильный партнер был вынужден идти на поводу у слабого. Это положение стало следствием ситуации, сложившейся на юго-востоке Европы после балканских войн: теперь уже
«не всегда великие были ведущими, а малые ведомыми, зачастую инициатива исходила от последних, они же создавали... конфликтные ситуации, усиливая общую напряженность в континентальном и глобальном масштабах»
(Исламов Т. М. Восточноевропейский фактор в исторической перспективе//Пролог...).

Тем не менее автор далек от стремления представить Сербию в роли «поджигателя войны № 1» или по крайней мере провокатора, больше других способствовавшего ее началу. У сербов были причины желать войны с Австро-Венгрией при поддержке России — но не войны мировой. И не летом 1914 г., когда в силу описанных обстоятельств Сербия не была как следует готова к бою. Удивительная особенность Первой мировой вообще заключается в том, что в момент начала этой войны ее не хотел почти никто из лидеров великих и малых держав — но она тем не менее началась. Случилось так, что война оказалась развязана и в то же время возникла как бы сама собой, под влиянием обстоятельств, рабами которых оказались монархи, министры, военачальники — и в конечном итоге подвластные им народы и армии.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расстановка сил. Великобритания и Франция

Новое сообщение ZHAN » 11 окт 2018, 09:47

Стратегические цели внешней политики двух западных держав были практически неизменными на протяжении многих десятилетий. Франция после поражения в войне 1870—1871 гг. с Пруссией-Германией не переставала мечтать о реванше и возвращении потерянных Эльзаса и Лотарингии. Англия, которая еще в середине XIX в. стала обладательницей крупнейшей колониальной империи и господствовала на морях, стремилась к сохранению и упрочению этого положения, которое, однако, к концу столетия оказалось под угрозой со стороны держав, стремившихся к переделу мира. В результате
«британское правительство осознало, что Великобритания — империя, находящаяся в обороне, и ее ресурсов может и не хватить для защиты столь крупных приобретений».
(Joll, 177).

Однако долгое время не было ясно, кто станет главным соперником Лондона в борьбе за мировое господство.

До середины 90-х гг. XIX в. складывалось впечатление, что таким соперником — во всяком случае, в Африке и Юго-Восточной Азии — будет Франция. Острые противоречия между британскими и французскими интересами при разделе африканских колоний несколько раз едва не привели к вооруженному столкновению. К тому же до начала XX в. французский военно-морской флот был вторым по величине после английского. Однако в 90-е гг. внешнеполитические приоритеты Парижа определились окончательно: первое место в списке задач французской политики заняло сведение счетов с Германией. Шансы Франции добиться этой цели возросли после заключения в 1891—1893 гг. ряда соглашений с Россией, оформивших военно-политический союз двух стран. Тем самым было покончено с изоляцией Французской республики, сохранявшейся на протяжении более чем 20 лет. Заметное снижение доли ассигнований на флот при общем росте военных расходов Франции показывало, что в Париже уже не намерены бороться с Англией за колонии, а предпочитают как следует подготовиться к войне в Европе с «бошами».

Сближение между Великобританией и Францией привело, как уже говорилось, к возникновению в 1904 г. «Сердечного согласия». Колониальные споры в Африке и Азии были разрешены. Кроме того, в рамках англо-французских договоренностей Лондон обязался провести реформу своих до той поры незначительных сухопутных сил — с тем, чтобы в случае необходимости иметь возможность послать на континент экспедиционный корпус для поддержки французов. Впрочем, вплоть до 1911 г. условия военного сотрудничества между двумя державами не были сформулированы достаточно четко, и даже после этого либеральное правительство Великобритании предпочитало делать вид, что не связано никакими обязательствами на континенте. Как бы то ни было, Франция добилась дипломатического прорыва: теперь ее союзниками являлись крупнейшая морская (Англия) и одна из крупнейших сухопутных (Россия) держав. К тому же после разрешения итало-французского спора вокруг Туниса Париж и Лондон стали вовсю обхаживать Италию, стремясь оторвать ее от союза с Германией и Австро-Венгрией. Центральные державы были особенно озабочены укреплением франко-британо-итальянского морского сотрудничества в Средиземноморье.

Западные союзники неодинаково относились к своим потенциальным противникам — Берлину и Вене.

Непримиримая франко-германская вражда в 1870—1914 гг. оставалась, можно сказать, аксиомой европейской политики. Это лишний раз подтвердил марокканский кризис 1911 г., когда борьба Франции и Германии за влияние в этой далекой стране едва не привела к войне в Европе.

Англичане не были настроены столь решительно и вплоть до провала миссии Р. Холдейна в 1912 г. не оставляли попыток наладить с Берлином конструктивный диалог. Только в самый канун мировой войны стало ясно, что
«идея заключить колониальное соглашение между Англией и Германией... — по типу англо-французского или англо-русского — была бесплодной, поскольку их соперничество базировалось на более широкой основе»
(Joll, 185).

К Австро-Венгрии же в Лондоне относились достаточно ровно и иногда даже благожелательно. Во всяком случае, серьезных противоречий между обеими странами не возникало, и в августе 1914 г., провожая покидавшего Вену английского посла М. Банзена, Берхтольд посетовал:
«Мне кажется абсурдным, что столь добрые друзья, как Англия и Австрия, находятся в состоянии войны».
Как справедливо отмечает один из лучших знатоков австро-британских отношений в начале XX в. Ф. Р. Бридж,
«железная логика равновесия сил... привела в 1914 г. к участию Великобритании в [ее] первой и последней войне против дунайской монархии»
(Bridge F.R. Great Britain and Austria-Hungary 1906—1914: A Diplomatic History. L., 1972.)

Формально замечание о «первой и последней» войне Великобритании против Австрии не совсем верно: во время Семилетней войны 1756—1763 гг. обе державы также враждовали). В отношениях Австро-Венгрии с Францией каких-либо трений вплоть до 1914 г. тоже не наблюдалось — просто потому, что интересы двух стран практически нигде не пересекались.

Англо-русские противоречия до некоторого времени оставались не менее, а может быть и более серьезными, чем англо-германские. Во время русско-японской войны 1904— 1905 гг. Великобритания была полностью на стороне Японии, которой предоставляла разнообразную помощь. В то же время союзница России Франция не оказала Петербургу сколько-нибудь существенной поддержки — как из-за недостатка возможностей, так и стремясь избежать трений с Лондоном. Отношения между Россией и Англией после этого оставались настолько неприязненными, что заключение в 1907 г. русско-британского договора стало настоящей международной сенсацией. Это событие явилось, на мой взгляд, важнейшим следствием стратегического выбора между западной и восточной стратегиями, о котором говорилось выше и который был сделан русским правительством после Мукдена и Цусимы в пользу западного, направления. Тем не менее о прочном русско-британском союзе вплоть до 1914 г. говорить не приходится: договор 1907 г. касался лишь раздела сфер влияния в Иране и Средней Азии. Из всех соглашений, связавших между собой Великобританию, Францию и Россию, полноценным союзом могло быть названо лишь русско-французское.

Итак, последние семь лет перед катастрофой западные союзники и Россия находились в одной упряжке. Ее прочность не стоит переоценивать именно потому, что для России и Англии этот союз не являлся жизненно важным. Его существование было вызвано тем, что, с одной стороны, в Петербурге отдали предпочтение европейской, особенно балканской политике перед дальнейшей экспансией на Ближнем и Дальнем Востоке, а с другой — в Лондоне решили, что борьба с Германией принесет «туманному Альбиону» больше выгод, чем соперничество с Россией на азиатских просторах. Видимо, сыграла свою роль инерция мышления британских государственных деятелей и дипломатов, со времен Людовика XIV привыкших с подозрением смотреть на континент, стремясь не допустить там чрезмерного усиления той или иной державы. Поскольку кайзеровская Германия претендовала на роль европейского, а то и мирового гегемона, именно против нее — пусть и без особого желания — должен был выступить британский лев.

Положение Франции было намного более простым и одновременно более сложным. Простым — потому, что унижение, пережитое французами в 1870—1871 гг., и милитаристско-националистический характер режима Вильгельма II препятствовали мирному урегулированию франко-германского конфликта. Можно сказать, что Франция знала своего врага в лицо и имела достаточно времени для подготовки к решающей схватке. Сложным — потому, что надеяться на реванш Париж мог лишь в случае поддержки со стороны Англии и России, а эта поддержка, как мы уже выяснили, не была само собой разумеющейся. Поэтому именно Франция являлась душой Антанты, и летом 1914 г. французское руководство не испытывало особых сомнений, вступая в войну. Нельзя сказать, что западные державы желали этой войны, но обе они приняли ее: Англия — после долгих колебаний, Франция — практически сразу после того, как стало ясно, что Германия и Россия не намерены оставаться в стороне от австро-сербского конфликта.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расстановка сил. Италия, блоки

Новое сообщение ZHAN » 12 окт 2018, 08:50

Позиция Италии в предвоенные годы и месяцы была очень щекотливой. С одной стороны, она продолжала оставаться членом Тройственного союза, причем итало-германо-австрийский договор был в 1912 г. продлен еще на пять лет. С другой стороны, с одним из союзников, Австро-Венгрией, Италию разделяли достаточно серьезные противоречия, связанные, во-первых, со стремлением Рима получить те провинции дунайской монархии, где проживало итальянское население (Трентино, а позднее также Далмацию и Истрию), а во-вторых, с желанием утвердиться в Албании, превратив Адриатику во внутреннее итальянское море. К тому же общественное настроение в Италии на протяжении всех тридцати лет ее участия в Тройственном союзе оставалось неизменно антиавстрийским: сказывалась память о владычестве Габсбургов на севере Апеннин и борьбе с ними в годы Рисорджименто.

Впрочем, в правящих кругах Италии были деятели, искренне стремившиеся к выполнению союзнических обязательств — например, начальник генерального штаба итальянской армии генерал Поллио, который в сентябре 1913 г. участвовал в совместных маневрах центральных держав и произвел хорошее впечатление даже на такого ярого противника итальянцев, как Конрад фон Гетцендорф.

«Его серьезность, спокойствие и внимательность вызывали симпатию и доверие, — вспоминал Конрад. — Мне казалось, что, говоря о верности [Италии] своим обязательствам, он ведет себя честно и открыто...» Но «генерал Поллио не был Италией», — с горечью добавлял начальник австро-венгерского генштаба.

Позиция итальянского политического руководства была совсем иной. Ни премьер-министр Дж.Джолитти, ни министр иностранных дел маркиз ди Сан-Джулиано не считали, что вступление в войну на стороне Германии и Австро-Венгрии принесет Италии какие-либо выгоды. Военная слабость Италии, претендовавшей на создание собственной колониальной империи в Африке и Средиземноморье, проявилась к тому времени уже не раз. В 1896 г. итальянцы, попытавшиеся завоевать Абиссинию (Эфиопию), потерпели при Адуа позорное поражение от армии абиссинского негуса (императора), вооруженной луками, копьями и кремневыми ружьями. В 1911 г. Италия развязала войну против Османской империи в Ливии, но сумела покорить эту территорию лишь после того, как турки, подвергшиеся нападению балканских стран, запросили мира. Помня об этих неудачных операциях, в Риме не хотели портить отношения с Англией и Францией, чей объединенный флот в Средиземном море мог легко уничтожить итальянские эскадры и атаковать беззащитное побережье Апеннинского полуострова.

К внешним факторам нужно добавить и внутриполитические — свойственную Италии правительственную чехарду и общую социальную нестабильность. Летом 1914 г. будущий фашистский диктатор Б. Муссолини, в ту пору еще радикальный социалист, угрожал правящим кругам: «Италия не намерена вставать на путь самоуничтожения, она преследует одну цель — абсолютный нейтралитет. Либо правительство смирится с этой необходимостью, либо пролетариат принудит его к этому всеми доступными ему средствами». Сам Муссолини спустя всего лишь несколько месяцев стал горячим сторонником вступления Италии в войну (правда, на стороне Антанты), однако в тот момент его пацифистские призывы отражали мнение значительной части итальянского общества.

Исходя из всех этих соображений, шеф итальянской дипломатии Сан-Джулиано в самый разгар июльского кризиса отмечал, что «в настоящий момент мы должны оставить всех дома и за границей в неведении относительно нашей позиции и решений и постараться обеспечить позитивное развитие событий». Это означало — развитие, благоприятное для Италии, позволяющее ей достичь своих внешнеполитических Целей, не прилагая к тому серьезных военных усилий. Самая слабая из европейских держав, Италия действительно не хотела войны, но и не желала остаться не у дел при будущем дележе добычи победителями. Отсюда — тайный торг, который организовало итальянское правительство между двумя враждующими блоками позднее, весной 1915 г., ожидая, кто предложит ему больше в случае присоединения Италии к одному из них. Пока же, летом 1914-го, в Риме предпочитали оставаться в стороне...

Итак, в 1914 г. два блока европейских держав были одновременно готовы и не готовы к большой войне.

Готовы, поскольку состав обеих коалиций (за исключением Италии, Румынии, Греции и Болгарии, вставших на ту или иную сторону уже в ходе войны) окончательно определился, а возможностей для мирного разрешения накопившихся между ними противоречий оставалось все меньше.

Не готовы потому, что почти во всех странах, оказавшихся причастными к возникновению мирового пожара, программы перевооружения не были доведены до конца, внутриполитическая обстановка не всегда отличалась стабильностью, а само сараевское убийство поначалу не рассматривалось ни в одной из европейских столиц (включая Вену, Петербург, Берлин и Белград) как повод к столкновению европейского масштаба.

Если в 1908 г. Антанта и центральные державы не стали воевать из-за Боснии, в 1911 -м — из-за Марокко, а в 1913-м — из-за Албании, почему в 1914 г. они должны были взяться за оружие из-за безумной выходки группы молодых сербов? :unknown:

Проблема, однако, заключалась в том, что каждый из перечисленных кризисов множил число взаимных обид, комплексов и предрассудков и сужал пространство для дипломатического маневра в случае нового обострения обстановки. Если уж говорить о подлинных виновниках Первой мировой войны, то ими нужно считать национализм и милитаризм.
«...Главный корень войны уходит в толщу кризиса самой современной цивилизации, которая не сумела перекрыть один из опаснейших каналов технического прогресса... Слабость и непоследовательность попыток положить предел разраставшейся опухоли милитаризма и были... важнейшей причиной мировой войны».
(Истягин. Пролог..., 56—57).

В такой обстановке взрыв мог произойти когда угодно. Волею судьбы это случилось после Сараево.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Жребий

Новое сообщение ZHAN » 14 окт 2018, 14:52

Еще не были похоронены жертвы сараевского убийства, а «партия войны» в Вене уже поняла: случившееся — прекрасный шанс свести счеты с Сербией, раз и навсегда избавиться от опасного «балканского Пьемонта». «Сейчас или никогда» — под этим лозунгом выступили не только давний сторонник войны Конрад фон Гетцендорф, но и министры иностранных дел и обороны — Л. Берхтольд и А. Кробатин. Шеф Балльхаусплац хоть и советовал дождаться предварительных результатов расследования сараевского преступления, однако предупреждал, что
«в случае слишком долгого ожидания может быть упущен... момент, когда общественное мнение Европы находится под впечатлением злодейского убийства... Полное же игнорирование кровавой драмы (т. е. отсутствие решительных действий по отношению к Сербии. — Я.Ш.) равнялось бы отказу от нашего статуса великой державы — со всеми вытекающими из этого неблагоприятными политическими и моральными последствиями».
Между тем расследование убийства эрцгерцога и его супруги продвигалось довольно быстро. Террористы, готовившие и осуществившие покушение, были задержаны или на месте, или несколько дней спустя. Поначалу члены «Млады Босны» хранили молчание, но затем один из них, Данило Илич, то ли из страха, то ли после того, как ему пообещали помилование, рассказал следователям все, что знал.

(По иронии судьбы именно Илича вместе с еще двумя террористами впоследствии казнили. Остальные, в том числе Г. Принцип, были — одни благодаря смягчающим обстоятельствам, другие из-за несовершеннолетия — приговорены к длительным срокам тюремного заключения. Принцип, а также Н. Чабринович и Т. Грабеж умерли в 1916—1918 гг. в тюрьме от туберкулеза.)

Стало ясно, что к организации сараевского убийства причастна «Черная рука», однако никаких доказательств того, что убийцы Франца Фердинанда были связаны с официальными властями Сербии, обнаружить не удалось. Специальный представитель Австро-Венгрии Ф. Визнер, посланный в Сербию для расследования обстоятельств подготовки теракта, докладывал 13 июля 1914 г.:
«Доказать и даже подозревать сербское правительство в том, что оно было осведомлено о покушении, либо участвовало в его осуществлении и подготовке, либо предоставило для него оружие, — не представляется возможным».
Сами сербские лидеры вели себя после гибели Франца Фердинанда вполне корректно: король и принц-регент даже выразили соболезнования Францу Иосифу. Правда, в Белграде царило приподнято-воинственное настроение, а националистическая сербская печать преподносила убийство как следствие агрессивной политики Вены и Будапешта по отношению к южным славянам.

10 июля неожиданно умер от сердечного приступа русский посол в Сербии Н. Гартвиг — причем в тот момент, когда он находился на приеме у австрийского посла В. Гизля, которому пришел разъяснить позицию своего правительства. Эта смерть вызвала в Белграде новую волну антигабсбургской истерии: Вену подозревали в отравлении Гартвига, известного своим ярым панславизмом и просербской позицией. Но всех этих антиавстрийских выпадов было, мягко говоря, недостаточно для развязывания войны против Сербии.

Тем не менее в Вене были намерены действовать. Однако для начала императорское и королевское правительство решило уточнить позицию Германии: собирается ли она в случае военного столкновения прийти на помощь союзнику?

Чтобы установить это, 4 июля в Берлин отправился секретарь министерства иностранных дел граф А. Хойош. Он вез два документа: личное послание Франца Иосифа Вильгельму II и наскоро переработанный с учетом изменившейся ситуации меморандум Мачеко.

«Покушение на моего несчастного племянника, — писал старый император, — есть прямое следствие агитации русских и сербских панславистов, чьей единственной целью является ослабление Тройственного союза и разрушение моей империи... Речь идет о хорошо организованном заговоре, нити которого ведут в Белград... О примирении... с Сербией... теперь и думать не приходится... Сербия должна быть исключена из числа политических факторов на Балканах».

Ответ Вильгельма II и канцлера Т. Бетман-Гольвега был обнадеживающим: Германия исполнит свои обязательства по отношению к дунайской монархии. В то же время в разговоре с австрийским послом Л. Сегени кайзер отметил, что «с этой акцией (против Сербии) нельзя медлить», поскольку
«Россия... еще совсем не подготовлена к войне и скорее всего не решится взяться за оружие».
Именно здесь Вильгельм совершил роковую ошибку, недооценив решимость России (а позднее и Англии) воевать. Трудно сказать, как развивались бы события, если бы кайзер и его дипломаты верно оценили ситуацию и не предоставили Вене однозначной поддержки, и что в таком случае предприняла бы Австро-Венгрия. Тем не менее имелось рациональное зерно в рассуждениях германского императора, советовавшего Вене не медлить с нападением на Сербию. Как отмечает чешский историк А. Скрживан,
«если бы... габсбургская монархия нанесла удар по Сербии сразу же после покушения, когда общественное мнение и европейские правительства еще находились под сильным впечатлением от террористического акта, для парижского и лондонского кабинетов было бы по меньшей мере весьма затруднительно настаивать на вступлении своих стран в войну на стороне России — если бы последняя решила поддержать своего балканского клиента силой оружия. Иными словами, в случае быстрых действий со стороны Австро-Венгрии можно было предполагать, хоть и без большой уверенности, что война останется локальной, без участия России...»
(Skrivan. Cisarskd politika..., 242).

Эти рассуждения небесспорны. Скорее всего, Россия вступилась бы за Сербию даже в случае колебаний со стороны западных союзников, т.к. в Петербурге у руля стояли люди, убежденные в том, что очередное невмешательство России в балканские дрязги означало бы ее конец как великой державы. Тем не менее именно стремление к быстрой локальной войне, в которой Сербия будет разгромлена еще раньше, чем придет в движение «русский паровой каток», определяло действия венской «партии войны» в первые дни июльского кризиса.

Реализации этих намерений мешал ряд внутриполитических обстоятельств. Конраду, Берхтольду и их единомышленникам не удалось сразу привлечь на свою сторону премьер-министра Венгрии графа И. Тису, который не считал неизбежным военное разрешение конфликта с Сербией.
«Тиса ясно сознавал, что эта война ничего хорошего не сулит ни Монархии, ни Венгрии... Победа привела бы к усилению центра-лизаторских устремлений венской камарильи, радикальному нарушению дуалистического равновесия... Он, как и вся венгерская политическая элита, в собственных национальных интересах решительно противился любым новым территориальным приобретениям как для самой Венгрии, так и для Австрии... Граф Тиса категорически возражал против захвата сербских территорий».
(Исламов. Австро-Венгрия в Первой мировой войне, 24).

Действительно, ни Венгрия, ни Цислейтания не были заинтересованы в аннексии Сербии, поскольку это принесло бы Габсбургам еще несколько миллионов славянских подданных, в большинстве своем нелояльных. Тем самым под и без того непрочное здание дуализма была бы подведена мощнейшая мина. Возможное же триалистическое решение (создание под скипетром Габсбургов югославянского королевства, равноправного с Венгрией и Австрией) было похоронено вместе с убитым наследником престола.

7 июля на совещании общего совета министров Австро-Венгрии (т. е. глав правительств обеих частей монархии и «совместных» министров иностранных дел, обороны и финансов) граф Тиса решительно выступил против войны. Но уже спустя неделю он сдался: 14 июля вместе с остальными членами совета премьер-министр Венгрии поддержал предложение предъявить Сербии ультиматум, составленный в самых жестких выражениях. На следующий день, выступая в нижней палате венгерского парламента, Тиса заявил, что война неизбежна.

Очевидно, изменение его позиции было вызвано несколькими факторами. Среди них можно назвать полученные из Берлина заверения в верности Германии союзническому долгу (Тиса всегда отличался прогерманскими настроениями); позицию старого императора, склонявшегося к войне; аргументы одного из советников Тисы — графа И. Буриана, считавшего, что если Австро-Венгрия не станет воевать с Сербией, это вызовет ощущение безнаказанности у Румынии, которая предъявит претензии на Трансильванию; наконец, усиление милитаристских настроений в Венгрии, где в пользу войны начали высказываться как деятели оппозиции, так и приверженцы самого Тисы.

Итак, глава венгерского правительства «сломался» и перешел в лагерь сторонников войны. Теперь осуществлению их планов мешали другие, казалось бы мелкие, но на самом деле немаловажные обстоятельства.

Императорская и королевская армия, как обычно, оказалась неподготовленной к резкому обострению международной ситуации. Об ущербности мобилизационных планов и недостатках в расчетах австро-венгерских стратегов речь подробнее пойдет в следующих постах. Пока же отметим лишь одну деталь. С некоторых пор значительной части личного состава вооруженных сил монархии — главным образом солдатам, призванным из сельской местности, — ежегодно в июле — августе предоставлялись отпуска, во время которых они могли помочь своим семьям в уборке урожая. Экономические преимущества этой меры были несомненны, однако обороноспособность монархии каждое лето оказывалась ослабленной. 1914 год не стал исключением, несмотря на то что сразу после сараевского убийства большая часть военнослужащих, имевших право на летние отпуска, еще находилась в своих подразделениях. Тем не менее отпуска отменены не были. В результате в середине июля Конраду фон Гетцендорфу доложили, что армейские корпуса, дислоцированные в Будапеште, Инсбруке, Граце, Аграме (Загребе), Кракове, Прессбурге (Братиславе) и Темешваре (Тимишоаре), не могут быть укомплектованы ранее 25 июля. Начать боевые действия против Сербии ранее этого срока монархия была не в состоянии.

Стремясь ввести в заблуждение страны Антанты, австровенгерское руководство делало вид, что и не помышляет о военных приготовлениях. Многие военные, дипломаты и высшие чиновники демонстративно уехали в отпуска. Франц Иосиф находился на курорте в Бад-Ишле.

(На другом австрийском курорте в это время проходил курс лечения сербский военачальник Р. Путник, действительно обманутый показным спокойствием венских правящих кругов; позднее, когда началась война, старый император поступил с ним по-рыцарски, предоставив возможность спокойно вернуться на родину и встать во главе сербских войск.)

Однако на Балльхаусплац кипела работа: здесь готовили такой ультиматум, согласиться с условиями которого и тем самым избежать войны Белград был бы не в состоянии. Один из сотрудников министерства иностранных дел вспоминал:
«У меня было чувство, словно я нахожусь не в политическом ведомстве, а в мастерской художника. Должен был быть создан документ, призванный ошеломить мир...»
19 июля общий совет министров одобрил текст ноты. На следующий день она была разослана дипломатическим представительствам монархии за рубежом. Тогда же — когда документ уже находился в пути! — Берхтольд ознакомил с текстом императора. Франц Иосиф заявил, что нота составлена в слишком сильных выражениях, но ничего не возразил, когда министр коротко ответил ему: «Так было нужно».

Вечером 20 июля австрийский посол в Сербии В. Гизль получил текст ультиматума, однако передать его сербскому правительству он должен был лишь 23-го. Здесь сыграло роль обстоятельство, благодаря которому развязка конфликта оказалась оттянута еще на несколько дней: продолжался визит президента Франции Р. Пуанкаре в Россию, и в Вене не хотели, чтобы лидеры двух враждебных держав, узнав о демарше Австро-Венгрии, получили возможность без промедления выработать план совместных действий. Ультиматум нужно было вручить сербам уже после того, как Пуанкаре покинет Петербург.

Почти трое суток судьба Европы в виде пары листков с текстом австро-венгерской ноты мирно лежала в сейфе императорского и королевского посольства в Белграде.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Жребий брошен

Новое сообщение ZHAN » 15 окт 2018, 09:40

«Господа, это не ультиматум, это вообще не дипломатический документ, а самый обыкновенный Regimentskoman-dobefehl (приказ по полку)! Согласиться с такими требованиями не может ни одно государство на свете; война неизбежна!»
Так заявил своим офицерам командир 88-го пехотного полка австрийской армии граф Антон Берхтольд (родственник министра иностранных дел), ознакомившись с текстом ноты, который был накануне передан послом В. Гизлем правительству Сербии.
Изображение

В тот день, 24 июля 1914 г., это поняли все или почти все, кроме самых неисправимых оптимистов. В Петербурге русский министр иностранных дел С. Сазонов отреагировал на известие об ультиматуме почти так же, как австрийский полковой командир, заявив, что дело идет к европейской войне. Именно европейской, и в Вене на сей счет уже не могли питать никаких иллюзий. Ведь несколькими днями ранее, еще находясь в России, президент Франции Р. Пуанкаре в разговоре с австрийским послом Ф. Сапари заявил, прозрачно намекая на Сербию и сараевское убийство, что «правительство страны не может нести ответственность за действия, которые планировались кем-то на ее территории». А затем без обиняков добавил, что «у Сербии есть друзья». Русское же правительство могло обойтись и без подобных предупреждений: обязательства Петербурга перед Белградом, закрепленные январским договором 1914 г., были четки и недвусмысленны.

Ультиматум действительно не оставлял сербам практически никакого пространства для маневра. Дунайская монархия сформулировала свои требования, в соответствии с которыми сербское правительство должно было, в частности:
«...Преследовать любые публикации..., общий тон которых направлен на подрыв территориальной целостности [австро-венгерской] монархии; ...уволить с военной и административной службы всех лиц, виновных в ведении пропаганды против Австро-Венгрии, имена которых императорское и королевское правительство сообщит королевскому [сербскому] правительству...; согласиться с участием органов императорского и королевского правительства в преследовании на территории Сербии подрывного движения, направленного против целостности монархии».
Последнее означало фактическую утрату Сербией значительной части своего суверенитета. Принять это условие белградское правительство не могло — но удивительно уже то, что оно согласилось со всеми остальными условиями!

Сербия явно не желала преждевременной войны — настолько, что когда текст ответа сербов, врученного послу Гизлю вечером 25 июля, стал известен Вильгельму II, тот с изумлением и видимым облегчением заметил:
«Повода к войне больше нет».
Кайзер советовал статс-секретарю министерства иностранных дел Ф. фон Ягову предложить австрийцам занять Белград в качестве «города-заложника» и продолжать переговоры с сербами — но не воевать! Однако Вильгельм снова ошибся.
Во-первых, оккупация габсбургской армией даже небольшого участка сербской территории уже означала бы войну.
Во-вторых, в Вене хотели воевать, и отказ Белграда удовлетворить самое унизительное из требований монархии послужил австро-венгерскому руководству основанием для разрыва отношений и начала войны.

Повторю еще раз: в тот момент, в отличие от первых дней июля, у Франца Иосифа и его советников уже не могло быть практически никаких, даже призрачных надежд на то, что Россия останется в стороне от конфликта. Время для локальной войны, если она была вообще возможна, оказалось упущено. Сразу после получения ультиматума, 24 июля, принц-регент Александр обратился к Николаю II с отчаянной просьбой помочь Сербии:
«Мы не в состоянии защитить себя сами... Мы умоляем Ваше Величество прийти нам на помощь как можно скорее... Мы искренне надеемся, что этот призыв найдет отклик в Вашем великодушном славянском сердце».
На следующий день русское правительство постановило, что в случае, если Сербия подвергнется нападению, Россия выступит на ее стороне.

Но даже сознавая, что вступление России в войну может вызвать цепную реакцию, в результате которой великие державы, верные своим союзническим обязательствам, будут вынуждены воевать друг против друга, правящие круги Австро-Венгрии пошли ва-банк — чтобы победить или погибнуть. Как заметил граф А. Хойош,
«мы не хотим быть «больным человеком Европы», лучше уж быстрая смерть».
Такая позиция могла бы даже показаться смелой и рыцарски-благородной, хоть и несколько анахроничной (как, впрочем, очень многое в австро-венгерской монархии в начале XX в.), если бы ставкой в безумной игре, затеянной Веной, не были миллионы жизней. Воистину,
«был ли еще во всемирной истории случай, когда столь трагическое решение было принято со столь преступным легкомыслием?»
(Кайзеры, 535).

Однако тот же упрек в легкомыслии можно было адресовать и правящей верхушке по меньшей мере двух других великих держав — Германии и России.

Впрочем, Франца Иосифа, которому в августе 1914-го исполнилось 84 года, трудно заподозрить в авантюризме: для этого он был слишком опытен. Если многие его министры и дипломаты действительно чувствовали себя в дни июльского кризиса как игроки, которым предстоит или сорвать крупный куш, или проиграться в пух, самим императором, судя по всему, руководили совсем иные чувства. Это были глубокий пессимизм и фатализм — следствие длинной череды политических поражений и личных потерь, понесенных Францем Иосифом за его долгую жизнь. Утром 25 июля, в ожидании телеграммы из Белграда с ответом сербов, император, по воспоминаниям приближенных, заметно нервничал, но затем, когда все уже было ясно, неожиданно успокоился и в этом странном спокойствии подписал приказ о мобилизации против Сербии. «Я сделал все что мог, но теперь все кончено», — печально, однако все так же спокойно сказал он Катарине Шратт, придя навестить ее в тот вечер.

По словам тогдашнего министра финансов монархии Лео фон Билинского, Франц Иосиф давно предчувствовал катастрофу и еще весной 1913 г. говорил о возможности в ближайшем будущем европейской войны. Он не хотел и боялся ее, но остановить события не мог: логика престижа , ставшая для Австро-Венгрии логикой выживания, толкала старого монарха и его государство на поле брани. И когда дело все-таки приняло неблагоприятный оборот, Францу Иосифу ничего не оставалось, кроме как подчиниться судьбе с мужеством отчаяния — тем печальным мужеством, с каким он когда-то встретил поражения при Сольферино и Садовой, а позднее — известия о смерти брата, сына, жены...

Франц Иосиф — одна из самых пассивных фигур, участвовавших в июльском кризисе. Но в этой пассивности была своеобразная мудрость: в отличие от собственных и иностранных министров и генералов, в отличие от кайзера, царя, французского президента, сербского принца-регента и других политиков и государей старый император летом 1914-го чувствовал себя не творцом истории, а пешкой в Божьих руках. И, быть может, он оказался ближе к истине, чем все остальные. Пожалуй, только германский канцлер Бетман-Гольвег испытал тогда подобное чувство, сказав одному из своих помощников, что
«рок, неподвластный людям, овладел Европой».
Если в истории действительно есть роковые, мистические моменты, то к их числу стоит отнести конец июля и первые дни августа 1914 г.

Далее события развивались лавинообразно. С 11 часов утра 28 июля Австро-Венгрия находилась в состоянии войны с Сербией. В ответ на объявленную Францем Иосифом мобилизацию Николай II отдал приказ о частичной мобилизации четырех военных округов — Московского, Киевского, Одесского и Казанского. (Нужно отметить, что в июле военные приготовления Австро-Венгрии велись исключительно против Сербии, никаких передвижений войск у русской границы не происходило.)

Инициатива британского министра иностранных дел Э. Грея, предложившего созвать конференцию великих держав для урегулирования конфликта, не нашла отклика в Вене и Берлине.

«Это лишнее! — самоуверенно заявил Вильгельм II. — Я соглашусь участвовать [в конференции], только если Австрия попросит меня об этом, что маловероятно. По вопросам, касающимся чести и самой жизни, консультироваться не о чем».

Руководство Германии, однако, полагало, что войны можно будет избежать, если Австро-Венгрия пойдет на прямые переговоры с Россией. В тот же день 28 июля французский посол в Петербурге М. Палеолог заверил Николая II, что в случае разрастания конфликта и подключения к нему Германии Россия может безусловно рассчитывать на выполнение Францией ее союзнического долга.

В ночь на 29 июля начался продолжавшийся несколько дней оживленный обмен телеграммами между кайзером и царем. Получив заверения Вильгельма II в том, что Берлин окажет давление на Вену с целью улаживания австро-сербского конфликта, Николай II 29 июля приостановил действие приказа о частичной мобилизации (которая, в свою очередь, проводилась только против Австро-Венгрии, но не против Германии). В тот же день в Лондоне министр Грей предупредил немецкого посла князя Лихновского, что Германия не вправе рассчитывать на нейтралитет Англии при любом развитии событий. Тем не менее Грей отказался дать Франции гарантии того, что в случае войны с немцами Англия будет на ее стороне:
«Было бы нечестно вводить господина Камбона (французского посла в Лондоне) в заблуждение, заставляя его предполагать, что мы определились относительно того, что мы намерены предпринять в ситуации, возникновения которой все еще надеемся избежать».
Великолепный образец изящно-бессмысленного дипломатического языка, которым так блестяще владел Эдуард Грей!

30 июля немецкие дипломаты предприняли отчаянные, но безуспешные попытки заручиться гарантией британского нейтралитета в случае войны Германии с Францией. Одновременно канцлер Бетман-Гольвег тщетно пытался убедить Берхтольда в необходимости или пойти на прямые переговоры с Россией, или принять английское посредничество в конфликте с Сербией.

Первый вариант, даже если бы Вена согласилась с ним, был не слишком привлекателен для Петербурга: там полагали, что разговаривать надо не с австрийцами, а с немцами. Еще 28-го числа С. Сазонов направил послу России в Лондоне графу Бенкендорфу телеграмму, в которой говорилось:
«Мои беседы с германским послом укрепляют во мне предположение, что Германия поддерживает неуступчивость Австрии. Берлинский кабинет, повидимому, совершенно не влияет на своих союзников... Мне кажется, что Англия, более чем всякая иная держава, могла бы еще попытаться... побудить германское правительство к нужным шагам. Ключ положения находится, несомненно, в Берлине».
Здесь русская дипломатия допустила ошибку: именно прямые контакты с Австро-Венгрией, быть может, еще могли спасти мир, поскольку Германия, судя по тогдашнему настроению Вильгельма II и Бетман-Гольвега, вряд ли стала бы возражать против русско-австрийской договоренности. Однако руководители внешней политики России полагали, что злыми гениями ситуации являются кайзер и его окружение, подстрекающие Вену к агрессивным действиям против Сербии.

Тем временем военная машина набрала обороты, австрийские канонерские лодки и артиллерийские батареи уже подвергли обстрелу Белград (узнав об этом, в Петербурге Сазонов в разговоре с австрийским послом Сапари сорвался на крик). 30 июля Австро-Венгрия и Россия начали всеобщую мобилизацию. Французское правительство во избежание пограничных инцидентов, которые могли бы спровоцировать войну, а также стремясь убедить Англию в своем миролюбии и заставить ее под держать Францию, приказало войскам отойти от германской границы на 10 км.

31 июля Германия объявила Kriegsgefahrzustand — «состояние военной опасности», предшествующее всеобщей мобилизации. Германское правительство предъявило России ультиматум: не позднее чем через 12 часов прекратить мобилизацию — или вступить в войну с Германией. В тот же день ультиматум был послан и в Париж: Франции предлагалось в течение 18 часов объявить о своем нейтралитете. Ответ французского правительства звучал лаконично:
«Франция будет действовать в соответствии со своими интересами».
В 5 часов 15 минут вечера во Франции была объявлена всеобщая мобилизация.

1 августа вместо ответа России на немецкий ультиматум кайзер получил последнюю отчаянную телеграмму «дорогого Ники» — Николая II:
«Понимаю, что ты вынужден провести мобилизацию, но хотел бы получить от тебя гарантии, подобные тем, которые я дал тебе: того, что эти меры не означают войну и что мы продолжим переговоры на благо наших стран и всеобщего мира... Наша проверенная временем дружба должна... помочь избежать кровопролития».
Вильгельм был непреклонен: или отмена русской мобилизации — или война.

«Немедленный положительный ответ твоего правительства (на ультиматум 31 июля) — единственный способ избежать бесконечного несчастья, — ответил он царю. — До тех пор пока я не получу такого ответа, не могу обсуждать предложение, изложенное в твоей телеграмме».

Мосты были сожжены: принять условия немецкого ультиматума для русского правительства означало подвергнуться еще большему унижению, чем во время боснийского кризиса. Фактор престижа неумолим: лучше война, чем новое дипломатическое поражение. Царь молчит, и через несколько часов Германия объявляет войну России.

Однако Вильгельм II в роковой день 1 августа 1914 г. вовсе не был так тверд, как может показаться. В последний момент он попытался избежать войны на два фронта, стремясь удержать вне игры не только Англию, но и Францию, и рассуждал о возможности изменить план боевых операций — с тем, чтобы перебросить большую часть войск не против Франции, как предполагал «план Шлиффена», а на восток, против России...

Слишком поздно. Колоссальный военный механизм, к созданию которого сам кайзер приложил руку, уже начал жить по своим законам, не всегда подчиняясь воле политиков, даже облеченных высшей властью. Эта особенность нового типа войны, войны тотальной, которой стала Первая мировая, еще не раз проявится в следующие четыре года, и не только в Германии.

Что до самого германского императора, то его поведение в дни июльского кризиса отражало всю неуравновешенность и изменчивость натуры Вильгельма:
«На самом деле он никогда не желал всеобщей войны. Он хотел усилить позиции своей державы, поднять ее престиж..., но намеревался достичь этого скорее запугиванием других стран, чем войной с ними. Он жаждал гладиаторских почестей без поединка, и как только перспектива войны становилась слишком явной, как в Альхесирасе или Агадире (имеются в виду два франко-германских кризиса вокруг Марокко), шел на попятный»
(Tuchman В. The Guns of August. L., 2000. P. 81).

В 1914 г. пойти на попятный Вильгельм не успел: он «заигрался», перегнул палку, и ситуация вышла из-под контроля.

Лавина покатилась дальше. 2 августа Германия потребовала от Бельгии позволить немецким войскам использовать ее территорию для вторжения во Францию в соответствии с «планом Шлиффена». Тем самым под угрозу был поставлен нейтралитет Бельгии, гарантированный согласно договору 1839 г. пятью великими державами — Великобританией, Францией, Австрией, Россией и самой Германией (Пруссией)! Для Англии такое нарушение бельгийского нейтралитета являлось неприемлемым, поскольку его следствием стал бы выход Германии к Ла-Маншу. В Лондоне скрепя сердце приняли решение: воевать, если немцы не оставят Бельгию в покое.

В тот же день центральные державы узнали новость, к которой они внутренне были давно готовы: Италия объявила о своем нейтралитете в начавшейся войне. Формальным предлогом для этого стало объявление Австро-Венгрией войны Сербии, противоречившее оборонительному характеру Тройственного союза.

3 августа Германия заявила, что находится в состоянии войны с Францией. В тот же день Бельгия отказалась удовлетворить требования Берлина. Немецкие войска перешли бельгийскую границу, начались боевые действия. Великобритания, преодолев последние колебания, 4 августа предъявила Берлину ультиматум: войска кайзера должны немедленно покинуть бельгийскую территорию, в противном случае правительство Его Величества объявит Германии войну. Берлин оставил британский ультиматум без ответа, после чего Лондон реализовал свою угрозу.

Наконец, в качестве аккордов, завершивших военно-дипломатическую композицию под названием «Июльский кризис», Австро-Венгрия 6 августа объявила войну России; 12 августа Англия и Франция, в свою очередь, объявили войну Австро-Венгрии.

Ровно через полтора месяца после выстрелов Таврило Принципа Европа была охвачена войной, невиданной по масштабам и, как выяснилось четыре года спустя, беспрецедентной по последствиям. Начальник немецкого генштаба X. фон Мольтке-младший писал в те дни своему австрийскому коллеге Ф. Конраду фон Гетцендорфу:
"Началась борьба, итог которой определит ход мировой истории на следующие сто лет".
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. На фронтах 1914

Новое сообщение ZHAN » 16 окт 2018, 10:00

Австро-Венгрия готовилась к войне давно: первые планы совместных операций императорской и королевской армии и немецких войск против России начали разрабатываться еще в конце 80-х гг. XIX в. — впрочем, лишь в самых общих чертах, на случай непредвиденного и нежелательного обострения международной ситуации. По мере изменения обстановки на Балканах в недрах генерального штаба (особенно после того, как его начальником стал Конрад фон Гетцендорф) появились более детальные разработки предполагаемых будущих кампаний против России, Сербии и даже Италии, хотя последняя все еще оставалась партнером Австро-Венгрии по Тройственному союзу!
Изображение

При этом сотрудничество военных кругов дунайской монархии и Германии становилось все более тесным. В 1906 г. начальником германского генштаба стал Хельмут фон Мольтке, племянник знаменитого фельдмаршала Мольтке, сыгравшего выдающуюся роль в победоносных для Пруссии войнах 1866 и 1870—1871 гг. Мольтке-младший и Конрад тесно сотрудничали, их отношения можно охарактеризовать как дружеские. Мышление генералов было схожим: оба рассматривали политику как продолжение войны иными средствами, ставя с ног на голову известное определение Клаузевица. Оба пытались влиять на принятие ключевых решений монархами и политиками центральных держав, причем Конрад был в этом отношении куда активнее, чем его германский коллега. Оба считали неизбежным столкновение с Антантой и видели залог победы центрального блока в тесном военном сотрудничестве его членов. 22 января 1909 г. Мольтке впервые заверил Конрада, что Германия придет на помощь Австро-Венгрии в случае не только оборонительной, но и наступательной войны — то есть если нападение дунайской монархии на Сербию вовлечет в войну Россию. Это была очень широкая и до сих пор не практиковавшаяся трактовка германо-австрийского союзного соглашения.

Однако германские стратеги видели предстоящую войну иначе, чем австро-венгерские. Мольтке был сторонником «плана Шлиффена», хотя и внес в него некоторые коррективы. В Берлине по-прежнему считали первостепенной задачей быстрый разгром Франции с помощью флангового броска немецкой ударной группировки через Бельгию. Лишь после того, как французская армия будет разбита, Германия намеревалась перебросить значительную часть своих сил на восток, против России. 12 мая 1914 г., во время встречи с Конрадом в Карлсбаде (Карловых Варах), Мольтке сообщил ему:
«Мы надеемся покончить с Францией в течение шести недель с момента начала операции, или по крайней мере добиться к тому времени таких успехов, которые дадут нам возможность повернуть основные силы на восток».
Это означало, что по меньшей мере полтора месяца австрийцы должны будут воевать с Россией и Сербией самостоятельно, лишь с минимальной поддержкой со стороны Германии.

Такое положение, во-первых, обрекало Австро-Венгрию на оборонительную войну на Восточном фронте (для ведения полномасштабных наступательных операций против России у монархии не хватало сил), а во-вторых, ставило Вену в военную и политическую зависимость от Берлина. События 1914—1918 гг. показали, что именно этот фактор сыграл роковую роль в судьбе государства Габсбургов. Однако заставить немецких стратегов изменить их давние планы ни Конрад, ни кто-либо другой не мог: «план Шлиффена» считался (во многом заслуженно) блестящим произведением военной мысли, дававшим Германии шанс свести к минимуму невыгоды войны на два фронта. В свою очередь, в Берлине были заинтересованы в том, чтобы как можно большие силы австро-венгерской армии оказались брошены в первые дни войны против России, дабы дать возможность Германии быстро расправиться с Францией.

Итак, изначально между центральными державами существовали серьезные противоречия: если Германия рассматривала дунайскую монархию на первом этапе войны как союзника, прикрывающего ей тыл в войне с Францией, то Австро-Венгрия, наоборот, хотела, чтобы немцы прикрыли ей тыл, пока она будет воевать с Сербией.

К лету 1914 г. генштаб императорской и королевской армии располагал несколькими оперативными планами будущих военных действий. Один из них, «план Б» (Fall В), вступал в силу в случае локальной войны против Сербии и Черногории, на которую в Вене уповали вплоть до начала августа. На юге, у границ неприятельских государств, развертывалась так называемая «Балканская минимальная группа» (Minimal-gruppe Balkan, MGB) численностью в 10 дивизий. К ней после Начала войны должны были присоединиться еще по меньшей мере 12 дивизий «отряда Б» (B-Staffel). Все эти силы, согласно «плану Б», переходили в наступление на Сербию с севера и запада, с тем чтобы в течение нескольких недель сломить сопротивление сербской армии и добиться победы.

Вторая стратегическая разработка — «план Р» (Fall R) касалась войны с Россией. В этом случае B-Staffel должен был быть отправлен не к южным, а к восточным границам монархии, на подмогу уже размещенному там «отряду А» (A-Staffel) численностью до 30 дивизий. Лишь после соединения двух отрядов на русском фронте могли быть начаты локальные наступательные операции.

В действительности Австро-Венгрии с начала августа 1914 г. пришлось воевать одновременно как на Балканах, так и в Галиции. «План Б+Р», предусматривавший такую возможность, был, как ни странно, проработан Конрадом и его помощниками хуже всего, хотя именно война на два фронта давно уже представлялась наиболее вероятным вариантом развития событий. В результате, когда 6 августа Австро-Венгрия и Россия оказались в состоянии войны, 2-я австрийская армия под командованием генерала Э. фон Бём-Эрмолли (тот самый «отряд Б») уже ехала на юг, на сербский фронт. Нужно было срочно перебросить ее на северо-восток, в Галицию, однако в генштабе боялись, что столь резкий маневр вызовет хаос на и без того перегруженных железных дорогах прифронтовых областей. Поэтому было принято, мягко говоря, странное решение: 2-й армии дали доехать до сербской границы, после чего она вновь погрузилась в эшелоны и отправилась через всю Венгрию — к границе русской! Эта неразбериха могла бы дорого обойтись монархии, но, на ее счастье, «русский паровой каток» разогревался очень медленно: из-за огромных расстояний и недостаточно густой железнодорожной сети, а также традиционной русской безалаберности мобилизация и переброска войск на фронт шла в России очень неспешно. Русское командование не воспользовалось ошибкой противника.

Активные боевые действия развернулись в Галиции в 20-х числах августа. Австро-венгерским войскам, левый фланг которых (в русской части Польши) прикрывала небольшая немецкая войсковая группа генерала Куммера, удалось потеснить русских под Красником и Комаровом, но восточнее Львова ситуация складывалась неудачно для австрийцев. К тому же части 2-й армии начали прибывать на галицийский фронт лишь к началу сентября. Возникла угроза выхода 3-й и 8-й русских армий во фланг и тыл наступающим к северу от Львова австро-венгерским частям. Верховное командование монархии (АОК) вынуждено было начать отступление. К середине сентября восточная Галиция находилась в руках русских войск.
«Русские нанесли противнику урон в 250 тысяч человек [убитыми и ранеными], взяли 100 тысяч пленных, вынудили австрийцев отступать в течение восемнадцати дней... и причинили австро-венгерской армии, особенно ее офицерскому корпусу, такой урон, от которого она уже не смогла оправиться»
(Tuchman, 301).

В начале октября АОК решило предпринять новое наступление в Галиции, пытаясь отбить Львов и крепость Перемышль (Пшемысль). Операция не увенчалась успехом, поскольку севернее, в русской Польше, немецкие войска фельдмаршала Гинденбурга и австрийцы генерала Данкля столкнулись с ожесточенным сопротивлением русских войск, которые то и дело переходили в контратаки. Под угрозой флангового прорыва противника австрийское наступление в Галиции было приостановлено. Война приобрела позиционный, окопный характер.

Однако успехи русского оружия в Галиции оказались «уравновешены» жестоким поражением, нанесенным в конце августа русским войскам немцами в битве у Танненберга в Восточной Пруссии. России не удалось захватить инициативу на всем Восточном фронте. В то же время ее военные усилия в августе—сентябре 1914 г. привели к тому, что Германии пришлось перебросить на восток часть своих сил задолго до предполагаемого поражения Франции на Западном фронте. Несомненны заслуги русских солдат и офицеров в том, что «план Шлиффена» провалился: после битвы на Марне в сентябре 1914 г. Франция избавилась от угрозы быстрого разгрома, а война на Западе надолго стала позиционной.

В конце 1914 — начале 1915 г. императорская и королевская армия впервые столкнулась с ненадежностью некоторых своих подразделений — в первую очередь чешских, не желавших сражаться против «славянских братьев». 26 октября под Ярославом (ныне юго-восток Польши) без всякого сопротивления сдались в плен шесть рот 36-го пехотного полка. А 3 апреля 1915 г. во время контрнаступления русских войск под Стебницкой Гутой в Галиции капитулировала большая часть 28-го полка, который вследствие этого был приказом АОК распущен и «на вечные времена вычеркнут из списка австрийских полков».

Закрепившееся в общественном мнении, особенно среди немцев и венгров, представление о том, что «чехи переходят на сторону русских с барабанным боем и развернутыми знаменами», конечно, не соответствовало действительности, однако боевой дух частей, сформированных в Чехии и сербских районах Венгрии, действительно был куда ниже, чем у полков, большинство в которых составляли австро-немцы, мадьяры или хорваты — народы, воспринимавшие войну как «свою», по крайней мере поначалу. Kaisertreu (лояльные императору) австрийцы и венгры с возмущением узнавали о том, что некоторые чешские полки едут на фронт, распевая далекую от патриотизма песенку: «Cerveny satecku, kolem se toe, tahneme na Rusy, nevime ргос» («Крутись, крутись, красный платочек, мы идем на русских — не знаем почему»), в то же время галицийские, трансильванские и боснийские полки, составленные из поляков, украинцев, румын и славян-мусульман (боевой клич последних звучал несколько неожиданно — «Аллах и Франц Иосиф»), на первом этапе войны были вполне надежны и сражались мужественно. Чтобы избежать проявлений нелояльности, дезертирства и массовой сдачи славян, особенно чехов, в плен, командование прибегло к нехитрому приему: запасные батальоны, пополнявшие эти части, составлялись начиная с 1915 г. почти исключительно из австро-немцев, венгров и хорватов.

Русское командование знало о том, что межнациональные противоречия — больное место дунайской монархии, и пыталось сыграть на них. 16 августа 1914 г. был обнародован манифест верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича к полякам, адресованный как польским солдатам немецкой и австро-венгерской армии, так и русским подданным польского происхождения, в чьей верности царское правительство испытывало сомнения.
«Поляки! Пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов может осуществиться. Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа ее. Она жила надеждой, что наступит час воскресения польского народа, братского примирения с Великой Россией! Русские войска несут вам благую весть этого примирения. Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ, да воссоединится он воедино под скипетром русского Царя!»
В составе русской армии были созданы так называемые инородческие формирования — польский Пулавский легион, преобразованный в 1917 г. в польскую стрелковую дивизию, Польская стрелковая бригада (Brygada Strelcow Polskych), Чешская (киевская) дружина, воевавшая в составе 3-й армии в Галиции, и Чехословацкая стрелкрвая бригада (сформирована в 1916 г.). В двух последних поначалу служили чехи — русские подданные (на Волыни и в некоторых других районах Российской империи проживало до 70 тысяч чехов). Затем в эти формирования стали записывать и пленных чехов и словаков, изъявивших желание сражаться против Германии и Австро-Венгрии. В 1917 г., когда количество чешских и словацких добровольцев в России превысило 20 тысяч, из них был сформирован 1-й чехословацкий корпус, сыгравший впоследствии заметную роль в гражданской войне в России.

Надежду на возрождение единой Польши, только под скипетром Габсбургов, будила в поляках и дунайская монархия. Лидеры польского национально-освободительного движения Ю. Пилсудский и И. Дашиньский вели переговоры с Веной о создании польских добровольческих подразделений в составе австро-венгерской армии. Один из добровольцев, публицист Е. Жулавский, писал в краковской газете в сентябре 1914 г.:
«Сегодня мы, польские легионеры, воюющие за свою родину, надеваем на правое плечо, на котором носим оружие, черно-желтую ленту и носим ее без всякого вреда для своих национальных чувств, поскольку это — цвета государства, которое предоставляет своим гражданам множество свобод и вместе с Польшей служит бастионом против восточного варварства».
Численность польских формирований, воевавших под знаменами Габсбургов, к концу 1915 г. превышала 20 тыс. штыков. Были сделаны попытки использовать в интересах центральных держав и национально-освободительное движение украинцев, из которых осенью 1914 г. был составлен полк «сечевых стрельцов» под командованием А. Вариводы. (Подробнее о национальной политике Австро-Венгрии в годы войны речь пойдет в следующих постах).
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. На фронтах 1915

Новое сообщение ZHAN » 17 окт 2018, 09:14

1915 год принес центральным державам ряд крупных военных успехов. В начале мая новое наступление немецких и австро-венгерских войск на Восточном фронте наконец-то оказалось победоносным. У Горлице в северной части Галиции им удалось прорвать оборону русских, страдавших от катастрофической нехватки артиллерии и боеприпасов. Одновременно начали наступление немецкие войска в Восточной Пруссии, которые отбросили русские армии за Либаву (Лиепаю) и Шавли (Шяуляй).

Русское командование не смогло стабилизировать фронт, началось «великое отступление» 1915 г., длившееся до осени, когда продвижение войск центральных держав было наконец остановлено на линии Рига — Двинск — Барановичи — Пинск — Ровно — Тарнополь.

На территориях, оставленных русской армией, прежде всего в Галиции, начались репрессии против тех, кто был, зачастую необоснованно, заподозрен в сотрудничестве с русскими властями или просто в симпатиях к России. Аресты и казни галицийских «москвофилов», впрочем, были зеркальным отображением аналогичных действий русской оккупационной администрации в 1914—1915 гг., когда преследованиям по подозрению в сорудничестве с Австро-Венгрией подверглись десятки тысяч обитателей Галиции, особенно евреев.

Потери русской армии только в Галиции превысили полмиллиона человек убитыми и ранеными. Кроме того, «великое отступление» обошлось России более чем в 3 тысячи артиллерийских орудий, которые и без того были в большом дефиците. Но, может быть, еще большее значение имело деморализующее воздействие событий 1915 г. на русскую армию и общество, значительная часть которого разуверилась в окончательной победе. 1 сентября Николай II сменил великого князя Николая Николаевича на посту верховного главнокомандующего. Решение царя было мужественным, но вряд ли мудрым: он не обладал способностями для выполнения столь сложной миссии.

Впрочем, центральным державам, несмотря на успех, достигнутый на востоке, не удалось добиться конечной цели: поражения России и выхода ее из войны. Правда, в Берлине и Вене верили, что мощь «русского парового катка» теперь сломлена и Россия уже не отважится вести активные боевые действия. Немцы вновь обратили свое внимание на Западный фронт, где затеяли битву при Вердене — беспрецедентную по масштабам, продолжительности, кровопролитности и ничтожности достигнутых результатов. Для Австро-Венгрии же наступление 1915 г. имело и свои негативные последствия: стало ясно, что императорская и королевская армия не в состоянии самостоятельно вести крупномасштабные операции, и лишь помощь немецкой военной машины позволяет австро-венгерским войскам не только удерживать фронт, но и наступать. В самом деле, решающую роль в прорыве русской обороны весной 1915 г. сыграла 11-я немецкая армия, а общее руководство операцией осуществлял опять-таки немецкий командующий, генерал А. фон Макензен. В военном отношении Австро-Венгрия быстро превращалась из равноправного союзника Германии в ее сателлита.

Это подтвердил и ход боевых действий на Балканском фронте. Разгром Сербии, который, по расчетам Конрада и его помощников, должен был стать делом нескольких недель, оказался для монархии недостижимой целью. В ходе кровопролитного сражения на реке Дрина в августе 1914 г. австро-венгерские войска были отброшены противником, потеряв при этом около 23 тыс. солдат и офицеров (сербы — 16 тыс.). Значительная доля вины за это и последующие поражения на сербском фронте лежит на командующем австро-венгерскими войсками на Балканах генерал-фельдцейхмейстере О. Потиореке, оказавшемся совершенно бездарным полководцем. Сам факт назначения на столь высокий пост этого человека, чья халатность во многом способствовала успеху сараевского покушения, многое говорит о кадровой политике австрийских властей. Напротив, сербский «войвода» (главнокомандующий) Р. Путник оборонялся умело и изобретательно.

В результате нового наступления австро-венгерским войскам удалось-таки 2 декабря — в 66-ю годовщину вступления Франца Иосифа на престол — занять Белград, но уже несколько дней спустя мощная контратака сербов снова отбросила незадачливого Потиорека за Дунай. К концу 1914 г. потери Австро-Венгрии на Балканах составляли 273 тысячи человек убитыми, ранеными и пленными. При этом императорская и королевская армия находилась практически там же, где была в начале войны! В Вене злобно шутили:
«Знаете, почему император Франц Иосиф ходит сгорбленный, наклонясь вперед? Хочет наконец увидеть Белград, который генерал Потиорек обещал положить к его ногам!»
Только осенью 1915 г., когда на Балканы были переброшены немецкие войска под командованием все того же генерала Макензена, центральным державам наконец удалось проломить оборону сербов. Этому способствовало и вступление в войну Болгарии, чьи войска ударили сербской армии во фланг и тыл. В декабре 1915 г. Сербия и Черногория оказались оккупированы немецкими, австро-венгерскими и болгарскими частями, а сербская армия после драматического отступления через горные перевалы Албании была эвакуирована западными союзниками на греческий остров Корфу.

К тому времени австро-венгерские войска уже воевали на новом, третьем для монархии фронте — против Италии, которая вступила в войну 23 мая 1915 г. на стороне Антанты. Это решение итальянского правительства объяснялось просто: западные союзники и Россия предложили ему больше, чем центральные державы.

Германия, заинтересованная в том, чтобы Италия сохраняла нейтралитет, весной 1915 г. начала распоряжаться не принадлежавшими ей территориями, предлагая итальянцам в обмен на неучастие в войне австрийское Трентино. Вена поначалу не соглашалась с этим, однако 8 марта на совещании руководителей монархии И. Тиса и новый министр иностранных дел И. Буриан вырвали у императора согласие с передачей Трентино. Но этого итальянцам было уже мало: они потребовали окрестности Триеста и далматинские острова, что было для Австро-Венгрии уже чересчур. Переговоры сорвались.

26 апреля в Лондоне было подписано секретное соглашение между Италией и державами Антанты, в котором последние согласились с итальянскими претензиями на Трентино, Торицу, Истрию, Далмацию и архипелаг Додеканес в Эгейском море. Италия, в свою очередь, пообещала в течение месяца объявить войну Австро-Венгрии (но не Германии — это было сделано лишь в конце 1916 г.). Однако между сорвавшейся сделкой с центральными державами и удавшейся — с Антантой была существенная разница: в первом случае Италия могла получить желаемое, хоть и в меньшем объеме, но без войны, во втором — ей нужно было силой добиваться удовлетворения своих аппетитов.

Сделать последнее оказалось непросто. Боевые качества и техническое оснащение итальянской армии оставляли желать лучшего. Фронт в Тироле проходил по высокогорной местности, что давало множество преимуществ обороняющейся стороне и почти никаких — наступающей. Немногим лучше была ситуация на реке Изонцо, которая служила границей между Италией и Австро-Венгрией. Именно здесь начальник итальянского генштаба, фактический главнокомандующий Л. Кадорна задумал прорвать австрийский фронт. Сделать это итальянцам не удавалось в течение двух с половиной лет: дав противнику 12 (!) сражений, они продвинулись вперед лишь на считанные километры. В свою очередь, контрнаступления австро-венгерских войск тоже не имели большого успеха. Правда, в мае 1916 г. по инициативе Конрада была начата так называемая Strafexpedition (карательная экспедиция) — наступление на тирольском участке фронта, призванное «покарать» Италию за предательство. Стороны поменялись местами: теперь австрийцы медленно и с большими потерями продвигались вперед, а итальянцы упорно и в целом успешно оборонялись. Было занято несколько стратегически важных высот и городок Асиаго с окрестностями, но к середине июня наступление выдохлось. К тому же в Галиции вновь пошли вперед русские, и АОК было вынуждено снять с итальянского фронта несколько дивизий. До осени 1917 г., когда к боевым действиям против Италии подключились немцы, обстановка как в Тироле, так и у реки Изонцо существенно не изменилась.

Характерно, что на итальянском фронте практически не было случаев дезертирства или массовой сдачи австро-венгерских частей в плен. Очевидно, эта война выглядела более оправданной и справедливой в глазах всех народов монархии, чем война против России и Сербии. Вот какую оценку боевым качествам противника давало командование 3-й итальянской армии:
«Рост доли славянских народностей в личном составе — перед нашим фронтом сейчас находятся 60% славян, 16% венгров, 13% немцев и 11 % румын — может привести к выводу, будто эти части не обладают высокой боеготовностью. Однако действительность убедила нас в том, что славяне, которые на остальных фронтах сдаются толпами, здесь сражаются с особой неуступчивостью. В качестве примера можно привести чехов, которые бились с отчаянным упорством и готовы были скорее погибнуть в [обороняемых ими] горных укрытиях, чем сдаться».
Как видим, автор «Похождений бравого солдата Швейка» был не совсем прав, описывая чешских солдат императорской армии как миролюбивых людей, искренне не понимающих, что им делать на этой «чужой» войне... Впрочем, об итальянском фронте Я.Гашек не писал.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. На фронтах 1916

Новое сообщение ZHAN » 18 окт 2018, 09:16

Летом 1916 г. Россия преподнесла центральным державам неприятный сюрприз. Вопреки их ожиданиям, русское командование решило провести наступление, которое оказалось весьма успешным, хоть и не привело к кардинальному изменению ситуации на Восточном фронте. Речь идет о знаменитом Брусиловском прорыве. Он стал частью стратегического плана, совместно выработанного державами Антанты в конце 1915 — начале 1916 г. на двух совещаниях во французском Шантильи, где Россию представлял начальник штаба верховного главнокомандующего генерал М. Алексеев. Предполагалось, что русская армия вновь, как и в самом начале войны, перейдет в наступление, которое отвлечет значительные силы центральных держав и облегчит положение французов и англичан на Западном фронте, где, в свою очередь, будут предприняты наступательные операции.

Поскольку к тому времени Антанта располагала определенным численным перевесом на всех фронтах, а экономические ресурсы Германии и Австро-Венгрии были израсходованы в большей степени, чем у их противников, в Париже, Лондоне и Петербурге полагали, что одновременное давление на неприятеля с востока и запада в конечном итоге принесет перелом в ходе войны.

В апреле 1916 г. на совещании русской Ставки в Могилеве был разработан более детальный план операции. Согласно изначальному замыслу, основной удар противнику должны были нанести части русского Западного и Северного фронтов. Несмотря на то, что на некоторых участках, особенно севернее Пинска, Россия имела почти двукратное превосходство в живой силе и определенный, хоть и не столь заметный, перевес в артиллерии, командующие Западным (генерал А. Эверт) и Северным (генерал А. Куропаткин) фронтами были против наступления, считая, что «прорвать фронт немцев совершенно невероятно, ибо их укрепленные полосы настолько развиты..., что трудно предположить удачу». Не исключено, что оба генерала были напуганы недавним неудачным наступлением у озера Нарочь (север Белоруссии), где в марте — апреле 1916 г. русская армия потеряла почти 100 тысяч человек, не сумев сколько-нибудь заметно продвинуться вперед.

В этот момент амбициозный генерал А. Брусилов, командующий Юго-Западным фронтом, которому первоначально отводилась вспомогательная роль во всей операции, предложил взять на себя основную тяжесть наступления.
Изображение

После небывало тщательной подготовки, в ходе которой отрабатывались малейшие детали наступательных действий, его войска 4 июня (по новому стилю) 1916 г. пошли в атаку на укрепленные позиции австрийцев по всей линии фронта. Именно в одновременности наступления и заключалась главная идея Брусилова. В его директиве, разосланной частям Юго-Западного фронта, говорилось:
«Атака должна вестись по возможности на всем фронте, независимо от сил, располагаемых для сего. Только настойчивая атака всеми силами, на возможно более широком фронте, способна действительно сковать противника, не дать ему возможности перебрасывать свои резервы».
Предписывалось
«в каждой армии, в каждом корпусе наметить, подготовить и организовать широчайшую атаку определенного участка неприятельской территории».
Таким образом, вместо нанесения главного удара, что позволило бы противнику перебросить на угрожаемый участок максимум имеющихся сил и отразить наступление, Брусилов бил одновременно в нескольких местах. Подобная тактика, вопреки утверждениям самого полководца и его апологетов, не была новым словом в военном деле, однако именно Брусилову впервые удалось применить ее в таких масштабах и с таким успехом.

Австрийский фронт был прорван. Русские войска заняли Луцк, Дубно, Черновцы, Бучач и продолжали развивать наступление, воспользовавшись ошибками некоторых австрийских командующих — в частности, руководившего 10-м корпусом генерала Мартиньи, который отдал войскам необоснованный приказ отступать к третьей линии оборонительных позиций. Сам Брусилов впоследствии вспоминал:
«Мы продолжаем наше кровавое боевое шествие вперед, и к 10 июня нами было уже взято пленными 4013 офицеров и около 200 тысяч солдат; военной добычи было: 2190 орудий, 644 пулемета, 196 бомбометов и минометов, 46 зарядных ящиков, 38 прожекторов, около 150 тысяч винтовок, много вагонов и бесчисленное количество другого военного материала».
В середине июня немецкая войсковая группа генерала Линзингена, переброшенная на помощь австрийцам, предприняла попытку контрнаступления под Луцком; тем временем австрийцы отбили Черновцы, но к началу июля инициатива вновь перешла к Брусилову. Ему удалось оттеснить противника к реке Стоход, где завязались упорные бои. На южном участке фронта русский авангард 7 июля вышел к карпатским перевалам. В то же время основной стратегической целью наступления по-прежнему оставался Ковель, что явилось ошибкой Брусилова: это в критический момент отвлекло его от возможности продвигаться по практически свободному пространству прямо на Владимир-Волынский. Если бы стратегическая установка была вовремя изменена, не исключено, что русские войска смогли бы даже прорваться к Львову и Раве-Русской, а это привело бы к радикальному изменению всей ситуации на фронте в пользу России. Вряд ли центральные державы смогли бы обойтись без дальнейшей переброски немецких войск с севера, что облегчило бы задачу Северному и Западному русским фронтам. Однако ничего подобного не случилось. К тому же фронты Эверта и Куропаткина хоть и предприняли наступательные действия, но без должного согласования с Брусиловым и гораздо позже, чем он.

К концу июля Брусиловский прорыв выдохся. «Я продолжал бои на фронте уже не с прежней интенсивностью, — писал полководец, — стараясь возможно более сберегать людей, и лишь в той мере, которая оказывалась необходимой для сковывания возможно большего количества войск противника, косвенно помогая этим нашим союзникам — итальянцам и французам».

Стратегического перелома на Восточном фронте не произошло. Сыграла роковую роль нерешительность русского верховного командования, несогласованность в действиях отдельных фронтов и бездарность многих царских генералов (командующий Северным фронтом А. Куропаткин «прославился» еще в русско-японскую войну, когда войска под его командованием отступали там, где вполне могли наступать, и проигрывали сражения, которые без пяти минут выиграли).

Брусилов справедливо жаловался также на «отстутствие верховного вождя» у русской армии, поскольку Николай II в роли главнокомандующего был совершенно неубедителен.

Нельзя не отметить и общую нескоординированность стратегии держав Антанты: наступление англичан и французов на Сомме началось лишь 1 июля, когда первая фаза Брусиловского прорыва давно закончилась, итальянцы же и вовсе не смогли развить на своем фронте сколько-нибудь заметную активность вплоть до начала августа.

Тем не менее русское наступление имело катастрофические последствия в первую очередь для Австро-Венгрии и ее армии: из 650 тыс. солдат и офицеров, которыми располагала монархия на Восточном фронте к лету 1916 г., за два месяца боев убитыми, ранеными и пленными она потеряла 475 тыс., т. е. почти три четверти. Военная мощь государства Габсбургов была подорвана окончательно и бесповоротно; кроме того, после Брусиловского прорыва резко усилились пораженческие настроения в австрийском и венгерском обществе.

Некоторые российские историки считают, впрочем, что военное и историческое значение наступления Юго-Западного фронта сильно преувеличено и даже раздуто советской историографией, которая делала из Брусилова героя по политическим соображениям: он был одним из немногих царских генералов, вставших после 1917 г. на сторону большевиков. Командующего Юго-Западным фронтом упрекают в том, что
«русские войска благодаря «методе Брусилова» захлебнулись собственной кровью... Враг не был разгромлен, его потери были меньше, чем у русских... Ковель, который притягивал внимание Брусилова, как Селена лунатика, так и не был взят... Многие связывали разложение русской армии с крахом надежд на развитие успеха в результате наступления Брусилова»
(Нелипович С. Г. Брусиловский прорыв как объект мифологии//Пролог...)

Личность генерала Брусилова действительно неоднозначна, это был человек с непростым характером, и даже мотивы, заставившие его взять на себя инициативу на апрельском заседании в Ставке, часто истолковывались как карьеристские. Но все это не должно, на наш взгляд, заслонять несомненной одаренности русского военачальника и того факта, что, как пишет английский военный историк Дж. Киган,
«если измерять Брусиловский прорыв по шкале позиционной Первой мировой войны, то это была величайшая победа из всех, которых кому-либо удалось добиться на том или ином фронте за два года, прошедших с момента, когда был вырыт первый окоп [этой войны]»
(Keegan J. The First World War. L., 1998.)

Брусиловский прорыв имел и другое важное последствие: под влиянием наступления русских войск правительство Румынии окончательно склонилось к вступлению в войну на стороне Антанты. 17 августа 1916 г. Россия, Франция и Румыния подписали конвенцию, согласно которой последняя могла после победы рассчитывать на присоединение Трансильвании, Буковины, Баната и южной части Галиции. Десять дней спустя румынские войска вторглись в слабо защищенную Трансильванию и начали продвигаться вперед. Однако в Бухаресте переоценили собственные силы и недооценили противника. На помощь 1-й австрийской армии были переброшены 9-я и 11-я немецкая армии (последняя вместе с болгарскими и турецкими частями атаковала Румынию с юга, из Добруджи). В свою очередь, румыны получили подкрепления из России, однако царская империя, обескровленая и охваченная глубоким внутренним кризисом, уже не могла в достаточной степени помочь новому союзнику.

В сентябре немецкий генерал Э. фон Фалькенхайн вытеснил румын из Трансильвании и начал наступление на Бухарест, который пал 5 декабря. Почти вся Румыния была оккупирована войсками центральных держав, и лишь на востоке страны при поддержке русских войск еще держались остатки ее разгромленной армии.

России вступление румын в войну принесло лишь новую головную боль из-за удлинения линий фронта почти на 600 км.

Румынская катастрофа имела и иные последствия: в руки Германии и ее союзников попали нефтяные поля Констанцы и миллионы тонн зерна, что существенно облегчило экономическое положение центрального блока. Для Австро-Венгрии же операции на румынском фронте стали очередным опытом теперь уже безраздельного подчинения германскому союзнику. Государство Габсбургов понемногу переставало существовать как самостоятельная сила — и военная, и экономическая, и политическая.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Габсбурги на войне

Новое сообщение ZHAN » 19 окт 2018, 23:43

Австрийский дом был одной из наиболее часто воевавших династий Европы. Почти все его мужские представители с ранней юности делали военную карьеру, становились генералами, адмиралами и фельдмаршалами, однако среди них нашлось немного одаренных военачальников. Самыми выдающимися в этом отношении Габсбургами были, несомненно, победитель при Асперне эрцгерцог Карл и его сын, победитель при Кустоцце эрцгерцог Альбрехт. Видимо, поэтому на представителей «линии эрцгерцога Карла» в императорской семье смотрели как на прирожденных воинов. Именно внуки победителя Наполеона сыграли наиболее заметную из всех Габсбургов (помимо, разумеется, императоров Франца Иосифа и Карла) роль в годы Первой мировой войны, хотя никто из них так и не добился на полях сражений ничего выдающегося.

Эрцгерцог Фридрих Мария Альбрехт (1856—1936) был старшим внуком эрцгерцога Карла. Дядя Альбрехт усыновил Фридриха и его братьев после смерти их отца, Карла Фердинанда. Это впоследствии принесло молодым эрцгерцогам колоссальное богатство: так как собственные дети Альбрехта умерли в раннем возрасте, все его огромное состояние отошло детям приемным. Поскольку в характере Фридриха была предпринимательская жилка, он поставил на широкую ногу промышленное и сельскохозяйственное производство в своих поместьях. В некоторых отраслях — например, в производстве молока и молочных продуктов — предприятия эрцгерцога завоевали почти монопольное положение; одно время говорили, что «эрцгерцог Фридрих поит молоком всю Вену». Он также получил известность как любитель искусства, меценат и страстный коллекционер картин и монет (нумизматическая коллекция Фридриха была одной из крупнейших в Европе).

Сам эрцгерцог, однако, считал себя в первую очередь военным. Он был генеральным инспектором императорской и королевской армии, а после 1907г. — главнокомандующим ландвером (ополчением). Воинскую карьеру Фридриха осложнила ссора с наследником престола Францем Фердинандом, которому эрцгерцог не смог простить его морганатического брака с Софией Хотек: Фридрих и его властная супруга Изабелла желали, чтобы наследник взял в жены одну из их многочисленных дочерей. В 1914 г. из-за конфликтов с Францем Фердинандом эрцгерцог даже ушел было с военной службы. Однако после гибели наследника и начала войны карьера Фридриха, наверное, неожиданно для него самого достигла своей вершины: престарелый император, уже неспособный эффективно исполнять обязанности верховного главнокомандующего, назначил эрцгерцога на эту должность.

Командование, увы, оказалось для Фридриха непосильной задачей. Боевые операции австро-венгерской армии планировал Конрад фон Гетцендорф, главнокомандующий же ограничивался представительскими функциями и инспекционными поездками по фронтам. Эрцгерцог отличался мягкостью и стеснительностью — качества, не самые подходящие для полководца. Тем не менее в политике он был ярым консерватором и сторонником установления военной диктатуры — по крайней время на время боевых действий. Вместе с Конрадом главнокомандующий стал душой «военной партии», которая в 1914—1916 гг. добивалась принятия чрезвычайных мер в тылу и постепенного перехода реальной власти в стране от гражданских к военным структурам.

Особую неприязнь у эрцгерцога вызывали славянские подданные императора, в первую очередь чехи, которых он чуть ли не поголовно считал подрывными элементами и тайными агентами Антанты. Фридрих бомбардировал императора просьбами о том, чтобы тот приказал «подчинить судебную власть в Богемии, Моравии и Силезии армейскому командованию, завести военно-полевые суды..., передать полномочия гражданских органов управления в вышеозначенных землях военным чинам», поскольку, по его убеждению, «лояльность и готовность чешского населения к патриотическому самопожертвованию... в нынешние тяжелые времена представляется недостаточной... Ширятся русофильские настроения». Меморандум, направленный эрцгерцогом Фридрихом Францу Иосифу 4 декабря 1914 г., заканчивался просьбой «назначить наместником [Чешского] королевства высокопоставленного генерала, предоставив ему чрезвычайные полномочия». Настойчивые просьбы эрцгерцога не (оставались без ответа, что в конечном итоге способствовало дальнейшему отчуждению чехов и других славянских народов монархии и росту национально-освободительного движения.

После вступления на престол императора Карла звезда Фридриха быстро закатилась: молодой монарх принял на себя верховное командование, поначалу, правда, оставив родственника в должности своего полномочного представителя. В феврале 1917 г. эрцгерцога окончательно отодвинули от военных дел (на которые он, впрочем, и до этого не оказывал реального влияния). Пассивность Фридриха на посту главнокомандующего стала дополнительным фактором, способствовавшим окончательному подчинению австро-венгерской армии германскому командованию и его военным планам.

После падения монархии эрцгерцог Фридрих перебрался в свои венгерские поместья и в 1919—1921 гг. предпринял несколько несмелых попыток выдвинуть кандидатуру своего единственного сына Альбрехта на трон Венгрии. Сделать это не удалось, но бывший главнокомандующий не особенно горевал: в мире и благополучии он прожил остаток своих дней как частное лицо и умер в Венгрии в предпоследний день 1936 года в возрасте 80 лет.

Брат Фридриха эрцгерцог Карл Стефан (1860—1933) был морским офицером, произведенным в 1912 г. в адмиралы. Он очень любил море, но флотоводцем, несмотря на высокое звание, не стал. В 1914 г. Карл Стефан взял под свой контроль и покровительство всю систему лечения и реабилитации инвалидов войны в Австро-Венгрии. На этом поприще эрцгерцогу удалось добиться определенных успехов, однако экономический кризис, становившийся с каждым военным годом все более острым, бил и по больницам, санаториям и приютам, находившимся под патронажем Карла Стефана. Аполитичный эрцгерцог, большую часть времени проводивший в своем польском поместье Живец под Краковом, в конце 1915 г. неожиданно оказался вовлечен в интригу, связанную с планами Берлина восстановить Польшу как формально самостоятельное, но тесно связанное с Германией государство.

Вильгельм II выступил с предложением сделать Карла Стефана польским королем, однако в Вене воспротивились, поскольку не оставляли надежд включить воссозданную Польшу в состав монархии Габсбургов. Союзники не смогли договориться, и в августе 1918г. эрцгерцог, пользовавшийся в Польше определенной популярностью (он бегло говорил по-польски и имел хорошие связи в консервативных и клерикальных кругах страны), окончательно отверг предложение кайзера.

После того как дунайская монархия перестала существовать, Карл Стефан продолжал жить под Краковом, и польские власти даже вернули ему конфискованные было земельные владения. В последние годы жизни он тяжело болел и был парализован. Интересная деталь: пивоваренный завод, основанный Карлом Стефаном в имении Живец, действует до сих пор и производит пиво одноименной марки — одно из самых популярных в Польше.

Третий из братьев — эрцгерцог Евгений (1863—1954) — окончил военную академию в Винер-Нойштадте и начал службу в качестве лейтенанта в полку тирольских егерей. Служил в разных областях монархии и быстро — как, впрочем, многие члены императорской фамилии — взбирался по ступенькам армейской иерархической лестницы. В 1894 г. он стал также гроссмейстером древнего Ордена германских рыцарей — древней военно-церковной организации, высшие должности в которой со средних веков традиционно занимали представители рода Габсбургов.

Евгений был популярен в обществе, но не при дворе, поскольку привык открыто выражать свои взгляды, далеко не всегда совпадавшие с официальными. Столкновение с Конрадом фон Гетцендорфом в 1912 г., однако, не помешало ему во время войны принять командование крупными соединениями австро-венгерских войск: 5-й армией на Балканах (1914—1915), всем итальянским фронтом (1915—1916), войсковой группой в Тироле (1916— 1917) и снова итальянским фронтом (1917—1918). Победы над итальянцами на заключительном этапе войны укрепили популярность эрцгерцога Евгения, хотя они были заслугой в первую очередь немецких подразделений, переброшенных на этот театр военных действий.

Евгений часто остро критиковал недостатки внутреннего устройства монархии Габсбургов и не раз высказывался в том духе, что это государство обречено на исчезновение как безнадежный анахронизм. Такие «революционные» заявления не мешали эрцгерцогу придерживаться достаточно консервативных взглядов, что, впрочем, неудивительно для набожного католика, рыцаря германского и мальтийского орденов.

После 1918 г. он отказался присягнуть Австрийской республике и был вынужден покинуть родину, обосновавшись в Швейцарии, где в 1923 г. отказался от гроссмейстерства в Ордене германских рыцарей. В 1934 г., когда в Австрии установился авторитарный режим канцлера Э. Дольфуса, более благосклонный к Габсбургам, эрцгерцог поселился в Гумпольдскирхене (Нижняя Австрия). Последние 25 лет его долгой жизни прошли в полной безвестности и одиночестве. Человек несомненно незаурядный, Евгений, к сожалению, не оставил мемуаров.

Боевым генералом был и представитель одной из младших ветвей габсбургского рода — эрцгерцог Иосиф Фердинанд (1872— 1942), сын последнего великого герцога Тосканского Фердинанда IV (тосканские герцоги, как и другие итальянские князья, лишились своих владений в 1859—1860 гг., в период объединения Италии).

У этого Габсбурга было необычное хобби — воздухоплавание. В 1909 г. он на воздушном шаре за 16 часов преодолел расстояние от своей резиденции в Линце до французского города Дьепп; по тем временам это было выдающееся достижение.

В 1914 г. Иосиф Фердинанд стал генералом и был назначен командующим 4-й армией, воевавшей на Восточном фронте. Крупного полководческого дарования эрцгерцог не проявил, но воевал грамотно и в 1916г. получил погоны генерал-полковника. Однако спустя несколько месяцев начался Брусиловский прорыв, к которому войсковая группа Иосифа Фердинанда оказалась неподготовленной. После тяжелого поражения под Луцком эрцгерцог был отстранен от командования под благовидным предлогом отпуска по состоянию здоровья.

Год спустя император Карл, помня о прежних увлечениях родственника, назначил его генеральным инспектором военно-воздушных сил монархии, но на этом посту Иосиф Фердинанд не успел сделать чего-либо значительного.

Когда монархия пала, он, в отличие от многих других Габсбургов, отказался от каких-либо политических и имущественных претензий и получил право остаться в Австрии. После аншлюса в 1938 г. эрцгерцога, с пренебрежением отзывавшегося о Гитлере, арестовали нацисты. Он был отправлен в концлагерь Дахау, но через неделю вышел на свободу: выручило знакомство с одним немецким военным летчиком времен Первой мировой. Летчика звали Герман Геринг. Через четыре года 70-летний Иосиф Фердинанд скончался в Вене.

Оригинальной была судьба еще одного Габсбурга-генерала — эрцгерцога Иосифа Августа (1872—1962), происходившего из венгерской ветви династии (к ней принадлежат потомки Иосифа Антона, одного из сыновей Леопольда II, палатина-наместника Венгрии в 1796—1847 гг.). Он был женат на баварской принцессе Августе, приходившейся по материнской линии внучкой императору Францу Иосифу. Эрцгерцог был патриотом Венгрии и в 1902 г. по собственному желанию перешел, из армейской кавалерии в гонведские части. Командуя пехотной дивизией, он одновременно изучал право в Будапештском университете.

Во время войны под началом Иосифа Августа находился 7-й корпус, воевавший в Галиции, затем — войсковая группа на итальянском фронте. В 1916 г. эрцгерцог с большим успехом принял участие в операциях против румынских войск в Трансильвании. Затем он снова оказался в Италии, где в 1917 г. участвовал в австро-германском наступлении, а год спустя с ужасом наблюдал развал фронта, с которого толпами бежали солдаты рушащейся монархии.

В октябре 1918 г. Карл I назначил Иосифа Августа регентом Венгрии. Но уже через несколько дней революционный хаос смел утвержденное регентом правительство, после чего тот уехал в свое поместье Альчут. Пришедшие к власти коммунисты не осмелились тронуть Иосифа Августа — слишком заметной и популярной фигурой он был.

Летом 1919 г., когда Венгерская республика советов пала, эрцгерцог на пару недель вновь взял бразды правления в свои руки. Среди изданных им распоряжений было утверждение адмирала Хорти в должности командующего венгерской армией; тем самым Иосиф Август способствовал взлету будущего правителя Венгрии, сыгравшего впоследствии столь неблаговидную роль в истории габсбургской династии, 23 августа 1919 г. эрцгерцог сложил с себя регентские полномочия и впоследствии лишь эпизодически занимался политикой. В 1936—1944 гг. он был президентом Венгерской академии наук.

Иосиф Август написал несколько книг, в том числе воспоминания о Первой мировой, и ряд научных статей. В конце 1944 г., когда советские войска вошли в Венгрию, старый эрцгерцог эмигрировал. Жил вначале в США, затем в Западной Германии. Умер в 90-летнем возрасте.

Как видим, эти (а также многие другие) члены императорской фамилии совсем не вписывались в рамки шаблонных представлений о «выродившейся» и «бездарной» династии Габсбургов, которые создавала националистическая пропаганда и услужливая историография в межвоенный период в странах, возникших на обломках дунайской монархии.

Среди представителей того поколения австрийского дома, которому суждено было пережить крах государства, веками создававшегося их предками, хватало неординарных, интересных и достойных людей. Однако между ними действительно не было того или тех, чья личность по своим масштабам соответствовала бы сложнейшим политическим и военным задачам, которые династии пришлось решать в 1914—1918 гг. После вступления в европейскую войну спасти монархию Габсбургов могло лишь чудо — не только из-за ее военной слабости, о которой уже шла речь, но и в силу ряда политических и экономических причин, которые будут проанализированы ниже. Не вина, а беда австрийского дома в том, что среди его членов не нашлось чудотворцев.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Последний коронованный

Новое сообщение ZHAN » 20 окт 2018, 10:30

Особого внимания заслуживает судьба последнего коронованного Габсбурга — Карла I (1916—1918), ставшего кронпринцем в неполных 27 лет и императором в 29 — а ведь большинство современников полагало, что ему суждено вступить на престол не раньше конца 30-х гг.!
Изображение

Отзывчивость, беззлобный юмор и искреннюю набожность Карл, родившийся 1 7 августа 1887г. в замке Персенбойг в Нижней Австрии, унаследовал от матери — саксонской принцессы Марии Йозефы. Глубокая религиозность помогала этой женщине справиться с главной бедой ее жизни — крайне неудачным браком с красавцем эрцгерцогом Отто, младшим племянником императора Франца Иосифа, неглупым и веселым, но крайне беспутным человеком, который после нескольких лет супружества бросил свою семью.

Отто не раз унижал жену; как-то раз он ввалился к ней в спальню в сопровождении толпы собутыльников со словами:«Пойдемте, я покажу вам монахиню!» Мария Йозефа делала все для того, чтобы сыновья, Карл и Макс, не унаследовали пороков отца. Это ей вполне удалось.

Развеселая жизнь эрцгерцога Отто кончилась очень печально: в 1906 г. он умер от тяжелой болезни, вызванной, скорее всего, последствиями невыпеченного сифилиса.

19-летний Карл стал вторым по очереди наследником трона после эрцгерцога Франца Фердинанда, чьи дети от брака с Софией Хотек не имели прав на престол. Эта династическая коллизия, однако, не испортила отношений между дядей и племянником: Франц (Фердинанд тепло относился к Карлу и после его женитьбы на принцессе Зите де Бурбон-Парма часто бывал в гостях у молодой пары. Правда, на маневрах, в которых то и дело участвовали оба Габсбурга, Франц Фердинанд спрашивал с племянника по всей строгости, стремясь к тому, чтобы Карл стал образцовым офицером.

Не будучи крепким физически, молодой эрцгерцог, тем не менее, с большим рвением относился к своим обязанностям. В отличие от отца и некоторых других Габсбургов, Карл служил по-настоящему, без синекур. В чине лейтенанта кавалерии в 1905 г. он начал службу в глухой чешской деревушке Худержице под городом Стара-Болеслав, где размещался 7-й драгунский полк. Затем была Коломыя в восточной Галиции, где эрцгерцог командовал эскадроном 14-го драгунского полка. Там он пробыл почти год, после чего в чине майора был переведен в Вену, в 39-й пехотный полк.

28 июня 1914 г. эрцгерцог Карл, находившийся в отпуске, сидел на веранде подаренной ему императором виллы Вартхолъц в окрестностях Вены. Рядом с ним были его супруга Зита и двое малышей — Отто, родившийся в 1912 г., и полугодовалая Адельгейд. Ждали обеда. Двери отворились, но вместо закусок слуга принес конверт со срочной телеграммой. Открыв его и пробежав глазами текст телеграммы, Карл побледнел. Медленно положив листок на стол, он поднял полные ужаса глаза на жену и, запинаясь, произнес: «Дядя Франц и тетя Софи убиты!» С этого момента Карл стал новым наследником престола. Возраст престарелого императора ясно говорил о том, что молодому человеку недолго оставаться в этом статусе: впереди его ждала еще более тяжкая ноша верховной власти.

Был ли Карл готов к этому? :unknown:

Даже откровенно симпатизирующие ему историки сходятся во мнении: нет, не был. До лета 1914 г. молодой эрцгерцог находился в тени Франца Фердинанда. Однако и после гибели последнего Франц Иосиф по-прежнему не посвящал внучатого племянника в хитросплетения высокой политики и почти не готовил его к будущей высокой миссии.
Почему? :unknown:

Одна из версий такова: император-пессимист, который с самого начала войны догадывался, что она не сулит монархии ничего доброго, не хотел, чтобы имя его преемника было связано с решением о вступлении в войну и руководством боевыми действиями. Это якобы давало Карлу в будущем возможность более свободно вести с противником переговоры о мире.

Однако более правдоподобным нам кажется другое объяснение. Отстраненность молодого эрцгерцога от важных политических решений вплоть до его вступления на престол была вызвана прежде всего теми изменениями, которые произошли в механизме управления дунайской монархией в последние годы царствования Франца Иосифа. Высшая гражданская и военная бюрократия, при всей своей лояльности и внешне безупречном монархизме, в действительности давно уже вела свою игру, стремясь самостоятельно определять политику государства. Франц Иосиф был стар и пассивен, что позволяло чиновничеству добиваться своих целей, умело дозируя информацию, поступавшую на стол к императору. Обстановка, в которой провел последние годы жизни престарелый государь, была, по сути дела, создана его окружением с таким расчетом, чтобы царственному старцу было спокойно и уютно. Это давало значительную свободу действий сановникам, которые хотели творить политику самостоятельно — Конраду, Берхтолъду, Кробатину, Тисе и др.

Императору они оставляли политику «виртуальную», право говорить «да» или «нет» — и при этом не замечать, что к тому или иному ответу его мягко, но решительно подвели, не оставив, в сущности, возможности выбора (как это случилось в решающие дни июльского кризиса).

Противостояние Франца Иосифа и Франца Фердинанда тоже было на руку чиновной верхушке: система сдержек и противовесов, за счет которой соблюдался баланс между Шёнбрунном и Бельведером, создавала среду, в которой управление государством, лишенным стратегических целей (поскольку император не желал ничего менять, а наследнику этого не позволяли), осуществлялось исключительно бюрократическими методами. Роспуск рейхсрата весной 1914 г. привел к дальнейшему усилению этих тенденций. Структуры исполнительной власти приобрели ничем, кроме слабеющей воли императора, не ограниченные полномочия, а после начала войны были приняты чрезвычайные меры, способствовавшие небывалому усилению военных властей.

В этих условиях — особенно если учесть, что в лице Франца Фердинанда с политической сцены ушла фигура, претендовавшая на независимость и самостоятельность, — австро-венгерская бюрократия не могла быть заинтересована в том, чтобы новый наследник престола начал играть роль, хотя бы подобную роли его предшественника, не говоря уже о большем. Эрцгерцог Карл в первые годы войны попал в негласную изоляцию, источником которой был не столько старый монарх, сколько его сановники. Выйти из этого положения самостоятельно Карл не мог, поскольку не был столь сильной личностью, как его дядя. Хотя уже в 1914—1915 гг. молодой наследник стал проявлять себя с неожиданной для многих стороны:
«Он упрямо придерживался точки зрения, которая казалась ему правильной в том или ином вопросе, и ее изменения не могли от него добиться никакие помощники со своими доводами... В то время как императора можно было легко переубедить с помощью контраргументов, тот, кто пытался добиться подобной цели в отношении наследника, мог быть уверен в неудаче. Эрцгерцог настаивал на том, что решение должно быть принято в соответствии с его волей».
При этом, однако,
«не обращая большого внимания на советы специалистов, он легко поддавался влиянию друзей... Разговор с кем-либо из них мог во мгновение ока изменить его позицию»
(Pernes J. Posledni Habsburkove. Karel, Zita, Otto a snahy о zachranu cisabkeho trunu. Brno, 1999. S. 118).

В августе 1914 г. Карл был прикомандирован к генеральному штабу, однако серьезного влияния на разработку военных планов монархии не оказывал. Он сам чувствовал, что его не подпускают к государственным делам, и тяготился этим. К тому же его отношения с верховным главнокомандующим эрцгерцогом Фридрихом оставляли желать лучшего.

В начале 1916 г. наследник наконец добился желанной цели — отбыл на итальянский фронт, где получил командование 20-м армейским корпусом. К тому времени, в свои 28 лет, он имел звания генерала от кавалерии и контр-адмирала. В Италии корпус эрцгерцога Карла участвовал в Straf expedition, осуществленной по плану Конрада фон Гетцендорфа. Наследник часто появлялся на позициях, встречался с солдатами, интересовался новыми видами вооружений, особенно авиацией. В армии наконец начали узнавать того, кому через несколько месяцев суждено было стать верховным главнокомандующим.

Однако перед этим Карл успел еще покомандовать 1-й армией, которая в августе 1916 г. вступила в бой с румынскими войсками. На румынском фронте эрцгерцог почувствовал вкус победы, но увидел и другое: насколько велика зависимость армии и всей монархии от германского союзника. Это не могло не беспокоить наследника. Однако ни конкретными планами преобразований, ни толковыми и преданными советниками Карл обзавестись не успел. Когда 11 ноября 1916 г. из Вены пришла срочная телеграмма, извещавшая наследника о резком ухудшении здоровья императора, он отбыл в столицу принимать власть, сопровождаемый сочувственным взглядом немецкого генерала Г. фон Зеекта. По его словам, эрцгерцог
«один уехал навстречу ночи и своей судьбе, столь молодой и столь одинокий, окруженный одними лакеями, одними слугами-истуканами. И никого, кто сказал бы ему правду».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. В тылу (1914-1916)

Новое сообщение ZHAN » 21 окт 2018, 19:25

Восторг, возбуждение, ура-патриотический психоз, сопровождавший вступление в войну практически всех ее участников, исчез довольно быстро. Спустя всего лишь несколько месяцев надежды воюющих сторон на быструю победу растаяли, и Европа с ужасом поняла, что война, в которую она втянулась — тотальная, непохожая на все предыдущие.

Даже почти 20-летняя наполеоновская эпопея не требовала от участвовавших в ней держав такого предельного напряжения сил, как Первая мировая. Император французов провел длинную серию быстрых кампаний — поначалу победоносных, позднее катастрофических.

Война же 1914 г. обернулась одной бесконечной кампанией, в которой, как вскоре выяснилось, экономическая мощь той или иной страны была едва ли не важнее ее военной силы. Борьба велась на истощение врага. Как будто вновь стало актуальным военное мышление XVIII в., отдававшее предпочтение подрыву хозяйственных сил противника. Но если в XVIII столетии лучшим способом достичь этой стратегической цели было уклонение от генерального, решающего сражения, то Первая мировая принесла с собой прямо противоположный подход: провоцирование гигантских битв, в которых оперативный успех стоял на втором месте. Враг должен был быть прежде всего обескровлен.

Этому способствовали и военно-технические факторы: начало XX в. стало тем редким периодом военной истории человечества, когда средства обороны оказались эффективнее наступательных вооружений, «щит» был сильнее «меча». Поэтому на Западном, итальянском и большей части Восточного фронта, в 1916—1918 гг. и на Балканах армии зарылись в землю, поливая друг друга свинцом и отдавая сотни тысяч жизней за клочки земли, многим меньшие, чем любая из вотчин какого-нибудь венгерского магната или русского помещика.

Четверть века спустя, в годы Второй мировой, ситуация была уже качественно иной: с развитием боевой авиации, появлением танковых и механизированных соединений «меч» снова стал преобладать над «щитом», война опять приобрела мобильный характер, и линии фронтов в 40-е гг. порой в течение считанных недель перемещались на сотни километров, о чем полководцы Первой мировой не могли и мечтать.

В таких условиях победить должен был тот блок, у которого окажется более крепкая экономическая база. И здесь центральные державы сразу попали в невыгодную ситуацию: если Германия обладала большим промышленным, финансовым, транспортным и т. п. потенциалом, то ни один из ее союзников не мог похвастаться ничем подобным.

Слабые места австро-венгерской экономики проявились уже в первые дни войны, когда недостаточно густая железнодорожная сеть и относительно небольшой вагонный парк, с одной стороны, препятствовали максимально быстрому проведению мобилизации, а с другой — парализовали другие военные и гражданские перевозки, в том числе подвоз боеприпасов действующей армии. Так, неудачи австро-венгерских войск на Балканах осенью 1914 г. были связаны не только с бездарностью ее командующего генерала Потиорека, но и с нехваткой снарядов, вызванной их недостаточно оперативной доставкой на фронт, на что Потиорек горько жаловался верховному командованию. Кстати, точно с такими же проблемами столкнулась в первые месяцы войны и русская армия.

Экономически дунайская монархия была готова к краткосрочной кампании, но никак не к затяжной войне. Колоссальный отток трудоспособных мужчин в результате мобилизации нанес непоправимый урон хозяйственной жизни страны. В армию были призваны около 8 млн. подданных императора-короля, из которых за четыре года войны 1,2 млн. погибли, еще 3 млн. были ранены. Заменить ушедших на фронт не могли женщины и подростки, хотя их доля в общем числе работающих заметно выросла: только в Цислейтании к концу войны трудилось около 1 млн. женщин. Это привело к очень резкому падению производства в таких отраслях, как, например, добыча угля и железной руды. Однако далеко не вся экономика пострадала так, как добывающие отрасли. Предприятия, которые могли рассчитывать на военные заказы, даже процветали: так, чешская обувная фирма братьев Т. и А. Батя (она существует и сегодня), производившая накануне войны примерно 350 пар обуви в день, к 1917 г. выпускала уже 10 тысяч пар ежедневно, а число ее работников за три военных года выросло почти в 10 раз!

Падение производства отмечалось и в сельском хозяйстве. Чем дольше продолжалась война, тем острее были противоречия между обеими частями монархии, поскольку Венгрия, лучше обеспеченная продовольствием, не желала осуществлять дополнительные поставки в Цислейтанию, где нехватка продуктов питания стала ощущаться уже в первые месяцы войны. Так, в Праге из-за недостатка мяса с мая 1915 года в большинстве ресторанов и кафе были введены два постных дня в неделю. Правительство ввело карточки на важнейшие виды продовольственных товаров, установило предельно допустимые цены на большинство продуктов, однако из-за кризиса сельского хозяйства дефицит продовольствия становился все более заметным. Далеко не все горожане могли приобрести продукты по карточкам, зато к концу 1915 г. возник черный рынок, цены на котором сильно отличались от «официальных».

Так, килограмм муки в Цислейтании летом 1914 г. стоил в среднем 0,44 кроны, год спустя — 0,80, а летом 1916-го — 0,99 кроны, причем купить ее за эти деньги было весьма затруднительно, на черном же рынке за то же количество муки нужно было заплатить в 5 раз больше!

А вот, к примеру, цены на молоко: июль 1914 г. — 0,30 кроны за литр, июль 1915-го — 0,40, июль 1916-го — 0,52, на черном рынке — 1 крона.

Позднее, в последние два года войны, рост цен стал еще более заметным. Нужно отметить, что темпы инфляции заметно опережали рост доходов большинства слоев населения. В результате в Вене в 1916 г. средняя семья для поддержания стабильного уровня жизни должна была потратить (в сопоставимых ценах) в 3,82 раза больше по сравнению с 1914-м, в 1917 г. — в 6,16 раза, а в 1918-м — более чем в 15 раз!

В конце 1915 г. в Австрии (Цислейтании). особенно остро ощущалась нехватка муки и хлеба. Были заведены карточки на эти товары. Рабочие Вены под угрозой всеобщей забастовки добились правительственного указа о замораживании цен на хлеб, но избежать последующего снижения норм его выдачи по карточкам не удалось. На исходе 1916 г., когда кризис австро-венгерской экономики резко обострился, учителя одной из пражских школ провели своеобразное социологическое исследование, результаты которого оказались печальны: в один и тот же день 67 учеников пришли в школу, не позавтракав, 46 детей ели на завтрак картошку, 71 человек обошелся горьким кофе без хлеба, еще 192 выпили кофе без сахара, но с хлебом, и только у 168 детей завтрак можно было считать нормальным — он состоял из чашки кофе с молоком и куска хлеба, иногда даже белого. Кстати, качество этого основного пищевого продукта тоже оставляло желать лучшего: в альпийских землях, Богемии, Моравии и Галиции в хлеб добавляли кукурузную муку, доля которой в выпечке к середине 1916 г. во многих городах достигала 60%.

Тем не менее вплоть до 1917 г. недовольство населения проявлялось главным образом в форме глухого ропота. Время от времени случались забастовки рабочих, но бастующие очень редко выдвигали политические требования (на предприятиях, занятых выпуском продукции для вооруженных сил и переведенных под начало армейского командования, бастовать вообще было запрещено под угрозой военного трибунала). Первые два с половиной военных года стали, с одной стороны, периодом, когда происходило постепенное привыкание к войне, осознание ее сложного, необычного характера, а с другой — временем, когда ничего еще не было решено.

Опасность социального взрыва, однако, ясно ощущалась правящими кругами монархии, в том числе Францем Иосифом, несмотря на его фактическую изолированность от внешнего мира в покоях Шёнбрунна. В июле 1916 г. престарелый император сказал своему адъютанту А. фон Маргутти:
«Наши дела обстоят плохо, может быть, даже хуже, чем мы предполагаем. В тылу население голодает, дальше так продолжаться не может. Посмотрим, как нам удастся пережить зиму. Будущей весной, несомненно, я покончу с этой войной».
До весны Франц Иосиф не дожил, но его преемник вступил на престол, тоже будучи убежденным в необходимости как можно скорее заключить мир.

К такому решению молодого императора подталкивало и надвигавшееся банкротство его страны. Проблема заключалась не столько в слабости финансовой системы монархии (по таким показателям, как величина золотого запаса, уровень инфляции, количество денежных знаков в обращении и т. д. Австро-Венгрия накануне войны выглядела вполне пристойно), сколько в общей экономической уязвимости центральных держав. Германия и Австро-Венгрия не располагали столь мощными источниками сырья, как их противники — Россия с ее огромными ресурсами и Великобритания и Франция с их обширными колониальными империями.

В особенно тяжелом положении оказалась дунайская монархия: ее промышленность, в отличие от германской, не была достаточно мощной, чтобы в необходимой мере удовлетворять потребности фронта и тыла на протяжении нескольких лет, а почти все источники импорта, который мог бы восполнить недостаток товаров на внутреннем рынке, оказались отрезаны противником. Основы финансовой стабильности исчезли очень быстро: баланс внешней торговли Австро-Венгрии после 1914 г. был неизменно отрицательным, падение же промышленного и сельскохозяйственного производства сопровождалось снижением расходов населения, которое пыталось отложить хоть что-нибудь «на черный день».

Вступив в войну с самыми богатыми европейскими странами — Англией и Францией, Австро-Венгрия оказалась лишена возможности получить значительные кредиты за рубежом, чтобы удовлетворить нужды армии и удержать на плаву подорванную войной экономику. Договориться о кредитах с наиболее экономически мощным из нейтральных государств, Соединенными Штатами, Вене не удалось, к тому же весной 1917 г. США присоединились к числу врагов центральных держав. Оставалось уповать лишь на внутренние займы, которых за годы войны было проведено более двух десятков: 8 в Австрии и 13 в Венгрии. Доходы австрийской казны от военных займов составили 35,1 млрд, крон, венгерской — 18,85 млрд. На самом деле, однако, немногие из них были по-настоящему успешными. В Австрии действительно крупные суммы удалось получить лишь в результате первого и третьего займов; в реальных ценах доходы от 7-го и 8-го займов составили соответственно лишь 41 и 24% от того, что принес заем первый.

Австрийская крона (введена в обращение в 1891 г. вместо прежней денежной единицы — флорина) во время войны непрерывно обесценивалась. Правда, темпы падения ее курса поначалу были не столь уж высокими: в июле 1914 г. за 1 доллар давали 4,95 крон, в январе 1916-го — 8,14. К концу войны курс превысил отметку 12 крон за доллар.

Гораздо более впечатляют темпы, которыми Австро-Венгерский банк — центральный банк государства Габсбургов, — пытаясь удовлетворить военные нужды страны, расходовал золотой запас: в течение одного только 1915 г. его объем в денежном эквиваленте сократился почти на треть. К концу войны золотовалютные резервы монархии по сравнению с декабрем 1913 г. уменьшились на 79%.

Развивалась кооперация. Германия в частности, взяла на себя обеспечение обеих государств резиной и изделиями из нее, а Австро-Венгрия — текстилем и кожей. В то же время до полного объединения экономического пространства центральных держав дело так и не дошло, хотя Берлин все более настойчиво пытался реализовать проект Mitteleuropa (российские историки переводят этот термин как «Срединная Европа»), бывший своего рода политико-экономическим обоснованием пангерманизма.

Манифестом политических и деловых кругов, стремившихся к максимальной интеграции центральноевропейского пространства вокруг Германии (и под ее главенством), стала вышедшая в 1915 г. книга Фридриха Наумана «Срединная Европа». Науман писал о различных аспектах возможной центральноевропейской интеграции, тесного всестороннего взаимодействия стран и народов, живущих на пространстве, «что лежит между Вислой и Вогезами, ...между Галицией и Боденским озером». Это пространство, по его мнению, должно рассматриваться «как единство..., как оборонительный союз, как экономическая область». При этом, однако, автор «Срединной Европы» подчеркивал, что осуществление выдвинутых им планов должно вести к созданию не некой суперимперии, а
«союза существующих государств... Решающими, ответственными носителями развития были и остаются заключающие договор современные суверенные государства. Они делают друг другу взаимные уступки, однако... не прекращают быть субъектами будущих совместных действий».
Науман придерживался оригинальных «социал-империалистических» взглядов, считая, что социальные реформы должны сочетаться с экономической экспансией сильного германского государства и его успешной борьбой за политическое доминирование в Европе. Автор «Срединной Европы», однако, не был зашоренным немецким шовинистом, о чем свидетельствуют его контакты с чешскими политиками, которым Науман пытался помочь достигнуть компромисса с австро-немцами.

Тем не менее его идеи были взяты на вооружение немецкими политиками, стремившимися к гегемонии кайзеровской империи не только на центральноевропейском пространстве, но и в континентальной Европе в целом. Речь шла о теснейшей хозяйственной и политической привязке к Германии не только Австро-Венгрии, но и Польши, Румынии, балканских стран и Турции, в перспективе также Бельгии, Голландии, Дании и даже — после удачного для центральных держав завершения войны — побежденной Франции. При этом модель взаимодействия разных стран в рамках Mitteleuropa должна была быть достаточно гибкой. Как отмечал помощник германского канцлера Бетман-Гольвега К. Рицлер,
«Германская империя — акционерное общество с прусским большинством акций, любое включение новых акционеров разрушило бы это большинство, на котором... стоит империя. Отсюда вокруг Германской империи — союз государств, в котором империя точно также имеет большинство, как Пруссия в империи».
Концепция «Срединной Европы» была воспринята в Австро-Венгрии неоднозначно. Некоторые политики понимали, что реализация проекта Mitteleuropa не только окончательно подчинит дунайскую монархию ее северному соседу, но и поставит под вопрос само существование государства Габсбургов — тоже своего рода «акционерного общества», которое, однако, было не в состоянии конкурировать с АО «Германская империя». Поэтому, в частности, вопрос о таможенной унии, неоднократно поднимавшийся на германо-австрийских переговорах в годы войны, так и не был решен положительно. Однако у австро-немецких и мадьярских националистов Mitteleuropa пользовалась большим успехом, поскольку ее реализация окончательно закрепила бы германо-венгерское господство не только в рамках государства Габсбургов, но и на всем центральноевропейском пространстве.

Для «непривилегированных» же народов монархии Mitteleuropa стала этаким жупелом, зловещим символом окончательной германизации и мадьяризации, которой может обернуться победа центральных держав в войне. «Срединная Европа» подверглась и критике слева: так, один из лидеров германской и европейской социал-демократии К. Каутский отмечал, что
«эта идея основана на убеждении, что будущий мир явится на самом деле лишь перемирием, цель которого — подготовка к следующей войне».
В самом деле, Британской империи, России и США в концепции Mitteleuropa отводилась роль естественных соперников центральноевропейского колосса.

Хотя большинство идей Наумана осталось на бумаге, экономическая экспансия Германии и постепенное подчинение ей хозяйственного механизма дунайской монархии имели место и без их воплощения на практике. Уже в ноябре 1914 г. банки Германии при поддержке кайзеровского правительства приобрели австрийские и венгерские государственные ценные бумаги на сумму в 300 млн. марок. За четыре года войны сумма кредитов, предоставленных Германией Австрии, превысила 2 млрд, марок; Венгрия получила более 1,3 млрд. Все возраставшая экономическая зависимость Австро-Венгрии от Германии имела и негативные политические последствия. На смену видимому единству подданных императора-короля и массовым проявлениям лояльности в первые дни и недели войны пришли опасения «непривилегированных» народов по поводу резкого усиления немецкого и венгерского влияния. Война подлила масла в давно тлеющий огонь межнациональных противоречий, и это было ее самым губительным следствием.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. В тылу (1914-1916)

Новое сообщение ZHAN » 22 окт 2018, 10:33

После роспуска рейхсрата в марте 1914 г. политическая жизнь в дунайской монархии на несколько лет замерла. Даже в Венгрии, где парламент продолжал работать, премьер И. Тиса фактически установил авторитарный режим, главной задачей которого была концентрация усилий страны на достижении военных целей. Между тем в обществе патриотический подъем быстро сменился усталостью от войны и первыми признаками если не разочарования в монархии, то серьезных опасений за ее будущее. Тем не менее вплоть до смерти Франца Иосифа I и возврата к парламентской форме правления в Австрии весной 1917 г. массовой оппозиции в обеих частях страны не было. Тенденция к ее формированию лишь намечалась, и если в июле 1914 г. габсбургское государство переступило роковую черту, то вплоть до 1917 г. еще сохранялись шансы «перетащить» его обратно. Однако в последние два года царствования Франца Иосифа власти, перейдя к политике «закручивания гаек», не только не использовали эти шансы, а, наоборот, способствовали усилению центробежных, антимонархических сил, резкая активизация которых произошла уже при Карле I.

В отличие от Германии, где военная верхушка постепенно оттеснила от реальной власти не только парламент и канцлера, но и самого императора, в Австро-Венгрии генералитету во главе с фельдмаршалом Конрадом и эрцгерцогом Фридрихом не удалось достичь этой цели. Однако милитаризация внутренней политики была заметна и здесь. Сразу же после начала войны оказалось приостановлено действие статей конституции 1867 г., гарантировавших подданным императора основные гражданские свободы — союзов, собраний, печати, тайну переписки и неприкосновенность жилища. Отменялись суды присяжных — поначалу в прифронтовых областях, где вводилось ускоренное судопроизводство, а позднее и в большинстве провинций монархии. Была введена цензура и создано специальное ведомство, Управление по надзору в период войны (Kriegsueberwachungsamt), ответственное за соблюдение всех чрезвычайных мер. Правда, на Венгрию действие распоряжений Управления не распространялось, однако там подобные функции взяло на себя само правительство. Введенные ограничения касались самых разных сторон жизни — от запрета комментировать в газетах ход боевых действий (разрешалось лишь печатать сухой официальный отчет, выдержанный в тональности «наши доблестные войска в полном порядке отошли на заранее приготовленные позиции») до ужесточения правил владения охотничьим оружием.

Важны, однако, были не столько сами чрезвычайные меры, вполне естественные для воюющей страны, сколько бюрократическое усердие, с которым они проводились в жизнь, а также их национальный подтекст. Очень скоро ограничение гражданских свобод стало использоваться властями для борьбы с «неблагонадежными» элементами, которых видели в первую очередь в славянах. Ситуация ухудшалась по мере того, как затягивалась война: чем менее радостными были вести с фронтов, тем активнее велся поиск шпионов Антанты. В предыдущей главе говорилось о том, какие меры предлагал принять эрцгерцог Фридрих против подозрительных ему чехов. Хотя гражданское правление в Богемии, Моравии и Силезии, вопреки настояниям главнокомандующего, было сохранено, власти не гнушались прибегать к самым мелочным преследованиям малейших намеков на проявление национальных чувств.

Например, были запрещены театральные афиши, карты для туристов, таблички с названиями улиц и даже спичечные коробки, выдержанные в бело-сине-красных тонах — поскольку эти цвета традиционно считались славянскими и присутствовали на флагах России и Сербии. Была объявлена вне закона чешская спортивная организация «Сокол», которая подозревалась в распространении националистических настроений и нелояльности. Специальным распоряжением военного министерства всем воинским инстанциям поручалось установить особенно тщательный надзор над призываемыми в армию учителями-славянами, в первую очередь сербами, чехами и словаками, которые могли бы вести в войсках «подрывную пропаганду». Лиц указанных национальностей предпочитали также не брать на работу на железную дорогу, в почтовую службу и другие ведомства, имевшие стратегическое значение.

Вот как описывал обстановку того времени чешский писатель Й. С. Махар, сам отправленный в 1916 г. в тюрьму за «неблагонадежность»:
«В Чешском королевстве, в Галиции, в Хорватии, Далмации — всюду военные указывали гражданским властям, как нужно делать то-то и то-то... Народные песни и куплеты, столетние и невинные как Божий день, — запрещались; конфисковывались детские буквари, книги, старые сборники, стихи и проза; газеты выходили полные белых «окон» (на месте заметок, вымаранных цензурой), со статьями, пересланными их редакциям из полиции... Подозрительных людей... забирали и интернировали в специальных лагерях; новобранцам в документы вписывали буквы p.v. (politisch verdaechtig — «политически неблагонадежен»), которые и сопровождали их на всех фронтах.., обрекая на постоянный надзор; люди всех возрастов и состояний жили под полицейским наблюдением, кабачки, кафе, театры, променады кишели шпиками...»
Миф о габсбургской монархии как «тюрьме народов», получивший широкое распространение после ее падения, уходил корнями именно в последний, военный период истории Австро-Венгрии, когда многонациональное государство действительно стало напоминать тюрьму. Репрессии властей были явно чрезмерными, поскольку, как уже говорилось, сильного и организованного внутреннего противника у монархии не существовало вплоть до 1917—1918 гг. В том, что такой противник в конце концов появился, можно видеть «заслугу» ретивых исполнителей, военных и гражданских столоначальников и их высоких покровителей, которые своими неоправданно жесткими мерами заставили миллионы людей смотреть на государство со страхом, неприязнью и враждебностью, что в конце концов и толкнуло эти миллионы под знамена национальных движений.

Впрочем, не все шаги правительства были неоправданными. Так, для одной из самых известных репрессивных мер — ареста в 1915 г. ряда чешских политиков, в том числе депутатов рейхсрата — имелись веские основания: один из них, лидер младочехов К. Крамарж, будучи искренним русофилом, вынашивал планы восстановления самостоятельного Чешского королевства, на трон которого хотел после победы Антанты призвать кого-либо из русских великих князей; другой политик, председатель национально-социалистической партии В. Клофач, незадолго до войны ездил в Россию, где встречался с представителями русского правительства и генштаба, которым предлагал создать в чешских землях шпионскую сеть. Конечно, подобные действия трудно назвать иначе как государственной изменой. Однако оправданность отдельных мер не может заслонить тот факт, что в целом политика австрийских и венгерских властей по отношению к «непривилегированным» народам была пагубной и вела к результатам, прямо противоположным тем, которых ожидали правительства обеих частей монархии. Вместо объединения подданных вокруг императора и правительства происходило взаимное отчуждение государства и его граждан.

Наиболее ярко эти тенденции проявились в чешских землях, где национальные проблемы приобрели острый характер еще на рубеже XIX—XX вв. Проявления лояльности и kaisertreu патриотизма здесь даже в первые дни войны были куда слабее, чем в районах, населенных немцами, венграми или хорватами. Отсутствие военного энтузиазма выражалось и в той неохоте, с которой чехи подписывались на облигации австрийских военных займов: так, среди приобретших ценные бумаги 1-го займа в Богемии и Моравии более 86% составили немцы и лишь около 14% — чехи, в то время как соотношение между этими народами в указанных землях, по данным переписи 1910 г., было 37:63 в пользу чехов! Среди чешских политиков уже в первые месяцы войны образовалась небольшая группа тех, кто твердо решил сделать ставку на уничтожение дунайской монархии и создание независимого чехословацкого государства. Сторонники независимости поодиночке бежали на Запад через нейтральную Швейцарию или (до мая 1915 г.) Италию. Среди них оказался и Т. Г. Масарик, вставший во главе созданного в Париже Чешского заграничного комитета (впоследствии переименованного в Чехословацкий национальный совет), который стремился завязать тесные контакты с державами Антанты. Ближайшими сотрудниками Масарика стали юрист и политик, будущий второй президент Чехословакии Э.Бенеш и французский офицер словацкого происхождения, один из пионеров боевой авиации М. Р. Штефаник.

14 ноября 1915 г. комитет выступил с заявлением, в котором говорилось, что, хотя «до сих пор все чешские партии добивались самостоятельности своего народа в рамках Австро-Венгрии», отныне «беспощадное насилие со стороны Вены» вынуждает чешскую и словацкую политическую эмиграцию «добиваться самостоятельности вне Австро-Венгрии». В чешских землях связь с эмигрантами и через них с Антантой поддерживала нелегальная группа антигабсбургски настроенных деятелей (так называемая «Мафия»), ведущую роль в которой играли вышеупомянутый К. Крамарж, а также Й. Шайнер, П. Шамал и др. Большинство участников «Мафии» были в 1915—1916 гг. арестованы властями.

Влияние Заграничного комитета до поры до времени оставалось не слишком значительным. Более того, большинство чешских политиков, оставшихся на родине, пришли к выводу о необходимости объединения усилий для защиты интересов своего народа — в рамках Австро-Венгрии. Чешские депутаты распущенного рейхсрата создали для этой цели Чешский союз, а в качестве более представительного органа, выражавшего интересы всех партий, — Национальный комитет. Обе организации «должны были публично выступить не с оппозиционной, а с умеренной национальной программой, с лояльными заявлениями, которые представлялись тогда единственной для чешской политики возможностью заявить о себе. Так возник чешский активизм — течение, объединившее представителей политической элиты, которые, сохраняя различия во взглядах на внутреннюю политику, разделяли убеждение в необходимости добиваться чешской национальной автономии, не становясь в жесткую оппозицию монархии и династии. Как и австрофилам в XIX в., многим активистам (например, лидеру чешской социал-демократии Б.Шмералу) Австро-Венгрия представлялась единственной защитой от экспансионизма, с одной стороны, кайзеровской Германии, а с другой — царской России.

Вершиной деятельности активистов было заявление Чешского союза, с которым он по настоянию нового министра иностранных дел Австро-Венгрии графа О.Чернина выступил 30 января 1917 г. — в ответ на декларацию держав Антанты, в которой в качестве одной из военных целей этого блока указывалось «освобождение чехо-словаков». В заявлении союза отмечалось, что «народ чешский, как в прошлом, так и в настоящем и будущем, видит свое грядущее и условия, необходимые для своего развития, только под скипетром Габсбургов». С подобными декларациями тогда выступили и представители других народов дунайской монархии. Но уже через несколько месяцев внутри- и внешнеполитические условия изменились настолько, что в качестве авангарда национальных движений на смену умеренным политикам-активистам пришли радикалы, склонявшиеся к мысли о национально-государственной независимости.

Тем не менее в январе 1917 г. заявление Чешского союза вызвало серьезную озабоченность чехословацких эмигрантских кругов. Бенеш заклинал своих сторонников на родине: «Ни в коем случае не повторяйте ошибку 1848 года: никто из вас не должен защищать существование Австрии». Слабость активизма — не только чешского — заключалась в его вынужденности. Представители славянских народов и трансильванских румын проявляли подчеркнутую лояльность Габсбургам во многом из-за боязни дальнейших преследований и репрессий. Как только после воцарения Карла I в «верхах» возобладали либеральные тенденции, началась стремительная радикализация национальных движений.

Напротив, лояльность австро-немцев династии и союзу с Германией была по большей части совершенно искренней. Однако и австро-немцы добивались политико-административной реформы монархии — в целях ее дальнейшей германизации. Их требования нашли свое выражение в так называемой «Пасхальной декларации» (1916). Официально этот документ назывался «Пожелания немцев Австрии относительно нового государственного устройства по окончании войны» и содержал требование создать «Западную Австрию» — административную единицу, в состав которой вошли бы альпийские, чешские земли (последние должны были быть разделены на чисто немецкие и смешанные округа), а также населенные преимущественно словенцами Крайна и Горица. Галиции, Буковине и Далмации с их славянским населением предлагалось предоставить автономию. Единым государственным языком в преобразованной таким образом Австрии должен был стать немецкий. Кроме того, авторы декларации, вокруг которой объединились почти все влиятельные австро-немецкие партии, кроме социал-демократов, выступали за теснейший военно-политический союз с Германией и осуществление проекта Mitteleuropa. Фактически немецкие подданные императора вернулись к положениям националистической Линцской декларации 1882 г.

Наиболее консервативную позицию в первый период войны занимала венгерская политическая элита. Поначалу все венгерские партии объединились вокруг правительства Тисы, но постепенно в стране наметился очередной политический раскол. Либералам, националистам и другим традиционным политическим силам, по-прежнему опиравшимся на консервативную аристократию, крупную буржуазию и часть мелкой шляхты, противостояла умеренная оппозиция в лице Партии независимости, требовавшей социальных реформ, более радикальная группа во главе с графом М. Кароли, настаивавшая на федерализации королевства, христианские социалисты и не представленные в парламенте, но пользовавшиеся влиянием в рабочей среде и у левой интеллигенции социал-демократы. Последние начиная с 1916 г. критиковали правительство за его решимость продолжать войну и верность союзу с Германией. Тем не менее вплоть до прихода к власти Карла I позиции Тисы казались несокрушимыми. Премьер, некогда протестовавший против войны, теперь подчинил свою деятельность одной цели — ее победоносному окончанию. Пока боевые действия продолжались, народы Венгерского королевства, по его мнению, не могли помышлять о столь необходимых социально-экономических, политических и государственно-административных реформах.

Впрочем, со стороны некоторых из этих народов требования реформ звучали не слишком громко. Так, политические представители словаков и трансильванских румын отличались в рассматриваемый период необычайной пассивностью. Румынская национальная партия, появившаяся еще в 1881 г., все эти годы не шла дальше требований национальной автономии в рамках Венгерского королевства. Правда, в декабре 1914 г. политическая программа «развода» с габсбургской монархией и объединения всех румынских земель в единое государство была провозглашена в Бухаресте одним из радикалов — поэтом О. Гогой. Но только два года спустя, накануне и после вступления Румынии в войну на стороне Антанты, эти идеи получили определенное распространение среди румынского населения Трансильвании. Что же касается словаков, то на национальное сознание этого народа многолетняя мадьяризация наложила, пожалуй, наиболее сильный отпечаток. М. Р. Штефаник и другие деятели словацкой эмиграции, ориентированные на тесное сотрудничество с чешскими антигабсбургскими кругами и Антантой, составляли незначительное меньшинство даже среди образованных словаков, не говоря уже о крестьянской массе словацкого населения. Для Словакии были возможны разные комбинации — ориентация на Россию, Польшу или же польско-чешско-словацкую федерацию (один из проектов К. Крамаржа). Победила, однако, линия на создание общего государства с чехами. Но в конечном итоге каждый из этих и другие варианты, например, автономия в составе Венгрии, зависели от исхода войны.

Непросто складывались отношения властей монархии с галицийскими поляками и польским национально-освободительным движением. Последнее было расколото на несколько группировок. Правые польские политики во главе с Р. Дмовским считали главным противником Польши Германию и посему выступали на стороне Антанты, которая, по их мнению, могла покончить с разделом страны и восстановить ее национальное единство и государственную независимость — пусть даже под покровительством России. Польские социалисты, возглавляемые Ю. Пилсудский, напротив, питали непримиримую вражду к России и царской власти, вследствие чего делали ставку на центральные державы. Впрочем, позиция Пилсудского была неоднозначна: будущий маршал и «начальник государства» на удивление прозорливо полагался на ситуацию, когда вначале центральные державы разобьют Россию, а затем сами будут побеждены Антантой. Как упоминалось выше, польские подразделения сражались по обе стороны линии фронта.

Между левым Пилсудский и консервативной польской элитой Галиции существовали трения, вызванные помимо прочего тем, что галицийская аристократия считала наилучшим решением австро-польское — восстановление единой Польши под скипетром Габсбургов. Уже 20 августа 1914 г. делегация во главе с наместником Галиции М. Бобржиньским от имени «умеренных поляков» передала императору просьбу издать манифест о том, что «в случае победы нашего оружия Польша сможет рассчитывать на объединение с монархией». Однако против этого возражала венгерская правящая верхушка, опасавшаяся присоединения к государству Габсбургов каких-либо славянских земель. После того, как летом 1915 г. русские войска были вытеснены австро-германскими силами из «конгрессовой» Польши, принадлежавшей России, между центральными державами возникли разногласия: в Берлине начали отдавать предпочтение созданию «буферного» польского государства, как можно более тесно связанного с Германией.

Наконец 5 ноября 1916 г. была обнародована совместная австро-германская декларация, провозглашавшая независимость Польского королевства, которое «в единении с обоими союзными государствами найдет гарантии, необходимые для свободного развития его сил». Определение границ нового государства было отложено на послевоенный период, но на присоединение Галиции к новому королевству поляки могли не рассчитывать: в тот же день Франц Иосиф даровал этой провинции расширенную автономию, ясно дав понять, что Галиция рассматривается им как неотъемлемая часть дунайской монархии. Не были довольны актом 5 ноября и поляки, жившие в Силезии под властью германской короны: их независимость как бы не коснулась. Становилось ясно, что центральные державы не собираются создавать единую национальную Польшу. Отсутствие у нового государства главы (Германия и Австро-Венгрия никак не могли договориться о кандидатуре польского короля), медленное формирование собственной армии и оккупация «конгрессовой» Польши австро-германскими войсками свидетельствовали о том, что акт 5 ноября не привел к подлинному разрешению польской проблемы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. В тылу (1914-1916)

Новое сообщение ZHAN » 23 окт 2018, 11:03

Декларация об автономии Галиции вызвала резкую реакцию нарождавшегося украинского национального движения, представители которого протестовали против закрепления политического доминирования поляков в провинции. Польско-украинские отношения были крайне напряжены, что выразил еще в августе 1914 г. украинский депутат рейхсрата М. Василько в разговоре с министром обороны монархии А. фон Кробатином:
«Чем попасть под польскую власть, [украинцы] скорее предпочтут Россию... Депутат Василько сказал, что первым это сделает, хоть и известен как противник русских». Правящие круги монархии сознавали важность украинского вопроса: накануне войны министр иностранных дел Л. Берхтольд отмечал, что «поскольку украинский народ оказывает влияние на состояние наших отношений с Россией, теперь он приобретает важнейшее значение».
Однако в конце концов в Вене предпочли проверенную временем лояльность галицийских поляков неясным перспективам национального движения украинцев, среди которых к тому же существовали и прорусские настроения. В ноябре 1915 г. премьер-министр Австрии (Цислейтании) К. Штюргк отрезал:
«Русины (название, не совсем оправданно употреблявшееся в Австрии по отношению ко всем украинцам) не созрели для того, чтобы самостоятельно осуществлять гражданское управление».
Ситуация в югославянских землях монархии тоже была неоднозначной. Еще на рубеже столетий в политическом спектре Хорватии сформировалось несколько основных течений. Националисты, ядро которых составляла Хорватская партия права, основанная А. Старчевичем, выступали за создание независимого хорватского государства — в рамках габсбургской монархии или вне ее; они добивались присоединения к Хорватии и Славонии также Далмации и провинций, населенных словенцами. Политика Старчевича и его последователей носила ярко выраженный антисербский характер: они считали сербов православной, менее культурной и потому «младшей» ветвью хорватского этноса; словенцы в этой теории получили название «горных хорватов». Партия права стремилась к хорватизации сербов и словенцев так же, как будапештские власти настаивали на мадьяризации самих хорватов.

Хорватскому национализму противостоял национализм сербский, главной политической целью которого было объединение южных славян в рамках одного государства под началом Сербии. Но постепенно умеренные сербские и хорватские политики, объединенные враждебностью к правительственному курсу на мадьяризацию славянских областей Венгерского королевства, пришли к выводу о необходимости тесного сотрудничества. Хорвато-сербская коалиция, пришедшая к власти в Далмации, а затем и в самой Хорватии, выступала в пользу триалистического решения. Однако преследования некоторых югославянских политических деятелей властями монархии, ряд судебных процессов против них в 1912—1913 гг., распространение националистических и панславистских настроений привели к росту напряженности в Хорватии, Далмации и особенно Боснии и Герцеговине. После начала войны раскол среди южных славян монархии углубился. Осенью 1914 г. участились случаи массового бегства сербов из Боснии и Герцеговины, Баната и других областей через линию фронта в Сербию; в сербскую королевскую армию в эти месяцы вступило около 35 тысяч таких добровольцев.

В 1915 г. в Париже сербские, хорватские и словенские эмигранты, разделявшие идеи югославянства, образовали Югославянский комитет, который позднее перебрался в Лондон. Его главой стал известный хорватский политик А. Трумбич. Его сторонники в Австро-Венгрии пытались развернуть антигабсбургскую агитацию, вели сбор информации военного и политического характера, которую переправляли за границу.

Тем не менее вплоть до 1917 г. говорить о полномасштабном национально-политическом кризисе на юге монархии было нельзя: преобладающим течением в югославянских провинциях оставался лоялизм. Особенно спокойной была обстановка в словенских землях.
«У словенцев — в отличие от хорватов и сербов — практически не было сторонников идеи о триединой югославянской нации («три племени одного народа»). Наоборот, выдающийся словенский писатель Иван Цанкар и другие представители словенской интеллигенции обращали внимание на то, что по менталитету словенцы ближе к австрийцам (тирольцам), нежели к сербам... Словенцы политически объединились с хорватами и сербами для того, чтобы противостоять все более сильному давлению со стороны немецкого и итальянского экспансионизма, а не ради объединения с сербами и хорватами в одну нацию».
(Рутик А. Специфические черты исторического развития словенцев в рамках габсбургской империи //Австро-Венгрия: интеграционные процессы и национальная специфика. М., 1997).

Национальные проблемы оставались мощной бомбой, заложенной под государство Габсбургов в результате дуалистического компромисса 1867 г. В июле 1914-го император и его окружение, втянув Австро-Венгрию в войну против Сербии и России, собственными руками подожгли бикфордов шнур, ведущий к этой бомбе. Репрессивная политика властей монархии в первые годы войны ускорила движение смертоносного огонька по шнуру; тем не менее у Габсбургов еще оставалась возможность погасить его. Для этого, однако, был нужен мир — и, как ни странно, отсутствие перемен на троне, поскольку Франц Иосиф, пользовавшийся, несмотря на свою старческую пассивность (а может, и благодаря ей), значительным авторитетом у большинства подданных, оставался
«сильнейшим из существовавших [в монархии] центростремительных факторов»
(Капп, II, 231).

Популярность Франца Иосифа была, несомненно, явлением иррациональным, ведь его нельзя назвать выдающимся правителем в полном смысле слова. Однако за долгие годы царствования три поколения его подданных настолько привыкли к нему, что императора-короля стали воспринимать как символ стабильности, постоянное слагаемое самой жизни, без которого невозможен нормальный ход событий. К тому же сдержанный характер Франца Иосифа, его неизменная вежливость и приветливость, трагические обстоятельства семейной жизни императора, вызывавшие сочувствие, наконец, сама его старость в «упаковке» государственной пропаганды, которая доносила до подданных благородные седины и твердый взгляд монарха, но ничего не говорила о его слабостях, нерешительности, первых признаках старческого маразма и прочих неприятных вещах — все это способствовало тому, что авторитет императора оставался неизменно высоким.

Его смерть, явно близкая, если учитывать возраст венценосного старца, ожидалась многими в Австро-Венгрии не как окончание очередного царствования или даже исторической эпохи, а как конец всего миропорядка, связанного с Францем Иосифом и его невероятно долгим правлением. Его предшественника не помнил почти никто — слишком давними были те времена. Его будущего преемника почти никто не знал. Кончина императора стала поэтому одним из основных психологических факторов, предопределивших крах монархии. После ухода Франца Иосифа Австро-Венгрия на всех парах понеслась к горькому концу — zum bitteren Ende.

В последние дни жизни императору суждено было перенести еще одно потрясение. 22 октября 1916 г. во время обеда в одном из венских ресторанов был застрелен премьер-министр Австрии граф Карл Штюргк. Убийцей оказался Фридрих Адлер — сын «императорского и королевского социалиста» Виктора Адлера, тоже социалист, но куда более радикальный, чем его отец. На следствии Адлер-младший показал, что не питал к Штюргку ненависти, но хотел терактом привлечь внимание к нарушению в Австрии конституционных свобод и недопустимости продолжения консервативного курса, который олицетворял покойный премьер.

Штюргк действительно был классическим габсбургским бюрократом — лояльным, исполнительным, лишенным больших политических талантов и, наверное, годившимся для столь высокой должности в. эпоху мира и спокойствия, но не в годы войны и намечавшегося внутриполитического кризиса. Казалось, что выстрел Адлера достиг цели не только в буквальном, но и в политическом смысле: преемником Штюргка стал Э. фон Кёрбер, уже бывший премьером в 1900—1904 гг., один из наиболее способных и либеральных чиновников старой Австрии. Возникла надежда на реформы, которую подкрепили акты 4—5 ноября об автономии Галиции и независимости Польши. Но уже через несколько дней 86-летний Франц Иосиф заболел воспалением легких, и к середине ноября стало ясно: воюющей стране суждено пережить новый катаклизм — смену государя.

Утром 21 ноября, несмотря на высокую температуру, старый император находился в рабочем кабинете, где разбирал и подписывал бумаги. И на пороге смерти Франц Иосиф не утратил железной самодисциплины и старомодной приверженности этикету: когда ему доложили, что наследник и его жена ожидают аудиенции, старик, сидевший за столом в халате, потребовал принести военную форму.

«Когда мы вошли, — вспоминала позднее супруга Карла Зита, — император произвел на нас вполне нормальное впечатление и, несмотря на слабость и жар, говорил обычным тоном. Сказал, что счастлив получить благословение папы, и порадовался победам нашей армии на румынском фронте».

Однако развязка была близка. Вечером Франц Иосиф отправился спать на два часа раньше обычного, велев камердинеру разбудить его в половине четвертого утра (всю жизнь император вставал очень рано). Но больше он не проснулся.

Спальню умершего заполнило множество людей. Придворные, адъютанты, слуги крестились, многие плакали. Вошла младшая дочь императора, Мария Валерия, опустилась на колени у постели отца и вложила в его руку распятие. Эрцгерцог Карл — собственно говоря, уже император Карл I — на минуту вышел в соседнюю комнату и увидел там немолодую женщину, которую строгий камердинер не желал пропустить в императорскую спальню. Карл узнал Катарину Шратт, подошел к ней и, мягко взяв под руку, повел к смертному одру Франца Иосифа. Женщина долго смотрела на покойного, который, наверное, лишь для нее одной не был ходячим символом, воплощением монархии и династического принципа. Фрау Шратт заплакала, прошептала молитву и положила на грудь старого императора две белые розы. Подруга Франца Иосифа прожила еще более 20 лет. Она не оставила мемуаров и категорически отказывалась общаться с журналистами.

30 ноября 1916 г. по улицам Вены прошла траурная процессия. У капуцинской церкви, где старому императору предстояло найти последнее пристанище вместе со многими поколениямии Габсбургов, был соблюден традиционный погребальный ритуал. Обер-гофмейстер двора постучал позолоченным жезлом в двери склепа, за которыми с зажженной свечой в руке стоял глава монашеского ордена капуцинов.
«Кто просит разрешения войти?» — спросил из-за двери монах.
«Его Величество Франц Иосиф I, Божией милостью император австрийский, король венгерский и чешский, далматинский, хорватский, славонский и галичский», — сказал гофмейстер.
«Не знаю его», — прозвучал ответ. Снова раздался стук жезла, и монах повторил свой вопрос. Гофмейстер опять назвал императора и его более краткий, так называемый малый титул.
«Не знаю его», — вновь раздалось в ответ. Стук повторился, и на третий вопрос монаха гофмейстер ответил:
«Твой брат Франц Иосиф, бедный грешник».
«Да, знаю его», — послышалось из-за дверей склепа, и они отворились.

«Бедный грешник» ушел в историю. Его государству оставалось два года жизни.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Карл Первый и последний

Новое сообщение ZHAN » 24 окт 2018, 11:08

Вопреки традиционному протоколу императорских похорон новый монарх шел за гробом своего предшественника не один, а с одетой в черное с головы до пят супругой и четырехлетним наследником. Многие истолковали это как лишнее подтверждение слухов о том, что Карл I находится под сильным влиянием «этой итальянки» Зиты. Действительно, молодой императрице предстояло сыграть заметную роль в краткой истории царствования последнего Габсбурга.
Изображение

Зита, происходившая из пармской ветви династии Бурбонов (ее отец Роберт был последним герцогом Пармским, потерявшим трон в результате объединения Италии), отличалась твердым и энергичным характером. В 1911 г., в возрасте 19 лет, она вышла замуж за Карла по любви — случай нечастый среди высшей аристократии. Как отмечает биограф последней австрийской императрицы Т. Гриссер-Печар,
«Карл уважал ее не только как жену, но и как образованную советницу, которая была способна уравновесить его собственные недостатки. Именно тот факт, что он прислушивался к ее советам, привел многих к мнению, будто император находится «под каблуком». Им трудно было объяснить иначе... сильное интеллектуальное влияние [Зиты]»
(Griesser-Pecar Т. Zita. Pos-ledni CHsarovna. Praha, 1994.)

В действительности же это был гармоничный союз двух любящих, еще совсем молодых людей, которые старались поддержать друг друга, не дать себе и своей половине сломаться под бременем обрушившейся на них ответственности.

Напрашиваются параллели между последней австрийской императорской четой и Романовыми — Николаем II и Александрой Федоровной, также обладавшей большим влиянием на своего мужа. Все четверо разделяли убеждение в избранности государей и верность династическому принципу, но вынуждены были идти на уступки эпохе, которая отказывалась видеть в непостижимой воле Божией единственный источник монархической власти. Обе пары были глубоко религиозны, и конфессиональная разница в данном случае не играет особой роли. Нет причин сомневаться и в глубине взаимных чувств супругов — об этом свидетельствует как обширная переписка Николая и Александры, так и воспоминания людей, знавших Карла и Зиту. Обе семьи были многодетны: у Романовых родилось пятеро детей, у Габсбургов — восемь.

Однако австрийская императорская чета казалась более живой и раскрепощенной, более «земной», чем царская семья, — может быть, из-за того, что Карл и Зита были моложе, может, потому, что Карл обладал более открытым характером, чем Николай, а Зита была более практической, чуждой суевериям и мистицизму натурой, чем Александра.

Есть и другое отличие, важное с исторической точки зрения. Николай II правил Россией 20 с лишним лет, и многие ошибки и даже преступления, приведшие к краху монархии и трагической гибели царской семьи, он или совершил сам, или не смог предотвратить. Карл I унаследовал государство, втянутое его предшественником в губительную войну и раздираемое внутренними противоречиями; ни в том, ни в другом не было его вины. Как и его русский собрат и противник, последний коронованный Габсбург не обладал качествами, необходимыми для решения титанической задачи — спасти монархию. Однако он попытался сделать это и, в отличие от Николая II, боролся за свое дело до конца.
«Карл ненавидел войну, но эту войну ему пришлось вести до горького конца, — пишет один из биографов последнего императора. — В своих государствах он пытался осуществить... программу реформ, которая позволила бы преобразовать монархию в подлинную федерацию и дала бы возможность Австро-Венгрии войти в XX век»
(Brook-Shepherd G. The Last Habsburg. L., 1968.)

С первого дня царствования молодой император понимал, что у него совсем немного времени для того, чтобы решить две основные задачи — прекратить войну и сделать внутреннее устройство монархии более гармоничным. Об отношении Карла к войне недвусмысленно говорилось уже в его манифесте по случаю вступления на престол: император обещал
«вернуть Моим народам благословенный мир, без которого они столь тяжко страдают».
Но стремление как можно скорее добиться конкретных результатов сыграло с Карлом I злую шутку: многие его шаги оказались поспешными, непродуманными и ошибочными.

Первым из них стала торжественная коронация Карла и Зиты королем и королевой Венгрии в Будапеште 30 декабря 1916 г., которая прошла в полном соответствии со старинным ритуалом. Тем самым Карл I (как венгерский король — Карл IV) надеялся укрепить единство дуалистического государства, прочнее привязать Венгрию к династии, но в действительности добился прямо противоположных результатов: королевская присяга связала его по рукам и ногам, не давая возможности приступить к федерализации монархии, которая в тот момент оставалась, быть может, единственным способом избежать краха. Граф О.Чернин, только что назначенный министром иностранных дел, не без грусти заметил, глядя на пышный коронационный церемониал:
«Только теперь понимаю, почему венгры так настаивали на коронации. Тот, кто видел венгерскую коронацию, никогда ее не забудет. И в этом проявилась политическая предусмотрительность венгров...»
Один из приближенных молодого императора, граф А. фон Польцер-Ходиц, в конце ноября представил меморандум, в котором отмечалось, что Карлу стоит повременить с коронацией в Будапеште. Вместо этого монарху предлагалось
«договориться со всем венгерским народом (т. е. не только с мадьярами, но и с другими народностями королевства), полномочным представителем которого не может считаться венгерский сейм, поскольку нынешний избирательный закон... предоставляет лишь малой доле населения возможность участвовать в политической жизни».
Эту позицию разделяли все бывшие сотрудники эрцгерцога Франца Фердинанда. Однако Карл не последовал рекомендациям советников покойного дяди: под нажимом венгерской верхушки, прежде всего И. Тисы, он согласился короноваться. Консервативный политический фундамент Венгерского королевства остался в неприкосновенности. Но Тиса и его единомышленники не подозревали, что в толще этого фундамента уже появились трещины, которые будут расширяться с каждым месяцем.

Вернувшись из Будапешта окрыленным (ликование десятков тысяч венгров, присутствовавших на коронации, создало у Карла впечатление, что он искренне любим своим народом), молодой император приступил к кадровым перестановкам. Граф Польцер-Ходиц стал шефом императорского секретариата и одним из ближайших советников Карла I. Возможно, стремясь произвести благоприятное впечатление на чехов, император возвысил трех представителей богемской аристократии: вместо Э.Кёрбера новым премьер-министром Австрии стал граф Г.Клам-Мартиниц, на пост главы министерства иностранных дел был назначен О. Чернин, а первым генерал-адъютантом императора стал З . Лобковиц, сослуживец Карла по 7-му драгунскому полку. Кроме того, уже 2 декабря Карл I объявил, что берет на себя исполнение обязанностей верховного главнокомандующего. Эрцгерцога Фридриха вначале назначили на «декоративный» пост представителя императора в АОК, а в феврале 1917 г. и вовсе отстранили от командования. 1 марта закончилась и эпоха Конрада фон Гетцендорфа, освобожденного от должности начальника генерального штаба и отправленного командовать войсковой группой на итальянский фронт.

Конрад с самого начала не пользовался расположением императора, которому очень не нравилось вмешательство военных в государственные дела. В первые дни царствования Карла между ним и начальником генштаба произошел характерный разговор.

«Верховное командование теперь все делает самостоятельно, — пожаловался император. — Верховное командование сейчас правит».
«Но это же хорошо, ваше величество, — ответствовал Конрад, — так и должно быть. Хотелось бы, чтобы так было и дальше».

Подобными высказываниями фельдмаршал разрушил свою карьеру. Его преемником стал толковый, но малозаметный генерал Арц фон Штрауссенберг, которого Карл хорошо знал по румынскому фронту. Политическому влиянию военных кругов в Австро-Венгрии пришел конец.

Зато резко возросла роль министерства иностранных дел. 44-летний граф Оттокар Чернин фон унд цу Худениц, возглавивший это ведомство, был одаренным, честолюбивым, но несколько неуравновешенным человеком. В свое время он принадлежал к «бельведерскому правительству» — кругу советников Франца Фердинанда. Его дипломатическая карьера была непродолжительной и не слишком удачной: занимая должность посла в Румынии, Чернин не сумел предотвратить вступление этой страны в войну на стороне Антанты. Тем не менее молодой император назначил его министром, надеясь, что граф, пользовавшийся репутацией «человека с идеями», придаст новый импульс внешней политике монархии, главной целью которой становилось скорейшее заключение мира. Взгляды Чернина представляли собой причудливую смесь наднационального габсбургского лоялизма, консерватизма и глубокого пессимизма относительно будущего дунайской монархии. Чернин вошел в историю полной горечи фразой о судьбе Австро-Венгрии:
«Мы были обречены на гибель и должны были умереть. Но вид смерти мы могли выбрать — и выбрали самую мучительную».
Характеристика Чернина как «бледной тени Меттерниха, отчаявшейся и смятенной» (Taylor, 259), данная ему А. Дж. Тэйлором, на наш взгляд, слишком строга: граф был скорее трагической фигурой, этаким министром-декадентом, и в этом смысле вполне соответствовал эпохе заката монархии. Как и Карл I, Чернин хотел мира. «Победный мир весьма маловероятен, — отмечал он, — необходим компромисс с Антантой, на захваты нечего рассчитывать». Но мир не должен быть заключен любой ценой, полагал Чернин.

Различие в подходах монарха и его министра к важнейшей проблеме, стоявшей перед Австро-Венгрией, проявилось очень скоро.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Карл Первый в поисках мира

Новое сообщение ZHAN » 25 окт 2018, 12:12

12 апреля 1917 г. император Карл обратился к своему союзнику Вильгельму II с письмом-меморандумом, написанным, скорее всего, графом Чернином, хотя вопрос об авторстве остается открытым.
«Эта война открыла новый этап мировой истории. Государственный деятель, если он не слеп и не глух, не может не замечать, как с каждым днем становится все сильнее темное отчаяние населения... Если монархи центральных держав окажутся неспособны в ближайшие месяцы заключить мир, это сделают народы — через их головы... Мы воюем с новым противником, еще более опасным, чем Антанта — с международной революцией, сильнейшим союзником которой является голод. Прошу Тебя придать должное значение важности этого вопроса и подумать, не может ли быстрое окончание войны, пусть даже ценой тяжелых жертв, стать препятствием на пути готовящихся переворотов».
Февральская революция и падение монархии в России произвели на австрийского императора большое впечатление: пророческие слова о «мире через головы монархов», несомненно, были написаны под впечатлением от российских событий.

Однако в Берлине не услышали призыв Карла I. Более того, за полтора месяца до отправки императорского меморандума, 1 февраля 1917 г., Германия, не поставив предварительно в известность своих союзников, объявила Антанте тотальную подводную войну. Пиратские действия немецких подводников, топивших в Атлантике не только британские и французские, но и американские суда, в том числе пассажирские, стали непосредственным поводом для присоединения США к державам Согласия. С вступлением Америки в войну баланс сил между противоборствующими военными блоками окончательно и бесповоротно изменился в пользу Антанты. Приказ об объявлении подводной войны, подписанный Вильгельмом II, который к тому времени окончательно стал марионеткой в руках германского командования, лаконично прокомментировал начальник канцелярии кайзера Р. фон Валентини:
«Finis Germaniae».
Поняв, что немцы по-прежнему рассчитывают на победу, в которую он уже не верил, Карл I начал самостоятельно искать пути к миру.

То, что исход войны фактически предрешен, в 1917 г. сознавали немногие: внешне обстановка на фронтах не давала Антанте надежд на скорую победу. На Западном фронте продолжалась позиционная война, обескровливавшая англичан и французов не в меньшей степени, чем центральные державы: только Франция в 1914—1916 гг. потеряла около 900 тысяч человек убитыми и ранеными. Переброска американских войск в Европу шла медленно, к тому же многие европейские военные ставили под вопрос боевые качества американцев, не имевших опыта войны такого масштаба. Несмотря на заверения Временного правительства в верности союзническому долгу, революционный хаос в России вызывал у западных держав справедливые сомнения в том, что эта страна способна продолжать войну. Почти вся Румыния и Балканы были оккупированы армиями центрального блока. Обстановка представлялась Карлу I и его окружению выгодной для мирных переговоров. При венском дворе вполголоса передавали друг другу фразу, брошенную британским премьером Д. Ллойд-Джорджем:
«Не вижу возможности выиграть войну — разве что заключив сепаратный мир с Австрией...»
В качестве посредника для налаживания контактов между Австро-Венгрией и Антантой Карл избрал своего шурина — брата Зиты, принца Сикстуса де Бурбон-Парма. Вместе с младшим братом Ксаверием Сикстус служил офицером в бельгийской армии. (Пармские Бурбоны считали своей родиной Францию, однако вступить после начала войны в ее вооруженные силы принцам не удалось: Французская республика с подозрением относилась к потомкам древней королевской династии; бельгийский король Альберт, естественно, был лишен республиканских предрассудков и позволил братьям воевать под его знаменами.) Так называемая «афера Сикстуса» началась в феврале 1917 г. обменом письмами между австрийским императором и пармским принцем — через императорского представителя графа Эрдёди, несколько раз ездившего с этой целью в нейтральную Швейцарию. Сикстус поддерживал контакты с министром иностранных дел Франции Ж.Камбоном, который сообщил принцу условия французской стороны: Париж настаивает на возвращении Эльзаса и Лотарингии — причем без ответных уступок Германии в колониях; мир не может быть сепаратным ни для одной из держав Антанты; Франция должна исполнить ранее взятые на себя обязательства по отношению к союзникам.

В следующем послании Сикстуса, написанном после встречи принца с французским президентом Р. Пуанкаре 5 марта, содержались обнадеживающие для австрийской стороны намеки на то, что главной военной целью Франции является поражение Германии, «оторванной от Австрии». Императору Карлу недвусмысленно предлагали сепаратный мир. Чтобы подробнее обсудить возможное соглашение, Карл вызвал Сикстуса и Ксавье в Австрию, куда они со всеми предосторожностями прибыли инкогнито 21 марта. На вилле Эрдёди в Лаксенберге под Веной состоялась серия встреч и консультаций между братьями, императорской четой и графом Чернином. Последний довольно скептически отнесся к возможности сепаратного мира: его целью был мир всеобщий, заключенный не только Австро-Венгрией, но и Германией и их союзниками.

Чернин настаивал на том, что
«дело Австро-Венгрии будет окончательно проиграно, если она откажется от альянса с Германией»
(Капп, II, 267).

Такой подход не был следствием германофильства Чернина или неких рыцарских представлений о союзническом долге. Министр просто не хотел закрывать глаза на возможность оккупации дунайской монархии Германией после подписания сепаратного мира; Антанта не успела бы в этом случае оказать Австро-Венгрии сколько-нибудь существенную помощь. Кроме того, представлялось весьма вероятным, что сепаратный мир приведет к гражданской войне в государстве Габсбургов: большинство австро-немцев и венгров, несомненно, восприняло бы такой мир как предательство, в то время как славяне поддержали бы его. Таким образом, сепаратный мир нес с собой непосредственную угрозу существованию Австро-Венгрии и, выступая против него, граф Чернин исходил из государственных интересов.

Как утверждает французский историк Ф.Фейтё,
«крупной ошибкой императора было то, что он держал рядом с собой человека, который нарушал все его планы и не давал ему, руководствуясь собственным разумом и интуицией, положить конец неестественному союзу с Германией»
(Fejto, 187).

Однако конец этого союза мог означать и конец монархии, что никак не входило в планы Карла.

Тем не менее переговоры с бурбонскими принцами в Лак-сенберге закончились передачей Сикстусу собственноручного письма Карла, в котором, помимо прочего, содержалось обещание императора
«использовать все личное влияние на моих союзников, дабы добиться выполнения справедливых французских требований в отношении Элъзаса-Лотарингии».
Кроме того, Карл предлагал восстановить суверенитет Сербии — при условии, что последняя в будущем откажется
«от всякого объединения... с политической тенденцией, направленной на раздробление Монархии».
Таким образом, Карл совершил непростительный просчет, который впоследствии дорого ему обошелся: французы получили неопровержимое, документально подтвержденное доказательство того, что австрийский император и венгерский король не считает справедливой одну из главных военно-политических целей своего союзника — Германии: удержание Эльзаса и Лотарингии.

Другой ошибкой Карла было то, что он не сообщил Чернину подробностей о содержании письма (хотя тот и знал о его существовании). Поэтому министр продолжал заверять немцев, обеспокоенных миролюбием австрийского монарха, в том, что
«мы воюем за Германию, точно так же как Германия воюет за нас. Если кто спросит меня, воюем ли мы за Эльзас-Лотарингию, то я отвечу «да», потому что Германия воевала за нас под Лембергом (Львовом) и Триестом».
Когда весной 1918 г. содержание императорского письма стало достоянием гласности, доверие к Австро-Венгрии как у ее потенциальных партнеров в лагере Антанты, так и у руководителей Германии было подорвано.

Между тем стремление Вены усадить за стол мирных переговоров и Германию закончилось ничем. На встрече с Вильгельмом II в Бад-Хомбурге 3 апреля 1917 г. Карл предложил кайзеру отказаться от Эльзаса и Лотарингии, в обмен на которые он был готов уступить Германии Галицию и согласиться с фактическим превращением Польши в германского сателлита. Эти инициативы не нашли у Вильгельма, а точнее — у стоявшей за ним военной клики, никакой поддержки.

«Немцы создают страшные проблемы, — жаловался Карл Зите. — В конце концов мы будем вынуждены действовать самостоятельно, даже несмотря на риск оккупации».

Характерно, что при этом
«сама Германия и до, и после акции Сикстуса осуществляла зондаж по поводу мира и в Вашингтоне, и в Лондоне, не ставя в известность Австро-Венгрию и не давая никаких гарантий в части территориальной целостности последней»
(Кайзеры, 470).

Весной 1917 г. к власти во Франции пришло правительство во главе с А. Рибо. В отличие от своего предшественника А.Бриана и президента Р. Пуанкаре новый премьер был настроен весьма настороженно по отношению к мирным инициативам Вены. Кроме того, он настаивал на соблюдении Лондонского договора 1915 г. между державами Антанты и Италией, согласно которому итальянцам были обещаны многие австрийские территории, включая Тироль, Триест, Истрию и Далмацию, Италия же, несмотря на далеко не блестящую ситуацию на фронте, не желала отказываться ни от одного из своих требований, хотя во втором послании, переданном Сикстусу и датированном 9 мая, Карл прозрачно намекнул, что готов уступить ей Тироль. Не помогло и давление на итальянское правительство со стороны Ллойд-Джорджа, который отозвался о письме Карла I как об «очень добром» («It’s a very kind letter»). 5 июня премьер-министр А. Рибо выступил во французском парламенте с речью, в которой заявил, что
«мир может быть лишь плодом победы».
Разговаривать бурбонским принцам стало не с кем и не о чем. «Афера Сикстуса» закончилась неудачей, однако ей суждено было иметь продолжение — катастрофическое для императора Карла.

Позднее, в конце 1917 — начале 1918 г., было предпринято еще несколько попыток наладить контакты между Австро-Венгрией и западными державами. Ни в одной из них, однако, уже не участвовали лица, столь близкие австрийской императорской чете и облеченные таким доверием, как принцы бурбонско-пармские. Возможно, сам выбор Карлом своих родственников в качестве посредников оказался не слишком удачным. Сказалась многовековая приверженность Габсбургов династической дипломатии, но на переговорах с демократической республикой такая дипломатия принесла больше вреда, чем пользы: аристократы не пользовались доверием радикальных республиканцев, определявших политику Франции на заключительном этапе войны. Вдобавок к началу 1918 г. произошли серьезные военные и политические перемены, препятствовавшие дальнейшим поискам мирного разрешения конфликта.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Карл последний

Новое сообщение ZHAN » 26 окт 2018, 09:43

В конце октября 1917 г. австро-германским войскам удалось наконец прорвать оборону итальянцев под Капоретто. Отступление итальянской армии вскоре превратилось в бегство, и только переброска на северо-восток Италии британских и американских подразделений помогла Антанте стабилизировать ситуацию. Потери Италии за две с небольшим недели — с 24 октября по 10 ноября — составили 10 тыс. человек убитыми, 30 тыс. ранеными и почти 300 тыс. пленными; Австро-Венгрия и Германия потеряли около 70 тыс. человек. Центральным державам не удалось нанести Италии окончательное поражение, но итальянская армия надолго утратила способность вести активные боевые действия.
Изображение

Зато Восточный фронт мировой войны после большевистской революции в России окончательно прекратил существование. Брестский мир был подписан 3 марта 1918 г.; Россия утратила огромную территорию — Прибалтику, Белоруссию, Украину и Закавказье. Большевистское правительство признало независимость Украинской народной республики, которая заключила с центральными державами отдельное мирное соглашение (хотя австро-венгерские и германские войска оставались на ее территории до осени 1918 г.). В дунайской монархии этот мир назвали «хлебным», поскольку надеялись на поставки украинского зерна, которые позволили бы улучшить критическую ситуацию с продовольствием, в первую очередь в Австрии. Этим надеждам не суждено было оправдаться: гражданская война и плохой урожай на Украине привели к тому, что вывоз зерна и муки из этой страны в Цислейтанию составил в 1918 г. менее двух с половиной тысяч вагонов (для сравнения: из Румынии — около 30 тыс., из Венгрии — более 10 тыс., из Германии — свыше 2600 вагонов).

Наконец, 7 мая в Бухаресте был подписан сепаратный мир между центральными державами и разгромленной Румынией. Последняя потеряла небольшую часть южной Трансильвании и Буковины, отошедшие к Венгрии, а также Добруджу, приобретенную Болгарией. В качестве компенсации румыны получили Бессарабию, оставшуюся «бесхозной» после распада Российской империи. Бухарестский мир, однако, оказался очень недолговечным: 10 ноября 1918 г., когда уже ничто не могло предотвратить поражение центрального блока, Румыния формально во второй раз вступила в войну на стороне Антанты. Это позволило ей впоследствии настаивать на соблюдении условий соглашения 1916 г., вернуть Добруджу и получить Трансильванию.

Общая ситуация на фронтах вновь оживила в военных кругах Германии и Австро-Венгрии надежду на победу. Немцы намеревались начать весной решающее наступление на Западном фронте, австрийцы готовили новую наступательную операцию в Италии — чтобы завершить начатое при Капоретто. Однако силы центрального блока, в отличие от его противников, были на исходе. Видимый перевес Германии и ее союзников на всех европейских театрах военных действий в первой половине 1918 г. оказался грандиозным миражом, который рассеялся всего через несколько месяцев.

Между тем характер войны в последние два ее года заметно изменился. Прежде всего, война в буквальном смысле слова пришла в каждый дом. Колоссальные потери сторон привели к тому, что вместо регулярных армий в бой теперь шли главным образом резервисты — надевшие военную форму отцы семейств, которые еще недавно не предполагали, что им, мирным обывателям, тоже придется сражаться: ведь летом 1914-го все были убеждены, что солдаты вернутся домой «еще до того, как опадут листья». Но к концу войны картина оказалась совсем иной: так, из почти 190 тыс. офицеров австро-венгерской армии к осени 1918 г. только 35 тыс. составляли кадровые военные, остальные были вчерашними учителями, адвокатами, лавочниками, чиновниками, журналистами...

Тотальный характер войны порождал всеобщее ожесточение. Если в XIX в. целью действующей армии было нанести врагу поражение, чтобы дать политикам и дипломатам возможность договориться о выгодных условиях мира, то теперь противник должен был быть не просто разгромлен, а уничтожен во всех отношениях — военном, политическом и экономическом. Необычайно интенсивная военная пропаганда
«ставила одну цель — полную и окончательную победу в этой войне за завершение всех войн... Война приобрела идеологический характер»
(Berenger, 285).

Каков бы ни был ее исход, она просто не могла завершиться справедливым миром, поскольку с абсолютным злом, которое стали олицетворять в глазах друг друга воюющие стороны, примирение невозможно.

Особенно заметен стал идеологический характер войны после 1917 г. — благодаря двум событиям. Первым явилось падение монархии Романовых, в результате которого Антанта приобрела политическую однородность, превратившись в блок демократических республик (Франция, в марте — октябре 1917 г. Россия) и либеральных конституционных монархий (Великобритания, Италия, Бельгия), противостоящий коалиции монархий «реакционных», аристократически-милитаристских. Второе событие — вступление в войну Америки — привело в лагерь Антанты крупнейшую демократию мира, во главе которой стоял президент В. Вильсон, известный своими либеральными взглядами. Приход к власти во Франции одного из лидеров Радикальной партии Ж. Клемансо способствовал окончательному превращению «классического» империалистического конфликта 1914 г. в «войну миров», столкновение республиканского и монархического принципов, либеральной демократии и милитаристского авторитаризма. Именно такое представление о войне возобладало в 1917—1918 гг. в правящих кругах Антанты.

Отныне Германия и Австро-Венгрия являлись для западных союзников не просто противниками, а воплощением всего, что было ненавистно республиканцам и либералам со времен Вашингтона, Лафайета и Робеспьера — прусского милитаризма, габсбургского католического обскурантизма, аристократизма и реакционности. Именно за это, а не за Эльзас с Лотарингией и Сербию с Черногорией, предстояло заплатить державам центрального блока. Одним из наиболее последовательных выразителей и глашатаев такого подхода был глава Чехословацкого национального совета Т. Г. Масарик, отмечавший, что
«во всемирной схватке друг другу противостоят державы средневекового теократического монархизма, абсолютизма недемократического и ненационального, и государства конституционные, демократические, республиканские, признающие право всех народов, не только больших, но и малых, на государственную самостоятельность».
Таким образом, принцип самоопределения наций становился важной составной частью «доктрины Вильсона — Клемансо».

Уже 10 января 1917 г. в декларации держав Антанты о целях блока в качестве одной из них указывалось
«освобождение итальянцев, южных славян, румын и чехо-словаков от чужого господства».
В то же время о ликвидации дунайской монархии Антанта до поры до времени не помышляла — речь шла лишь о предоставлении широкой автономии «непривилегированным» народам. 5 декабря 1917 г., выступая в Конгрессе, президент Вильсон обвинил Германию в стремлении к европейскому и мировому господству и заявил, что западные союзники стремятся к освобождению народов Европы (в том числе и союзных Германии стран — Австро-Венгрии, Османской империи и Болгарии) от немецкой гегемонии. О дунайской монархии Вильсон сказал буквально следующее:
«Мы не заинтересованы в уничтожении Австрии. Как она сама распорядится собой — не наша проблема».
5 января 1918 г. британский премьер-министр Д. Ллойд-Джордж в заявлении о военных целях Великобритании отметил, что
«мы не воюем за разрушение Австро-Венгрии».
Наконец, 8 января в другой своей речи В. Вильсон сформулировал знаменитые «14 пунктов» — условия, по его мнению, справедливого мира в Европе. 10-й пункт касался народов Австро-Венгрии, которым, по словам президента,
«должны быть предоставлены максимально широкие возможности для автономного развития».
Со стороны Франции Австро-Венгрия, однако, не могла рассчитывать на снисхождение. Как отмечает французский историк Ж. Беранже,
«радикалы, находившиеся у власти [во Франции] с начала века и победившие на выборах 1914 года, хотели республиканизировать Европу... Это было невозможно... без разрушения монархии Габсбургов»
(Berenger, 285—286).

Неудивительно, что именно во Франции нашла наибольшую поддержку деятельность Чехословацкого национального совета. Французы помогали совету создавать воинские подразделения из числа австро-венгерских пленных и дезертиров — чехов и словаков. Эти так называемые легионы принимали в 1917—1918 гг. участие в боевых действиях на Западном фронте и в Италии — под французским командованием, но с собственными знаменами, командирами и т. п.

Что касается Италии, то она, несмотря на военные поражения, продолжала настаивать на соблюдении условий Лондонского соглашения 1915 г. Итальянское правительство руководствовалось сугубо империалистическим стремлением расширить свою территорию за счет южных областей Австро-Венгрии. Хотя в качестве идеологического обоснования вступления Италии в войну в 1915 г. использовалось намерение освободить из-под власти Габсбургов итальянское меньшинство в Трентино и Далмации, экспансионистские устремления Италии шли гораздо дальше этих областей (стоит отметить также, что в Далмации итальянцы составляли лишь 2% населения, в то время как подавляющее большинство жителей провинции были славянами).

Как бы то ни было, вплоть до весны 1918 г. ликвидация габсбургской монархии не входила в число приоритетных военно-политических целей Антанты. Перелом произошел после того, как получила неожиданное продолжение «афера Сикстуса». 2 апреля 1918 г. министр иностранных дел Австро-Венгрии О.Чернин выступил перед членами городского собрания Вены. Граф находился в каком-то странном, взвинченном состоянии, и, очевидно, только этим можно объяснить его в высшей степени странное и необдуманное заявление о том, что новый французский премьер Клемансо якобы зондировал у него, Чернина, почву относительно готовности дунайской монархии к мирным переговорам. (В действительности дела обстояли совершенно иначе — мирные инициативы исходили от Габсбургов. Если же Чернин имел в виду консультации между французским офицером графом Арманом и австрийским представителем графом Ревертерой в Швейцарии осенью 1917 г., то Арман поддерживал контакт с предыдущим премьер-министром Франции А.Рибо; Клемансо не имел отношения к этим переговорам.) Чернин «по согласованию с Берлином» провозгласил:
«Я... готов [к переговорам] и не вижу со стороны Франции иного препятствия на пути к миру, кроме претензий на Эльзас и Лотарингию. Из Парижа я получил ответ, что подобный подход не дает возможности вести переговоры».
Клемансо, узнав о. заявлении Чернина, ответил коротко: «Граф Чернин лгал!» Однако австрийский министр упрямо настаивал на своей правоте, что вообще трудно объяснить иными причинами, кроме его болезненного самолюбия и нестабильной психики. Тогда 12 апреля по распоряжению Клемансо были обнародованы письма Карла I, адресованные принцу Сикстусу, но предназначавшиеся французским властям. В первом из них, как уже говорилось, претензии Франции на Эльзас и Лотарингию признавались справедливыми. Таким образом, граф Чернин грубо и совершенно необоснованно подставил под удар своего императора; поведение министра, несомненно, можно расценивать как
«чудовищный гибрид политической решимости и дипломатического дилетантизма»
(Кайзеры, 471).

Даже если допустить, что графу не были известны все подробности первого письма Карла, он знал о самом существовании обоих посланий и потому должен был соблюдать максимум осторожности, затрагивая деликатную тему мирных переговоров с Францией. Увы, Чернин поступил совершенно иначе.

Карьера графа Чернина на этом закончилась, через несколько дней он вынужден был подать в отставку. Но необдуманные действия министра спровоцировали острый политический кризис: в середине апреля в венских придворных кругах даже поговаривали о возможном отречении императора. «Афера Сикстуса» вызвала ярость среди австро-венгерских военных и других приверженцев союза с Германией. Генерал Крамон, немецкий военный атташе при венском дворе, отмечал в те дни:
«Ужас и изумление здешнего офицерского корпуса не поддаются описанию... Население резко осуждает императорскую чету, растет число дел об оскорблении императорского величества. Люди рассержены в первую очередь на императрицу и пармский дом, который считают источником всего зла...»
В Берлине ждали объяснений. Карл, находившийся на грани нервного срыва, отправил Вильгельму II телеграмму, в которой был вынужден лгать, утверждая, что его письма, опубликованные во Франции, — фальшивка.

«Обвинения, выдвинутые против меня господином Клемансо, столь низки, что я не собираюсь более дискутировать с Францией по этому поводу, — писал «обиженный» Карл. — Моим ответом будут пушки моих батарей на Западе».

Через месяц, 11 мая, австрийский император отправился к немецкому союзнику в Спа. Там кайзер и военные руководители Германии, фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф, вынудили Карла подписать Waffenbund — соглашение о еще более тесном военном, а в перспективе и экономическом союзе двух стран. Этот договор окончательно превращал дунайскую монархию в слабого сателлита Германской империи. Судьба Габсбургов была решена. Победа Германии, о близости которой не переставали трубить Гинденбург с Людендорфом, превратила бы Австро-Венгрию на неопределенно долгое время во второразрядную страну, отданную на откуп всемогущей союзнице. Победа Антанты отныне тоже не сулила монархии ничего обнадеживающего: скандал вокруг писем Карла похоронил всякую возможность дальнейших контактов между Габсбургами и западными державами.

Катастрофа была близка. Обстановка на фронтах стала меняться в пользу Антанты. Последнюю победу на Западе немцы одержали в марте 1918 г., но их наступление в Пикардии оказалось недостаточно мощным для того, чтобы переломить ход войны. Летние наступления на Западном и Итальянском фронтах захлебнулись (на реке Пьява отчаянно оборонявшиеся итальянцы и англичане вынудили австро-германские части отойти с большими потерями). Наконец, 8 августа 1918 г. настал, по выражению генерала Людендорфа, «черный день немецкой армии»: войска Антанты прорвали фронт немцев у Амьена. Даже берлинские стратеги начали понимать, что война проиграна. В Вене об этом догадывались уже давно. Наступала последняя осень монархии Габсбургов.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Finis Austriae

Новое сообщение ZHAN » 27 окт 2018, 13:09

Помимо поисков путей к миру, важнейшей составной частью политики Карла I была либерализация внутриполитической обстановки в Австро-Венгрии. С этой целью император 30 мая 1917 г. вновь созвал не собиравшийся более трех лет рейхсрат — парламент западной части монархии.

Перед этим в венских правящих кругах шли жаркие дебаты о возможности октроирования (введения «сверху», императорским указом, в соответствии с 14-й статьей конституции) основ нового политического устройства Цислейтании. Фактически речь шла о выполнении пожеланий австро-немцев, выраженных в «Пасхальной декларации», — придании немецкому статуса официального языка на западе монархии, окончательном административном отделении Галиции, разделении чешских земель на национальные округа и заключении таможенного союза с Германией.

Одним из сторонников такого решения был премьер-министр Г. Клам-Мартиниц, однако Карл спустил проект на тормозах. Он сознавал, что дальнейшее усиление австро-немцев не только не упрочило бы положение монархии, а наоборот. 16 апреля 1917 г. было объявлено, что уже подготовленные проекты императорских рескриптов так и останутся проектами.

Неудача попытки октроировать новое Государственное устройство и возобновление деятельности рейхсрата продемонстрировали намерение императора взять курс на либерализацию, опираясь на все народы монархии, а не только на немцев и венгров. Важным шагом в этом направлении стала и отставка в мае 1917 г. премьер-министра Венгрии И. Тисы, олицетворявшего непреклонный мадьярский консерватизм и верность союзу с Германией.

Но начав реформы в воюющей стране, в условиях непрерывного возрастания внешней угрозы (ее главным источником являлась уже не столько Антанта, сколько союзная Германия), Карл сделал очередной опрометчивый шаг. Несомненно, отмена наиболее жестких и скандальных репрессивных мер была необходима для снижения нараставшей внутренней напряженности. Однако созыв рейхсрата, т. е. предоставление парламентской трибуны лидерам национальных движений, был воспринят многими из них как симптом слабости власти, как признак того, что у императора и правительства можно вырвать уступки — для этого стоит лишь оказать на них соответствующее давление.

Вряд ли можно считать социальные проблемы главным побудительным мотивом новой политики императорского правительства. Хотя недовольство населения бесконечной войной и экономическим кризисом нарастало, требования бастующих и участников «голодных маршей» очень редко шли дальше лозунга, выдвинутого во время одной из подобных акций протеста: «Дайте нам картошки, или будет революция!» Даже в чешских землях, где этнический конфликт тлел уже несколько десятилетий, демонстранты почти до конца 1917 года выражали исключительно социальный протест. Национальные противоречия до этого времени находились на втором плане. В некоторых случаях чехи и немцы вместе участвовали в «голодных маршах». Правда, все более частыми становились проявления антисемитизма, иногда (например, летом 1917 г. в Моравии) выливавшиеся в настоящие погромы. Но, как бы то ни было, взрывная сила национализма по-настоящему показала себя лишь позднее, в последний год существования Австро-Венгрии. Позволю себе предположить, что это произошло во многом благодаря тому, что Карл I, руководствуясь наилучшими побуждениями, сам сильно раскачал и без того не слишком устойчивую лодку дунайской монархии.

До сих пор здание государственной власти в Австро-Венгрии держалось прежде всего благодаря центростремительным силам, которые олицетворяли собой Франц Иосиф, единая армия и чиновничество. Со смертью старого императора исчез один из названных факторов, поскольку преемник Франца Иосифа не обладал и малой долей авторитета «шенбруннского старца». Но действовали другие факторы, и их существование вызывало у многих национал-радикалов чувство безысходности: надеяться на перемены, судя по всему, можно было только после войны. Для «непривилегированных» народов вплоть до 1917 г. единственным способом как-то изменить баланс сил в свою пользу оставался осторожный активизм. Поспешная либерализация внутренней политики при Карле I вновь вызвала к жизни силы, которые в 1914—1916 гг. были вытеснены с политической сцены в эмиграцию или подполье.

Рейхсрат для императора Карла стал тем же, чем были Генеральные штаты для Людовика XVI; созванный для того, чтобы обсудить с представителями народов перспективы их дальнейшего совместного существования в рамках габсбургского государства, парламент быстро превратился в катализатор центробежных процессов, в орган, по сути дела,антигосударственный. Последнего Габсбурга погубила гонка за двумя зайцами: еще не снискав никаких лавров на миротворческом поприще, он начал, по удачному выражению чешского историка И.Шедивого, «императорскую перестройку», надеясь добиться внутренней гармонии в стране, угроза существованию которой исходила прежде всего извне.

По мере того как продолжались заседания рейхсрата, позиция чешских и югославянских депутатов (последние создали единую фракцию, главой которой стал словенский политик А.Корошец) становилась все более радикальной. Чешский союз выступил с заявлением, в котором значилось:
«Представители чешского народа действуют, исходя из глубокого убеждения в том, что нынешнее дуалистическое государственное устройство создало... народы правящие и угнетенные и что одно лишь преобразование габсбургско-лотарингской державы в федерацию свободных и равноправных государств устранит неравенство народов и обеспечит всестороннее развитие каждого из них в интересах всей страны и династии... Мы будем добиваться объединения... чехо-славянского народа в рамках демократического чешского государства — включая словацкую ветвь нашей нации...»
Эта декларация вызвала бурю возмущения в Будапеште, поскольку присоединение словацких земель к чешским означало бы нарушение территориальной целостности Венгерского королевства. «Во втором парламенте монархии... щелкают ножницы, которыми чехи хотят разрезать Венгрию», — писала венгерская пресса.

При этом позиция чехов была далеко не безупречна с правовой точки зрения, т.к.
«декларация Чешского союза смешивала... современный принцип самоопределения наций с традиционным для чешской политики требованием «уважения к историческому праву»
(Irmanova Е. Копес stariiho sveta // Slo-vanskj prehled. 2001. №. 4).

Иными словами, чешские лидеры хотели, с одной стороны, создать свое государство в сложившихся еще в средние века границах земель короны св. Вацлава, значительную часть населения которых составляли немцы и силезские поляки, а с другой — присоединить к этому историческому государству Словакию, оторвав ее от другого исторического государства — Венгрии!

Что же касается политических представителей самого словацкого народа, то они по-прежнему выжидали, не отдавая предпочтение ни союзу с чехами, ни автономии в рамках Венгерского королевства. Чехословацкая ориентация взяла верх лишь в мае 1918 г., когда на совещании ведущих словацких политиков лидер Народной партии А. Глинка произнес:
«Нам пора ясно высказаться, с кем мы пойдем — с чехами или с венграми. Не нужно обходить этот вопрос, давайте открыто скажем: мы — за чехословацкую ориентацию. Наше тысячелетнее партнерство с венграми оказалось неудачным. Нам нужно разойтись».
Умиротворению не способствовала и объявленная императором 2 июля 1917 г. амнистия, благодаря которой на свободу вышли приговоренные к смертной казни за государственную измену К.Крамарж, А.Ращин, В.Клофач и другие политзаключенные, главным образом чехи, — всего 719 человек. Амнистия поначалу вызвала серьезное беспокойство чехословацкой эмиграции, из рук которой она выбила крупнейший козырь — репрессии властей против славянских подданных Габсбургов.

«Преследования... были для нас большим политическим аргументом перед союзниками (Антантой), — писал Э.Бенеш. — Амнистия лишала нас этого аргумента».

Однако возмущение, которое вызвало у австрийских и особенно богемских немцев императорское прощение «предателям», привело к тому, что национальные противоречия в габсбургском государстве обострились еще более.

20 июля 1917 г. на греческом острове Корфу представители Югославянского комитета и сербского правительства подписали декларацию о создании после войны государства, в состав которого вошли бы Сербия, Черногория и провинции Австро-Венгрии, населенные южными славянами. Главой этого «Королевства сербов, хорватов и словенцев» должен был стать монарх из сербской династии Карагеоргиевичей. Корфская декларация провозглашала равенство трех народов будущего королевства и трех религий — православия, католичества и ислама. При этом, однако, в ней обходился вопрос о правах национальных меньшинств — македонцев, албанцев, венгров и других народов.

Нужно также отметить, что А. Трумбич и его соратники по Югославянскому комитету в тот момент не располагали поддержкой большинства австро-венгерских сербов, хорватов и словенцев. Многие представители южных славян, заседавшие в венском и будапештском парламентах, продолжали настаивать на широкой автономии в рамках федерализованного габсбургского государства. Так, в мае 1917 г. 33 депутата рейхсрата, представляшие сербов, хорватов и словенцев, выступили с декларацией, требовавшей объединения югославянских земель монархии в автономное государственное образование — но под скипетром Габсбургов!

Однако к концу 1917 г. сепаратистские устремления большей части политической элиты славянских народов монархии определились окончательно. Определенную роль в этом сыграли и вести об октябрьском перевороте в России, сразу после которого появился большевистский «Декрет о мире», призывавший к «миру без аннексий и контрибуций» и реализации принципа самоопределения наций.

30 ноября Чешский союз, Югославянский клуб депутатов и Украинское парламентское объединение выступили с совместным заявлением, в котором потребовали, чтобы на мирных переговорах с Россией в Бресте были представлены делегации отдельных народов Австро-Венгрии, поскольку это должен быть «мир для народов и между народами». После того, как О. Чернин отверг их требования, 6 января в Праге собрался съезд чешских депутатов рейхсрата и членов земельных собраний. Присутствовавшие приняли декларацию, в которой уже без всяких оговорок потребовали предоставления народам монархии права на самоопределение и, в частности, провозглашения самостоятельного чехословацкого государства. Премьер-министр Цислейтании Э. Зайдлер (он стал преемником Г.Клам-Мартиница в июне 1917 г.) объявил декларацию «актом государственной измены».

Однако ничего, кроме жестких заявлений, противопоставить национализму власти уже не могли. Больше не помогали даже широкомасштабные уступки. Как вспоминал позднее чешский журналист и политик Й.Пенижек, Карл I
«чувствовал, что отношения между чешским народом и династией Габсбургов после войны нужно будет серьезно изменить. Вернувшись в Вену (очевидно, с переговоров с Вильгельмом II в Спа в мае 1918 г. — Я.Ш.), [император] встретился с несколькими чешскими промышленниками. Через одного из них и с моей помощью он... передал доктору Крамаржу предложение... возглавить правительство чешских земель, которое тот мог бы составить сам — с тем, чтобы эти земли пользовались самостоятельностью во всех вопросах, кроме заграничной торговли, внешней политики и армии... [Крамарж] ответил спустя две или три недели кратко: «Теперь уже слишком поздно».
Трудно сказать, было ли К.Крамаржу (человеку, которого при Франце Иосифе объявили государственным преступником и приговорили к смерти!) на самом деле сделано такое предложение — кроме мемуаров Пенижека, упоминаний об этой истории больше нет нигде. Но как бы то ни было, ясно, что в 1918 г. чешская политическая элита окончательно превратилась в авангард сепаратистских (или, если угодно, национально-освободительных) движений в дунайской монархии. Эмигранты и политики, остававшиеся на родине, объединили усилия. Активизм умер.

Важным событием, показавшим, что радикальные национальные движения народов Австро-Венгрии приобретают все больший вес в глазах Антанты, стал «съезд угнетенных народов», состоявшийся в Риме в апреле 1918 г. Место его проведения было выбрано не случайно: из всех западных союзников Италия занимала наиболее последовательную антигабсбургскую позицию. Таким образом,
«итальянцы, которые вскоре установили в Тироле и Истрии по отношению к местным немцам и словенцам такой порядок, по сравнению с которым австро-венгерский режим даже в худших его проявлениях казался либеральным, — эти итальянцы выступили в роли лидеров угнетенных»
(Taylor, 266).

Съезд принял заявление, в котором, в частности, говорилось:
«Каждый из [угнетенных] народов считает австро-венгерскую монархию орудием германского господства и главным препятствием на пути к осуществлению своих чаяний и устремлений».
В Рим приехали представители польских, чешских, словацких, украинских, югославянских, румынских националистических группировок — в большинстве своем немногочисленных и далеко не всегда влиятельных. Тем не менее все они не стеснялись говорить от лица своих народов, которых на самом деле, как отмечает Ф.Фейтё,
«никто не спрашивал. Известно, что многие сербские, хорватские и словенские депутаты рейхсрата выступали против присоединения своих земель к Сербии... Нет и доказательств того, что все население Чехии и Моравии стремилось к отделению от монархии... О демократии и свободной воле народов [в данном случае] действительно вряд ли можно говорить»
(Fejto, 202).

«Право наций на самоопределение» быстро превратилось из государственно-правового принципа в пропагандистский лозунг и даже больше — в орудие военно-политической борьбы Антанты с ее противниками. Об этом свидетельствовала, в частности, реакция государственного секретаря США Р. Лансинга на «съезд угнетенных народов».

«Государственный секретарь хотел бы отметить, — говорилось в его заявлении, — что правительство Соединенных Штатов с большим вниманием... следило за заседаниями съезда угнетенных народов Австро-Венгрии и что национальные программы чехословаков и югославян вызывают большую симпатию этого правительства».

Гвозди в крышку гроба монархии Габсбургов западные союзники начали заколачивать летом 1918 г. 3 июня Антанта провозгласила, что считает одним из условий справедливого мира создание независимой Польши, объединяющей все области, населенные поляками, — т. е. и Галицию, входившую в состав Австро-Венгрии. К тому времени в Париже уже действовал Польский национальный совет, основанный Р. Дмовским, который после большевистской революции в России сменил прорусскую ориентацию на прозападную. Деятельность сторонников независимости активно спонсировала польская диаспора в США; посредником между ней и Польским национальным советом служил известный пианист И. Падеревский. Во Франции была сформирована польская добровольческая армия под командованием генерала Ю. Галлера. Тем временем Ю. Пилсудский, разорвавший отношения с центральными державами, был летом 1917 г. арестован немцами и понемногу приобрел среди поляков славу национального героя. Подъему польского национально-освободительного движения, в том числе в Галиции, способствовали и трения между поляками и украинскими националистическими кругами.

30 июля 1918 г. правительство Франции признало право чехословацкого народа на самоопределение. Чехословацкий национальный совет был объявлен «высшим органом, представляющим интересы народа и являющимся основой будущего чехословацкого правительства». 9 августа совет был признан в этом качестве Великобританией, а 3 сентября — США. Таким образом, право на государственность было признано за народом, существовавшим лишь в воображении Масарика и его сподвижников. Ведь
«до самого возникновения независимого чехословацкого государства для значительной части чешских политиков Словакия оставалась некой экзотикой, а для подавляющего большинства чешского общества — и вовсе terra incognita»
(Irmanova, 422).

Кроме языковой близости, чехов и словаков мало что объединяло: на протяжении многих веков оба народа имели совершенно разную историю, находились на неодинаковом уровне политического и культурного развития. Искусственность политических и национально-государственных построений чешских эмигрантов, однако, ничуть не беспокоила Антанту: гораздо важнее для нее было использовать Чехословацкий национальный совет как инструмент разрушения габсбургской монархии — коль скоро с последней не удалось договориться.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Finis Austriae

Новое сообщение ZHAN » 28 окт 2018, 10:14

«Все в бой!» — этот отчаянно-яростный призыв главнокомандующего армиями Антанты французского маршала Ф. Фоша прозвучал на Западном фронте в начале осени 1918 г. Западные союзники стремились закрепить успех, достигнутый в августе.
Изображение

26 сентября 123 французские, британские, американские и бельгийские дивизии пошли в последнее наступление на позиции немцев. Те располагали без малого двумя сотнями дивизий — но лишь четверть из них была полностью боеспособна. Два дня спустя все было кончено: начальник немецкого генштаба Э. Людендорф, разбитый и опустошенный, доложил командующему фельдмаршалу Гинденбургу, что не видит иного выхода, кроме начала переговоров о перемирии. А ведь еще месяц назад, во время последней встречи Вильгельма II и Карла I, немецкие генералы наперебой заверяли австрийского императора в том, что, несмотря на все трудности, война будет выиграна!

На следующий день после того, как Людендорф и Гинденбург наконец поняли, что победы не будет, Болгария, чьи войска на Салоникском фронте отступали под напором противника, попросила о перемирии. Армии Антанты быстро продвигались через Македонию и Сербию на север — к границам дунайской монархии, у которой уже не было сил удержать развалившийся фронт. Узнав об этом, министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Иштван Буриан, вновь назначенный на этот пост после отставки Чернина, лаконично заметил: «Всему конец».

4 октября по согласованию с императором и немцами Буриан направил западным державам ноту, в которой сообщалось, что Австро-Венгрия готова к мирным переговорам на основании изложенных Вильсоном в январе 1918 г. «14 пунктов», включая пункт о самоопределении наций. На следующий день в Загребе образовалось Народное вече Хорватии, провозгласившее себя представительным органом всех югославянских земель монархии. Распад Австро-Венгрии перешел в завершающую стадию.

Карл I еще пытался что-то спасти. С 10 по 12 октября он принял делегации венгров, чехов, австро-немцев и южных славян. Венгерские политики — премьер-министр Ш. Векерле, бывший премьер И. Тиса, лидер умеренной оппозиции А. Аппоньи — и слышать не хотели о федерализации монархии, которая казалась императору последним шансом сохранить государство. Мадьяры — в который раз! — добились своего: Карл пообещал, что готовившийся им манифест о федерализации не коснется Венгерского королевства. В свою очередь, чехам и югославянам федеративное государство уже не представлялось привлекательным: Антанта обещала им больше — полную независимость.

Еще в конце сентября Чешский союз провозгласил:
«На все нынешние попытки изменить конституцию у нашего... народа нет иного ответа, кроме холодного и решительного отказа... Мы больше не верим никаким обещаниям... То, чего мы хотим, никакое венское правительство нам никогда не даст...»
Подобную позицию заняли и депутаты, входившие в Югославянский клуб. Его председатель А.Корошец вспоминал об октябрьской аудиенции у Карла:
«Я сказал [императору], что он... не прислушивался к нашим требованиям, особенно тогда, когда мы настаивали на отставке Чернина. Он спросил, возможно ли, чтобы мы оставили его? Я Ответил: «Ситуация говорит о том, что жребий брошен». Император закрыл лицо руками; послышались рыдания. Я медленно вышел, поскольку видел, что он уже не может говорить. Это была моя последняя встреча с императором».
Монарх уже не приказывал — он просил и даже умолял, но было поздно. Карл Первый и Последний расплачивался за ошибки, львиную долю которых совершил не он, а его предшественники. Этот добрый, неопытный и не слишком сильный человек чувствовал страшную душевную боль: рушился весь его мир, основой которого был монархический принцип. Народы отказывают в повиновении своему государю — к такому обороту событий последний Габсбург не был готов. И все же он боролся — не за власть, поскольку не был властолюбив, а за наследие, переданное ему предками, наследие, которое, как полагал Карл, он не имел права утратить.

16 октября 1918 г. увидел свет императорский манифест, название которого в тогдашних условиях звучало почти иронически — «Моим верным австрийским народам» (в историю этот документ вошел как «das Voelkermanifest» — «Манифест о народах»). В нем провозглашалось, что
«Австрия должна стать, в соответствии с желаниями ее народов, государством федеративным, в котором каждая народность образует свое собственное государство на территории, которую населяет... Этот новый порядок, который никоим образом не нарушает целостность земель святой короны венгерской, должен принести каждому национальному государству самостоятельность; в то же время он будет охранять их общие интересы... К народам, на самоопределении которых будет основана новая империя, обращаюсь Я — дабы участвовали в сем великом деле посредством национальных советов, которые, будучи составлены из депутатов [рейхсрата] от каждого народа, должны представлять интересы оных народов в их отношениях между собой и с Моим правительством. Да выйдет наше Отечество... из военных бурь как союз свободных народов».
Время для подобных шагов, однако, было упущено. Карл уже не мог удержаться на ускользавшем от него троне, зато помог своим манифестом избежать возможного кровопролития:
«Слово императора... легитимизировало национальные советы и тем самым дало возможность многим чиновникам и офицерам, воспитанным в духе верности монархии, без внутренней борьбы начать служить национальным советам, в руки которых переходила власть».
(Irmanova, 445—446).

Национал-радикалы же не нуждались в благословении последнего Габсбурга: победоносная Антанта несла им на штыках государственный суверенитет. Те, кто придерживался более умеренных взглядов и не был уверен в жизнеспособности новых национальных государств, готовившихся занять место монархии Габсбургов, в большинстве своем покорно шли за националистами, которые во мгновение ока стали ведущей силой на чешской, словацкой, польской, украинской, югославянской, румынской политической сцене. Не подлежит сомнению, что наиболее слабым местом манифеста 16 октября было то, что его действие не распространялось на Венгрию. Тем самым вне игры оказались пожелания хорватов, чье королевство являлось составной частью Венгрии, не были учтены и потребности трансильванских румын, равно как и словаков — а тем самым также и чехов. Даже на краю политической гибели династия оказалась не в состоянии пойти наперекор мадьярским аристократам-консерваторам.

Впрочем, кое-какие опасения относительно того, что Габсбурги еще могут успеть в последний момент изменить положение дел в свою пользу, у националистов были. 18 октября в Вашингтоне по инициативе Масарика была обнародована Декларация независимости чехословацкого народа. В ней, в частности, говорилось, что
«ни федерализация, ни автономия ничего не значат, если сохранится габсбургская династия... Наш народ не может самостоятельно развиваться в габсбургской лже-федерации, которая представляет собой не что иное, как новую форму... угнетения, от которого мы страдали на протяжении трех веков... Мы объявляем династию Габсбургов недостойной возглавлять наш народ и отрицаем ее права на земли чехословаков...»
В тот же день благодаря связям Масарика в американских правящих кругах текст декларации оказался на столе у президента Вильсона — и, возможно, повлиял на тон его послания, направленного австро-венгерскому правительству в ответ на ноту И.Буриана от 4 октября.

«Правительство Соединенных Штатов признало, — писал Вильсон, — что чехословаки и империи Германская и Австро-Венгерская находятся между собой в состоянии войны и что Чехословацкий национальный совет является де-факто правительством, ведущим войну. Президент уже не может считать одну лишь автономию этих народов [достаточным] условием заключения мира. Президент настаивает на том, что именно они, а не он, должны судить о том, какие действия со стороны австро-венгерского правительства... будут соответствовать представлениям народов о своих правах...»

Это был окончательный, не подлежащий обжалованию смертный приговор дунайской монархии. Интересно, что приводить его в исполнение одними из первых стали еще недавно лояльные австро-немцы. 21 октября в Вене возникло Временное национальное собрание Немецкой Австрии, в которое вошли почти все депутаты рейхсрата, представлявшие немецкоязычные избирательные округа Цислейтании. Многие члены этого собрания рассчитывали, что в скором времени населенные немцами земли распадающейся монархии смогут присоединиться к Германии, осуществив наконец давнюю мечту пангерманистов. Однако это противоречило интересам Антанты, и впоследствии именно по ее настоянию Австрийская республика, о создании которой было объявлено 12 ноября — на следующий день после капитуляции Германии на Западном фронте, — была сохранена как независимое государство.

К 24 октября все страны Антанты и их союзники признали Чехословацкий национальный совет в качестве действующего правительства нового государства, хотя Чехословацкая республика (ЧСР) была провозглашена в Праге лишь четыре дня спустя. 30 октября Словацкий национальный совет, заявив, что «он один имеет право говорить и действовать от лица чехословацкого народа, проживающего в границах Венгрии», подтвердил присоединение Словакии к ЧСР. (Фактически борьба между Прагой и Будапештом за контроль над словацкими землями продолжалась еще несколько месяцев). 14 ноября в Праге на заседании Революционного национального собрания Т.Г.Масарик был избран президентом новорожденной республики. Первое правительство ЧСР возглавил К. Крамарж.

Немецкое население Богемии и Моравии резко отрицательно отнеслось к созданию ЧСР и стремилось присоединиться к Немецкой Австрии. В ноябре 1918 г. были созданы автономные органы власти провинций Немецкая Богемия (Deutshboehmen; объединяла населенные немцами районы на западе и северо-западе Богемии), Судеты (Sudetenland; включала в себя немецкие районы северной Моравии и южной Силезии) и Немецкая Моравия (Deutschmaehren; в ее состав вошли южные районы Моравии, где преобладали немцы). Однако в данном случае принцип самоопределения наций был отвергнут: войска Чехословакии заняли «мятежные» районы.

В 1919 г. на Версальской мирной конференции чехословацкая дипломатия, пользовавшаяся покровительством держав Антанты, добилась полного удовлетворения своих требований. Границы ЧСР на западе отныне совпадали с историческими границами земель короны св. Вацлава, на востоке же новое государство включало в себя не только районы, населенные словаками, но и территорию к северу от Дуная, где преобладало венгерское население, а также Закарпатскую Украину. Присоединение к ЧСР двух последних областей не могло быть оправдано ничем, кроме желания западных союзников всемерно усилить Чехословакию, рассматриваемую ими в качестве главной опоры «версальской системы».

29 октября в Загребе Народное вече, председателем которого стал А.Корошец, заявило о готовности взять в свои руки всю власть в югославянских провинциях. Вече заявило о выходе Хорватии, Славонии, Далмации и земель, населенных словенцами, из состава Австро-Венгрии и об их нейтралитете. Это, однако, не помешало итальянским войскам после капитуляции австро-венгерской армии в Италии, последовавшей 3 ноября, оккупировать Далмацию и приморские районы Хорватии. В югославянских областях воцарился хаос. Вот что вспоминали современники о событиях тех дней:
«Государственные власти перестали существовать, а местные были бессильны... Люблянский народный совет располагал не более чем сотней солдат и офицеров. Пойманные и задержанные днем солдаты, возвращавшиеся с фронта, ночью расходились по своим селам. Стража, поставленная с вечера, исчезала Бог знает куда. Утром находили в караульном помещении только прислоненную к стене винтовку».
Повсеместная анархия, наступление зимы, грозившей массовым голодом и нищетой, и угроза итальянской оккупации вынудили хорватские, словенские и боснийские власти искать помощи у Белграда, хотя далеко не все политические силы, представленные в загребском Народном вече, стремились к объединению с Сербией.
«Нужно отметить, что южные славяне [габсбургской] монархии оказались под сильнейшим давлением, и у них не было реальной альтернативы. Австрийские немцы и венгры находились в процессе создания собственных республик на национальной основе. Монархическая государственная «оболочка» более не существовала. Наиболее вероятными вариантами развития были либо образование югославского государства, либо разделение хорватских и словенских земель между Италией, Сербией и, возможно, Австрией и Венгрией»
(Jelavich, II, 125).

Сознавая это, Народное вече 24 ноября после бурных дебатов обратилось к сербскому правительству с просьбой о вхождении бывших южных провинций дунайской монархии в состав Сербского королевства. 1 декабря 1918 г. в белградской резиденции принца-регента Александра Карагеоргиевича на специальной церемонии было объявлено о создании Королевства сербов, хорватов и словенцев (СХС; с 1929 г. — Королевство Югославия).

В ноябре произошло и окончательное восстановление польской государственности. После капитуляции центральных держав и вывода австро-германских войск из Польши в стране сложилось двоевластие. В Варшаве заседал Регентский совет Польского королевства, в Люблине левые силы объявили о создании Временного народного правительства. В роли объединителя выступил общепризнанный харизматический лидер сторонников независимости — Ю. Пилсудский, освобожденный из заключения в Германии и вернувшийся на родину 10 ноября. Регентский совет и люблинское правительство признали его временным главой исполнительной власти с титулом «начальник государства». В состав Польши вошла и Галиция, однако вопрос о границах нового государства был решен лишь в 1919—1921 гг. — после того, как были подписаны Версальские мирные соглашения, а сама Польша вышла победительницей из войн с Украинской народной республикой (1919) и большевистской Россией (1920).

23 октября после отставки правительства Ш. Векерле, утратившего контроль над ситуацией, в Будапеште образовался Венгерский национальный совет, председателем которого стал левый либерал граф Михай Кароли, выступавший за широкомасштабные социальные и национально-административные реформы. В состав совета вошли сторонники самого Кароли из Партии независимости, социал-демократы, представители небольшой Радикальной партии во главе с известным теоретиком центральноевропейского федерализма О. Яси и ряд будапештских либеральных интеллектуалов. Стремясь сохранить территориальную целостность исторической Венгрии, совет объявил о готовности к немедленным мирным переговорам с Антантой. По распоряжению новых властей венгерские части были отозваны с разваливающихся фронтов домой. Между тем регент Венгрии эрцгерцог Иосиф Август попытался привести к власти правительство, составленное из умеренно-консервативных политиков, но эта попытка окончилась неудачей и привела к революционному взрыву.

31 октября на улицы Будапешта вышли многотысячные толпы горожан и вернувшихся с фронта солдат, требовавшие перехода власти к Национальному совету. В городе происходили грабежи и убийства — в частности, жертвой бунтующих гонведов стал экс-премьер И. Тиса, растерзанный в собственном доме. «Революция астр» (эти осенние цветы, которыми украшали свои кепи революционные солдаты, стали символом событий 31 октября) принесла «красному графу» Кароли кресло премьера, хотя он сам не одобрял действия участников беспорядков.

3 ноября Венгрия заключила в Белграде перемирие с Антантой, но командующий союзными войсками на Балканах французский генерал Франше д’Эспере своеобразно толковал это соглашение: его подразделения продолжали продвигаться в глубь венгерской территории.

10 ноября в войну против центральных держав (одна из которых уже не существовала, до капитуляции же второй оставалось несколько часов) формально снова вступила Румыния, чьи войска, почти не встретив сопротивления, заняли Трансильванию. Все попытки правительства Кароли договориться со словацкими, румынскими, хорватскими и сербскими представителями о сохранении единства Венгрии при условии предоставления ее народам широкой автономии закончились неудачей.

16 ноября 1918 г. Венгрия была провозглашена республикой, Кароли стал ее президентом. Однако будущее нового государства оставалось неясным. С одной стороны, в самой Венгрии продолжалась ожесточенная борьба различных политических группировок — от консерваторов-монархистов до левых социалистов и быстро набиравших силу коммунистов. С другой стороны, трудно было предсказать, что вообще останется от венгерского государства после того, как будет заключен мир; к началу заседаний Версальской конференции в январе 1919 г. Венгрия де-факто утратила более половины своей предвоенной территории и населения. Федеративный проект, выдвинутый осенью 1918 г. О.Яси и поддержанный М.Кароли, появился слишком поздно, когда политические лидеры «непривилегированных» народов королевства уже не считали необходимым сохранение исторической Венгрии. Более того, в действиях многих югославянских, словацких и румынских политиков того времени было заметно желание отомстить мадьярам за притеснения эпохи дуализма.

Подобно тому, как император Карл платил по историческим счетам Франца Иосифа и его советников, венгерские либералы, пришедшие к власти осенью 1918 г., расплачивались за ошибки своих предшественников — консервативной аристократии, националистической интеллигенции и других твердокаменных сторонников принципа дуализма. Позднее, в эмиграции, Оскар Яси с горечью вспоминал о крахе своего проекта «Придунайских Соединенных Штатов»:
«Я считал... первейшим долгом показать миру, что осуществление империалистических предложений о разделе Венгрии не привело бы к разрешению проблемы межнациональных отношений и лишь заменило бы прежний сепаратизм новым; и что гарантии лучшего, более справедливого устройства предоставила бы лишь естественная автономия каждого народа и союз этих самоуправляющихся наций на основе всеобщего равноправия».
(Jaszi О. Revolution and Counter-Revolution in Hungary. L., 1924).

История создания и краха «версальской системы» в межвоенной Центральной и Восточной Европе доказала, что Яси был прав. Однако и он не учел один важный момент: в эпоху национализма мирное сосуществование небольших центральноевропейских и балканских народов было возможно лишь до тех пор, пока их объединял мощный наднациональный фактор, каковым являлась династия Габсбургов и созданное ею уникальное государство. Габсбургская монархия была важна для Центральной Европы не в качестве государственно-правового принципа или олицетворения многовековой исторической традиции, а прежде всего как интегрирующая сила, способная более или менее успешно представлять интересы всех своих подданных, сглаживать и уравновешивать политические, этнические и религиозные противоречия. Крах государства Габсбургов привел к тому, что в центральноевропейском регионе словно бы распахнулся гигантский ящик Пандоры, из которого вырвались давние обиды и предрассудки, взаимная зависть, неприязнь и ненависть.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Finis Austriae

Новое сообщение ZHAN » 29 окт 2018, 08:41

В конце октября 1918 г. императорская администрация формально еще продолжала существовать. 25 октября Карл I назначил своим последним премьер-министром либерального австрийского профессора Г.Ламмаша. Министром иностранных дел стал Д.Андраши-младший, сын знаменитого венгерского политика эпохи Франца Иосифа. Они не успели, да уже и не могли предпринять какие-либо заметные политические шаги. Андраши, правда, обеспечил дипломатические формальности, необходимые для начала переговоров о перемирии. Ламмашу же оставалось лишь содействовать тому, чтобы власть перешла от Габсбургов в иные руки мирным путем. Агонию монархии было уже не остановить.

При этом в высших слоях общества еще оставалось немало монархистов, готовых прийти на помощь Габсбургам. Например, «лев Изонцо» фельдмаршал С. Бороевич, находившийся в Клагенфурте, располагал определенным количеством войск, которые сохранили дисциплину и верность присяге. Бороевич был готов идти с этими войсками на Вену и занять ее. Он дважды посылал императору телеграммы с просьбой об аудиенции, но получил отказ: Карл, догадывавшийся о планах фельдмаршала, не желал военного переворота и к тому же опасался, что действия Бороевича приведут к кровопролитию в столице, где радикальные социал-демократы начали формирование своих вооруженных отрядов — «рабочей гвардии». Подобную нерешительность Карл I проявит и три года спустя, при попытке вернуть себе венгерский трон. Похоже, император предпочитал полагаться не на штыки последних верных ему батальонов, а на неисповедимую волю Господню.

10 ноября после переговоров премьер-министра Г. Ламмаша с представителями Национального собрания Немецкой Австрии стало ясно, что на предстоящем голосовании по вопросу о будущем государственном устройстве большинство депутатов выскажется в пользу республики. Социал-демократы и часть националистов требовали отречения Карла I. На следующий день Ламмаш и министр внутренних дел Ф.Гайер приехали в Шёнбрунн. Прочитав проект манифеста, предложенного ему министрами, император воскликнул: «Но это же отречение!» Ламмаш, Гайер и секретарь императора К.Веркман убеждали его в том, что на самом деле разработанный ими документ предполагает отказ Карла не от короны, а от участия в государственных делах, что оставляло Габсбургам возможность вернуться на трон в будущем, когда обстановка станет более благоприятной. Император стоял на своем: монарх не вправе отказываться от короны, данной ему Богом.

Присутствовавшая на переговорах Зита решительно и весьма эмоционально поддержала мужа. «Нет, Карл! — кричала императрица. — Лучше погибнуть! Потом придет Отто... А если умрем мы все — есть еще другие Габсбурги!». Нужно отдать должное мужеству Зиты: ее фраза о смерти вовсе не была бахвальством. Габсбурги отлично знали о судьбе Николая II и его семьи, расстрелянных большевиками всего четыре месяца назад, а одним из главных аргументов Ламмаша и Гайера в пользу подписания манифеста была именно забота о безопасности монарха, его жены и детей. В разговор вновь вступил Веркман; он убеждал Карла и Зиту, что манифест не будет означать отречения, и намекал на то, что отказ императора подписать документ может привести к штурму Шёнбрунна «рабочей гвардией».

«Сегодня всюду царит безумие, — произнес императорский секретарь. — В сумасшедшем доме государей нет. Вашему Величеству нужно подождать, пока народы придут в себя. Этот путь манифест оставляет открытым. Подпишите, Ваше Величество...»

Возможно, эти слова стали решающими. Воля Карла и Зиты к сопротивлению была сломлена. Последний Габсбург поставил подпись под документом, в котором значилось:
«С момента вступления на трон Я неустанно пытался избавить свои народы от бед войны, в начале которой нет Моей вины. Не колеблясь, Я восстановил конституционный порядок и открыл всем народам путь к самостоятельному развитию. Руководствуясь, как и прежде, неизменной любовью ко всем Моим народам, не желаю, дабы Моя особа служила препятствием на пути их свободного развития. Заранее признаю решение, которое примет Немецкая Австрия о своем будущем государственном устройстве. Народ посредством своих представителей взял власть в собственные руки. В связи с этим Я отказываюсь от участия в государственных делах в какой-либо форме, одновременно освобождая от обязанностей назначенное Мной австрийское правительство. Пусть народ Немецкой Австрии создаст новый [государственный] порядок и объединится вокруг него. Счастье Моих народов всегда было Моим самым горячим желанием. Только внутренний мир способен залечить раны, нанесенные войной. Карл. Вена, 11 ноября 1918 года».
На следующий день Немецкая Австрия была объявлена республикой.

13 ноября в Вену из Будапешта приехала делегация правительства Венгрии — с требованием отречения Карла IV от венгерской королевской короны. Последовал отказ, но на сей раз переговоры были недолгими: Карл согласился подписать манифест, подобный обнародованному в Австрии. С формально-правовой точки зрения он, однако, остался императором и королем, поскольку отказ от участия в государственных делах не был равнозначен отречению от титула и полномочий монарха. Последний Габсбург «лишь» приостановил исполнение этих полномочий — но, несомненно, рассчитывал вернуться к власти. Эта надежда не покидала его и после того, как 23 марта 1919 г. по настоянию австрийского республиканского правительства и с согласия держав Антанты императорская семья была вынуждена покинуть родину и перебраться в Швейцарию. Карл Первый и Последний ни на минуту не допускал мысли о том, что многовековое царствование династии Габсбургов кончилось навсегда, а он сам, 32-летний молодой человек, — уже не более чем часть европейской истории.

В тот день на пограничной станции Фельдкирх находился австрийский писатель Стефан Цвейг, в отличие от императора, возвращавшийся на родину из Швейцарии. Позднее он вспоминал:
«Медленно, можно даже сказать — величественно приближался поезд, особый поезд, не старый, поблекший от дождей обычный пассажирский состав, а черные, широкие салон-вагоны. Паровоз остановился. По рядам людей, находившихся на платформе, пробежал вздох — а я все еще не понимал, почему. Как вдруг за окном вагона я увидел императора Карла, последнего австрийского императора, и его одетую в черное супругу, императрицу Зиту. Я окаменел: последний император, наследник габсбургской династии, семьсот лет правившей этой страной, покидает империю! Несмотря на отказ от формального отречения, республика позволила ему уехать со всеми почестями — или скорее он сам добился этого. Это был исторический момент — огромное потрясение для того, кто вырастал в империи, чья первая песня в школе была об императоре, кто затем в армии клялся в «верности на земле, на море и в воздухе» этому человеку, который теперь в обычном штатском костюме серьезно и задумчиво смотрел из окна Вагона... Славная череда Габсбургов, которые из века в век передавали друг другу императорский скипетр, в этот момент подошла к концу».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Жизнь после смерти

Новое сообщение ZHAN » 30 окт 2018, 14:43

Итак, к началу 1919 г. Австро-Венгрия была стерта с карты Европы. На ее месте возникли несколько новых государств, причем большинство из них (Чехословакия, Югославия и Румыния, расширившая свою территорию за счет Трансильвании) были многонациональными и очень скоро столкнулись с теми же проблемами, что и их предшественница. «Версальская система», пришедшая на смену монархии Габсбургов в качестве альтернативного способа политической организации пространства Центральной Европы, выстраивалась в течение нескольких лет, но ее вопиющие недостатки проявили себя уже в 20-е гг.

По мере того, как становилось ясно, что пестрая мозаика небольших, не слишком влиятельных политически и, за исключением ЧСР, слабых экономически государств не принесла региону ни мира, ни стабильности, возникла потребность в переосмыслении исторического опыта Австро-Венгрии и анализе причин ее крушения. Эта задача не утратила своей актуальности (скорее наоборот) и позднее, когда Центральная Европа стала жертвой чужеземной экспансии, вначале германско-нацистской, затем советско-коммунистической. Весьма важной представляется проблема исторического наследия дунайской монархии и сейчас, когда интеграционные процессы в Европе ставят вопрос о формах и способах взаимодействия народов с разной историей и культурой, неодинаковыми политическими традициями и уровнем экономического развития. Сегодняшний Европейский союз — конфедерация национальных государств, понемногу перерастающая в федерацию, — вполне мог бы избрать своим лозунгом девиз Франца Иосифа — Viribus unitis («Совместными усилиями»), В этих условиях возросший интерес к истории государства Габсбургов, его успехам и провалам представляется вполне естественным.

Был ли неизбежным крах дунайской монархии? Единого мнения по этому вопросу историки не выработали до сих пор. Так, американский исследователь С.Вэнк, оценивая ее исторический опыт, утверждает, что
«габсбургская империя не способна преподать нам позитивные уроки того, как следует улаживать этнические конфликты и строить наднациональное государство... Опыт монархии Габсбургов дает больше предостережений, чем примеров для подражания (more «don’t»s than «do»s)»
(Wank S. The Nationalities Question in the Habsburg Monarchy: Reflections on the Historical Record// Published by Center for Austrian Studies. Working Paper 93-3. April 1993).

Подобный взгляд на государство Габсбургов характерен и для А. Дж. Тэйлора:
«Монархия не была решением (национального вопроса в Центральной Европе)\ она являлась следствием скепсиса по отношению к возможности найти такое решение, из-за чего продлевалось существование... институтов, давно утративших моральную легитимность... Габсбурги оставили [своим] народам в наследство две проблемы: внутреннюю — проблему власти и внешнюю — проблему безопасности».
(Taylor, 272).

А. Скед видит одну из важнейших причин краха монархии в консервативно-династическом мышлении Габсбургов, от которого они не смогли отказаться до самой своей политической смерти:
«Габсбургская империя являлась прежде всего династическим владением, Hausmacht. Ее raison d’etre было создание фундамента для политических амбиций... габсбургского императора... Обязанностью же последнего было гарантировать сохранность всех [подвластных] территорий — или по крайней мере найти адекватную замену в случае потери той или иной из них, — бороться за удержание унаследованных земель и по возможности расширять это наследие».
(Shed, 302).

Прямо противоположную позицию занимает, например, И. Деак. Отмечая, что Габсбурги на протяжении многих десятилетий занимались, причем не без успеха, разрешением проблем межнациональных отношений и региональной безопасности, венгерский исследователь утверждает, что в истории Австро-Венгрии
«мы можем найти позитивный опыт, в то время как история национальных государств, возникших в Центральной и Восточной Европе после 1918 г., лишь показывает, чего следует избегать».
(Deak, 9).

Российский историк Т. Исламов, приводя слова Франца Иосифа о том, что Австро-Венгрия «представляет собой аномалию в современном мире», тем не менее подчеркивает, что
«разумной, приемлемой для всех Народов Средней Европы альтернативы этой «аномалии» не нашлось. На развалинах многонациональной империи возникли новые государства, тоже многонациональные, за исключением Австрии и Венгрии. Только гораздо более хилые и беззащитные перед лицом внешних угроз».
(Исламов. Австро-Венгрия в Первой мировой войне).

«3 ноября [1918 года] империя Габсбургов... перестала существовать. Ее исчезновение стало катастрофой для придунайской Европы и Европы в целом, — считает французский исследователь Ж. Беранже. — Новое устройство («версальская система») создало больше проблем, чем разрешило. Распад [Австро-Венгрии] стал результатом преднамеренной акции и не был обусловлен исключительно усталостью народов монархии и обидами определенных национальных групп — пусть даже вполне обоснованными» (Berenger, 284).

Неоднократно цитировавшаяся полемическая работа Ф.Фейтё «Реквием погибшей империи» вообще целиком посвящена обоснованию тезиса о том, что жизнеспособное габсбургское государство было преднамеренно разрушено победившей Антантой, которая стремилась либерализовать и «республиканизировать» всю Европу — причем, по мнению Фейтё, выдающуся роль в этом процессе сыграли масонские ложи (Fejto, 202— 232).

Вопрос о том, распалась ли дунайская монархия естественным путем или же была разрушена благодаря тому, что Вильсон, Клемансо и Ллойд-Джордж отдали ее на откуп национал-радикалам, тесно связан с общей оценкой исторической роли государства Габсбургов. Как правило, сторонники теории заговора Антанты и националистов против австрийского дома настаивают на том, что у Австро-Венгрии могло быть будущее, а ее сохранение привело бы к созданию гармоничной федерации, способной обеспечить безопасность и стабильное развитие населяющих ее народов. Их оппоненты, наоборот, полагают, что случившееся в 1918 г. стало логическим завершением многолетнего процесса распада габсбургской империи, которая не могла дать адекватный ответ на вызовы новой эпохи. Однако при всем разнообразии мнений, касающихся исторической роли государства Габсбургов и его наследия, можно выделить два основных подхода, которые определяют позицию тех или иных специалистов, а вместе с ними — широкого круга интересующихся историей и современностью Центральной Европы.

«Скептики» — назовем их так — как правило, исходят из представления о естественности распада любой империи, понимаемой как крупное многонациональное государство, возникшее в результате военной экспансии и объединенное сильной централизованной авторитарной властью. Империи, будучи архаичными моноцентристскими образованиями, обречены на вымирание — такое представление довольно прочно закрепилось в исторической и политологической литературе конца XX столетия, в первую очередь западной. Особенно распространенными стали подобные оценки после распада СССР, который многие поспешили назвать «последней империей» (несмотря на то, что по меньшей мере два благополучно существующих государства, США и Китай, обладают большинством имперских признаков). Вполне естественно, что эта теория, в которой слышны отзвуки либерально-позитивистского подхода к историческим проблемам, отдает предпочтение национальному государству как
«форме политической организации, обеспечивающей данной нации психологические, социальные и экономические преимущества»
(Wank. The Nationalities Question...).

Поскольку национальное государство воспринимается «скептиками» как явление опять-таки естественное для современной эпохи (XIX—XX вв.), неудивительно, что габсбургская монархия кажется им нелепым анахронизмом, т.к. ее идеология представляла собой «скорее феодально-династическую концепцию, нежели современную идею международной организации, основанной на признании независимости национальных политических образований» (ibidem).

При этом из поля зрения «скептиков» выпадает факт, который представляется мне чрезвычайно важным для понимания природы государства Габсбургов и причин его гибели: после компромисса 1867г. дунайская монархия перестала быть империей. Как указывалось выше («Несвятое семейство»), битва при Садовой и Ausgleich покончили, с одной стороны, с многовековыми притязаниями австрийского дома на главенство в Германии, с другой — с габсбургским абсолютистским централизмом, лебединой песней которого был режим А. Баха и его чуть более либеральная модификация при А. Шмерлинге. Миссия Австрии как христианской империи, «щита Европы» против турок была успешно выполнена еще раньше — в конце XVII — начале XVIII в. Вместо мессианского послания, которое несет с собой любая империя, Габсбургам в конце XIX столетия досталась гораздо более скромная, хоть и немаловажная, функция основного интегрирующего фактора на центральноевропейском пространстве. Империя без универсализма, без имперской миссии — нонсенс, и этот факт, наряду с преобразованием в 1867 г. государственного устройства монархии в духе умеренной децентрализации и либерализации, заставляет считать Австро-Венгрию постимперским государством. Конечно, множество имперских пережитков до самого конца сохранились в ее государственной системе, а внешняя политика габсбургского государства даже в начале XX столетия стояла на фундаменте, заложенном еще Кауницем и Меттернихом. Тем не менее нельзя говорить о том, что монархия представляла собой «обреченный анахронизм» (Williamson, 4), поскольку государство, не утратившее способность к поступательному развитию (этапами которого можно считать и Ausgleich, и Нагодбу, и межнациональные компромиссы в Моравии и Буковине), не может считаться обреченным.

Становится также понятно, почему дуалистическая монархия, в отличие от «Священной Римской империи» и от Австрийской империи при Меттернихе, не имела четко выраженной Staatsidee (если не считать таковой принцип верности государю и династии): постимперское государство — это всегда переходная стадия на пути от империи к иной форме политической организации; это нечто неустоявшееся, подверженное изменениям; это скорее процесс, чем явление. Дуализм и был таким процессом, промежуточной моделью государственного устройства. Новой же формой, в которую должно было вылиться постимперское развитие народов Центральной Европы в начале XX в., могла стать или разрозненная мозаика национальных и многонациональных государств (что и случилось после Первой мировой войны), или демократическая федерация придунайских народов, объединенная уже не только династическим принципом и общей историей, но и осознанием необходимости регионального единства в целях обеспечения безопасности и стабильного развития каждой нации.

Важность создания такой федерации сознавали и многие политические противники Габсбургов.

«Необходимо... совместное выступление этих (центральноевропейских) народов с единой программой, — писал в 1917 г. один из деятелей польского национально-освободительного движения С.Грабский. — Чтобы Западная Европа увидела, что эти народы находятся в согласии, и их освобождение явится гарантией постоянного мира».

Такой же подход был характерен и для Т.Г. Маеарика, который попытался в 1918—1919 гг. создать Демократическую федерацию центральноевропейских народов. Выше упоминалось и о проекте «Придунайских Соединенных Штатов», разработанном венгром О. Яси. Но все эти планы остались на бумаге: с утратой главной интегрирующей силы, которой на протяжении нескольких веков являлись Габсбурги, народы Центральной Европы оказались заложниками собственных националистических страстей.
«Династическая империя стягивала центр Европы, как гипс стягивает сломанную конечность; хотя для того, чтобы конечностью можно было двигать, гипс нужно снять, само его устранение не гарантирует выздоровления»
(Taylor, 272).

Главная проблема Австро-Венгрии заключалась в том, что постимперская стадия в ее развитии чрезмерно затянулась. На протяжении полувека Габсбурги боялись сделать решающий шаг к замене дуализма полноценным федеративным устройством, к превращению постимперского конгломерата народов, объединенных государственно-правовыми рамками габсбургской монархии, в сообщество национальных государств, сильное своим единством в многообразии. Причиной этого был как консерватизм самой династии, так и чрезвычайная разнородность подвластных ей народов. Последняя создавала опасную иллюзию того, что народами менее развитыми в политическом, хозяйственном и культурном отношениях (таковыми до самого конца эпохи дуализма оставались, например, словаки, русины и трансильванские румыны) можно управлять с помощью народов, обладающих более развитой политической и правовой культурой (немцев, венгров и галицийских поляков). С теми же, кто находился «посередине», между двумя указанными категориями, как, например, чехи, сербы или хорваты, династия, похоже, и вовсе не знала что делать, ограничиваясь тактическими уступками и с разной степенью искусности применяя по отношению к ним политику кнута и пряника. Такое положение, конечно, не могло сохраняться вечно.

Крах монархии вплоть до Первой мировой войны не представлялся неизбежным, хотя предпосылки к нему существовали давно. Можно сказать, что распад Австро-Венгрии «был тенденцией, а не судьбой» (Fejto, 244).

Однако после рокового шага, сделанного 28 июля 1914 г., тенденция стала стремительно превращаться в судьбу. Объявив войну Сербии, государство Габсбургов фактически совершило самоубийство. (Правда, не исключено, что необъявление войны в тех условиях тоже могло оказаться самоубийственным.) С момента этого исторического суицида до окончательной гибели Австро-Венгрии прошло еще 4 года и 3 месяца — время, которое можно назвать периодом ее клинической смерти. Первые два военных года еще давали надежду на возвращение к жизни: положение на фронтах вплоть до Брусиловского прорыва не было для австро-венгерского оружия безнадежным, экономический кризис не приобрел катастрофических масштабов, а внутриполитическая ситуация оставалась относительно стабильной.

Судьба Австро-Венгрии была решена во второй половине 1916 — начале 1917 г., когда произошло сразу несколько роковых событий. Наступление русских войск в Галиции нанесло невосполнимый ущерб военной мощи монархии, после чего она окончательно превратилась из союзника Германии в ее слабого сателлита; правительству не удалось предотвратить резкое ухудшение экономической ситуации, что привело к росту социальной напряженности; наконец, приход к власти молодого императора Карла ознаменовался непродуманной и слишком радикальной либерализацией, которая дестабилизировала внутриполитическую обстановку в стране. После падения монархии в России и вступления в войну США мировой конфликт приобрел идеологический характер, а наметившийся военный и экономический перевес западных союзников покончил с надеждами на благоприятный для центральных держав исход войны. Возможность заключения сепаратного мира для Австро-Венгрии, попавшей в полную зависимость от Германии, отпала, и даже тот факт, что вплоть до лета 1918 г. Антанта не заявляла о намерении ликвидировать государство Габсбургов, на мой взгляд, ничего не меняет. Агония монархии началась не после глупого поступка О. Чернина, вытащившего на свет божий «аферу Сикстуса», а после смерти Франца Иосифа и созыва рейхсрата Карлом I.

Логика дальнейших событий была логикой революции, в ходе которой, с одной стороны, позиции монархического режима безнадежно ослабли, а с другой — требования политических сил, добивавшихся устранения этого режима, стали бескомпромиссно радикальными. Внутренние и внешние враги монархии в 1917—1918 гг. объединили усилия — не благодаря козням коварных масонов или иных заговорщиков, а в силу неблагоприятных для Австро-Венгрии обстоятельств, главным из которых стало подчиненное положение дунайской монархии по отношению к Германии. Покаянная поездка Карла I к германскому кайзеру в Спа, призванная загладить негативное впечатление от «аферы Сикстуса», обернулась заключением Waffenbund’a, покончившего с Австро-Венгрией как самостоятельным фактором европейской политики. Монархия, в 1914 г. начавшая войну во имя того, чтобы остаться великой державой, эту войну проиграла уже в 1917 г. — причем не Антанте, а своему германскому союзнику.
«Политические события лета и осени 1918 года представляют собой не более чем отзвук трагедии, свершившейся ранее... Они не изменили конечного результата, который был предопределен».
(Капп, II, 278-279).

Положение бессильного германского сателлита, в котором оказалась монархия, лишило австрийских немцев какой-либо заинтересованности в ее дальнейшем существовании: для них естественным решением теперь представлялось воссоединение с Германией. (Неудивительно, что даже христианские социалисты, традиционно лояльные Габсбургам, голосовали в ноябре 1918 г. за республику Немецкая Австрия, надеясь на ее скорое слияние с немецким Vaterland’oм.) Напротив, для славян Австро-Венгрия утратила какую-либо привлекательность, поскольку из противовеса немецкому влиянию она превратилась в проводника этого влияния. Венгры, которым дунайская монархия, быть может, была наиболее необходима, оказались не в состоянии противодействовать столь мощным центробежным силам. К тому же венгерская политическая элита к концу войны раскололась, и ее либеральная часть некоторое время надеялась на сохранение исторической «большой» Венгрии даже в случае ухода Габсбургов в политическое небытие.

Выдержать одновременное давление снаружи и изнутри монархия уже не могла. Австрийскому дому пришлось уйти с исторической сцены.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Низложенные Габсбурги

Новое сообщение ZHAN » 31 окт 2018, 10:53

Республиканцы очень скоро дали понять низложенной династии, что ее уход должен быть окончательным и бесповоротным. 3 апреля 1919 г. Национальное собрание Немецкой Австрии приняло «закон о Габсбургах», которым «все монархические права и остальные привилегии габсбургско-лотарингского рода и его членов прекращаются... на вечные времена».

«В интересах безопасности республики, — говорилось в тексте закона, — бывший монарх и его семья были высланы из страны», поскольку «не отказались от принадлежности к монархическому дому и всех связанных с этим претензий и не приняли гражданство Австрийской республики». Действие закона распространялось и на членов бурбонско-пармской семьи — родственников императрицы Зиты.

Имущество короны было конфисковано. С частной собственностью отдельных Габсбургов дело обстояло сложнее: большая ее часть была формально сохранена за ними, но пользоваться ею низложенный император и его близкие, высланные из республики, не могли. Были заморожены финансовые активы и ценные бумаги Карла, Зиты и их ближайших родственников, из-за чего императорская семья в изгнании испытывала материальные трудности.

Некоторые Габсбурги, впрочем, присягнули на верность республике (среди них были, например, младшая дочь Франца Иосифа Мария Валерия и дочь кронпринца Рудольфа Елизавета). Они остались в Австрии и жили как обычные граждане.

Между тем законы, подобные австрийскому, были приняты в Чехословакии и Югославии, где династию также лишили всех привилегий и прав собственности. Однако в Венгрии, где в 1920 г. была формально восстановлена монархия, многие Габсбурги — например, семья эрцгерцога Фридриха — спокойно жили в своих поместьях. Никаким преследованиям не подвергались и те родственники бывшего императора-короля, кто еще раньше по тем или иным причинам отказался от принадлежности к габсбургскому роду.

Так, после падения монархии на некоторое время вернулся в Вену, наверное, самый экзотичный Габсбург — Леопольд Вольфлинг, бывший эрцгерцог Леопольд Сальватор, представитель тосканской линии габсбургско-лотарингского рода. Покинув семью еще в 1902 г. (из-за многочисленных скандалов, связанных с его странной личной жизнью — Леопольд был дважды женат на проститутках), бывший эрцгерцог сменил множество профессий, был даже танцовщиком в мюнхенских ресторанах, а позднее получил швейцарское гражданство. Чтобы поправить свое финансовое положение, в начале 20-х гг. он написал воспоминания, в которых зло критиковал многих своих родственников и нравы венского двора. Судьба Л.Вольфлинга (он умер в 1935 г. в Берлине в большой бедности) часто служила критикам династии как пример «упадка» и «морального разложения», якобы царивших среди Габсбургов в последние годы их пребывания у власти.

Невзгоды первых послевоенных лет и грабительский характер Версальского, Лозаннского и Трианонского мирных договоров, которые в 1919—1920 гг. стали фундаментом «версальской системы», привели к некоторому росту монархических настроений в странах-преемницах габсбургского государства, прежде всего в Венгрии. Венгерский регент, адмирал Миклош Хорти (последний командующий военно-морским флотом монархии, переданным после войны Югославии), завязал переписку с Карлом и уверял его в своей преданности. В 1921 г. низложенный монарх дважды попытался вернуть себе корону св. Стефана. Обе попытки потерпели неудачу главным образом из-за коварства Хорти, который изменил свою позицию, решив не делиться властью с Габсбургами. Вероломным оказалось и поведение французских правящих кругов, которые вначале через своих представителей сообщили Карлу, что Франция не против его реставрации в Венгрии, однако в решающий момент поддержали противников последнего Габсбурга.

Тем не менее вторая попытка возврата на трон в октябре 1921 г. едва не завершилась удачей: части венгерской армии, вставшие на сторону Карла, который вместе с Зитой прибыл в Венгрию на самолете, находились в нескольких километрах от Будапешта. Хорти был вынужден мобилизовать студентов, прибегнув к откровенной лжи: регент уверял, что на город наступают... чехословацкие войска и «коммунистические банды», которые «обманули нашего бедного короля». Главным же аргументом, благодаря которому большая часть венгерских политиков и армейское командование в конце концов не поддержали Карла, явилось, очевидно, заявление британского верховного комиссара в Будапеште Холера:
«Англия никогда не признает и не позволит восстановить власть Габсбурга, поскольку это чревато войной».
У Лондона имелись свои резоны: там опасались, что реставрация монархии приведет к выдвижению требования о пересмотре Трианонского договора (1920), по условиям которого историческая Венгрия перестала существовать, а новая, национальная Венгрия вынуждена была смириться с тем, что за ее пределами, в Румынии, Чехословакии и Югославии, осталось около 30% всего мадьярского населения.

Вдобавок нерешительный король, не желая кровопролития, упустил момент, когда его шансы на победу были весьма высоки, и вскоре оказался в руках своих противников. 4 ноября 1921 г. Национальное собрание Венгрии под давлением Хорти и представителей Антанты объявило о «прекращении суверенных прав короля Карла IV» и действия Прагматической санкции, связывавшей венгерский престол с габсбургско-лотарингской династией. Номинально страна до 1944 г. оставалась монархией, но королевский трон пустовал; обязанности главы государства исполнял регент Хорти. По решению Антанты Карл и Зита были посажены на британский теплоход; спустившись вниз по Дунаю, он вышел в море и 19 ноября доставил низложенного императора-короля на португальский остров Мадейра, который западные союзники определили ему в качестве места ссылки. Вскоре из Швейцарии на Мадейру были доставлены дети монаршей четы.

Ловушка захлопнулась, но Карл очень скоро выскользнул из нее — навсегда. Весной 1922 г. во время прогулки с детьми он простудился, началось воспаление легких, и после двухнедельной агонии последний австрийский император и венгерский король умер 1 апреля в возрасте всего лишь 34 лет. «Карл Габсбург был грустным персонажем европейской истории, — отмечает чешский историк И.Пернес. — Жизнь поставила его в сложную ситуацию, из которой он не смог найти выхода, поскольку оказался лицом к лицу с проблемами, которые вряд ли сумела бы разрешить даже более сильная и энергичная личность» (Perries. Karel, Zita, Otto..., 12—13).

Прах последнего коронованного Габсбурга до сих пор покоится на Мадейре: в склепе церкви капуцинов в Вене установлен лишь его мраморный бюст.

Императрица Зита, которой было суждено завидное долголетие, пережила мужа на 67 лет. Эта энергичная женщина, глубоко религиозная, но в то же время очень современная по своему мировоззрению, посвятила себя воспитанию детей в духе христианского гуманизма и терпимости. Наследнику престола эрцгерцогу Отто, правда, с малых лет внушалось, что рано или поздно он непременно вернется на трон предков, но произойти это может, как объясняла сыну Зита, только в соответствии с волей центральноевропейских народов. Действительно, в середине 30-х гг., когда над Австрией начали сгущаться тучи нацистской угрозы, популярность молодого Габсбурга на родине достигла апогея. В стране возникли многочисленные монархические организации, а многие австрийские города и поселки в знак симпатии и преданности объявили Отто своим почетным гражданином.

В июле 1935 г. был отменен «закон о Габсбургах», династии вернули конфискованную собственность, а ее членам было позволено вернуться в Австрию. Однако преемник авторитарного канцлера Э. Дольфуса, убежденный монархист К. Шушниг не спешил с реставрацией, поскольку опасался, что в этом случае «третий рейх» немедленно атакует Австрию, о чем прямо предупреждал Вену Гитлер. 12 февраля 1938 г. 25-летний Отто обратился к Шушнигу с предложением, формально сохранив республику, объявить его, Отто, австрийским канцлером. Шушниг ответил отказом, справедливо рассудив, что, учитывая ярую ненависть нацистов к габсбургско-лотарингскому дому, такой шаг «со стопроцентной уверенностью означал бы конец Австрии». Впрочем, судьба альпийской республики уже была решена: под давлением Гитлера Шушниг был вынужден передать власть австрийским нацистам, и в марте 1938 г. произошел аншлюс — оккупация Австрии войсками Германии и ее присоединение к «третьему рейху». Стоит отметить, что монархисты были одними из немногих австрийцев, протестовавших против этого. Впоследствии сотни сторонников Отто оказались в нацистских тюрьмах и концлагерях; среди них были и сыновья эрцгерцога Франца Фердинанда — Макс и Эрнст фон Гогенберги, которые провели несколько лет в Дахау.

В годы Второй мировой войны Зита, Отто и другие члены императорской семьи активно боролись за то, чтобы после освобождения Австрия была воссоздана как суверенное государство. Не в последнюю очередь благодаря связям Габсбургов с американскими правящими кругами восстановление независимости Австрии было объявлено одной из целей антигитлеровской коалиции в Московской декларации союзников, принятой 30 октября 1943 г. Габсбурги способствовали и налаживанию контактов между Западом и Венгрией, лидеры которой М. Хорти и М. Каллаи предпринимали в 1943—1944 гг. попытки договориться с Великобританией и США о сепаратном мире. Однако по окончании войны, когда к власти в Австрии вернулись левые силы во главе с К.Реннером, Отто, прибывший на родину, спустя несколько месяцев был вынужден снова уехать, поскольку новое правительство восстановило «закон о Габсбургах». В 1955 г. этот закон был включен в конституцию Австрийской республики. К тому времени остальные земли, находившиеся некогда под властью Габсбургов, оказались по ту сторону «железного занавеса», под властью коммунистических режимов, установленных в Венгрии, Чехословакии, Польше, Румынии и Югославии при прямой или косвенной поддержке сталинского СССР. Габсбургам пришлось распрощаться с мечтами о реставрации.

31 мая 1961 г. доктор Отто фон Габсбург (отныне он именовался только так) объявил об отказе от претензий на трон. Он также обязался не участвовать в какой-либо политической деятельности в Австрии. Его сестра Адельгейд так описывала мотивы этого решения: «Мы стремились к реставрации, к восстановлению монархии. Однако республика уже стала частью жизни двух поколений австрийцев, и мы должны были трезво и реалистически оценить ситуацию. Коль скоро, в духе семейной традиции, мы хотели сделать что-то полезное для Австрии, нам следовало приспособиться к особенностям ее развития. Декларация об отречении... стала предпосылкой для возвращения на родину». Но лишь спустя пять лет австрийский конституционный суд разрешил Отто приехать в Австрию.

Тем не менее социалистическое правительство республики смотрело на бывшего наследника престола и его близких с некоторым подозрением. Возможно, поэтому Отто выбрал в качестве постоянного местожительства Баварию и в 1978 г. получил гражданство ФРГ. О. фон Габсбург неоднократно избирался депутатом Европарламента от баварского Христианско-социального союза. Он стал одним из основателей Паневропейского союза — общественной организации, ставящей своей целью содействие интеграции европейских стран и народов на основе христианских ценностей и умеренного консерватизма. Эти идеи Отто развивал в своих трудах по истории и социальной философии.

В 1982 г., спустя 64 года после вынужденного отъезда, побывала в Австрии и императрица Зита — несмотря на то что она никогда не отрекалась от своих прав на корону. В том же году в стране достаточно широко отмечался 90-летний юбилей Зиты. Время залечило старые раны, избавив монархистов и республиканцев от давних предрассудков. Австрия изменилась, и ее граждане теперь смотрели на супругу последнего императора как на живое напоминание о великом прошлом страны, свидетельницу многих важных событий и просто женщину, прожившую сложную, но достойную и честную жизнь. Когда 14 марта 1989 г. Зита скончалась, на ее похороны в Вене пришли десятки тысяч людей. Последняя императрица заняла свое место в капуцинском склепе рядом с остальными Габсбургами — увы, кроме собственного супруга.

После падения коммунизма в восточной части Европы Отто фон Габсбург, унаследовавший от матери необычайное долголетие (сейчас ему 90 лет), посетил страны, входившие в состав дунайской монархии, и был тепло встречен общественностью. В Венгрии и Чехословакии после 1989 г. даже возникли монархические организации, однако их политическое влияние оказалось крайне невелико. Бывший наследник трона и его многочисленные потомки (в браке с принцессой Региной Саксен-Майнингенской у Отто родились двое сыновей и пять дочерей) давно уже расстались с мыслями о реставрации. Куда больше их занимает будущее Европы, объединению народов которой посвятили свою жизнь многие поколения их венценосных предков. «Я — европеец, — заявил О. фон Габсбург в недавнем интервью радиостанции «Свободная Европа», — хотя, конечно, я очень связан с отдельными странами, в особенности с Венгрией и Австрией... Ощущение, что я выгнан из родного дома, появилось у меня, когда мне пришлось покинуть Европу — это было в 1940 году. Когда я приехал в Америку, там я действительно был на чужбине. Я помню один день зимой 1943—1944 годов, когда я вернулся в Европу... Когда я увидел с самолета Португалию, первые европейские города, то почувствовал: я опять дома».

В отличие от потомков Карла I, судьбы народов Центральной Европы в XX столетии оказались не слишком счастливыми. Первая Австрийская республика (1918—1938) была государством, раздираемым, с одной стороны, противоречиями между различными политическими группировками, а с другой — охватившим общество после падения монархии острейшим кризисом идентичности. Австрийцы чувствовали, что навсегда покинули один берег, но так и не пристали к другому. Их миссия имперской нации окончилась неудачей, частью же немецкого народа австрийские немцы не могли стать не только по политическим причинам, но и в силу заметных культурных отличий от немцев Германии. Авторитарный эксперимент Энгельберта Дольфуса поставил Австрию на грань гражданской войны (в феврале 1934 г. в Вене шли бои правительственных войск с Шутцбундом — вооруженными отрядами сторонников социал-демократической партии) и закончился трагической гибелью самого канцлера в результате попытки переворота, предпринятой австрийскими нацистами. Умеренный Шушниг, как уже говорилось, не смог спасти страну от аншлюса.

Избавление от следов нацизма, экономический кризис, восстановление демократии и дальнейшие поиски собственного лица в новой Европе — все это пережила Австрия после Второй мировой. Наверное, этот процесс не завершен и по сей день. Иначе на австрийской политической сцене в 90-е гг. XX в. не возник бы феномен Йорга Хайдера — националиста и популиста, своеобразной карикатуры на лидера христианских социалистов конца XIX в. Карла Люгера. Появление подобных политических сил и фигур и их относительный успех свидетельствуют о том, что в австрийском обществе далеко не все так благополучно, как может показаться стороннему наблюдателю во время поездки в процветающую Вену, великолепный Зальцбург, уютный и сытый Инсбрук или тихий Клагенфурт. Ксенофобские мотивы, довольно часто звучащие в австрийской политике по отношению к ближайшим соседям, в частности Чехии и Словении, показывают, что определенная часть австрийцев «свела счеты с имперским прошлым» весьма своеобразным способом, предпочтя провинциальный национализм роли связующего звена между народами региона, которую Австрия могла бы вновь сыграть сегодня, оказав тем самым неоценимую услугу будущей единой Европе. Увы, сейчас, в начале XXI в., об этом по-прежнему остается только мечтать.

Не менее серьезным социальным и моральным кризисом была охвачена в межвоенный период и Венгрия. В 1918—1920 гг. страна пережила национальную катастрофу: на смену либеральному правительству М. Кароли весной 1919 г. пришли коммунисты во главе с Б. Куном, террористическую диктатуру которых сменил (при поддержке французских и румынских войск) консервативный авторитарный режим М. Хорти — И.Бетлена. В июне 1920 г. представители Венгрии были вынуждены подписать катастрофический для страны Трианонский мир. Вместо умиротворения этот договор — как, впрочем, и вся «версальская система» — привел лишь к росту реваншистских настроений: главной целью внешней политики режима Хорти отныне стало возвращение населенных венграми территорий, отошедших по условиям мира к Чехословакии, Румынии и Югославии. Трианонский договор явился одной из основных причин того, что нормализация отношений между новыми государствами Центральной Европы оказалась невозможной, а Венгрия в конце 30-х гг. встала на путь сотрудничества с гитлеровской Германией. Этот союз принес хортистам кратковременный успех: в 1939—1941 гг. им удалось при поддержке Гитлера вернуть северную Трансильванию, населенные венграми районы Словакии и Воеводины, а также Закарпатскую Украину. Однако разгром Германии и ее сателлитов во Второй мировой обернулся для Венгрии восстановлением «трианонских» границ и приходом к власти коммунистов — то есть, по сути дела, новой катастрофой, увенчанной в 1956 г. кровавым подавлением венгерского национального восстания советскими войсками.

Последующие десятилетия «гуляшного коммунизма» при Я.Кадаре сделали Венгрию наиболее благополучной из стран социалистического лагеря, но не избавили ее народ от душевных травм, полученных в 1918—1920, 1944—1948 и 1956 гг. И сегодня эхо Трианона еще не угасло: отношения Венгрии с Румынией и Словакией, где проживает немало венгров, по-прежнему трудно назвать безоблачными. Однако гораздо большую проблему представляет собой неблагоприятная психологическая атмосфера, ставшая результатом столь частых надломов и катастроф. Конечно, венгры в большинстве своем не накладывают на себя руки из-за политики, но тот факт, что эта маленькая страна давно удерживает мировое первенство по числу самоубийств на 100 тысяч человек, говорит о многом...
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Обломки

Новое сообщение ZHAN » 01 ноя 2018, 10:12

Чехословакия, надежда и опора «версальской системы», единственная демократическая республика в межвоенной Центральной и Восточной Европе, очень быстро превратилась в Австро-Венгрию в миниатюре. Насильственное присоединение к ЧСР населенных немцами приграничных районов Богемии, Моравии и Силезии, присутствие на юге Словакии многочисленного венгерского меньшинства, оказавшегося в чужом государстве в угоду стратегическим расчетам Праги и ее западных союзников, наконец, навязчиво-патерналистское отношение чешской политической и культурной элиты к словацким «младшим братьям» — все это подрывало единство Чехословакии и в конечном итоге привело ее к краху. Как отмечает британский социолог чешского происхождения Л. Голи,
«чехи воспринимали ее (республику) как инструмент реализации собственных, чешских национальных интересов, и тогдашняя государственная национальная политика полностью отражала этот подход. Чехи как нация действительно могли чувствовать себя свободными, поскольку теперь делали другим то, что когда-то делалось по отношению к ним».
(HoljL. Maly ceskj clovek a skvelj ceskj ndrod. Praha, 2001).

Борьба чешского и немецкого национализма развернулась в ЧСР с еще большей остротой, чем во времена Австро-Венгрии — с той лишь разницей, что отсутствие верховного арбитра в лице императора превратило эту борьбу в жестокую игру без правил. На победу в ней могла рассчитывать та из сторон, за спиной которой стояли более мощные внешние силы. До тех пор, пока западные державы, в первую очередь

Франция, пытались играть роль опекуна и покровителя молодых государств Центральной Европы (впрочем, заранее разделив их на «хорошие» и «плохие»: к первым относились страны так называемой «малой Антанты» — Чехословакия, Югославия и Румыния; вторыми были Венгрия и Австрия), Прага могла не слишком опасаться судетонемецкого, венгерского и словацкого сепаратизма. Приоритеты чехословацкой дипломатии при ее бессменном руководителе Э. Бенеше были определены предельно четко:
«ЧСР опирается на демократические страны Антанты и те идеологические течения, которые помогли создать самостоятельное государство и построить «версальскую систему».
Но политика «умиротворения» (арреасе-ment), проводившаяся Парижем и Лондоном по отношению к нацистской Германии в конце 30-х гг., привела к тому, что Чехословакия оказалась брошена ими на произвол судьбы. Мюнхенское соглашение и последовавшее расчленение ЧСР в 1938—1939 гг. привели к возникновению у чехов «комплекса поражения», подобного венгерскому.

Освобождение Чехословакии от нацистской оккупации сопровождалось в 1945—1946 гг. массовым выселением из страны (за сотрудничество с гитлеровским режимом) более чем двух миллионов судетских немцев и нескольких сотен тысяч словацких венгров — в соответствии с так называемыми «декретами Бенеша». Так возникла одна из самых болезненных проблем во взаимоотношениях центральноевропейских народов, которая то и дело затрагивается политиками в Чехии, Словакии, Германии, Австрии, Венгрии и служит дополнительным источником напряженности в регионе. Хотя вопрос о возвращении судетских немцев и венгров в Чехию и Словакию уже не стоит, Прага и Братислава отказываются формально признать «декреты Бенеша» недействительными, опасаясь имущественных претензий изгнанников, чья собственность в послевоенные годы была конфискована.

В свою очередь, судетонемецкие землячества в Германии и Австрии и поддерживающие их политики этих стран пытаются связать вопрос об отмене «декретов Бенеша» и компенсации пострадавшим с перспективой приема Чехии и Словакии в Европейский союз. К сожалению, с обеих сторон пока не заметно стремления по-настоящему глубоко и беспристрастно разобраться в этой проблеме — с тем, чтобы ко всеобщему согласию и без ущерба для чьей-либо национальной гордости закрыть столь неприятную главу центральноевропейской истории.

Наиболее печальные последствия имел распад Австро-Венгрии для югославянских народов. Возникшая балканская мини-империя Карагеоргиевичей была еще менее гармоничным государством, чем дунайская монархия. Сербоцентризм белградского режима уже в 20-е гг. привел к резкому росту межнациональной напряженности в Югославии, результатом чего явилась активизация радикально-националистических и террористических группировок в Хорватии и Македонии (причастных к убийству югославского короля Александра в 1934 г.). После 1929 г., когда королевский режим перешел от умеренно либеральных к авторитарным методам управления пестрым конгломератом югославянских земель, единство Югославии поддерживалось главным образом силой. Неудивительно, что в результате гитлеровской агрессии в 1941 г. королевство Карагеоргиевичей ждала судьба Чехословакии — расчленение. При этом возникшее под покровительством Берлина «независимое» хорватское государство во главе с лидером радикалов-усташей А.Павеличем стало не только преданным сателлитом Гитлера, но и одной из самых кровавых диктатур в и без того пропитанной кровью истории южных славян.

Восстановление единства Югославии после Второй мировой войны было прежде всего личной заслугой лидера коммунистов Иосипа Броз Тито, который взял на вооружение интернационалистскую доктрину и использовал ее в целях завоевания и укрепления личной власти. Конечно, Тито не был «последним Габсбургом», как утверждает А. Дж. Тэйлор, хотя югославский президент действительно
«правил восемью народами, предложив им «культурную автономию» и уравновешивая их взаимную неприязнь»
(Taylor, 281).

Если власть австрийского дома опиралась на династический принцип и правовые нормы, сложившиеся в XVI—XVIII вв. (главной из них была Прагматическая санкция), то власть «красного маршала» базировалась главным образом на его харизме, и коммунистическая идеология была здесь скорее вспомогательным фактором. Неудивительно, что запаса прочности балканской коммунистической империи, созданной Тито, хватило лишь на 10 лет после смерти диктатора.

Второй и, видимо, окончательный распад Югославии в начале 90-х гг. был, на мой взгляд, предопределен тем, что ни Карагеоргиевичам, ни Тито не удалось преодолеть взаимное отчуждение подвластных им народов, в первую очередь сербов и хорватов, имеющее глубокие исторические корни — еще более глубокие, чем отчуждение столь же этнически близких чехов и словаков, чья федерация распалась годом позже югославской. Как отмечает российский балканист С.Романенко,
«характерными чертами, определяющими региональную общность, являются общность судьбы и территории, независимо от этнического происхождения населения данной территории, общность экономического уклада, общность сознания..., культуры, в том числе и политической... В период новой истории регион Средней Европы во многом совпадал с многонациональным и полиэтничным государством Габсбургов».
(Романенко С. От государства-региона к региону национальных государств//Австро-Венгрия: интеграционные процессы...). «Военная граница» XVI—XIX вв. являлась одновременно и границей между двумя регионами, двумя наднациональными общностями, отличавшимися далеко не только принадлежностью к западной или восточной ветви христианства. Глубокие культурные, политические, в какой-то мере и экономические различия между центральноевропейским регионом, в рамках которого многие века находились хорватские и словенские земли, и регионом балканским, в состав которого входила большая часть земель, населенных сербами, не могли исчезнуть вместе с Австро-Венгрией. Предпосылки к распаду Югославии возникли уже 1 декабря 1918 г. — в день ее создания. Но, конечно, бедой югославянских народов и виной их политических лидеров является то, что этот распад приобрел в начале 90-х г. минувшего века чрезвычайно кровавый и трагический характер.

Что же представляет собой Центральная Европа в начале XXI столетия? Имеет ли смысл говорить о ней как об отдельном регионе сейчас, когда интеграционные процессы в Старом Свете понемногу приобретают общеевропейский характер? В какой форме наследие Габсбургов пережило восемь с лишним десятилетий, отделяющих нас от распада Австро-Венгрии, и пережило ли вообще? В исторической и политической литературе, в том числе российской, можно порой встретить весьма скептические суждения о Центральной Европе как
«не о понятии..., но о теме... по аналогии с музыкальной темой, которую можно подвергать бесконечным вариациям»
(Миллер А. Тема Центральной Европы: история, современные дискурсы и место в них России// Новое литературное обозрение. 2001. № 52).

Действительно, существует множество интерпретаций исторического опыта, настоящего и перспектив этого региона, даже самих его границ; есть немало правды и в утверждении, что
«главная функция... концепций [Центральной Европы] состоит именно в исключении или в ранжировании конкурентов, соревнующихся за привилегированное положение в отношениях с Западом» (там же). И все же представление о Центральной Европе как некоем фантоме, нагромождении мифов и теоретических построений, обусловленных отчасти старыми (в том числе антироссийскими) предрассудками, отчасти соображениями практической политики, стратегической целью которой во всех странах региона сейчас является сближение с Западом и интеграция в рамках Европейского союза, — такое представление кажется нам чрезвычайно упрощающим ситуацию. Центральная Европа (Центрально-Восточная, Средняя — о терминологическом разнообразии применительно к этому региону уже шла речь во введении) — не просто географическое понятие, но историческая и геополитическая реальность. Различия в культурном, хозяйственном и политическом развитии центральноевропейских народов, с одной стороны, и их западных и восточных соседей — с другой, наметились еще в позднем средневековье, но проявились в полной мере только в XV — начале XVII вв. Свою роль здесь сыграло множество факторов, подробный анализ которых не входит в число задач, поставленных перед собой автором этих строк. Отметим лишь некоторые такие факторы:

определившаяся еще на заре средневековья, в эпоху христианизации, принадлежность стран и народов региона к сфере духовно-религиозного, политического и культурного влияния западноевропейской цивилизации (влияние восточнохристианское, византийское, распространялось на Русь и Балканы);

турецкая экспансия, итогом которой явилось, с одной стороны, дальнейшее укрепление политических, культурных и духовных связей народов региона с остальной христианской Европой, а с другой — глубокий экономический и культурный упадок Центральной Европы, превративший ее в периферию западного мира, огромную пограничную полосу, живущую в постоянном страхе перед новым нашествием с юго-востока;

формирование российского государства — великой православной державы, перенявшей у Византии не только духовно-религиозную основу своей культуры, но и мессианскую имперскую идею, отделявшую Русь от западнохристианского мира, в том числе и от Центральной Европы;

наконец, концентрация власти в придунайской Европе в руках династии Габсбургов, создавшей политические и государственно-правовые рамки центральноевропейского региона (этот процесс был увенчан в начале XVIII в. принятием Прагматической санкции сословными собраниями всех габсбургских земель).

Сильнейший импульс укреплению этих рамок дала Тридцатилетняя война, в результате которой Габсбурги были вынуждены расстаться с мечтой об imperia universalis и сконцентрироваться на укреплении своей власти в наследственных землях, из причудливого нагромождения которых в XVII—XVIII вв. выкристаллизовалась дунайская монархия. Уровень хозяйственного, культурного и политического развития различных провинций монархии оставался неодинаковым до самого конца ее существования, менялись формы и методы государственного управления, медленно и тяжело шел процесс социальной модернизации — но само существование габсбургского государства создало ту «общность судьбы» его народов, которая до сих пор определяет их принадлежность к центральноевропейскому региону. «Родовыми чертами» Центральной Европы, которые появились в результате многолетнего совместного существования народов региона, можно считать, в частности, неравномерность экономического развития многих областей, возникшую как следствие разделения труда в рамках центральноевропейского рынка, который сформировался при Габсбургах; выдающуюся роль консервативных и традиционалистских течений в политико-идеологическом спектре стран региона (за исключением Чехословакии, стабильные демократии возникли в Центральной Европе только после крушения коммунизма); наконец, «коктейль культур», взаимопроникновение традиций, нравов и культурных дискурсов, возникшее в регионе еще в XVIII—XIX вв., т. е. в эпоху, когда культуры большинства европейских народов базировались на строго национальном фундаменте.

Ко всему перечисленному можно добавить также «а) хроническую роль аутсайдеров великих держав; б) острый дефицит жизненно важных для индустриального развития сырьевых ресурсов; в) основной театр военных действий в двух мировых войнах; г) водораздел основных ветвей христианской культуры — католической и православной; д) психологию исторического фатализма» (Левяш И. Средняя Европа: структуро и геополитический выбор // Политические исследования. 1995. Ns 1. С. 59). Замечу, что пункты «а», «д» и отчасти «в» появились только в XX столетии и стали прямым следствием распада дунайской монархии, которая, будучи в XIX—XX вв. единственной наднациональной великой державой, обеспечивала относительную безопасность региона. Оказавшись раздробленной, Центральная Европа неизбежно должна была стать и стала жертвой экспансии двух соседних великих держав — Германии и России. Вдобавок, как справедливо заметила бывший генеральный секретарь Совета Европы К.Лалюмьер, «пятьдесят лет стабильности и демократии на Западе дали возможность выйти за рамки модели государства-нации, в то время как на востоке [Европы] пятьдесят лет диктатуры... повернули самосознание... обратно к вопросам этнической и национальной идентичности».
(Lalumiere С. The Council of Europe ’s Place in the New European Architecture//NATO Review. 1992. Vol. 40. No. 5.)

Напрашивается, впрочем, небольшая поправка: не 50, а более 70 лет — поскольку межвоенный период был, несомненно, триумфом идеи «государства-нации» в Центральной Европе.

После 1989 г. маятник истории, похоже, качнулся в другую сторону. Хотя европейская интеграция — уравнение со многими неизвестными, ясно, что для Центральной Европы общая стратегическая цель, каковой с начала 90-х гг. является взаимодействие с западноевропейскими партнерами в рамках Европейского союза, означает и необходимость возобновления широкомасштабного регионального сотрудничества. Фактически такое сотрудничество возобновлено впервые со времен государства Габсбургов (если не считать вынужденной, навязанной советским «старшим братом» кооперации в рамках Варшавского договора и СЭВ). Механизмы взаимодействия созданы — можно вспомнить «вышеградскую четверку», Центральноевропейское экономическое совещание и другие региональные организации. Однако необходимость более тесных контактов между странами региона становится все более очевидной по мере того, как проходит эйфория первых посткоммунистических лет.

Центральная Европа понемногу учится более реально смотреть на вещи. К ее народам понемногу приходит понимание того, что единой Европы, о которой в последние годы столько сказано и написано, пока нет, и появится она не скоро. (Даже формальное вступление в ЕС первой группы центральноевропейских стран в 2004 г., в этом отношении мало что изменило: как показывает опыт дунайской монархии, подлинного единства народов порой не удается достигнуть и за триста лет). То, что есть — пространство от Гибралтара до Екатеринбурга, разорванное на несколько неравных частей, и сшить из этих лоскутов одеяло — задача для очень искусного и терпеливого портного, в запасе у которого по меньшей мере целая историческая эпоха. Один из этих обрывков, пестрый, цветной, приятный на вид и ощупь, и есть Центральная Европа, имеющая ценность сама по себе, а не только как «прокладка» между Западом и Россией.

У жителей этой Хоббитании, как бы ни стремились они выглядеть «стопроцентными европейцами», до сих пор гораздо больше общего друг с другом, чем с западными и восточными соседями. Поэтому, наверное, лучший путь для них — оставаться самими собой, сохранив тот неброский уют и тепло, которыми наслаждаешься, нырнув из уличной осенней мороси в пражское, будапештское или загребское кафе, вдохнув запах кофе по-турецки и заказав рюмочку ледяной до густоты сливовицы. Сидишь, улыбаешься и подмигиваешь портрету старого императора на стене. Viribus unitis... В этом Габсбурги все-таки были правы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Основные события в истории династии Габсбургов (Х—ХХ вв.)

Новое сообщение ZHAN » 02 ноя 2018, 08:32

Изображение

Около 950 — жил Гунтрам Богатый, первый из Габсбургов, о ком сохранились документальные сведения.

1023 — внук Гунтрама, Ратбод, построил в Швейцарии, у слияния рек Аары и Рейссы, замок Хабихтсбург (Habichtsburg, «Ястребиный замок»), впоследствии известный как Габсбург — родовое гнездо династии.

1090 — внук Ратбода, Отто, впервые упомянут как граф фон Габсбург.

1273 — Рудольф I, сын Альбрехта Габсбурга, избран немецким королем.

1278, 26августа — битва на Моравском поле между Рудольфом I и чешским королем Пшемыслом Отокаром II. Последний был предан частью своего войска и убит в бою. Австрия и Штирия закрепились за домом Габсбургов.

1282 — Рудольф I разделил Австрию и Штирию между сыновьями — Альбрехтом и Рудольфом. Первый принял титул австрийского герцога.

1291 — смерть Рудольфа I. Восстание швейцарских кантонов против сюзеренитета Габсбургов (Eidgenossenschaft). Центр владений Габсбургов перемещается из Швейцарии в Австрию.

1292 — новым немецким королем избран Адольф фон Нассау.

1298, 2 июля — битва у Гелльхайма между Альбрехтом Габсбургом и Адольфом фон Нассау, в которой Адольф погиб. Альбрехт I стал немецким королем.

1308, 1 (или 5) мая — король Альбрехт убит своим племянником и приемным сыном Иоганном, прозванным за это Отцеубийцей — Parricida.

1314 — после смерти короля Генриха VII Люксембурга избраны два новых соперничающих немецких короля: сын Альбрехта I Фридрих Красивый и Людвиг Баварский.

1322 —в битве у Мюльдорфа Людвиг победил Фридриха и закрепил за собой титул немецкого короля.

1330—58— Альбрехт II Хромой, или Мудрый, брат Фридриха Красивого, — герцог Австрийский.

1335 — Габсбурги получают в лен Каринтию, часть Крайны и южный Тироль.

1338— решение имперских курфюрстов о том, что избранный немецкий король имеет право на императорский титул, даже если он не коронован папой Римским.

1346—78 — правление римско-германского императора и чешского короля Карла IV Люксембурга.

1356 — «Золотая булла» Карла IV: классификация основных законов империи, признание прав немецких князей как самостоятельных суверенов, установление порядка избрания императора семью курфюрстами.

1358—65 — Рудольф Основатель, старший сын Альбрехта Хромого, — герцог Австрийский.

1365 — разделение владений Габсбургов между братьями Рудольфа Основателя — Альбрехтом III (получил Австрию) и Леопольдом III (остальные земли).

1386, 1388— поражения Габсбургов от швейцарцев при Земпахе и Нефельсе, потеря большей части земель в Швейцарии.

1415— швейцарцы заняли замок Габсбург.

1437—38 — Альбрехт V (II), представитель старшей ветви Габсбургов и зять императора Сигизмунда Люксембурга, избран королем Венгрии, а затем римско-германским королем.

1439, 27 октября — скоропостижная смерть Альбрехта II.

1442—93 — Фридрих III Габсбург, сын великого герцога австрийского Эрнста Железного, — римско-германский король, впоследствии император.

1460— Габсбурги теряют последние владения в Швейцарии.

1477 — женитьба Максимилиана, сына Фридриха III, на Марии Бургундской, дочери герцога Бургундского Карла Смелого; Габсбурги становятся хозяевами Бургундии, Фландрии, Нидерландов.

1485— взятие Вены венгерским королем Матиашем Корвином.

1490— освобождение Вены, новое (спустя 125 лет) объединение всех габсбургских земель — после того как Сигизмунд Тирольский, не имея наследников, передал права на Тироль Максимилиану.

1486 — Максимилиан I при жизни отца избран римско-германским королем (с 1508—император).

1496— брак Филиппа Красивого, сына Максимилиана, с испанской принцессой Хуаной Безумной, позднее обеспечивший Габсбургам испанское наследство.

1516 — смерть испанского короля Фердинанда V, вступление на престол его внука Карла I Габсбурга.

1519— Карл Испанский избран императором (Карл V).

1521 — новое разделение габсбургских земель: Фердинанд I, брат Карла, получает во владение большую часть австрийских провинций.

20-е — 40-е гг. XVI в. — войны Карла V с французским королем Франциском I и протестантскими князьями Германии.

1526, 29 августа — битва польско-венгерских войск с турками у Мохача; гибель короля Польши, Чехии и Венгрии Людовика Ягеллона. Новым королем Чехии и Венгрии становится брат Карла V Фердинанд, женатый на сестре Людовика.

1527— императорские войска берут штурмом и грабят Рим (Sacco di Roma).

1529 —турки занимают Буду, столица Венгерского королевства перенесена в Пресбург (Братиславу); первая осада Вены турками.

1531 — Фердинанд I избран римско-германским королем.

1547, 24 апреля — победа императорских войск над протестантами («Шмалькальденским союзом») у Мюльберга.

1554 — разделение австрийских владений между сыновьями Фердинанда I: Максимилиан получил Австрию, Фердинанд — Тироль, Карл — Штирию.

1555, 25 сентября — Аугсбургский мир между католиками и протестантами.

1556 — отречение Карла V от престола; новым императором избран Фердинанд I. Королем Испании становится Филипп II, сын Карла V.

1564— смерть Фердинанда I; избрание Максимилиана II императором.

1565— 81 — война испанских Нидерландов за независимость.

1571, 7 октября — победа союзного флота (Испания, империя, Венеция) над турками в морской битве при Лепанто. Флотом союзников командовал дон Хуан Австрийский — внебрачный сын Карла V.

1576 — Рудольф II, сын умершего Максимилиана II, избран императором.

1583 — Рудольф II навсегда переезжает в Прагу.

1588 — разгром испанской «Непобедимой Армады» англичанами.

1593 — начало 15-летней войны империи с турками.

1598— Филипп III, сын Филиппа II, — король Испании.

1604 — мятеж Яноша Бочкаи в Трансильвании.

1606— из-за психической болезни императора Рудольфа II собрание членов габсбургской фамилии в Вене провозглашает главой семьи его младшего брата — эрцгерцога Матиаса.

1608— Рудольф вынужден уступить Матиасу власть в Австрии, Венгрии и Моравии.

1611 — Рудольф лишен чешской короны.

1612— смерть Рудольфа II; Матиас избран императором.

1618—48 — Тридцатилетняя война в Центральной Европе: пражская дефенестрация (1618, 23 мая), битва у Белой горы (1620, 8 ноября), датская война (1625—29), вторжение саксонцев в Чехию (1631), битва у Лютцена и гибель Густава Адольфа Шведского (1632, 16ноября), гибель Валленштейна (1634), война империи со шведами и французами (1635—48), битва у Рокруа (1643, 19 мая).

1619 — смерть императора Матиаса; его преемником избран Фердинанд II, сын Карла, герцога Штирийского.

1621 — Филипп IV, сын Филиппа III, — король Испании.

1627— изгнание протестантов из Чехии.

1637— Фердинанд III, сын Фердинанда II, избран императором после смерти отца.

1648 — Вестфальский мир, окончание Тридцатилетней войны.

1657— смерть Фердинанда III.

1658— после нескольких месяцев междуцарствия новым императором избран младший сын Фердинанда III — Леопольд I.

1659— Пиренейский мир между Испанией и Францией; господство в континентальной Европе переходит от Мадрида к Парижу.

1665 — смерть герцога Сигизмунда Франца Тирольского; все центральноевропейские владения отходят к австрийской ветви Габсбургов.

1665— Карл II, сын Филиппа IV, — король Испании; последний Габсбург на испанском престоле.

1683 — осада турками Вены и их разгром соединенной армией христианских держав под началом польского короля Яна III Собесского.

1686— освобождение Буды императорской армией под командованием принца Евгения Савойского.

1699 — Карловицкий мир между империей и Турцией; расширение владений Габсбургов на юго-востоке Европы.

1700, 1 ноября — смерть Карла II Испанского, пресечение испанской ветви Габсбургов.

1700—14 — война за испанское наследство.

1705 — Иосиф I, сын Леопольда I, — император.

1711 — Карл VI, брат Иосифа I, — император.

1713, 19 апреля — Прагматическая санкция, закрепившая единство центральноевропейских владений Габсбургов и право наследования в австрийском доме за потомством Карла VI, вне зависимости от пола.

1713—14 — Утрехтский и Раштаттский мирные договоры, окончание войны за испанское наследство.

1718— Пожаревацкий мир с турками; наибольшее расширение габсбургских владений на юго-востоке Европы.

1733—35 — война за польское наследство: империя в союзе с Россией и Саксонией против Франции, Испании и Пьемонта.

1736, 12 февраля — женитьба герцога Франца Стефана Лотарингского на эрцгерцогине Марии Терезии, дочери и наследнице Карла VI.

1737—39 — неудачная война империи против Турции (в союзе с Россией); Габсбурги теряют Белград, Боснию, Малую Валахию.

1740, 20 октября — смерть Карла VI; провозглашение Марии Терезии королевой Венгрии и Чехии.

1740—48— война за австрийское наследство; потеря Силезии.

1745 — Франц Стефан Лотарингский (Франц I), муж Марии Терезии, избран императором; утверждение Габсбургско-Лотарингской династии на римско-германском престоле и в наследственных землях Габсбургов, все чаще называемых просто Австрией.

1756—63— семилетняя война в Европе (Франция, Австрия, Россия и Дания против Англии и Пруссии).

1765— Иосиф И, сын Франца I и Марии Терезии, избран императором (в Венгрии и Чехии, de facto и в остальных землях до 1780—соправитель матери).

1770, 16мая — свадьба Марии Антонии (Антуанетты), сестры Иосифа II, с королем Франции Людовиком XVI.

1772— первый раздел Польши; Габсбурги приобретают Галицию.

1780—90 — самостоятельное правление Иосифа II.

1781 — отмена крепостного права в Чехии и Моравии.

1789— восстание в австрийских Нидерландах; Габсбурги утрачивают эту провинцию.

1790 — Леопольд II, брат Иосифа И, — император.

1792 — Франц II, сын Леопольда II, — последний император «Священной Римской империи германской нации»; 20 апреля — Франция объявляет войну Францу как «королю Венгрии и Чехии»; начало революционных войн.

1793 — второй раздел Польши Россией и Пруссией; Габсбурги в нем не участвуют.

1793, 16октября — казнь королевы Марии Антуанетты французскими революционерами.

1795— третий, окончательный раздел Польши; Габсбурги приобретают Краков и земли к югу от реки Буг.

1796 — итальянский поход Наполеона Бонапарта.

1797— Кампоформийский мир с Францией; Габсбурги отказываются от Бельгии и большей части Ломбардии, но получают континентальные владения уничтоженной Венецианской республики.

1800, 14 июня — битва у Маренго, Наполеон наносит поражение армии фельдмаршала Меласа; 3 декабря — битва у Гогенлиндена, разгром австрийских войск в Германии французской армией генерала Моро.

1801 — Люневильский мир; Габсбурги теряют Люксембург и все владения на левом берегу Рейна, признают ряд марионеточных республик, созданных Наполеоном на севере Италии.

1804, 14 августа — Франц II провозглашает свои наследственные владения в центре Европы Австрийской империей, а себя — ее императором под именем Франца I.

1805 — новая война между Австрией (в союзе с Россией и Англией) и Францией; 2 декабря — разгром русско-австрийской армии под Аустерлицем («битва трех императоров»); 26 декабря — Пресбургский мир, лишивший Габсбургов Истрии и Далмации.

1806, 6 августа — Франц II (I) слагает с себя корону и титул римско-германского императора; «Священная Римская империя германской нации» прекращает свое существование; за Францем сохраняется титул австрийского императора, сопряженный с титулами короля Чехии и Венгрии.

1809— новая война с Наполеоном; 21 мая — битва у Асперна (Эсслинга), единственное серьезное поражение, которое Габсбургам (их армией командовал брат императора эрцгерцог Карл) удалось нанести Бонапарту; 5 июля — сражение у Ваграма, новый разгром австрийских войск; октябрь — министром иностранных дел и первым министром императора Франца становится Клеменс Венцель Меттерних, руководивший австрийской внешней политикой до 1848 г.; Австрия заключает с Францией Венский (Шёнбруннский) мир, по которому лишается ряда территорий и обязуется выплатить контрибуцию в 85 миллионов франков.

1810— брак Наполеона с Марией Луизой, дочерью Франца I.

1811 — рождение «римского короля» Наполеона II («Орленка»), сына Наполеона I и Марии Луизы.

1813 — вступление Австрии в очередную антифранцузскую коалицию; 16—19 октября — «битва народов» под Лейпцигом, поражение Наполеона.

1814, октябрь — 1815, июнь — Венский конгресс; Габсбурги получают обратно все отобранные Наполеоном владения (кроме Бельгии), а также Модену, Ломбардию и Венецию, восстанавливая свое влияние как в Германии, так и в Италии.

1815, сентябрь — основание «Священного союза» европейских держав.

1821 — князь Меттерних — «канцлер правящего дома, двора и государства».

1835 — Фердинанд I (как чешский король — V), сын Франца II (I), провозглашен австрийским императором после смерти отца; из-за болезненности и ограниченных умственных способностей монарха страной управлял регентский совет, очень значительное влияние на политику оказывал Меттерних.

1848—49 — война с Пьемонтом (Сардинией); победы австрийской армии фельдмаршала Радецкого под Кустоццей и Новарой.

1848 — революция в землях австрийской короны, волнения в Венгрии, Италии, Вене и Праге; 13 марта — отставка и эмиграция Меттерниха; 11 апреля — император Фердинанд подписывает «апрельские законы», предоставляющие Венгрии значительную самостоятельность; июнь — генерал Виндишгрец подавляет мятеж в Праге; 11 октября — хорватский бан (наместник) Елачич атакует революционную Венгрию; 22 ноября — в Кромержиже (Чехия) открывается имперский парламент, выработавший проект либеральной конституции; 2 декабря — отречение императора Фердинанда от престола в пользу племянника, 18-летнего Франца Иосифа.

1849, март — опубликован проект конституции Австрийской империи; подавление революции в Венгрии с помощью русских войск; роспуск Кромержижского парламента.

1851 — отмена Францем Иосифом конституционных ограничений монархической власти и восстановление абсолютизма в империи.

1854—55 — Крымская война; Франц Иосиф требует от Николая I вывести русские войска из придунайских княжеств; резкое ухудшение русско-австрийских отношений.

1859— война Австрии с Францией и Сардинией; 4 июня — поражение у Мадженты; 24 июня — проиграно сражение у Сольферино; ноябрь — Цюрихский мир, по условиям которого Габсбурги потеряли Ломбардию и Модену.

1861 — восстановление ограниченной конституции (Февральский патент).

1864— война Австрии в союзе с Пруссией против Дании.

1866 — война Австрии с Пруссией и Италией; 24 июня — «бесполезная» победа эрцгерцога Альбрехта над итальянцами под Кустоццей; 3 июля — разгром австрийской армии пруссаками при Садовой; по условиям Пражского мира Австрия вышла из Германского союза и утратила политическое влияние в Германии; Венеция отошла к Италии.

1867— преобразование (Ausgleich) Австрийской империи в «дуалистическую монархию» — Австро-Венгрию.

1864—67 — мексиканская авантюра эрцгерцога Максимилиана, брата императора Франца Иосифа.

1873 — заключен военно-политический «союз трех императоров» (Австрия, Германия, Россия).

1878 — по решению Берлинского конгресса европейских держав австрийские войска оккупируют Боснию и Герцеговину.

1879, 7 октября — австро-германский союз — первый шаг к образованию Центрального блока держав в Европе.

1889, 30 января — самоубийство наследника престола кронпринца Рудольфа в охотничьем домике Майерлинг.

1897, апрель — ноябрь — кризис в Чехии в связи с попытками правительства графа Бадени разрешить языковую проблему в чешских землях.

1898, 10 сентября — в Швейцарии итальянским анархистом Луккени убита императрица Елизавета, жена Франца Иосифа.

1905—1906 — венгерский кризис; разгон парламента Венгрии.

1907, 26 января — Франц Иосиф вводит всеобщее избирательное право в западной части монархии (Цислейтании).

1908— аннексия Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией; балканский дипломатический кризис, ухудшение отношений с Россией.

1912—1913 — две балканские войны; Австро-Венгрия занимает позицию невмешательства.

1913 — албанский кризис; ухудшение австро-сербских отношений.

1914, 28 июня — убийство сербским террористом Таврило Принципом в Сараево наследника престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его жены Софии фон Гогенберг; австрийский ультиматум Сербии; июль — август — военно-дипломатический кризис и начало Первой мировой войны.

1914—18— боевые действия австро-венгерских и немецких войск против России, Сербии, Италии, Румынии.

1916, 21 ноября — смерть императора Франца Иосифа; Карл, сын эрцгерцога Отто, внучатый племянник Франца Иосифа — последний австрийский император; 30 декабря — Карл коронован в Будапеште венгерским королем.

1917, январь — июнь — безуспешные попытки Карла с помощью родственников его жены тайно договориться с Антантой о мире («афера Сикста»); октябрь — последняя победа австро-венгерской армии (совместно с немецкими войсками) над итальянцами под Капоретго.

1918, 8 января — «14 пунктов» президента США В.Вильсона, в т.ч. о праве народов на самоопределение; 3 марта — Германия и Австро-Венгрия заключают Брестский мир с большевистской Россией; октябрь—ноябрь — распад Австро-Венгрии, образование новых независимых государств — республики Немецкая Австрия, Чехословакии, Венгрии, Югославии; 11 ноября — отказ императора Карла от участия в государственных делах в Австрии, 13 ноября — в Венгрии (формального отречения не последовало).

1919, 23 марта — низложенный император с семьей эмигрирует в Швейцарию; 3 апрелц — парламент Немецкой Австрии принимает закон, лишающий Габсбургов их привилегий и имущественных прав и запрещающий им возвращаться в страну до тех пор, пока они не присягнут на верность республике.

1921 — две неудачные попытки Карла вернуть себе королевский трон в Венгрии; арест и ссылка императорской семьи на португальский остров Мадейру.

1922, 1 апреля — низложенный император Карл I Габсбург скончался от воспаления легких на Мадейре.

1935, 10 июля — отмена закона, запрещающего Габсбургам возвращение в Австрию; семья также восстановлена в правах на частные владения.

1938, март — присоединение Австрии к нацистской Германии (аншлюс); Габсбурги вновь лишены всех имущественных прав.

1943, 30 октября — Московская декларация союзных держав, в которой, в частности, говорилось о восстановлении независимости Австрии по окончании Второй мировой войны.

1955— «закон о Габсбургах», неблагоприятный для династии, включен в конституцию Австрийской республики.

1961, 31 мая — Отто фон Габсбург, старший сын последнего императора, официально отказался от претензий на австрийский престол.

1966, 31 октября — Отто приезжает в Австрию.

1978— Отто предоставлено гражданство ФРГ.

1979 — Отто фон Габсбург избран депутатом Европарламента от баварской партии Христианско-социальный союз (ХСС).

1982, 14 августа — 90-летняя Зита, вдова императора Карла, последняя австрийская императрица и венгерская королева, после более чем 60-летнего перерыва посетила Австрию.

1989, 14 марта — смерть императрицы Зиты, последней из правивших Габсбургов (похоронена в Вене).

По материалам: Шимов Я.В. Австро-Венгерская империя. М. «Эксмо», 2003.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 50417
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пред.

Вернуться в Австрия

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1