Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, своих регионах. Здесь каждый вправе мнить себя пупом Земли!

Австро-Венгерская империя

Австро-Венгерская империя. Сараево

Новое сообщение ZHAN » 05 окт 2018, 09:46

В 1913 г. император назначил наследника генеральным инспектором вооруженных сил. Таким образом, на Франце Фердинанде теперь лежала ответственность за боеготовность армии и флота. Все чаще эрцгерцогу приходилось бывать на маневрах и штабных совещаниях — тем более что престарелый Франц Иосиф уже не мог нормально исполнять обязанности верховного главнокомандующего. Более того, зимой 1913/14 гг. император простудился и заболел столь серьезно, что наследник, находившийся за пределами Вены, приказал держать свой поезд под парами, чтобы в случае необходимости прибыть в столицу и принять от умирающего дяди высшую власть. Но Франц Фердинанд поспешил: здоровье в который раз не подвело старого императора, и к концу мая 83-летний монарх вновь чувствовал себя вполне сносно.

Между тем наследник готовился к поездке на очередные маневры. На сей раз местом их проведения стала Босния. Обстановка в этой провинции давно уже не была безоблачной: кризис 1908 г. и аннексия Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией спровоцировали резкий рост радикально-националистических настроений среди местных сербов и отчасти мусульман. В 1910 г. молодой серб Богдан Жераич совершил покушение на губернатора провинции генерала Варешанина. Жераич погиб, но стал героем в глазах боснийских радикалов, пользовавшихся негласной поддержкой ультранационалистически настроенных кругов в Белграде. Мозговым центром, душой и движущей силой этих кругов являлась тайная организация сербских офицеров «Черная рука» («Объединение или смерть») во главе с полковником Драгутином Димитриевичем, прозванным за необычайную физическую силу и выносливость Аписом (священный бык в одном из древних языческих культов).

«Черная рука» была создана в 1911 г. группой радикально настроенных сербских военных, большая часть которых ранее состояла в другой националистической организации — «Народна одбрана». Некоторые из них, в частности Д. Димитриевич, принимали участие в убийстве короля Александра Обреновича и его жены в 1903 г. Главной целью «Черной руки» было объединение сербов в рамках единого государства (Великой Сербии), хотя Димитриевич и большинство его соратников увлекались и идеей единства южных славян — разумеется, под сербским руководством. «Черная рука» являлась тайным обществом, что было закреплено в ее уставе (впрочем, о существовании организации были хорошо осведомлены король Петр, принц Александр, премьер-министр Н. Пашич и другие высшие представители политических кругов Сербии).

Члены организации «Объединение или смерть» выражали приверженность «методам революционной борьбы», под которыми подразумевался и террор по отношению к «противникам сербской идеи». К последним, несомненно, относились и высокопоставленные представители австро-венгерской монархии. Не подлежит сомнению существование контактов между «Черной рукой» и группой «Млада Босна», осуществившей теракт 28 июня. Однако так до конца и не ясно, произошли ли трагические события в Сараево по воле Аписа и его соратников, или же те в последний момент по ряду причин, связанных с внутриполитической обстановкой в Сербии, решили дать задний ход, однако фанатично настроенные юноши из «Млады Босны» вышли из-под контроля белградских опекунов и сделали то, что считали нужным для победы своего дела.

Как бы то ни было, в конце июня 1914 г., когда эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга отправились в Сараево, там их ждали не только подготовленные к маневрам части императорской армии и высшие чины местной бюрократии, но и семеро молодых боснийцев, решивших покончить с наследником, который представлялся им воплощением габсбургского гнета и одним из главных препятствий на пути к единству южных славян. Как впоследствии заявил на суде убийца Франца Фердинанда и Софии фон Гогенберг Таврило Принцип,
«идеалом молодежи было объединение... сербов, хорватов и словенцев, но не под властью Австрии, а в виде какого-нибудь государства, республики или чего-нибудь в этом роде. Я считал, что если Австрия окажется в затруднительном положении, то произойдет революция. Но для такой революции сначала надо было подготовить почву, создать настроение... Убийство могло создать такое настроение».
Аргументация, весьма характерная для революционеров-террористов конца XIX — начала XX вв. Примерно так же рассуждали русские народовольцы, убившие в 1881 г. Александра II — их опытом, кстати, активно пользовались члены группы «Млада Босна».

Итак, 23 июня 1914 г. Франц Фердинанд и его жена отправились из своего чешского имения Хлум в последнее путешествие. Позднее, после сараевской трагедии, родственники и приближенные убитых приводили ряд деталей, якобы свидетельствовавших о том, что Франц Фердинанд предчувствовал свою смерть. Его поездка в боснийскую столицу и вовсе приобретала в свете этих воспоминаний роковой, мистический характер. Так, жена эрцгерцога Карла, будущая императрица Зита вспоминала, что как-то в 1913 г., приехав к ним в гости, Франц Фердинанд в разговоре ни с того ни с сего произнес: «Должен вам кое-что сказать. Меня... меня скоро убьют!» Новехонький салон-вагон, в котором должны были ехать эрцгерцог и его жена, ни с того ни с сего сломался (что-то случилось с одной из колесных пар), и высокопоставленные пассажиры отправились обычным вагоном первого класса. Наконец в Вене, где эрцгерцог пересел в салон-вагон премьера К.Штюргка, неожиданно отказало электрическое освещение. В купе зажгли свечи, и Франц Фердинанд сказал своему секретарю: «Как вам нравится этот свет? Будто в склепе, правда?»

Маневры 15-го и 16-го корпусов, размещенных в Боснии и Герцеговине, прошли благополучно. 27 июня наследник телеграфировал императору:
«Состояние войск и их подготовка... выше всяких похвал. Отличный боевой дух, высокая степень обученности и эффективности. Почти нет больных, все здоровы и бодры. Завтра я навещу Сараево и вечером отправлюсь обратно».
Конечно, эрцгерцог не мог предполагать, что обратный путь ему предстоит проделать в гробу. Между тем опасения по поводу безопасности наследника и его супруги существовали. Прежде всего многих смущала дата визита Франца Фердинанда: 28 июня сербы отмечали Видовдан (день св. Вита) — годовщину битвы на Косовом поле (1389), в которой сербское войско было разбито турками, что послужило началом многовекового османского ига. Во время той битвы сербу Милошу Обиличу удалось пробраться в стан врага и зарезать султана Мурада I. Лояльные боснийцы опасались, что сербские радикалы могли бы ознаменовать Видовдан покушением на австрийского наследника — так сказать, повторением подвига Обилича. Между Софией фон Гогенберг и хорватским политиком Иосипом Сунаричем, предупреждавшим герцогиню о возможной опасности, 27 июня произошел следующий диалог:
— «Дорогой Сунарич, вы, однако, ошиблись, все совсем не так, как вы утверждали... Мы побывали всюду, и везде сербское население принимает нас столь радушно и искренне, что мы действительно счастливы».
— «Ваше высочество, я молю Бога, чтобы завтра вечером, когда я буду иметь честь увидеть вас снова, вы бы смогли повторить те же слова. Тогда у меня с сердца спадет камень, большой камень!»
Генерал-губернатор Боснии и Герцеговины Оскар Потиорек, однако, никаких опасений не испытывал. Этот самоуверенный человек знал о нелюбви наследника к чрезвычайным мерам безопасности. Кроме того, Потиорек был убежден, что обстановка во вверенной ему провинции спокойная и жизни наследника ничто не угрожает. Помимо ста двадцати полицейских, несших свою обычную службу, никаких жандармов или войсковых частей, призванных охранять Франца Фердинанда, в Сараево 28 июня 1914 г. не было! Между тем четырьмя годами ранее, когда боснийскую столицу посетил император Франц Иосиф, улицы города были оцеплены кордоном солдат. Контраст оказался настолько разительным, что позднее многие, присутствовавшие в роковой день в Сараево, говорили и писали о «ловушке», в которую якобы попал наследник. Словно бы сербские террористы, желавшие гибели Франца Фердинанда, и австрийские чины, призванные его охранять, действовали заодно...

Конечно, это было не так. Однако поразительная халатность, допущенная Потиореком и его подчиненными, говорит о многом. В первую очередь — о далеко не блестящем состоянии государственного аппарата монархии, который оказался не способен защитить второго человека в государстве. Но также и о странном отношении к наследнику, жизнь которого была поставлена под угрозу с такой бесшабашностью, будто речь шла о каком-нибудь захудалом майоре...

Сараевское убийство описано очевидцами и историками досконально, буквально поминутно. Утром 28 июня, осмотрев казармы местного гарнизона, Франц Фердинанд и София в сопровождении генерал-губернатора Потиорека, мэра Сараево Чурчича и небольшой свиты на автомобилях направились по широкой набережной реки Милячка в муниципалитет, где должен был состояться прием в честь высоких гостей. Поскольку программа визита наследника не была секретной, члены группы «Млада Босна» успели подготовиться и занять места на улице вдоль пути следования кортежа — среди толпы, кричавшей эрцгерцогу «ура» по-сербски и по-немецки. Первый террорист, молодой мусульманин-босняк Мухаммед Мехмедбашич, оробел и не бросил бомбу, лежавшую у него в кармане. Стоявший чуть поодаль серб Неделько Чабринович оказался решительнее: он метнул в машину наследника (скорость кортежа не превышала 20 км в час) гранату, которая отскочила от сложенной «гармошкой» крыши — день был жаркий и солнечный, поэтому эрцгерцог ехал в открытом автомобиле. По другим сведениям, Франц Фердинанд увидел, что какой-то темный предмет летит из толпы прямо в Софию (она находилась ближе к террористу), и рукой отбил бомбу, как мяч, после чего та, срикошетив от крыши, упала на землю и взорвалась. Несколько человек из свиты, ехавшие в задних Машинах, получили ранения. Чабриновича арестовали на Месте. Кортеж наследника продолжил путь.

Франц Фердинанд был не испуган, а взбешен. Прибыв в Муниципалитет, он обрушился на мэра Сараево, который Меньше других был виновен в случившемся: «Господин бургомистр! Я приехал в Сараево с визитом — а здесь в меня бросают бомбы! Это возмутительно! Ладно, теперь можете говорить». Чурчич дрожащим голосом произнес заранее подготовленную приветственную речь. Эрцгерцог понемногу успокоился и по окончании приема даже поблагодарил мэра и жителей Сараево «за овации, которыми они встретили меня и мою супругу — тем более, что тем самым была выражена и радость по поводу неудавшегося покушения». Затем наследник решил, что дальнейший маршрут будет изменен: вместо того, чтобы отправиться в центр города, к местному музею, кортеж должен был снова проехать по набережной к госпиталю, поскольку эрцгерцог решил навестить раненных бомбой Чабриновича.

Однако в возникшей суматохе об изменении программы не сообщили водителю автомобиля, и когда у Латинского моста тот повернул направо — в соответствии с прежним маршрутом, — Потиорек закричал шоферу, чтобы тот остановился и вернулся на набережную. Водитель затормозил. Машина эрцгерцога оказалась в паре метров от места, где стоял другой член «Млады Босны» — 19-летний Гаврило Принцип, вооруженный револьвером. Принцип, как и другие террористы, точно не знал, чем закончилось покушение Чабриновича, и в смятении бродил по улицам, пока — совершенно случайно! — не оказался лицом к лицу со своими жертвами. Один из офицеров свиты, находившихся в машине, которая ехала за автомобилем эрцгерцога, вспоминал: «Я увидел, как молодой человек, стоявший справа от машины, поднял руку и с расстояния в 5—6 шагов выстрелил в наследника».
Изображение

Сам покушавшийся между тем находился в таком состоянии, что, как он позднее признался на допросе, стрелял, почти не целясь. Тем более удивительно, насколько точной оказалась его стрельба: одна из пуль Принципа разорвала аорту Софии фон Гогенберг, другая перебила шейную артерию Франца Фердинанда. Герцогиня скончалась почти моментально, успев лишь воскликнуть: «Боже, что случилось?!» Ее муж жил еще несколько минут. Согласно показаниям графа Гарраха, стоявшего слева от наследника на подножке автомобиля, Франц Фердинанд успел прокричать: «Соферль, Соферль (уменьшительное от имени София на венском диалекте). Не умирай! Живи, ради детей!» Позднее правдивость слов Гарраха подвергалась сомнению, поскольку ранение наследника было настолько тяжелым, что он вряд ли был способен произнести эти фразы. Впрочем, даже если бы граф «
по какой-то непонятной причине выдумал эти слова..., их можно считать великолепной подделкой, поскольку звучат они абсолютно правдоподобно. Когда силы оставляют человека, он часто обращается к глубинным источникам своей жизни. Для Франца Фердинанда [таким источником] была его семья»
(GalandauerJ. Frantisek Ferdinand d’Este, naslednik trunu. Praha, 2000).

Все было кончено. 29 июня траурная процессия пронесла гробы с телами Франца Фердинанда д’Эсте и Софии фон Гогенберг по улицам Сараево. 2 июля их доставили в Вену. Затем останки убитых супругов были выставлены в хофбургской часовне для прощания. Обер-гофмейстер императорского двора князь Монтенуово решил соблюсти все детали придворного траурного церемониала: гроб Софии стоял на постаменте куда более низком, чем гроб ее супруга, поскольку герцогиня была «всего лишь» придворной дамой, не заслуживавшей равенства с Габсбургами — даже после смерти. Франц Фердинанд догадывался о том, что его неравный брак когда-нибудь будет иметь подобные последствия, а потому завещал похоронить себя не с остальными Габсбургами в склепе церкви капуцинов, а вместе с женой, которая значила для него куда больше, чем все родственники, вместе взятые. Местом захоронения должен был стать замок Арштеттен под Веной. Процессия, сопровождавшая останки наследника и его супруги в Арштеттен, стала своеобразной демонстрацией протеста против формализма габсбургского двора, поставившего древние традиции и этикет выше уважения к жертвам сараевской трагедии. Во главе этой тихой демонстрации за гробом своего дяди шел Молодой эрцгерцог Карл — новый наследник трона.

А что же Франц Иосиф? Получив известие об убийстве Франца Фердинанда и его жены, престарелый император воскликнул: «Бедные дети!» — имея в виду, впрочем, не погибших, а их детей, Софию, Макса и Эрнста, оставшихся сиротами. Затем с уст престарелого императора сорвалась загадочная фраза, значение которой историки по-разному толкуют до сих пор:
«Ужасно. Нельзя бросать вызов Всевышнему... Провидение восстановило тот порядок, который я, увы, не смог сохранить».
Что хотел сказать Франц Иосиф? Имел ли он в виду морганатический брак наследника, которым тот «бросил вызов Всевышнему», нарушив «священные» монархические традиции, или же речь шла о том, что Франц Фердинанд, по мнению его дяди, не годился для императорской короны, а потому пули Таврило Принципа послужили орудием судьбы, предотвратив то, чего не должно было быть — царствование Франца II? Бог весть...

Как бы то ни было, особой скорби по поводу гибели племянника император, видимо, не испытывал. Близости между ними никогда не было, а душа самого Франца Иосифа оказалась настолько закалена многочисленными предыдущими утратами, что черствость, проявленная царственным старцем после сараевского убийства, никого особенно не удивила. Да и в обществе по резкому, замкнутому и вспыльчивому Францу Фердинанду скорбили не слишком сильно.

В Будапеште правящие круги почти откровенно радовались гибели своего давнего недоброжелателя, среди славянских подданных императора и короля царило по большей части равнодушие (хотя газеты наперебой возмущались «подлым убийством»), сочувствующие сербским националистам потирали руки, а лояльные Габсбургам обыватели отмечали, что даже в Вене «нет никакого траурного настроения. В Пратере... повсюду играет музыка». Только приближенные покойного эрцгерцога были в отчаянии: вместе с Францем Фердинандом погибли их надежды на реформирование Австро-Венгрии. Но и эти люди в первые июльские дни 1914 г. еще не представляли себе, чем обернутся для монархии, Европы и всего человечества выстрелы, прозвучавшие в Сараево.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Война и крах (1914—1918). Расстановка сил

Новое сообщение ZHAN » 07 окт 2018, 14:00

Франц фон Мачеко был советником императорского и королевского министерства иностранных дел и считался там одним из наиболее толковых дипломатов-аналитиков. В июне 1914 г. министр граф Л. Берхтольд поручил Мачеко составить меморандум, в котором должна была быть подробно проанализирована международная ситуация, в первую очередь положение на Балканах, с точки зрения австро-венгерской дипломатии и перспектив дунайской монархии. Предполагалось, что документ, составленный Мачеко, Будет представлен Берхтольдом германскому руководству — не только для того, чтобы Берлину стала окончательно ясна позиция ближайшего союзника, но и с целью подтолкнуть Вильгельма II и его дипломатов к совместным с Веной действиям, прежде всего в балканском вопросе. Речь шла именно о дипломатической активности центральных держав: силовые методы разрешения ситуации на Балканах австро-венгерское руководство (за исключением Конрада фон Гетцендорфа) вплоть до Сараево считало слишком рискованными. Однако после убийства наследника престола меморандум Мачеко был переработан и в начале июля уже служил для обоснования радикального, т. е. военного, решения.

Мачеко работал быстро: для составления обширного меморандума ему понадобилось менее двух недель. Первая версия документа была готова 24 июня — за несколько дней до выстрелов в Сараево. Дипломат отмечал, что
«если сравнить сегодняшнюю ситуацию с той, которая имела место перед большим кризисом (двумя балканскими войнами), необходимо констатировать, что общий результат [развития событий], с точки зрения как Австро-Венгрии, так и Тройственного союза в целом, ни в коем случае не может быть назван благоприятным».
Причину такого положения Мачеко (чью позицию разделяло высшее руководство дунайской монархии) видел, с одной стороны, в нарастающей агрессивности держав Антанты, особенно России и Франции, а с другой — в отсутствии у Германии и Австро-Венгрии четкой стратегии действий, направленных на упрочение своего влияния на юго-востоке Европы.

Особое внимание в меморандуме Мачеко уделялось отношениям двух центральных держав с Румынией и Болгарией. Неожиданный визит Николая II в румынский порт Констанца в начале июня 1914 г., теплый прием, оказанный там царю, явное усиление проантантовских сил в Бухаресте и, наконец, дерзкая выходка русского министра иностранных дел С. Сазонова, который во время автомобильной поездки вместе со своим румынским коллегой И. Братиану как бы ненароком заехал на территорию венгерской Трансильвании,— все это привело Мачеко и Берхгольда к выводу о том, что шансов удержать Румынию в сфере влияния Тройственного союза остается все меньше.

В качестве альтернативного союзника центральных держав на Балканах могла рассматриваться Болгария, но здесь многое зависело от немцев: болгарское правительство находилось в тяжелом финансовом положении, и крупный кредит, предоставить который болгарам мог лишь Берлин (у Вены для этого не было достаточных средств), представлялся реальной возможностью склонить царя Фердинанда на сторону Тройственного союза. Австро-венгерская дипломатия, впрочем, наилучшим решением считала союз с Болгарией при одновременном благожелательном нейтралитете Румынии. (В последнем монархия Габсбургов была особенно заинтересована из-за большой протяженности румыно-венгерской границы.) Для этого, однако, центральные державы должны были устранить румыно-болгарские противоречия, которые в результате второй балканской войны приобрели дополнительную остроту.

Сильно беспокоил Австро-Венгрию и албанский вопрос. После поражения Турции в первой балканской войне Албания получила независимость, но стабильное правительство в этой горной и очень бедной стране так и не появилось. Албанскими междоусобицами пользовалась Италия, рассчитывавшая сделать Албанию своим плацдармом на Балканах. Эта проблема наряду с итальянским ирредентизмом в юго-западных областях монархии подрывала прочность Тройственного союза. Многие в Вене, впрочем, давно уже не сомневались во враждебности итальянцев. Конрад фон Гетцендорф злобно шутил, что на Италию действительно можно положиться: нет никаких сомнений в том, что свои союзнические обязательства она не выполнит.

Английский историк С. Уильямсон на основании анализа австро-венгерской дипломатической корреспонденции первой половины 1914 г. даже пришел к заключению, что
«ни одна проблема, включая Сербию, не занимала Вену в последние месяцы перед сараевским покушением до такой степени, как албанский вопрос и обусловленная им нелояльность итальянцев»
(Williamson S.R., Jr. Austria-Hungary and the Origins of the First World War. L., 1991. P. 167).

Впрочем, поведение Италии в Албании было скорее следствием, а не причиной «нелояльности» Рима. Причины заключались в другом — прежде всего в давней, исторически обусловленной неприязни Италии к Габсбургам и тирольском ирредентизме.

Однако главной головной болью императорских дипломатов все-таки нужно считать Сербию. Дополнительным фактором беспокойства для Австро-Венгрии в 1913—1914 гг. стали упорные слухи о готовящемся объединении Сербии и Черногории, что привело бы, с точки зрения венских правящих кругов, к еще большей изоляции монархии на Балканах. Сербская проблема имела более длительную историю, чем албанская, и к ней в Вене как будто успели привыкнуть. Тем не менее ни Мачеко, ни его шеф, ни сам император не питали в 1914 г. иллюзий относительно характера австро-сербских отношений и той опасности, которую представляют для монархии великосербский проект и панславизм. Корни этой опасности австро-венгерские политики видели, однако, не в Белграде, а в Петербурге, полагая, что самоуверенная политика Сербии в значительной степени обусловлена поддержкой, которую она в критический момент рассчитывала получить от России.

Итак, из всего клубка балканских противоречий наиболее серьезными Австро-Венгрии представлялись ее собственные трения с Россией.

Мачеко считал, что агрессивность России, которую он усматривал в ее стремлении расширить сферу своего влияния на Балканах, окончательно вытеснить из региона Австро-Венгрию, не говоря уже о Турции, и в конечном итоге овладеть выходом в Средиземное море — все это обусловлено ходом самой истории Российской империи:
«Если мы посмотрим на развитие России в течение последних двух веков, колоссальный рост численности ее населения, территории, экономической и военной мощи и примем во внимание тот факт, что эта великая империя... по-прежнему отрезана от свободных Морей (т. е. Средиземноморья и Атлантики), можно понять, почему русская [внешняя] политика уже давно носит... столь агрессивный характер».
Поэтому, заключал австрийский дипломат,
«в общих интересах [дунайской] монархии и Германии... вовремя дать отпор такому развитию ситуации [на Балканах], которое поддерживается Россией, поскольку позднее было бы уже невозможно предотвратить подобное развитие».
Отдавая должное своеобразной объективности советника австро-венгерского МИД, признававшего историческую необходимость для России занимать активную позицию в «восточном вопросе», отметим, что далеко не бесспорный тезис об агрессивности, присущей русской политике накануне Первой мировой, словно перекочевал из меморандума Мачеко в некоторые исследования, посвященные причинам войны и пресловутому Kriegsschuldfrage — вопросу о ее виновниках. Так, уже упоминавшийся С. Уильямсон безапелляционно утверждает, что
«благодаря французским финансам и британской снисходительности Санкт-Петербург проводил агрессивную политику на Балканах... Ни Вена, ни Берлин не могли игнорировать тот факт, что Россия кое-что знала о заговоре (против Франца Фердинанда; никаких подтверждений этого «знания» Уильямсон, впрочем, не приводит.) или по меньшей мере помогла создать атмосферу, в которой подобный террористический акт мог стать актом государственной политики (очевидно, сербской; однако убедительные доказательства причастности сербского правительства к сараевскому убийству так никогда и не были найдены). Русская угроза в гораздо большей степени... предопределила реакцию двух союзников (Австро-Венгрии и Германии.) на случившееся в Сараево, чем англо-германское морское соперничество или даже австро-сербский антагонизм»
(Williamson, 197).

Серьезное обвинение. Однако для того, чтобы проверить его основательность, а также понять, почему в роковые дни, последовавшие за убийством эрцгерцога, Вена и Берлин, Петербург и Белград, Париж и Лондон действовали так, а не иначе, и почему эти действия в конечном итоге привели к мировой войне, стоит взглянуть на расстановку геополитических сил, сложившуюся к июлю 1914 г. Взглянуть — и попытаться по возможности непредвзято проанализировать позиции сторон. Естественно, нужно сразу смириться с тем, что этот анализ будет кратким и весьма неполным: ведь даже подробнейшие и весьма объемные монографии, ставшие классикой исторической литературы, оказались не в состоянии внести стопроцентную ясность в вопрос о причинах Первой мировой войны, который по праву считается одной из сложнейших проблем всемирной истории.

Многообразные факторы, вызвавшие в 1914 г. колоссальное военное столкновение стран и народов, можно, на наш взгляд, разделить на три группы по временному признаку: долгосрочные, среднесрочные и непосредственные. Ведь нельзя забывать о том, что каждый шаг, совершенный сторонами в июле 1914 г. —
«решение Австрии предпринять решительную акцию против Сербии, германское решение поддержать Австро-Венгрию, сербское решение не принимать часть условий австрийского ультиматума, русское решение оказать поддержку Сербии, британское решение вмешаться и, наверное, самое важное — решения России и Германии объявить мобилизацию — все это предопределялось множеством ранее принятых решений, планов, сложившихся представлений, суждений и отношений, которые необходимо проанализировать, если мы хотим понять, что же случилось в июле 1914 года».
(Joll J. The Origins of the First World War. L. — New York, 1992.)

К непосредственным факторам, которые привели к началу войны, следует отнести как само сараевское убийство, так и действия политического руководства разных стран после этого события, т. е. весь июльский кризис, заметную роль в развитии которого сыграли субъективные мотивы и частные обстоятельства (например, возраст императора Франца Иосифа или установившаяся в Австро-Венгрии практика предоставления летних отпусков солдатам для уборки урожая). Значение этих факторов ни в коем случае не следует преуменьшать. Стоит представить себе, к примеру, что вместо воинственного Л. Берхтольда министром иностранных дел Австро-Венгрии летом 1914 г. оказался бы миролюбиво настроенный граф И. Тиса, а при русском дворе влиянием пользовались бы не министр земледелия А. Кривошеин и военный министр А. Сухомлинов (сторонники военного вмешательства в австро-сербский конфликт), а более здравомыслящие люди — и результат июльского кризиса мог оказаться совсем иным.

Вторая группа факторов — среднесрочные — включает в себя обстоятельства, возникшие в Европе, в первую очередь на Балканах, в 1908—1914 гг., т. е. после боснийского кризиса. Именно в этот период отношения между великими державами превратились в цепь дипломатических конфликтов, каждый из которых углублял политическую и психологическую пропасть между его участниками. В эти же годы приобрело особый размах национальное движение балканских народов, произошел всплеск национализма, причем не только на Балканах, а небольшие государства, такие как Сербия или Болгария, превратились в самостоятельные геополитические факторы, осложнявшие и запутывавшие и без того тяжелую ситуацию. Без учета этой среднесрочной ретроспективы невозможно понять, почему сараевское убийство стало спичкой, брошенной в бочку с порохом, — ведь сам по себе теракт против высокопоставленной особы не был в тогдашней Европе ничем из ряда вон выходящим. (В конце концов, не стало же убийство императрицы Елизаветы итальянским анархистом в 1898 г. поводом для военного столкновения между Австро-Венгрией и Италией.)

В свою очередь, боснийский и все последующие кризисы, закончившиеся мировой войной, имели собственные предпосылки, т. е. долгосрочные факторы, которые отнюдь не сводились к ленинским «империалистическим противоречиям», хотя отрицать существование таких противоречий было бы глупо. Движущей силой мировой политики в начале XX в. стал национализм, о природе которого уже шла речь (см. «Кризис назревает: империя и ее народы»). Основным противоречием, свойственным эпохе «классического империализма», было поэтому противоречие между внешней «формой» и внутренниим «содержанием» большинства европейских держав. С одной стороны, эти державы во все большей степени становились государствами национальными, с другой же — они вели имперскую политику, важнейшей характеристикой которой является универсализм, стремление к решению задач если не мирового, то уж во всяком случае наднационального масштаба.

В дунайской монархии это противоречие было особенно острым, поскольку под имперской оболочкой здесь шло формирование сразу нескольких современных наций. При этом националистически настроенная часть правящей элиты этих народов (в первую очередь венгров, австро-немцев, чехов и югославян) начала рассматривать создание собственных национальных государств — или воссоединение с другими национальными государствами, например Германией или Сербией — в качестве своей стратегической цели. Однако в Вене по-прежнему не понимали особенностей новой эпохи, и габсбургская дипломатия в начале XX столетия зачастую действовала так же, как и сто лет назад, надеясь найти в удачном разрешении внешнеполитических проблем рецепт для решения проблем внутренних. Имперская внешняя политика вступала в конфликт с постимперским характером дуалистического государства, и именно поэтому позиции Австро-Венгрии в империалистическую эпоху выглядели особенно уязвимыми.

Итак, корни столкновения 1914 г. уходят в глубь XIX столетия. Чтобы не запутаться, представляется удобным проанализировать основные направления политики каждой из европейских стран, причастных к возникновению мировой войны. (По отношению к Австро-Венгрии это в общих чертах было сделано выше.)
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расстановка сил. Германия

Новое сообщение ZHAN » 08 окт 2018, 11:47

Агрессивная и напористая Weltpolitik, которую правящие круги Германии стали проводить после отставки Бисмарка, явилась одной из причин того, что атмосфера в Европе к началу второго десятилетия XX в. стала предгрозовой. При этом нужно отметить, что сама Weltpolitik представляла собой логическое следствие политического, экономического и национального подъема немецкого народа, сильнейший толчок которому дало осуществленное «железным канцлером» объединение Германии. Способ этого объединения — «сверху», «железом и кровью» — определил облик Германской империи и характер ее политики в конце XIX — начале XX вв.

Наиболее яркими проявлениями энергичной борьбы немцев за место под солнцем стали германская колониальная экспансия в Африке, Китае, Океании и на Ближнем Востоке и впечатляющая программа перевооружения, в первую очередь строительство мощного современного военно-морского флота. Все это вызывало серьезную тревогу главным образом в Лондоне и Париже. Впрочем, рассматривать Германию как серьезного и опасного соперника в борьбе за господство на морях и в колониях руководители британской политики стали далеко не сразу. Так,
«в 1898—1901 гг. постоянно зондировалась возможность англо-германского союза, хотя до конкретных переговоров дело не дошло. В конце концов эти планы потерпели неудачу главным образом из-за того, что немцы думали: Англия и так от нас никуда не денется; если англичане готовы договариваться уже сейчас, когда наш флот по большей части еще находится на бумаге, тем более сговорчивыми станут они, когда наши позиции на море усилятся»
(HaffnerS. Od Bismarcka к Hitlerovi. Praha, 1995).

От этой иллюзии Берлин избавился лишь позднее — после того, как Великобритания в 1904 г. разрешила свои колониальные противоречия с Францией и заключила с ней союз (Entente cordiale, «Сердечное согласие», ставшее основой Антанты), а три года спустя подписала соглашение о сотрудничестве и с Россией, пойдя на компромисс в вопросе о сферах влияния двух держав в Иране и Средней Азии. Тем не менее англичане не стремились к разрыву с Германией, стараясь наладить с ней корректные отношения. Камнем преткновения здесь была военно-морская программа Германии, и Лондон безуспешно добивался от кайзеровского правительства ее замораживания — в обмен на возможные компенсации в колониях. Впрочем, британцы не собирались поступаться ни пядью земли своей империи, предлагая Германии поживиться за счет португальских или бельгийских владений в Африке.

В феврале 1912 г. в Берлин приехал британский министр обороны Р. Холдейн, попытавшийся уговорить немцев умерить военно-морские амбиции. Вильгельм II и его канцлер Т. Бетман-Гольвег, в свою очередь, потребовали от Великобритании гарантий нейтралитета в случае войны на континенте, что противоречило планам англичан, которые годом раньше пошли на укрепление военного сотрудничества с Францией. Миссия Холдейна провалилась. Шеф австро-венгерской дипломатии А. Эренталь незадолго до смерти с тревогой отмечал, что
«антагонизм между Германией и Англией вступает в более серьезную стадию, так что не исключено, что мы как верные союзники будем должны вступить в бой на стороне Германии».
Опасения же Лондона объяснялись тем, что
«в 1914 г. Германия несла угрозу не какой-то конкретной [английской] колонии..., а скорее общую угрозу, которую представлял собой немецкий флот для стратегически важных линий коммуникации и британской мировой торговли».
(Joll, 181).

Тем не менее было бы недопустимым преувеличением утверждать, что основной причиной катастрофы 1914 г. стало противостояние Германии и Великобритании на морях и в колониях. Упорное нежелание Лондона до самого последнего момента вступать в войну свидетельствует о том, что на берегах Темзы не считали это противостояние настолько серьезным, чтобы ввязываться из-за него в бойню на континенте, и не стремились любой ценой поставить Германию на колени. Точно так же и в Берлине очень хотели добиться невмешательства англичан в начавшийся конфликт. Когда 1 августа 1914 г. Вильгельм II получил известие (позднее оказавшееся ложным) о том, что британское правительство готовится объявить о своем нейтралитете, он приказал принести шампанское. Однако радовался император преждевременно.

Отношения Германии с Россией накануне Первой мировой войны были еще более сложными и запутанными, чем с Великобританией. Еще при Бисмарке, в 1887 г., обе империи заключили так называемый «перестраховочный договор», согласно которому,
«если одна из высоких договаривающихся сторон окажется в состоянии войны с третьей державой, другая сторона сохранит по отношению к первой благожелательный нейтралитет и приложит все усилия к тому, чтобы конфликт был локализован. Это обязательство не касается войны против Франции или Австрии, которая возникла бы в случае, если бы одна из... сторон напала на одну из указанных держав».
Кроме того, по секретному протоколу Германия брала на себя обязательства сохранять благожелательный нейтралитет в случае войны России в защиту входа в Черное море (т. е. Босфора и Дарданелл) от посягательств иностранных держав. Однако после ухода «железного канцлера» договор продлен не был, поскольку его положения перестали соответствовать стратегическим целям германской политики.

В 1896 г. адъютант принца Генриха (брата Вильгельма II) Г. Мюллер составил для своего шефа служебную записку, в которой обосновал два тезиса. Первый — война с Англией без предварительного надлежащего роста германской военной мощи, прежде всего на морях, потребовала бы объединения усилий Германии с рядом других держав, в том числе с Россией. Второй — такая ситуация даже в случае победы не принесла бы Германской империи больших выгод, поскольку при этом
«Германия дорого платит за право иметь колонии и получает взамен чудовищное усиление России».
Против сближения с Россией выступал и адмирал А. фон Тирпиц, ставший инициатором и вдохновителем программы обновления кайзеровского флота. Однако поскольку перспективы отношений с Англией были по-прежнему неясны, немецкая дипломатия на рубеже XIX—XX вв. предпочитала вести по отношению к России сложную игру, в которой союз двух держав все-таки рассматривался в качестве одного из возможных вариантов развития событий. Б. фон Бюлов, канцлер Германии в 1900—1909 гг., писал:
«Отношения с Россией остаются первым пунктом нашей внешней политики... Считаю полезным улучшение [этих] отношений».
Более того: в июне 1905 г., во время встречи Николая II с Вильгельмом II в Бьёрке, кайзеру удалось убедить царя подписать новый союзный договор. В пункте первом этого документа говорилось о том, что каждая из сторон обещает, в случае нападения на другую сторону, прийти на помощь своей союзнице в Европе всеми сухопутными и морскими силами. Далее отмечалось, что обе державы в таком случае обязуются не вступать в сепаратные соглашения с противником одной из них. При этом Россия брала на себя обязательство не сообщать Франции о подписанном соглашении до его вступления в силу. Этот момент, в свою очередь, должен был наступить только после подписания мирного соглашения между Россией и Японией, которые находились тогда в состоянии войны. Стремясь преодолеть колебания нерешительного царя, Вильгельм II даже пообещал сколотить «континентальный альянс», присоединив к союзу Германии и России... Францию, что, учитывая характер франко-германских отношений, было совершенно нереально. Это вскоре поняли и в Петербурге, и в ноябре 1905 г. Николай II предложил германскому императору дополнить договор поправкой, согласно которой его первая статья не вступала в силу в случае войны Германии с Францией. Это не устраивало Берлин, и Бьёркский договор в конце концов так и остался пустой декларацией.

В первые годы XX в., с одной стороны, понемногу сглаживались противоречия между Россией и Великобританией, которые ранее несколько раз ставили обе державы на грань войны — ведь именно британская угроза была для России главным побудительным мотивом при заключении «перестраховочного договора» с немцами. С другой стороны, в Берлине больше не разделяли мнения Бисмарка о том, что «весь восточный вопрос не стоит костей и одного померанского гренадера». Активность Германии на Балканах и Ближнем Востоке возрастала, что беспокоило как Великобританию, так и Россию. В этом отношении политику Германской империи можно назвать близорукой: немцы сами подталкивали своих западных и восточных соседей друг к другу.

В 1898 г., посетив Константинополь, Вильгельм II провозгласил себя «другом и защитником» не только дряхлой Османской империи, но и всего мусульманского мира, обозначив тем самым возросший интерес Берлина к восточным делам. В первые годы нового века, потеснив союзную Австро-Венгрию на балканских рынках, немцы стали разрабатывать проект стратегически важной железной дороги Берлин — Багдад, прорываясь в Месопотамию, откуда было рукой подать до Аравии и Ирана — сферы британских и русских интересов. Наконец, после младотурецкой революции 1908 г. резко активизировалось военно-техническое сотрудничество Турции с Германией. Бюджет германской военной миссии в Константинополе, занимавшейся подготовкой и перевооружением армии султана, был значительно увеличен. В июне 1913 г. главой этой миссии был назначен генерал Лиман фон Сандерс, получивший также звание фельдмаршала турецкой армии и должность командующего турецкими войсками в Константинополе. Это вызвало резкую реакцию Петербурга, где считали неприемлемым такое усиление позиций Германии в районе, давно считавшемся зоной жизненных интересов России. Восточная политика Берлина была, несомненно, одной из основных причин ухудшения русско-германскйх отношений.

Внешнеполитический курс Берлина по отношению к Российской империи строился на желании оттеснить русских подальше от европейских дел, заинтересовав их колониально-экспансионистскими проектами на Ближнем и Дальнем Востоке, где интересы России неизбежно пересекались с британскими, что было выгодно Германии. В мае 1912 г. во время очередной русско-германской встречи на высшем уровне Вильгельм II вступил в длительную беседу с министром иностранных дел России С. Сазоновым, которому, по воспоминаниям последнего, в частности, сказал:
«Желтая опасность не только не перестала существовать, но стала еще грознее прежнего и, конечно, прежде всего для России... Вам остается только одно — взять в руки создание военной силы Китая, чтобы сделать из него оплот против японского натиска... Задачу эту может взять на себя одна только Россия, которая к тому предназначена, во-первых, потому, что она более всех заинтересована в ее выполнении, а во-вторых, потому, что ее географическое положение ей прямо на нее указывает».
(Сазонов, 54).

На это русский дипломат резонно возразил императору:
«Россия граничит с Китаем на протяжении приблизительно восьми тысяч верст, и... одного этого обстоятельства достаточно, чтобы она не стремилась к созданию на своих границах... могущественной иноземной силы, которая могла бы легко обратиться против нее самой».
Германия была заинтересована в отвлечении внимания и сил России на восток по стратегическим соображениям: это позволило бы ей в случае конфликта с Францией и, возможно, с Англией избежать войны на два фронта. Правда, немецкий генеральный штаб давно учитывал возможность одновременной войны на западе и востоке, и именно из этого исходил знаменитый «план Шлиффена», в соответствии с которым действовали германские войска в начале Первой мировой войны. В качестве главного противника Германии А. фон Шлиффен, занимавший до 1906 г. должность начальника генштаба, рассматривал Францию.

«Германия должна сосредоточиться на одном неприятеле, — писал Шлиффен, — самом сильном и опасном, каковым [для нее] может быть только Франция».

России отводилась роль второго противника, активные действия против которого могли быть развернуты только после разгрома Франции. Такой подход объяснялся не только чисто военными соображениями, но и тем, что в Берлине понимали: непосредственных поводов для военного столкновения у Германии и России почти не было, даже если учитывать описанную выше активность немцев на Балканах и Ближнем Востоке и ряд экономических противоречий между двумя странами.

Сам по себе достаточно справедлив риторический вопрос современного российского историка:
«Какие у России с Германией (не Австро-Венгрией) были такие уж острые разногласия, чтобы из-за них хвататься за оружие? По существу, никаких».
(Истягин Л. Г. Диалектика факторов с исторической дистанции // Пролог... С. 56).

Можно сказать, что обе державы стали в какой-то мере жертвами заключенных ими союзов с третьими странами: Германия — с Австро-Венгрией, Россия — с Сербией и Францией. После сараевского убийства, когда стало ясно, что в Вене намерены во что бы то ни стало примерно наказать Сербию, Германия была вынуждена поддержать своего союзника, т.к. разрыв с дунайской монархией, как уже не раз говорилось, грозил бы Берлину политической изоляцией. В свою очередь, Россия, оставаясь на протяжении четверти века верной союзу с Францией, обрекла себя на неприятельские отношения с Германией, поскольку разрешение германо-французских противоречий мирным путем после 1870 г. не представлялось возможным.

Говоря о германской политике накануне Первой мировой войны, необходимо учитывать еще один фактор. Националистическая и милитаристская пропаганда в империи Вильгельма II была более интенсивной, чем в других странах. Подавляющее большинство немецких политиков, не говоря уже о военных, находилось в плену шовинистической великогерманской идеологии, имевшей ярко выраженный антиславянский характер.
«Мысли о неизбежности войны Германии с Россией распространялись прежде всего прибалтийскими немцами-эмигрантами, прибывавшими в Германию с 70-х — 80-х годов XIX в.... Страх перед русским колоссом увязывался с презрением к так называемому полуазиатскому варварству русских и убежденностью в их экономической, военной и культурной отсталости... Исходившей из России «угрозе германской культуре», по мнению [немецких] публицистов, следовало своевременно противодействовать путем превентивной войны, которую они рассматривали как решающий момент борьбы между высокой и отсталой культурами».
(Туполев Б. М. Россия в военных планах Германии //Пролог...)

Можно вспомнить в этой связи и слова, как-то сказанные Вильгельмом II в приватной обстановке:
«Я ненавижу славян. Я знаю, что это грешно. Никого не следует ненавидеть, но я ничего не могу поделать; я ненавижу их».
Конечно, с такими настроениями трудно было наладить диалог с великой славянской державой.

Тем не менее, подводя итог рассуждениям о политике Германии в годы, предшествовавшие Первой мировой, хотелось бы дистанцироваться от популярных одно время (особенно в 20-е — 30-е гг.) утверждений о том, что именно на Германии лежит главная вина в развязывании войны. Во-первых, вопрос о виновниках случившегося в 1914 г. сейчас, к счастью, практически снят с повестки дня исторических исследований и дискуссий — в том смысле, что серьезные историки более не стремятся расставить страны «по ранжиру», от главных виновников до невинных жертв.

Во-вторых, говоря об истоках катастрофы 1914 года, нельзя забывать о внутренней логике национализма, захлестнувшего Европу в конце XIX — начале XX вв. Как известно,
«национализм любого вида имеет одинаковую основу, которая состоит в готовности людей эмоционально отождествлять себя со «своей нацией» ... Такая готовность легко поддается эксплуатации в политических целях»
(Хобсбаум Э. Век империи, 1875—1914. Ростов-на-Дону, 1999).

Когда-то, в эпоху первых буржуазных революций, национализм в Европе имел по большей части либерально-демократический характер, являясь идеологией социального и национального освобождения и/или объединения — там, где две эти задачи были тесно связаны между собой (как, например, в Германии и Италии). Однако авторитарно-имперские государственные механизмы, смонтированные еще в эпоху абсолютистских режимов, оказались на удивление крепкими и не были в XIX в. полностью уничтожены ни в одной из ведущих европейских стран — даже в республиканской Франции. Национализм постепенно оказался поставлен на службу империализму, утратив свою былую демократическую направленность, которую он «уступил» своему быстро набиравшему силу сопернику — социализму. Комбинация «классического» империализма и национализма, наиболее ярким примером которой была созданная Бисмарком Германская империя, привела к появлению государств-хищников, готовых беспощадно бороться с другими такими же хищниками.

Вот почему рассуждения о том, кто более всего виновен в том, что хищники наконец сошлись в решающей схватке, представляются непродуктивными. Категорические заявления о том, что «июльский кризис (а значит, и Первая мировая война) был инициирован политикой Австро-Венгрии и Германии» (Игнатьев А.В. Внешняя политика России 1907— 1914 гг. Тенденции. Люди. События. М., 2000. С. 209), столь же далеки от истины, как и противоположные утверждения прогермански настроенных историографов, обвиняющих в разжигании мирового пожара исключительно Россию и ее клиента Сербию.

Что касается Германии, то по отношению к ней стоит, на мой взгляд, ограничиться следующим выводом: многие (но далеко не все) из средне- и долгосрочных факторов, обусловивших возникновение Первой мировой войны, действительно появились в результате агрессивной Политики Германской империи. После 1967 г., когда вышла наделавшая немало шуму монография немецкого историка Ф. Фишера «Схватка за мировое господство», в которой предвоенная политика Германии была подвергнута подробному, квалифицированному и лишенному «патриотических» симпатий анализу, подобная оценка стала в исторической науке более или менее общепринятой. Главная «вина» Германии заключалась в том, что ей удалось победить Францию в войне 1870—1871 гг., нажив себе тем самым смертельного и непримиримого врага. Именно франко-германское противостояние стало фактором, оказавшим влияние почти на все политико-дипломатические комбинации в Европе конца XIX — начала XX вв. Разгром армии Наполеона III при Седане был первым ходом в колоссальной шахматной партии, завершившейся в июле 1914 года матом всему «европейскому концерту держав».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расстановка сил. Россия

Новое сообщение ZHAN » 09 окт 2018, 11:14

Попытка обеих держав достичь компромисса в балканском вопросе, несмотря на временное улучшение русско-австрийских отношений в 1897—1908 гг., вызвала трения между Россией и Германией как союзником дунайской монархии. Это, в свою очередь, способствовало дальнейшему сближению Петербурга с Парижем, а затем и с Лондоном, и окончательному расколу Европы на два военно-политических блока. Таковы были для России основные долгосрочные политические факторы, предопределившие в конечном итоге ее участие в Первой мировой войне.

Факторы среднесрочные, как уже говорилось, возникли как следствие дипломатических кризисов 1908—1913 гг. Россия не могла быть довольна их результатами: в 1909 г. под давлением Берлина она уступила в вопросе о Боснии, а в период балканских войн не смогла извлечь сколько-нибудь ощутимые выгоды из изменившейся ситуации на юго-востоке Европы. (Хотя бы поэтому приведенное утверждение С. Уильямсона о русской «агрессивности» вряд ли соответствует действительности: агрессоры так себя не ведут.) К тому же единственным надежным союзником России в этом регионе, если не считать крохотной Черногории, являлась Сербия, и боязнь потерять этого союзника нельзя сбрасывать со счетов, говоря о мотивах, которые привели царское правительство летом 1914 г. к роковому решению. Более того, Балканы были тем регионом, где Петербург не мог в полной мере положиться на западных партнеров: по крайней мере один из них, Англия, не желал изменения статуса Проливов (через которые был запрещен проход военным кораблям всех стран) и появления русского флота в Средиземном море.

Наконец, проигранная в 1905 г. война с Японией и дипломатическое поражение России в Боснии, тяжело перенесенное патриотически и панславистски настроенной частью русской общественности, поставили во главу угла вопрос о престиже страны, ее репутации в глазах союзников и даже о сохранении Россией статуса великой державы. Об этом, в частности, писал в ноябре 1913 г. в докладе Николаю II глава русского МИД С. Сазонов, отмечавший, что
«во Франции и Англии укрепится опасное убеждение, что Россия готова на какие угодно уступки ради сохранения мира. Раз такое убеждение укрепится в наших друзьях и союзниках, без того не очень сплоченное единство держав Тройственного Согласия (Антанты) может быть окончательно расшатано, и каждая из них будет стремиться искать обеспечения своих интересов в соглашениях с державами противоположного лагеря».
Таким образом, в действиях русского правительства накануне войны, прежде всего во время июльского кризиса, фактор престижа сыграл особую роль.

Благодаря этому фактору логика действий России и Австро-Венгрии летом 1914 г. оказалась удивительно схожей. И в Вене, и в Петербурге очередному балканскому кризису придавали значение «последнего боя», решительного испытания своей страны на прочность, своего рода теста, который позволит определить, есть ли России и Австро-Венгрии место в концерте великих держав.

Соответствовали ли подобные представления действительности? :unknown:

В случае с Австро-Венгрией — скорее да, с Россией — скорее нет. Как уже отмечалось, для дунайской монархии статус великой державы и сохранение собственной, пусть и ограниченной, сферы влияния в Европе в значительной степени служили залогом внутренней стабильности и удержания государственного единства. Российская империя тоже не избежала межнациональных конфликтов (можно вспомнить хотя бы польскую и финскую проблемы), но их острота не шла ни в какое сравнение с конфликтами меджду народами Австро-Венгрии. Здание русской государственности в 1914 г. стояло на куда более прочной основе, чем монархия Габсбургов. Этому способствовал и экономический рост в благополучные 1909—1913 гг. Поэтому новый компромисс на Балканах, если бы Николай II решился пойти на него в 1914 г. во имя сохранения мира, хоть и вызвал бы, наверное, правительственный кризис и националистическую истерику в Думе, но вряд ли привел бы к более серьезным последствиям. Ведь
«на карту были поставлены жизненные интересы не России, а габсбургской Монархии, для которой речь шла о целостности и самом ее существовании»
(Исламов Т. М. Австро-Венгрия в Первой мировой войне// Новая и новейшая история. 2001. Ns 5.)

Мир был куда более выгоден для России, чем война, — во всяком случае, в 1914 г. Утверждение известного журналиста и издателя А. Суворина, полагавшего, что Российская империя поднимется «только удачной войной с кем-нибудь, все равно с кем», являлось следствием заблуждения, к сожалению, разделявшегося значительной частью русской общественности. Что же касается вышеприведенных опасений С. Сазонова, то вряд ли они были достаточно основательными. Поведение Лондона в дни июльского кризиса показало, что британскому правительству совсем не хотелось воевать, и вряд ли оно осудило бы Россию, прояви та в решающий момент желание способствовать дипломатическому разрешению австро-сербского конфликта. То же относится и к Франции, для которой союз с Россией был жизненно важным, учитывая характер ее отношений с Германией.

Однако здесь сыграли свою роль субъективные факторы: по обе стороны русско-австрийской границы, ставшей в августе 1914 г. линией фронта, не оказалось влиятельных политиков, склонных к компромиссу, который помог бы сохранить лицо обеим державам и спас Европу от катастрофы. Наиболее выдающиеся государственные деятели обеих империй, выступавшие против военных авантюр — Франц Фердинанд и П. Столыпин, — к тому времени уже ушли из жизни.

С точки зрения геополитической перед Россией в период, предшествовавший Первой мировой, стоял выбор между двумя стратегиями внешней политики: западной и восточной. Первая подразумевала продолжение политики, начатой еще Екатериной II и заключавшейся в поступательном продвижении России на запад и усилении ее влияния в Европе, прежде всего в районе Черного моря и на Балканах. Вторая основывалась на упрочении позиций России в Закавказье, Иране, Средней Азии и на Ближнем Востоке. Экспансия во всех этих регионах продолжалась в царствования Александра II и Александра III. Взятые вместе, обе стратегии означали стремление к постепенному расширению Российской империи и сфер ее влияния по направлению к трем океанам — Атлантическому, Индийскому и Тихому. Но к началу XX в. стало ясно, что России не под силу одновременно вести активную, наступательную политику в столь разных и отдаленных друг от друга уголках планеты. Нужно было остановить свой выбор на одном из основных направлений, стараясь поддерживать на остальных относительно выгодный для России статус-кво. Именно это было сделано в 1907 г. в Иране, разделенном по условиям русско-британского соглашения на сферы влияния двух держав. Еще раньше русская экспансия на Дальнем Востоке была остановлена Японией.

Ход событий подталкивал царское правительство к тому, чтобы снова, как в первой половине XIX в., сосредоточиться на европейской политике, в первую очередь балканском вопросе. Однако, в отличие от времен Александра I и Николая I, Россия больше не была «жандармом Европы»; напротив, состояние ее военной машины представляло собой сильнейший (но, увы, вовремя не услышанный) аргумент против военного столкновения с любой из европейских держав.

Вопрос о неготовности русской армии к Первой мировой войне достаточно подробно исследован. Приведем лишь основные факты, свидетельствующие о том, что поражения, которые потерпели русские войска на германском фронте в 1915—1917 гг., были, по сути дела, предопределены заранее.

С одной стороны, накануне войны русская армия, включая обученных резервистов, была крупнейшей в мире (5,6 млн. человек против 4,9 млн. у Германии, занимавшей второе место). В 1908—1914 гг. Россия имела самые крупные среди великих держав военные расходы. С другой же стороны, стартовая позиция Российской империи в гонке вооружений, развернувшейся в первые годы XX в., оказалась гораздо хуже, чем у Германии и в какой-то степени даже у Австро-Венгрии. Неудачная война с Японией практически лишила Россию военного флота; о состоянии же армии генерал А. Поливанов, в то время помощник военного министра, говорил на закрытом заседании Государственной Думы в апреле 1912 г.:
«Не хватало почти половины комплекта обмундирования и снаряжения, ...винтовок, снарядов, обозов, шанцевого инструмента, госпитальных запасов; почти совсем не было... гаубиц, пулеметов, горной артиллерии, полевой, тяжелой артиллерии, искровых телеграфов, автомобилей... Скажу коротко: в 1908 г. наша армия была небоеспособной».
На момент выступления Поливанова ситуация заметно улучшилась, но все же к 1914 г. были исправлены далеко не все вопиющие недостатки. В частности, сохранялась острая нехватка артиллерии: к началу войны в составе русской пехотной дивизии были семь батарей полевой артиллерии, в германской же дивизии — 14. Так называемая «Большая программа перевооружения» была принята накануне войны, причем осуществить ее планировалось не ранее 1917 г.

Итак, боеготовность русской армии летом 1914 г. была далека от идеальной. Еще менее совершенным выглядело ее командование и руководство военного ведомства во главе с коррумпированным министром А. Сухомлиновым, на котором лежит значительная доля вины за недостаточную подготовку русских войск к боевым действиям. Тем более авантюристическим выглядит решение Николая II и его правительства вступить в войну, которую, исходя хотя бы из чисто военных соображений, стоило оттянуть по меньшей мере на несколько лет. Это решение было продиктовано ложно истолкованными государственными интересами, соображениями престижа и чести, великодержавными и панславистскими настроениями русской политической и военной элиты.

В ура-патриотическом хоре потонули голоса немногих здравомыслящих политиков. Одним из них был русский посол в Японии барон Р. Розен. В январе 1914 г. он говорил, выступая в Петербурге перед членами Государственного совета:
«Уже два десятилетия Европа живет под режимом двух союзов, в которые две непримиримо враждебные державы (Франция и Германия) сумели втянуть остальные большие державы... Единственный выход — либо в устранении этого коренного антагонизма, интересам России совершенно чуждого, либо в вооруженном столкновении, от которого России, всегда верной принятым на себя обязательствам, отклониться будет невозможно».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расстановка сил. Сербия

Новое сообщение ZHAN » 10 окт 2018, 10:12

Главная союзница России на Балканах, Сербия, Вовсе не была «невинной овечкой», жертвой агрессивности и экспансионизма Габсбургов, как о том летом 1914 г. трубили русские и французские газеты. После дворцового переворота 1903 г. и избавления от экономической и политической зависимости от Австро-Венгрии внешняя политика Белграда становилась все более энергичной и направленной на объединение всех южных славян под властью династии Карагеоргиевичей.
«Идеалом [сербских националистов] была территория империи Стефана Душана, наиболее выдающегося сербского правителя средневековья. Националистов воодушевлял тот прогресс, которого Сербия добилась за последнее время. В результате балканских войн численность населения королевства выросла с 2,9 млн. человек до 4,4 млн. Таким образом, несмотря на глубокое разочарование, вызванное аннексией Боснии и Герцеговины Габсбургами, страна достигла многого...»
(Jelavich, II, 109—110).

После того, как в результате балканских войн Турция была фактически вытеснена из Европы, а Болгария заметно ослаблена, основным противником Сербии стала Австро-Венгрия. Рассчитывать на осуществление великосербской мечты в результате стихийного распада государства Габсбургов в Белграде пока не могли: даже среди сербского населения монархии, несмотря на рост радикально-националистических настроений, вплоть до 1914 г. преобладала лояльность по отношению к австрийской династии. Для этого имелись главным образом экономические причины: с материальной точки зрения сербам в Австро-Венгрии жилось лучше, чем в Сербии, которая оставалась одним из самых бедных государств Европы. Поэтому добиться своей стратегической цели белградское правительство могло только после военного поражения дунайской монархии.

Нанести его Габсбургам в одиночку Карагеоргиевичи были не в состоянии, посему подключение главного сербского союзника, России, к конфликту с Австро-Венгрией являлось составной частью внешнеполитической стратегии Белграда.
«Объективно, ей (Сербии) такая война была больше необходима, чем Монархии, только военное поражение последней открывало шансы на присоединение к Сербии населенных сербами, хорватами, словенцами земель Венгрии и Австрии».
(Исламов. Австро-Венгрия в первой мировой войне, 18).

Всемерное укрепление союза с Россией, пропаганда великосербских и панславистских идей среди славянского населения Австро-Венгрии, перевооружение и интенсивная боевая подготовка сербской армии — все эти цели преследовала националистическая группировка «Народна одбрана», созданная в 1908 г. Ее членами были многие министры королевского правительства, деятели основных политических партий страны и почти вся сербская военная верхушка.

Наиболее радикальная часть военных создала позднее тайную организацию «Черная рука» («Объединение или смерть»), причастную к подготовке террористов, осуществивших сараевское убийство, Однако в 1913—1914 гг. ситуация на сербской политической сцене складывалась не в пользу национал-радикалов. Деятельность «Черной руки» беспокоила принца-регента Александра, фактического главу государства при престарелом короле Петре, и премьер-министра Н. Пашича, считавшего, что время для решающего столкновения с северным соседом еще не пришло. Даже соглашение о военно-политическом сотрудничестве с Россией, заключенное в январе 1914 г. (оно юридически закрепило давно существовавшее положение дел), не гарантировало сербам успех в возможной войне по целому ряду причин. К ним относились и недостаточная боеготовность сербской армии, и нестабильная политическая обстановка в самой Сербии, и, наконец, отсутствие у белградских политиков стопроцентной уверенности в том, что в случае очередного кризиса Россия не сделает выбор в пользу мира, как в 1909 г.

Исходя из вышеприведенных соображений, а также опасаясь нового военного переворота, принц-регент и сербское правительство попытались приструнить чересчур ретивых активистов «Черной руки». Была создана альтернативная группировка лояльных престолу офицеров во главе с П. Живковичем (так называемая «Белая рука»), в задачу которой входила постепенная нейтрализация полковника Д. Димитриевича и его сторонников. Борьбу против организации «Объединение или смерть» поддержала и Россия, в том числе русский посол в Белграде Н. Гартвиг, известный своими панславистскими убеждениями и горячей симпатией к сербам. Русское правительство было заинтересовано в стабильном развитии союзной страны и потому предпочитало умеренного националиста Пашича опасному радикалу Димитриевичу. К тому же у российской монархии, которой не понаслышке было известно, что такое политический терроризм, вызывала тревогу склонность «Черной руки» к подпольно-террористическим методам борьбы за осуществление своих целей.

Тем не менее ни поддержка Петербурга, ни сараевское убийство, причастность к которому «Черной руки» (но не сербского правительства!) была быстро доказана, ни последующая война, обернувшаяся для сербов неисчислимыми страданиями, не заставили власти Сербии быстро и решительно покончить с национал-радикалами, которые, по сути дела, обрекли свой народ на эти беды.

Только в 1917 г. в греческих Салониках, где пребывало тогда сербское командование, состоялся суд над руководителями «Черной руки», обвиненными в подготовке покушения на принца-регента. В ходе следствия Д. Димитриевич дал письменные показания, в которых признал причастность группировки «Объединение или смерть» к убийству эрцгерцога Франца Фердинанда. Некоторые историки предполагают, что это была ловушка, подстроенная по поручению принца Александра П. Живковичем, посетившим Аписа в тюрьме. Лидеру «Черной руки» якобы обещали помилование в обмен на признание, которое было необходимо Карагеоргиевичам, чтобы обелить себя в глазах австрийцев:
«Сербское правительство... готовилось к переговорам с Австро-Венгрией и хотело иметь документ, который перекладывал бы всю ответственность за сараевское убийство на организацию «Объединение или смерть».
(Писарев. Сараевское убийство..., 61—62).

Впрочем, это не единственная версия появления признания Димитриевича. Как бы то ни было, Апис и двое его товарищей были обвинены в государственной измене и расстреляны в Салониках 26 июня 1917 г. Другие деятели «Черной руки» к тому времени или погибли на фронте, или жили за границей, или подверглись менее суровым наказаниям.

Не стоит слишком высоко оценивать усилия официального Белграда по обузданию «Черной руки». Во-первых, эти усилия диктовались внутриполитическими соображениями, а не желанием улучшить отношения с Австро-Венгрией, против которой была прежде всего направлена деятельность радикалов. Во-вторых, убеждения высшего сербского руководства не слишком сильно отличались от взглядов Аписа и его друзей. Победоносные балканские войны довели националистические настроения в Сербии, можно сказать, до точки кипения. К тому же в Белграде понимали, в сколь непростое положение попала Россия на Балканах, где именно Сербия оказалась единственным, помимо Черногории, союзником Петербурга.

Такая ситуация была, несомненно, выгодной для сербов: уже не Белград действовал с оглядкой на Петербург, а Петербург — чем дальше, тем в большей степени — учитывал интересы и пожелания Белграда. Хвост понемногу начал вертеть собакой. Ситуация, сложившаяся к лету 1914 г. в русско-сербских отношениях, была зеркальным отражением связей германо-австрийских: в обоих случаях сильный партнер был вынужден идти на поводу у слабого. Это положение стало следствием ситуации, сложившейся на юго-востоке Европы после балканских войн: теперь уже
«не всегда великие были ведущими, а малые ведомыми, зачастую инициатива исходила от последних, они же создавали... конфликтные ситуации, усиливая общую напряженность в континентальном и глобальном масштабах»
(Исламов Т. М. Восточноевропейский фактор в исторической перспективе//Пролог...).

Тем не менее автор далек от стремления представить Сербию в роли «поджигателя войны № 1» или по крайней мере провокатора, больше других способствовавшего ее началу. У сербов были причины желать войны с Австро-Венгрией при поддержке России — но не войны мировой. И не летом 1914 г., когда в силу описанных обстоятельств Сербия не была как следует готова к бою. Удивительная особенность Первой мировой вообще заключается в том, что в момент начала этой войны ее не хотел почти никто из лидеров великих и малых держав — но она тем не менее началась. Случилось так, что война оказалась развязана и в то же время возникла как бы сама собой, под влиянием обстоятельств, рабами которых оказались монархи, министры, военачальники — и в конечном итоге подвластные им народы и армии.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расстановка сил. Великобритания и Франция

Новое сообщение ZHAN » 11 окт 2018, 09:47

Стратегические цели внешней политики двух западных держав были практически неизменными на протяжении многих десятилетий. Франция после поражения в войне 1870—1871 гг. с Пруссией-Германией не переставала мечтать о реванше и возвращении потерянных Эльзаса и Лотарингии. Англия, которая еще в середине XIX в. стала обладательницей крупнейшей колониальной империи и господствовала на морях, стремилась к сохранению и упрочению этого положения, которое, однако, к концу столетия оказалось под угрозой со стороны держав, стремившихся к переделу мира. В результате
«британское правительство осознало, что Великобритания — империя, находящаяся в обороне, и ее ресурсов может и не хватить для защиты столь крупных приобретений».
(Joll, 177).

Однако долгое время не было ясно, кто станет главным соперником Лондона в борьбе за мировое господство.

До середины 90-х гг. XIX в. складывалось впечатление, что таким соперником — во всяком случае, в Африке и Юго-Восточной Азии — будет Франция. Острые противоречия между британскими и французскими интересами при разделе африканских колоний несколько раз едва не привели к вооруженному столкновению. К тому же до начала XX в. французский военно-морской флот был вторым по величине после английского. Однако в 90-е гг. внешнеполитические приоритеты Парижа определились окончательно: первое место в списке задач французской политики заняло сведение счетов с Германией. Шансы Франции добиться этой цели возросли после заключения в 1891—1893 гг. ряда соглашений с Россией, оформивших военно-политический союз двух стран. Тем самым было покончено с изоляцией Французской республики, сохранявшейся на протяжении более чем 20 лет. Заметное снижение доли ассигнований на флот при общем росте военных расходов Франции показывало, что в Париже уже не намерены бороться с Англией за колонии, а предпочитают как следует подготовиться к войне в Европе с «бошами».

Сближение между Великобританией и Францией привело, как уже говорилось, к возникновению в 1904 г. «Сердечного согласия». Колониальные споры в Африке и Азии были разрешены. Кроме того, в рамках англо-французских договоренностей Лондон обязался провести реформу своих до той поры незначительных сухопутных сил — с тем, чтобы в случае необходимости иметь возможность послать на континент экспедиционный корпус для поддержки французов. Впрочем, вплоть до 1911 г. условия военного сотрудничества между двумя державами не были сформулированы достаточно четко, и даже после этого либеральное правительство Великобритании предпочитало делать вид, что не связано никакими обязательствами на континенте. Как бы то ни было, Франция добилась дипломатического прорыва: теперь ее союзниками являлись крупнейшая морская (Англия) и одна из крупнейших сухопутных (Россия) держав. К тому же после разрешения итало-французского спора вокруг Туниса Париж и Лондон стали вовсю обхаживать Италию, стремясь оторвать ее от союза с Германией и Австро-Венгрией. Центральные державы были особенно озабочены укреплением франко-британо-итальянского морского сотрудничества в Средиземноморье.

Западные союзники неодинаково относились к своим потенциальным противникам — Берлину и Вене.

Непримиримая франко-германская вражда в 1870—1914 гг. оставалась, можно сказать, аксиомой европейской политики. Это лишний раз подтвердил марокканский кризис 1911 г., когда борьба Франции и Германии за влияние в этой далекой стране едва не привела к войне в Европе.

Англичане не были настроены столь решительно и вплоть до провала миссии Р. Холдейна в 1912 г. не оставляли попыток наладить с Берлином конструктивный диалог. Только в самый канун мировой войны стало ясно, что
«идея заключить колониальное соглашение между Англией и Германией... — по типу англо-французского или англо-русского — была бесплодной, поскольку их соперничество базировалось на более широкой основе»
(Joll, 185).

К Австро-Венгрии же в Лондоне относились достаточно ровно и иногда даже благожелательно. Во всяком случае, серьезных противоречий между обеими странами не возникало, и в августе 1914 г., провожая покидавшего Вену английского посла М. Банзена, Берхтольд посетовал:
«Мне кажется абсурдным, что столь добрые друзья, как Англия и Австрия, находятся в состоянии войны».
Как справедливо отмечает один из лучших знатоков австро-британских отношений в начале XX в. Ф. Р. Бридж,
«железная логика равновесия сил... привела в 1914 г. к участию Великобритании в [ее] первой и последней войне против дунайской монархии»
(Bridge F.R. Great Britain and Austria-Hungary 1906—1914: A Diplomatic History. L., 1972.)

Формально замечание о «первой и последней» войне Великобритании против Австрии не совсем верно: во время Семилетней войны 1756—1763 гг. обе державы также враждовали). В отношениях Австро-Венгрии с Францией каких-либо трений вплоть до 1914 г. тоже не наблюдалось — просто потому, что интересы двух стран практически нигде не пересекались.

Англо-русские противоречия до некоторого времени оставались не менее, а может быть и более серьезными, чем англо-германские. Во время русско-японской войны 1904— 1905 гг. Великобритания была полностью на стороне Японии, которой предоставляла разнообразную помощь. В то же время союзница России Франция не оказала Петербургу сколько-нибудь существенной поддержки — как из-за недостатка возможностей, так и стремясь избежать трений с Лондоном. Отношения между Россией и Англией после этого оставались настолько неприязненными, что заключение в 1907 г. русско-британского договора стало настоящей международной сенсацией. Это событие явилось, на мой взгляд, важнейшим следствием стратегического выбора между западной и восточной стратегиями, о котором говорилось выше и который был сделан русским правительством после Мукдена и Цусимы в пользу западного, направления. Тем не менее о прочном русско-британском союзе вплоть до 1914 г. говорить не приходится: договор 1907 г. касался лишь раздела сфер влияния в Иране и Средней Азии. Из всех соглашений, связавших между собой Великобританию, Францию и Россию, полноценным союзом могло быть названо лишь русско-французское.

Итак, последние семь лет перед катастрофой западные союзники и Россия находились в одной упряжке. Ее прочность не стоит переоценивать именно потому, что для России и Англии этот союз не являлся жизненно важным. Его существование было вызвано тем, что, с одной стороны, в Петербурге отдали предпочтение европейской, особенно балканской политике перед дальнейшей экспансией на Ближнем и Дальнем Востоке, а с другой — в Лондоне решили, что борьба с Германией принесет «туманному Альбиону» больше выгод, чем соперничество с Россией на азиатских просторах. Видимо, сыграла свою роль инерция мышления британских государственных деятелей и дипломатов, со времен Людовика XIV привыкших с подозрением смотреть на континент, стремясь не допустить там чрезмерного усиления той или иной державы. Поскольку кайзеровская Германия претендовала на роль европейского, а то и мирового гегемона, именно против нее — пусть и без особого желания — должен был выступить британский лев.

Положение Франции было намного более простым и одновременно более сложным. Простым — потому, что унижение, пережитое французами в 1870—1871 гг., и милитаристско-националистический характер режима Вильгельма II препятствовали мирному урегулированию франко-германского конфликта. Можно сказать, что Франция знала своего врага в лицо и имела достаточно времени для подготовки к решающей схватке. Сложным — потому, что надеяться на реванш Париж мог лишь в случае поддержки со стороны Англии и России, а эта поддержка, как мы уже выяснили, не была само собой разумеющейся. Поэтому именно Франция являлась душой Антанты, и летом 1914 г. французское руководство не испытывало особых сомнений, вступая в войну. Нельзя сказать, что западные державы желали этой войны, но обе они приняли ее: Англия — после долгих колебаний, Франция — практически сразу после того, как стало ясно, что Германия и Россия не намерены оставаться в стороне от австро-сербского конфликта.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расстановка сил. Италия, блоки

Новое сообщение ZHAN » 12 окт 2018, 08:50

Позиция Италии в предвоенные годы и месяцы была очень щекотливой. С одной стороны, она продолжала оставаться членом Тройственного союза, причем итало-германо-австрийский договор был в 1912 г. продлен еще на пять лет. С другой стороны, с одним из союзников, Австро-Венгрией, Италию разделяли достаточно серьезные противоречия, связанные, во-первых, со стремлением Рима получить те провинции дунайской монархии, где проживало итальянское население (Трентино, а позднее также Далмацию и Истрию), а во-вторых, с желанием утвердиться в Албании, превратив Адриатику во внутреннее итальянское море. К тому же общественное настроение в Италии на протяжении всех тридцати лет ее участия в Тройственном союзе оставалось неизменно антиавстрийским: сказывалась память о владычестве Габсбургов на севере Апеннин и борьбе с ними в годы Рисорджименто.

Впрочем, в правящих кругах Италии были деятели, искренне стремившиеся к выполнению союзнических обязательств — например, начальник генерального штаба итальянской армии генерал Поллио, который в сентябре 1913 г. участвовал в совместных маневрах центральных держав и произвел хорошее впечатление даже на такого ярого противника итальянцев, как Конрад фон Гетцендорф.

«Его серьезность, спокойствие и внимательность вызывали симпатию и доверие, — вспоминал Конрад. — Мне казалось, что, говоря о верности [Италии] своим обязательствам, он ведет себя честно и открыто...» Но «генерал Поллио не был Италией», — с горечью добавлял начальник австро-венгерского генштаба.

Позиция итальянского политического руководства была совсем иной. Ни премьер-министр Дж.Джолитти, ни министр иностранных дел маркиз ди Сан-Джулиано не считали, что вступление в войну на стороне Германии и Австро-Венгрии принесет Италии какие-либо выгоды. Военная слабость Италии, претендовавшей на создание собственной колониальной империи в Африке и Средиземноморье, проявилась к тому времени уже не раз. В 1896 г. итальянцы, попытавшиеся завоевать Абиссинию (Эфиопию), потерпели при Адуа позорное поражение от армии абиссинского негуса (императора), вооруженной луками, копьями и кремневыми ружьями. В 1911 г. Италия развязала войну против Османской империи в Ливии, но сумела покорить эту территорию лишь после того, как турки, подвергшиеся нападению балканских стран, запросили мира. Помня об этих неудачных операциях, в Риме не хотели портить отношения с Англией и Францией, чей объединенный флот в Средиземном море мог легко уничтожить итальянские эскадры и атаковать беззащитное побережье Апеннинского полуострова.

К внешним факторам нужно добавить и внутриполитические — свойственную Италии правительственную чехарду и общую социальную нестабильность. Летом 1914 г. будущий фашистский диктатор Б. Муссолини, в ту пору еще радикальный социалист, угрожал правящим кругам: «Италия не намерена вставать на путь самоуничтожения, она преследует одну цель — абсолютный нейтралитет. Либо правительство смирится с этой необходимостью, либо пролетариат принудит его к этому всеми доступными ему средствами». Сам Муссолини спустя всего лишь несколько месяцев стал горячим сторонником вступления Италии в войну (правда, на стороне Антанты), однако в тот момент его пацифистские призывы отражали мнение значительной части итальянского общества.

Исходя из всех этих соображений, шеф итальянской дипломатии Сан-Джулиано в самый разгар июльского кризиса отмечал, что «в настоящий момент мы должны оставить всех дома и за границей в неведении относительно нашей позиции и решений и постараться обеспечить позитивное развитие событий». Это означало — развитие, благоприятное для Италии, позволяющее ей достичь своих внешнеполитических Целей, не прилагая к тому серьезных военных усилий. Самая слабая из европейских держав, Италия действительно не хотела войны, но и не желала остаться не у дел при будущем дележе добычи победителями. Отсюда — тайный торг, который организовало итальянское правительство между двумя враждующими блоками позднее, весной 1915 г., ожидая, кто предложит ему больше в случае присоединения Италии к одному из них. Пока же, летом 1914-го, в Риме предпочитали оставаться в стороне...

Итак, в 1914 г. два блока европейских держав были одновременно готовы и не готовы к большой войне.

Готовы, поскольку состав обеих коалиций (за исключением Италии, Румынии, Греции и Болгарии, вставших на ту или иную сторону уже в ходе войны) окончательно определился, а возможностей для мирного разрешения накопившихся между ними противоречий оставалось все меньше.

Не готовы потому, что почти во всех странах, оказавшихся причастными к возникновению мирового пожара, программы перевооружения не были доведены до конца, внутриполитическая обстановка не всегда отличалась стабильностью, а само сараевское убийство поначалу не рассматривалось ни в одной из европейских столиц (включая Вену, Петербург, Берлин и Белград) как повод к столкновению европейского масштаба.

Если в 1908 г. Антанта и центральные державы не стали воевать из-за Боснии, в 1911 -м — из-за Марокко, а в 1913-м — из-за Албании, почему в 1914 г. они должны были взяться за оружие из-за безумной выходки группы молодых сербов? :unknown:

Проблема, однако, заключалась в том, что каждый из перечисленных кризисов множил число взаимных обид, комплексов и предрассудков и сужал пространство для дипломатического маневра в случае нового обострения обстановки. Если уж говорить о подлинных виновниках Первой мировой войны, то ими нужно считать национализм и милитаризм.
«...Главный корень войны уходит в толщу кризиса самой современной цивилизации, которая не сумела перекрыть один из опаснейших каналов технического прогресса... Слабость и непоследовательность попыток положить предел разраставшейся опухоли милитаризма и были... важнейшей причиной мировой войны».
(Истягин. Пролог..., 56—57).

В такой обстановке взрыв мог произойти когда угодно. Волею судьбы это случилось после Сараево.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Жребий

Новое сообщение ZHAN » 14 окт 2018, 14:52

Еще не были похоронены жертвы сараевского убийства, а «партия войны» в Вене уже поняла: случившееся — прекрасный шанс свести счеты с Сербией, раз и навсегда избавиться от опасного «балканского Пьемонта». «Сейчас или никогда» — под этим лозунгом выступили не только давний сторонник войны Конрад фон Гетцендорф, но и министры иностранных дел и обороны — Л. Берхтольд и А. Кробатин. Шеф Балльхаусплац хоть и советовал дождаться предварительных результатов расследования сараевского преступления, однако предупреждал, что
«в случае слишком долгого ожидания может быть упущен... момент, когда общественное мнение Европы находится под впечатлением злодейского убийства... Полное же игнорирование кровавой драмы (т. е. отсутствие решительных действий по отношению к Сербии. — Я.Ш.) равнялось бы отказу от нашего статуса великой державы — со всеми вытекающими из этого неблагоприятными политическими и моральными последствиями».
Между тем расследование убийства эрцгерцога и его супруги продвигалось довольно быстро. Террористы, готовившие и осуществившие покушение, были задержаны или на месте, или несколько дней спустя. Поначалу члены «Млады Босны» хранили молчание, но затем один из них, Данило Илич, то ли из страха, то ли после того, как ему пообещали помилование, рассказал следователям все, что знал.

(По иронии судьбы именно Илича вместе с еще двумя террористами впоследствии казнили. Остальные, в том числе Г. Принцип, были — одни благодаря смягчающим обстоятельствам, другие из-за несовершеннолетия — приговорены к длительным срокам тюремного заключения. Принцип, а также Н. Чабринович и Т. Грабеж умерли в 1916—1918 гг. в тюрьме от туберкулеза.)

Стало ясно, что к организации сараевского убийства причастна «Черная рука», однако никаких доказательств того, что убийцы Франца Фердинанда были связаны с официальными властями Сербии, обнаружить не удалось. Специальный представитель Австро-Венгрии Ф. Визнер, посланный в Сербию для расследования обстоятельств подготовки теракта, докладывал 13 июля 1914 г.:
«Доказать и даже подозревать сербское правительство в том, что оно было осведомлено о покушении, либо участвовало в его осуществлении и подготовке, либо предоставило для него оружие, — не представляется возможным».
Сами сербские лидеры вели себя после гибели Франца Фердинанда вполне корректно: король и принц-регент даже выразили соболезнования Францу Иосифу. Правда, в Белграде царило приподнято-воинственное настроение, а националистическая сербская печать преподносила убийство как следствие агрессивной политики Вены и Будапешта по отношению к южным славянам.

10 июля неожиданно умер от сердечного приступа русский посол в Сербии Н. Гартвиг — причем в тот момент, когда он находился на приеме у австрийского посла В. Гизля, которому пришел разъяснить позицию своего правительства. Эта смерть вызвала в Белграде новую волну антигабсбургской истерии: Вену подозревали в отравлении Гартвига, известного своим ярым панславизмом и просербской позицией. Но всех этих антиавстрийских выпадов было, мягко говоря, недостаточно для развязывания войны против Сербии.

Тем не менее в Вене были намерены действовать. Однако для начала императорское и королевское правительство решило уточнить позицию Германии: собирается ли она в случае военного столкновения прийти на помощь союзнику?

Чтобы установить это, 4 июля в Берлин отправился секретарь министерства иностранных дел граф А. Хойош. Он вез два документа: личное послание Франца Иосифа Вильгельму II и наскоро переработанный с учетом изменившейся ситуации меморандум Мачеко.

«Покушение на моего несчастного племянника, — писал старый император, — есть прямое следствие агитации русских и сербских панславистов, чьей единственной целью является ослабление Тройственного союза и разрушение моей империи... Речь идет о хорошо организованном заговоре, нити которого ведут в Белград... О примирении... с Сербией... теперь и думать не приходится... Сербия должна быть исключена из числа политических факторов на Балканах».

Ответ Вильгельма II и канцлера Т. Бетман-Гольвега был обнадеживающим: Германия исполнит свои обязательства по отношению к дунайской монархии. В то же время в разговоре с австрийским послом Л. Сегени кайзер отметил, что «с этой акцией (против Сербии) нельзя медлить», поскольку
«Россия... еще совсем не подготовлена к войне и скорее всего не решится взяться за оружие».
Именно здесь Вильгельм совершил роковую ошибку, недооценив решимость России (а позднее и Англии) воевать. Трудно сказать, как развивались бы события, если бы кайзер и его дипломаты верно оценили ситуацию и не предоставили Вене однозначной поддержки, и что в таком случае предприняла бы Австро-Венгрия. Тем не менее имелось рациональное зерно в рассуждениях германского императора, советовавшего Вене не медлить с нападением на Сербию. Как отмечает чешский историк А. Скрживан,
«если бы... габсбургская монархия нанесла удар по Сербии сразу же после покушения, когда общественное мнение и европейские правительства еще находились под сильным впечатлением от террористического акта, для парижского и лондонского кабинетов было бы по меньшей мере весьма затруднительно настаивать на вступлении своих стран в войну на стороне России — если бы последняя решила поддержать своего балканского клиента силой оружия. Иными словами, в случае быстрых действий со стороны Австро-Венгрии можно было предполагать, хоть и без большой уверенности, что война останется локальной, без участия России...»
(Skrivan. Cisarskd politika..., 242).

Эти рассуждения небесспорны. Скорее всего, Россия вступилась бы за Сербию даже в случае колебаний со стороны западных союзников, т.к. в Петербурге у руля стояли люди, убежденные в том, что очередное невмешательство России в балканские дрязги означало бы ее конец как великой державы. Тем не менее именно стремление к быстрой локальной войне, в которой Сербия будет разгромлена еще раньше, чем придет в движение «русский паровой каток», определяло действия венской «партии войны» в первые дни июльского кризиса.

Реализации этих намерений мешал ряд внутриполитических обстоятельств. Конраду, Берхтольду и их единомышленникам не удалось сразу привлечь на свою сторону премьер-министра Венгрии графа И. Тису, который не считал неизбежным военное разрешение конфликта с Сербией.
«Тиса ясно сознавал, что эта война ничего хорошего не сулит ни Монархии, ни Венгрии... Победа привела бы к усилению центра-лизаторских устремлений венской камарильи, радикальному нарушению дуалистического равновесия... Он, как и вся венгерская политическая элита, в собственных национальных интересах решительно противился любым новым территориальным приобретениям как для самой Венгрии, так и для Австрии... Граф Тиса категорически возражал против захвата сербских территорий».
(Исламов. Австро-Венгрия в Первой мировой войне, 24).

Действительно, ни Венгрия, ни Цислейтания не были заинтересованы в аннексии Сербии, поскольку это принесло бы Габсбургам еще несколько миллионов славянских подданных, в большинстве своем нелояльных. Тем самым под и без того непрочное здание дуализма была бы подведена мощнейшая мина. Возможное же триалистическое решение (создание под скипетром Габсбургов югославянского королевства, равноправного с Венгрией и Австрией) было похоронено вместе с убитым наследником престола.

7 июля на совещании общего совета министров Австро-Венгрии (т. е. глав правительств обеих частей монархии и «совместных» министров иностранных дел, обороны и финансов) граф Тиса решительно выступил против войны. Но уже спустя неделю он сдался: 14 июля вместе с остальными членами совета премьер-министр Венгрии поддержал предложение предъявить Сербии ультиматум, составленный в самых жестких выражениях. На следующий день, выступая в нижней палате венгерского парламента, Тиса заявил, что война неизбежна.

Очевидно, изменение его позиции было вызвано несколькими факторами. Среди них можно назвать полученные из Берлина заверения в верности Германии союзническому долгу (Тиса всегда отличался прогерманскими настроениями); позицию старого императора, склонявшегося к войне; аргументы одного из советников Тисы — графа И. Буриана, считавшего, что если Австро-Венгрия не станет воевать с Сербией, это вызовет ощущение безнаказанности у Румынии, которая предъявит претензии на Трансильванию; наконец, усиление милитаристских настроений в Венгрии, где в пользу войны начали высказываться как деятели оппозиции, так и приверженцы самого Тисы.

Итак, глава венгерского правительства «сломался» и перешел в лагерь сторонников войны. Теперь осуществлению их планов мешали другие, казалось бы мелкие, но на самом деле немаловажные обстоятельства.

Императорская и королевская армия, как обычно, оказалась неподготовленной к резкому обострению международной ситуации. Об ущербности мобилизационных планов и недостатках в расчетах австро-венгерских стратегов речь подробнее пойдет в следующих постах. Пока же отметим лишь одну деталь. С некоторых пор значительной части личного состава вооруженных сил монархии — главным образом солдатам, призванным из сельской местности, — ежегодно в июле — августе предоставлялись отпуска, во время которых они могли помочь своим семьям в уборке урожая. Экономические преимущества этой меры были несомненны, однако обороноспособность монархии каждое лето оказывалась ослабленной. 1914 год не стал исключением, несмотря на то что сразу после сараевского убийства большая часть военнослужащих, имевших право на летние отпуска, еще находилась в своих подразделениях. Тем не менее отпуска отменены не были. В результате в середине июля Конраду фон Гетцендорфу доложили, что армейские корпуса, дислоцированные в Будапеште, Инсбруке, Граце, Аграме (Загребе), Кракове, Прессбурге (Братиславе) и Темешваре (Тимишоаре), не могут быть укомплектованы ранее 25 июля. Начать боевые действия против Сербии ранее этого срока монархия была не в состоянии.

Стремясь ввести в заблуждение страны Антанты, австровенгерское руководство делало вид, что и не помышляет о военных приготовлениях. Многие военные, дипломаты и высшие чиновники демонстративно уехали в отпуска. Франц Иосиф находился на курорте в Бад-Ишле.

(На другом австрийском курорте в это время проходил курс лечения сербский военачальник Р. Путник, действительно обманутый показным спокойствием венских правящих кругов; позднее, когда началась война, старый император поступил с ним по-рыцарски, предоставив возможность спокойно вернуться на родину и встать во главе сербских войск.)

Однако на Балльхаусплац кипела работа: здесь готовили такой ультиматум, согласиться с условиями которого и тем самым избежать войны Белград был бы не в состоянии. Один из сотрудников министерства иностранных дел вспоминал:
«У меня было чувство, словно я нахожусь не в политическом ведомстве, а в мастерской художника. Должен был быть создан документ, призванный ошеломить мир...»
19 июля общий совет министров одобрил текст ноты. На следующий день она была разослана дипломатическим представительствам монархии за рубежом. Тогда же — когда документ уже находился в пути! — Берхтольд ознакомил с текстом императора. Франц Иосиф заявил, что нота составлена в слишком сильных выражениях, но ничего не возразил, когда министр коротко ответил ему: «Так было нужно».

Вечером 20 июля австрийский посол в Сербии В. Гизль получил текст ультиматума, однако передать его сербскому правительству он должен был лишь 23-го. Здесь сыграло роль обстоятельство, благодаря которому развязка конфликта оказалась оттянута еще на несколько дней: продолжался визит президента Франции Р. Пуанкаре в Россию, и в Вене не хотели, чтобы лидеры двух враждебных держав, узнав о демарше Австро-Венгрии, получили возможность без промедления выработать план совместных действий. Ультиматум нужно было вручить сербам уже после того, как Пуанкаре покинет Петербург.

Почти трое суток судьба Европы в виде пары листков с текстом австро-венгерской ноты мирно лежала в сейфе императорского и королевского посольства в Белграде.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Жребий брошен

Новое сообщение ZHAN » 15 окт 2018, 09:40

«Господа, это не ультиматум, это вообще не дипломатический документ, а самый обыкновенный Regimentskoman-dobefehl (приказ по полку)! Согласиться с такими требованиями не может ни одно государство на свете; война неизбежна!»
Так заявил своим офицерам командир 88-го пехотного полка австрийской армии граф Антон Берхтольд (родственник министра иностранных дел), ознакомившись с текстом ноты, который был накануне передан послом В. Гизлем правительству Сербии.
Изображение

В тот день, 24 июля 1914 г., это поняли все или почти все, кроме самых неисправимых оптимистов. В Петербурге русский министр иностранных дел С. Сазонов отреагировал на известие об ультиматуме почти так же, как австрийский полковой командир, заявив, что дело идет к европейской войне. Именно европейской, и в Вене на сей счет уже не могли питать никаких иллюзий. Ведь несколькими днями ранее, еще находясь в России, президент Франции Р. Пуанкаре в разговоре с австрийским послом Ф. Сапари заявил, прозрачно намекая на Сербию и сараевское убийство, что «правительство страны не может нести ответственность за действия, которые планировались кем-то на ее территории». А затем без обиняков добавил, что «у Сербии есть друзья». Русское же правительство могло обойтись и без подобных предупреждений: обязательства Петербурга перед Белградом, закрепленные январским договором 1914 г., были четки и недвусмысленны.

Ультиматум действительно не оставлял сербам практически никакого пространства для маневра. Дунайская монархия сформулировала свои требования, в соответствии с которыми сербское правительство должно было, в частности:
«...Преследовать любые публикации..., общий тон которых направлен на подрыв территориальной целостности [австро-венгерской] монархии; ...уволить с военной и административной службы всех лиц, виновных в ведении пропаганды против Австро-Венгрии, имена которых императорское и королевское правительство сообщит королевскому [сербскому] правительству...; согласиться с участием органов императорского и королевского правительства в преследовании на территории Сербии подрывного движения, направленного против целостности монархии».
Последнее означало фактическую утрату Сербией значительной части своего суверенитета. Принять это условие белградское правительство не могло — но удивительно уже то, что оно согласилось со всеми остальными условиями!

Сербия явно не желала преждевременной войны — настолько, что когда текст ответа сербов, врученного послу Гизлю вечером 25 июля, стал известен Вильгельму II, тот с изумлением и видимым облегчением заметил:
«Повода к войне больше нет».
Кайзер советовал статс-секретарю министерства иностранных дел Ф. фон Ягову предложить австрийцам занять Белград в качестве «города-заложника» и продолжать переговоры с сербами — но не воевать! Однако Вильгельм снова ошибся.
Во-первых, оккупация габсбургской армией даже небольшого участка сербской территории уже означала бы войну.
Во-вторых, в Вене хотели воевать, и отказ Белграда удовлетворить самое унизительное из требований монархии послужил австро-венгерскому руководству основанием для разрыва отношений и начала войны.

Повторю еще раз: в тот момент, в отличие от первых дней июля, у Франца Иосифа и его советников уже не могло быть практически никаких, даже призрачных надежд на то, что Россия останется в стороне от конфликта. Время для локальной войны, если она была вообще возможна, оказалось упущено. Сразу после получения ультиматума, 24 июля, принц-регент Александр обратился к Николаю II с отчаянной просьбой помочь Сербии:
«Мы не в состоянии защитить себя сами... Мы умоляем Ваше Величество прийти нам на помощь как можно скорее... Мы искренне надеемся, что этот призыв найдет отклик в Вашем великодушном славянском сердце».
На следующий день русское правительство постановило, что в случае, если Сербия подвергнется нападению, Россия выступит на ее стороне.

Но даже сознавая, что вступление России в войну может вызвать цепную реакцию, в результате которой великие державы, верные своим союзническим обязательствам, будут вынуждены воевать друг против друга, правящие круги Австро-Венгрии пошли ва-банк — чтобы победить или погибнуть. Как заметил граф А. Хойош,
«мы не хотим быть «больным человеком Европы», лучше уж быстрая смерть».
Такая позиция могла бы даже показаться смелой и рыцарски-благородной, хоть и несколько анахроничной (как, впрочем, очень многое в австро-венгерской монархии в начале XX в.), если бы ставкой в безумной игре, затеянной Веной, не были миллионы жизней. Воистину,
«был ли еще во всемирной истории случай, когда столь трагическое решение было принято со столь преступным легкомыслием?»
(Кайзеры, 535).

Однако тот же упрек в легкомыслии можно было адресовать и правящей верхушке по меньшей мере двух других великих держав — Германии и России.

Впрочем, Франца Иосифа, которому в августе 1914-го исполнилось 84 года, трудно заподозрить в авантюризме: для этого он был слишком опытен. Если многие его министры и дипломаты действительно чувствовали себя в дни июльского кризиса как игроки, которым предстоит или сорвать крупный куш, или проиграться в пух, самим императором, судя по всему, руководили совсем иные чувства. Это были глубокий пессимизм и фатализм — следствие длинной череды политических поражений и личных потерь, понесенных Францем Иосифом за его долгую жизнь. Утром 25 июля, в ожидании телеграммы из Белграда с ответом сербов, император, по воспоминаниям приближенных, заметно нервничал, но затем, когда все уже было ясно, неожиданно успокоился и в этом странном спокойствии подписал приказ о мобилизации против Сербии. «Я сделал все что мог, но теперь все кончено», — печально, однако все так же спокойно сказал он Катарине Шратт, придя навестить ее в тот вечер.

По словам тогдашнего министра финансов монархии Лео фон Билинского, Франц Иосиф давно предчувствовал катастрофу и еще весной 1913 г. говорил о возможности в ближайшем будущем европейской войны. Он не хотел и боялся ее, но остановить события не мог: логика престижа , ставшая для Австро-Венгрии логикой выживания, толкала старого монарха и его государство на поле брани. И когда дело все-таки приняло неблагоприятный оборот, Францу Иосифу ничего не оставалось, кроме как подчиниться судьбе с мужеством отчаяния — тем печальным мужеством, с каким он когда-то встретил поражения при Сольферино и Садовой, а позднее — известия о смерти брата, сына, жены...

Франц Иосиф — одна из самых пассивных фигур, участвовавших в июльском кризисе. Но в этой пассивности была своеобразная мудрость: в отличие от собственных и иностранных министров и генералов, в отличие от кайзера, царя, французского президента, сербского принца-регента и других политиков и государей старый император летом 1914-го чувствовал себя не творцом истории, а пешкой в Божьих руках. И, быть может, он оказался ближе к истине, чем все остальные. Пожалуй, только германский канцлер Бетман-Гольвег испытал тогда подобное чувство, сказав одному из своих помощников, что
«рок, неподвластный людям, овладел Европой».
Если в истории действительно есть роковые, мистические моменты, то к их числу стоит отнести конец июля и первые дни августа 1914 г.

Далее события развивались лавинообразно. С 11 часов утра 28 июля Австро-Венгрия находилась в состоянии войны с Сербией. В ответ на объявленную Францем Иосифом мобилизацию Николай II отдал приказ о частичной мобилизации четырех военных округов — Московского, Киевского, Одесского и Казанского. (Нужно отметить, что в июле военные приготовления Австро-Венгрии велись исключительно против Сербии, никаких передвижений войск у русской границы не происходило.)

Инициатива британского министра иностранных дел Э. Грея, предложившего созвать конференцию великих держав для урегулирования конфликта, не нашла отклика в Вене и Берлине.

«Это лишнее! — самоуверенно заявил Вильгельм II. — Я соглашусь участвовать [в конференции], только если Австрия попросит меня об этом, что маловероятно. По вопросам, касающимся чести и самой жизни, консультироваться не о чем».

Руководство Германии, однако, полагало, что войны можно будет избежать, если Австро-Венгрия пойдет на прямые переговоры с Россией. В тот же день 28 июля французский посол в Петербурге М. Палеолог заверил Николая II, что в случае разрастания конфликта и подключения к нему Германии Россия может безусловно рассчитывать на выполнение Францией ее союзнического долга.

В ночь на 29 июля начался продолжавшийся несколько дней оживленный обмен телеграммами между кайзером и царем. Получив заверения Вильгельма II в том, что Берлин окажет давление на Вену с целью улаживания австро-сербского конфликта, Николай II 29 июля приостановил действие приказа о частичной мобилизации (которая, в свою очередь, проводилась только против Австро-Венгрии, но не против Германии). В тот же день в Лондоне министр Грей предупредил немецкого посла князя Лихновского, что Германия не вправе рассчитывать на нейтралитет Англии при любом развитии событий. Тем не менее Грей отказался дать Франции гарантии того, что в случае войны с немцами Англия будет на ее стороне:
«Было бы нечестно вводить господина Камбона (французского посла в Лондоне) в заблуждение, заставляя его предполагать, что мы определились относительно того, что мы намерены предпринять в ситуации, возникновения которой все еще надеемся избежать».
Великолепный образец изящно-бессмысленного дипломатического языка, которым так блестяще владел Эдуард Грей!

30 июля немецкие дипломаты предприняли отчаянные, но безуспешные попытки заручиться гарантией британского нейтралитета в случае войны Германии с Францией. Одновременно канцлер Бетман-Гольвег тщетно пытался убедить Берхтольда в необходимости или пойти на прямые переговоры с Россией, или принять английское посредничество в конфликте с Сербией.

Первый вариант, даже если бы Вена согласилась с ним, был не слишком привлекателен для Петербурга: там полагали, что разговаривать надо не с австрийцами, а с немцами. Еще 28-го числа С. Сазонов направил послу России в Лондоне графу Бенкендорфу телеграмму, в которой говорилось:
«Мои беседы с германским послом укрепляют во мне предположение, что Германия поддерживает неуступчивость Австрии. Берлинский кабинет, повидимому, совершенно не влияет на своих союзников... Мне кажется, что Англия, более чем всякая иная держава, могла бы еще попытаться... побудить германское правительство к нужным шагам. Ключ положения находится, несомненно, в Берлине».
Здесь русская дипломатия допустила ошибку: именно прямые контакты с Австро-Венгрией, быть может, еще могли спасти мир, поскольку Германия, судя по тогдашнему настроению Вильгельма II и Бетман-Гольвега, вряд ли стала бы возражать против русско-австрийской договоренности. Однако руководители внешней политики России полагали, что злыми гениями ситуации являются кайзер и его окружение, подстрекающие Вену к агрессивным действиям против Сербии.

Тем временем военная машина набрала обороты, австрийские канонерские лодки и артиллерийские батареи уже подвергли обстрелу Белград (узнав об этом, в Петербурге Сазонов в разговоре с австрийским послом Сапари сорвался на крик). 30 июля Австро-Венгрия и Россия начали всеобщую мобилизацию. Французское правительство во избежание пограничных инцидентов, которые могли бы спровоцировать войну, а также стремясь убедить Англию в своем миролюбии и заставить ее под держать Францию, приказало войскам отойти от германской границы на 10 км.

31 июля Германия объявила Kriegsgefahrzustand — «состояние военной опасности», предшествующее всеобщей мобилизации. Германское правительство предъявило России ультиматум: не позднее чем через 12 часов прекратить мобилизацию — или вступить в войну с Германией. В тот же день ультиматум был послан и в Париж: Франции предлагалось в течение 18 часов объявить о своем нейтралитете. Ответ французского правительства звучал лаконично:
«Франция будет действовать в соответствии со своими интересами».
В 5 часов 15 минут вечера во Франции была объявлена всеобщая мобилизация.

1 августа вместо ответа России на немецкий ультиматум кайзер получил последнюю отчаянную телеграмму «дорогого Ники» — Николая II:
«Понимаю, что ты вынужден провести мобилизацию, но хотел бы получить от тебя гарантии, подобные тем, которые я дал тебе: того, что эти меры не означают войну и что мы продолжим переговоры на благо наших стран и всеобщего мира... Наша проверенная временем дружба должна... помочь избежать кровопролития».
Вильгельм был непреклонен: или отмена русской мобилизации — или война.

«Немедленный положительный ответ твоего правительства (на ультиматум 31 июля) — единственный способ избежать бесконечного несчастья, — ответил он царю. — До тех пор пока я не получу такого ответа, не могу обсуждать предложение, изложенное в твоей телеграмме».

Мосты были сожжены: принять условия немецкого ультиматума для русского правительства означало подвергнуться еще большему унижению, чем во время боснийского кризиса. Фактор престижа неумолим: лучше война, чем новое дипломатическое поражение. Царь молчит, и через несколько часов Германия объявляет войну России.

Однако Вильгельм II в роковой день 1 августа 1914 г. вовсе не был так тверд, как может показаться. В последний момент он попытался избежать войны на два фронта, стремясь удержать вне игры не только Англию, но и Францию, и рассуждал о возможности изменить план боевых операций — с тем, чтобы перебросить большую часть войск не против Франции, как предполагал «план Шлиффена», а на восток, против России...

Слишком поздно. Колоссальный военный механизм, к созданию которого сам кайзер приложил руку, уже начал жить по своим законам, не всегда подчиняясь воле политиков, даже облеченных высшей властью. Эта особенность нового типа войны, войны тотальной, которой стала Первая мировая, еще не раз проявится в следующие четыре года, и не только в Германии.

Что до самого германского императора, то его поведение в дни июльского кризиса отражало всю неуравновешенность и изменчивость натуры Вильгельма:
«На самом деле он никогда не желал всеобщей войны. Он хотел усилить позиции своей державы, поднять ее престиж..., но намеревался достичь этого скорее запугиванием других стран, чем войной с ними. Он жаждал гладиаторских почестей без поединка, и как только перспектива войны становилась слишком явной, как в Альхесирасе или Агадире (имеются в виду два франко-германских кризиса вокруг Марокко), шел на попятный»
(Tuchman В. The Guns of August. L., 2000. P. 81).

В 1914 г. пойти на попятный Вильгельм не успел: он «заигрался», перегнул палку, и ситуация вышла из-под контроля.

Лавина покатилась дальше. 2 августа Германия потребовала от Бельгии позволить немецким войскам использовать ее территорию для вторжения во Францию в соответствии с «планом Шлиффена». Тем самым под угрозу был поставлен нейтралитет Бельгии, гарантированный согласно договору 1839 г. пятью великими державами — Великобританией, Францией, Австрией, Россией и самой Германией (Пруссией)! Для Англии такое нарушение бельгийского нейтралитета являлось неприемлемым, поскольку его следствием стал бы выход Германии к Ла-Маншу. В Лондоне скрепя сердце приняли решение: воевать, если немцы не оставят Бельгию в покое.

В тот же день центральные державы узнали новость, к которой они внутренне были давно готовы: Италия объявила о своем нейтралитете в начавшейся войне. Формальным предлогом для этого стало объявление Австро-Венгрией войны Сербии, противоречившее оборонительному характеру Тройственного союза.

3 августа Германия заявила, что находится в состоянии войны с Францией. В тот же день Бельгия отказалась удовлетворить требования Берлина. Немецкие войска перешли бельгийскую границу, начались боевые действия. Великобритания, преодолев последние колебания, 4 августа предъявила Берлину ультиматум: войска кайзера должны немедленно покинуть бельгийскую территорию, в противном случае правительство Его Величества объявит Германии войну. Берлин оставил британский ультиматум без ответа, после чего Лондон реализовал свою угрозу.

Наконец, в качестве аккордов, завершивших военно-дипломатическую композицию под названием «Июльский кризис», Австро-Венгрия 6 августа объявила войну России; 12 августа Англия и Франция, в свою очередь, объявили войну Австро-Венгрии.

Ровно через полтора месяца после выстрелов Таврило Принципа Европа была охвачена войной, невиданной по масштабам и, как выяснилось четыре года спустя, беспрецедентной по последствиям. Начальник немецкого генштаба X. фон Мольтке-младший писал в те дни своему австрийскому коллеге Ф. Конраду фон Гетцендорфу:
"Началась борьба, итог которой определит ход мировой истории на следующие сто лет".
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. На фронтах 1914

Новое сообщение ZHAN » 16 окт 2018, 10:00

Австро-Венгрия готовилась к войне давно: первые планы совместных операций императорской и королевской армии и немецких войск против России начали разрабатываться еще в конце 80-х гг. XIX в. — впрочем, лишь в самых общих чертах, на случай непредвиденного и нежелательного обострения международной ситуации. По мере изменения обстановки на Балканах в недрах генерального штаба (особенно после того, как его начальником стал Конрад фон Гетцендорф) появились более детальные разработки предполагаемых будущих кампаний против России, Сербии и даже Италии, хотя последняя все еще оставалась партнером Австро-Венгрии по Тройственному союзу!
Изображение

При этом сотрудничество военных кругов дунайской монархии и Германии становилось все более тесным. В 1906 г. начальником германского генштаба стал Хельмут фон Мольтке, племянник знаменитого фельдмаршала Мольтке, сыгравшего выдающуюся роль в победоносных для Пруссии войнах 1866 и 1870—1871 гг. Мольтке-младший и Конрад тесно сотрудничали, их отношения можно охарактеризовать как дружеские. Мышление генералов было схожим: оба рассматривали политику как продолжение войны иными средствами, ставя с ног на голову известное определение Клаузевица. Оба пытались влиять на принятие ключевых решений монархами и политиками центральных держав, причем Конрад был в этом отношении куда активнее, чем его германский коллега. Оба считали неизбежным столкновение с Антантой и видели залог победы центрального блока в тесном военном сотрудничестве его членов. 22 января 1909 г. Мольтке впервые заверил Конрада, что Германия придет на помощь Австро-Венгрии в случае не только оборонительной, но и наступательной войны — то есть если нападение дунайской монархии на Сербию вовлечет в войну Россию. Это была очень широкая и до сих пор не практиковавшаяся трактовка германо-австрийского союзного соглашения.

Однако германские стратеги видели предстоящую войну иначе, чем австро-венгерские. Мольтке был сторонником «плана Шлиффена», хотя и внес в него некоторые коррективы. В Берлине по-прежнему считали первостепенной задачей быстрый разгром Франции с помощью флангового броска немецкой ударной группировки через Бельгию. Лишь после того, как французская армия будет разбита, Германия намеревалась перебросить значительную часть своих сил на восток, против России. 12 мая 1914 г., во время встречи с Конрадом в Карлсбаде (Карловых Варах), Мольтке сообщил ему:
«Мы надеемся покончить с Францией в течение шести недель с момента начала операции, или по крайней мере добиться к тому времени таких успехов, которые дадут нам возможность повернуть основные силы на восток».
Это означало, что по меньшей мере полтора месяца австрийцы должны будут воевать с Россией и Сербией самостоятельно, лишь с минимальной поддержкой со стороны Германии.

Такое положение, во-первых, обрекало Австро-Венгрию на оборонительную войну на Восточном фронте (для ведения полномасштабных наступательных операций против России у монархии не хватало сил), а во-вторых, ставило Вену в военную и политическую зависимость от Берлина. События 1914—1918 гг. показали, что именно этот фактор сыграл роковую роль в судьбе государства Габсбургов. Однако заставить немецких стратегов изменить их давние планы ни Конрад, ни кто-либо другой не мог: «план Шлиффена» считался (во многом заслуженно) блестящим произведением военной мысли, дававшим Германии шанс свести к минимуму невыгоды войны на два фронта. В свою очередь, в Берлине были заинтересованы в том, чтобы как можно большие силы австро-венгерской армии оказались брошены в первые дни войны против России, дабы дать возможность Германии быстро расправиться с Францией.

Итак, изначально между центральными державами существовали серьезные противоречия: если Германия рассматривала дунайскую монархию на первом этапе войны как союзника, прикрывающего ей тыл в войне с Францией, то Австро-Венгрия, наоборот, хотела, чтобы немцы прикрыли ей тыл, пока она будет воевать с Сербией.

К лету 1914 г. генштаб императорской и королевской армии располагал несколькими оперативными планами будущих военных действий. Один из них, «план Б» (Fall В), вступал в силу в случае локальной войны против Сербии и Черногории, на которую в Вене уповали вплоть до начала августа. На юге, у границ неприятельских государств, развертывалась так называемая «Балканская минимальная группа» (Minimal-gruppe Balkan, MGB) численностью в 10 дивизий. К ней после Начала войны должны были присоединиться еще по меньшей мере 12 дивизий «отряда Б» (B-Staffel). Все эти силы, согласно «плану Б», переходили в наступление на Сербию с севера и запада, с тем чтобы в течение нескольких недель сломить сопротивление сербской армии и добиться победы.

Вторая стратегическая разработка — «план Р» (Fall R) касалась войны с Россией. В этом случае B-Staffel должен был быть отправлен не к южным, а к восточным границам монархии, на подмогу уже размещенному там «отряду А» (A-Staffel) численностью до 30 дивизий. Лишь после соединения двух отрядов на русском фронте могли быть начаты локальные наступательные операции.

В действительности Австро-Венгрии с начала августа 1914 г. пришлось воевать одновременно как на Балканах, так и в Галиции. «План Б+Р», предусматривавший такую возможность, был, как ни странно, проработан Конрадом и его помощниками хуже всего, хотя именно война на два фронта давно уже представлялась наиболее вероятным вариантом развития событий. В результате, когда 6 августа Австро-Венгрия и Россия оказались в состоянии войны, 2-я австрийская армия под командованием генерала Э. фон Бём-Эрмолли (тот самый «отряд Б») уже ехала на юг, на сербский фронт. Нужно было срочно перебросить ее на северо-восток, в Галицию, однако в генштабе боялись, что столь резкий маневр вызовет хаос на и без того перегруженных железных дорогах прифронтовых областей. Поэтому было принято, мягко говоря, странное решение: 2-й армии дали доехать до сербской границы, после чего она вновь погрузилась в эшелоны и отправилась через всю Венгрию — к границе русской! Эта неразбериха могла бы дорого обойтись монархии, но, на ее счастье, «русский паровой каток» разогревался очень медленно: из-за огромных расстояний и недостаточно густой железнодорожной сети, а также традиционной русской безалаберности мобилизация и переброска войск на фронт шла в России очень неспешно. Русское командование не воспользовалось ошибкой противника.

Активные боевые действия развернулись в Галиции в 20-х числах августа. Австро-венгерским войскам, левый фланг которых (в русской части Польши) прикрывала небольшая немецкая войсковая группа генерала Куммера, удалось потеснить русских под Красником и Комаровом, но восточнее Львова ситуация складывалась неудачно для австрийцев. К тому же части 2-й армии начали прибывать на галицийский фронт лишь к началу сентября. Возникла угроза выхода 3-й и 8-й русских армий во фланг и тыл наступающим к северу от Львова австро-венгерским частям. Верховное командование монархии (АОК) вынуждено было начать отступление. К середине сентября восточная Галиция находилась в руках русских войск.
«Русские нанесли противнику урон в 250 тысяч человек [убитыми и ранеными], взяли 100 тысяч пленных, вынудили австрийцев отступать в течение восемнадцати дней... и причинили австро-венгерской армии, особенно ее офицерскому корпусу, такой урон, от которого она уже не смогла оправиться»
(Tuchman, 301).

В начале октября АОК решило предпринять новое наступление в Галиции, пытаясь отбить Львов и крепость Перемышль (Пшемысль). Операция не увенчалась успехом, поскольку севернее, в русской Польше, немецкие войска фельдмаршала Гинденбурга и австрийцы генерала Данкля столкнулись с ожесточенным сопротивлением русских войск, которые то и дело переходили в контратаки. Под угрозой флангового прорыва противника австрийское наступление в Галиции было приостановлено. Война приобрела позиционный, окопный характер.

Однако успехи русского оружия в Галиции оказались «уравновешены» жестоким поражением, нанесенным в конце августа русским войскам немцами в битве у Танненберга в Восточной Пруссии. России не удалось захватить инициативу на всем Восточном фронте. В то же время ее военные усилия в августе—сентябре 1914 г. привели к тому, что Германии пришлось перебросить на восток часть своих сил задолго до предполагаемого поражения Франции на Западном фронте. Несомненны заслуги русских солдат и офицеров в том, что «план Шлиффена» провалился: после битвы на Марне в сентябре 1914 г. Франция избавилась от угрозы быстрого разгрома, а война на Западе надолго стала позиционной.

В конце 1914 — начале 1915 г. императорская и королевская армия впервые столкнулась с ненадежностью некоторых своих подразделений — в первую очередь чешских, не желавших сражаться против «славянских братьев». 26 октября под Ярославом (ныне юго-восток Польши) без всякого сопротивления сдались в плен шесть рот 36-го пехотного полка. А 3 апреля 1915 г. во время контрнаступления русских войск под Стебницкой Гутой в Галиции капитулировала большая часть 28-го полка, который вследствие этого был приказом АОК распущен и «на вечные времена вычеркнут из списка австрийских полков».

Закрепившееся в общественном мнении, особенно среди немцев и венгров, представление о том, что «чехи переходят на сторону русских с барабанным боем и развернутыми знаменами», конечно, не соответствовало действительности, однако боевой дух частей, сформированных в Чехии и сербских районах Венгрии, действительно был куда ниже, чем у полков, большинство в которых составляли австро-немцы, мадьяры или хорваты — народы, воспринимавшие войну как «свою», по крайней мере поначалу. Kaisertreu (лояльные императору) австрийцы и венгры с возмущением узнавали о том, что некоторые чешские полки едут на фронт, распевая далекую от патриотизма песенку: «Cerveny satecku, kolem se toe, tahneme na Rusy, nevime ргос» («Крутись, крутись, красный платочек, мы идем на русских — не знаем почему»), в то же время галицийские, трансильванские и боснийские полки, составленные из поляков, украинцев, румын и славян-мусульман (боевой клич последних звучал несколько неожиданно — «Аллах и Франц Иосиф»), на первом этапе войны были вполне надежны и сражались мужественно. Чтобы избежать проявлений нелояльности, дезертирства и массовой сдачи славян, особенно чехов, в плен, командование прибегло к нехитрому приему: запасные батальоны, пополнявшие эти части, составлялись начиная с 1915 г. почти исключительно из австро-немцев, венгров и хорватов.

Русское командование знало о том, что межнациональные противоречия — больное место дунайской монархии, и пыталось сыграть на них. 16 августа 1914 г. был обнародован манифест верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича к полякам, адресованный как польским солдатам немецкой и австро-венгерской армии, так и русским подданным польского происхождения, в чьей верности царское правительство испытывало сомнения.
«Поляки! Пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов может осуществиться. Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа ее. Она жила надеждой, что наступит час воскресения польского народа, братского примирения с Великой Россией! Русские войска несут вам благую весть этого примирения. Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ, да воссоединится он воедино под скипетром русского Царя!»
В составе русской армии были созданы так называемые инородческие формирования — польский Пулавский легион, преобразованный в 1917 г. в польскую стрелковую дивизию, Польская стрелковая бригада (Brygada Strelcow Polskych), Чешская (киевская) дружина, воевавшая в составе 3-й армии в Галиции, и Чехословацкая стрелкрвая бригада (сформирована в 1916 г.). В двух последних поначалу служили чехи — русские подданные (на Волыни и в некоторых других районах Российской империи проживало до 70 тысяч чехов). Затем в эти формирования стали записывать и пленных чехов и словаков, изъявивших желание сражаться против Германии и Австро-Венгрии. В 1917 г., когда количество чешских и словацких добровольцев в России превысило 20 тысяч, из них был сформирован 1-й чехословацкий корпус, сыгравший впоследствии заметную роль в гражданской войне в России.

Надежду на возрождение единой Польши, только под скипетром Габсбургов, будила в поляках и дунайская монархия. Лидеры польского национально-освободительного движения Ю. Пилсудский и И. Дашиньский вели переговоры с Веной о создании польских добровольческих подразделений в составе австро-венгерской армии. Один из добровольцев, публицист Е. Жулавский, писал в краковской газете в сентябре 1914 г.:
«Сегодня мы, польские легионеры, воюющие за свою родину, надеваем на правое плечо, на котором носим оружие, черно-желтую ленту и носим ее без всякого вреда для своих национальных чувств, поскольку это — цвета государства, которое предоставляет своим гражданам множество свобод и вместе с Польшей служит бастионом против восточного варварства».
Численность польских формирований, воевавших под знаменами Габсбургов, к концу 1915 г. превышала 20 тыс. штыков. Были сделаны попытки использовать в интересах центральных держав и национально-освободительное движение украинцев, из которых осенью 1914 г. был составлен полк «сечевых стрельцов» под командованием А. Вариводы. (Подробнее о национальной политике Австро-Венгрии в годы войны речь пойдет в следующих постах).
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. На фронтах 1915

Новое сообщение ZHAN » 17 окт 2018, 09:14

1915 год принес центральным державам ряд крупных военных успехов. В начале мая новое наступление немецких и австро-венгерских войск на Восточном фронте наконец-то оказалось победоносным. У Горлице в северной части Галиции им удалось прорвать оборону русских, страдавших от катастрофической нехватки артиллерии и боеприпасов. Одновременно начали наступление немецкие войска в Восточной Пруссии, которые отбросили русские армии за Либаву (Лиепаю) и Шавли (Шяуляй).

Русское командование не смогло стабилизировать фронт, началось «великое отступление» 1915 г., длившееся до осени, когда продвижение войск центральных держав было наконец остановлено на линии Рига — Двинск — Барановичи — Пинск — Ровно — Тарнополь.

На территориях, оставленных русской армией, прежде всего в Галиции, начались репрессии против тех, кто был, зачастую необоснованно, заподозрен в сотрудничестве с русскими властями или просто в симпатиях к России. Аресты и казни галицийских «москвофилов», впрочем, были зеркальным отображением аналогичных действий русской оккупационной администрации в 1914—1915 гг., когда преследованиям по подозрению в сорудничестве с Австро-Венгрией подверглись десятки тысяч обитателей Галиции, особенно евреев.

Потери русской армии только в Галиции превысили полмиллиона человек убитыми и ранеными. Кроме того, «великое отступление» обошлось России более чем в 3 тысячи артиллерийских орудий, которые и без того были в большом дефиците. Но, может быть, еще большее значение имело деморализующее воздействие событий 1915 г. на русскую армию и общество, значительная часть которого разуверилась в окончательной победе. 1 сентября Николай II сменил великого князя Николая Николаевича на посту верховного главнокомандующего. Решение царя было мужественным, но вряд ли мудрым: он не обладал способностями для выполнения столь сложной миссии.

Впрочем, центральным державам, несмотря на успех, достигнутый на востоке, не удалось добиться конечной цели: поражения России и выхода ее из войны. Правда, в Берлине и Вене верили, что мощь «русского парового катка» теперь сломлена и Россия уже не отважится вести активные боевые действия. Немцы вновь обратили свое внимание на Западный фронт, где затеяли битву при Вердене — беспрецедентную по масштабам, продолжительности, кровопролитности и ничтожности достигнутых результатов. Для Австро-Венгрии же наступление 1915 г. имело и свои негативные последствия: стало ясно, что императорская и королевская армия не в состоянии самостоятельно вести крупномасштабные операции, и лишь помощь немецкой военной машины позволяет австро-венгерским войскам не только удерживать фронт, но и наступать. В самом деле, решающую роль в прорыве русской обороны весной 1915 г. сыграла 11-я немецкая армия, а общее руководство операцией осуществлял опять-таки немецкий командующий, генерал А. фон Макензен. В военном отношении Австро-Венгрия быстро превращалась из равноправного союзника Германии в ее сателлита.

Это подтвердил и ход боевых действий на Балканском фронте. Разгром Сербии, который, по расчетам Конрада и его помощников, должен был стать делом нескольких недель, оказался для монархии недостижимой целью. В ходе кровопролитного сражения на реке Дрина в августе 1914 г. австро-венгерские войска были отброшены противником, потеряв при этом около 23 тыс. солдат и офицеров (сербы — 16 тыс.). Значительная доля вины за это и последующие поражения на сербском фронте лежит на командующем австро-венгерскими войсками на Балканах генерал-фельдцейхмейстере О. Потиореке, оказавшемся совершенно бездарным полководцем. Сам факт назначения на столь высокий пост этого человека, чья халатность во многом способствовала успеху сараевского покушения, многое говорит о кадровой политике австрийских властей. Напротив, сербский «войвода» (главнокомандующий) Р. Путник оборонялся умело и изобретательно.

В результате нового наступления австро-венгерским войскам удалось-таки 2 декабря — в 66-ю годовщину вступления Франца Иосифа на престол — занять Белград, но уже несколько дней спустя мощная контратака сербов снова отбросила незадачливого Потиорека за Дунай. К концу 1914 г. потери Австро-Венгрии на Балканах составляли 273 тысячи человек убитыми, ранеными и пленными. При этом императорская и королевская армия находилась практически там же, где была в начале войны! В Вене злобно шутили:
«Знаете, почему император Франц Иосиф ходит сгорбленный, наклонясь вперед? Хочет наконец увидеть Белград, который генерал Потиорек обещал положить к его ногам!»
Только осенью 1915 г., когда на Балканы были переброшены немецкие войска под командованием все того же генерала Макензена, центральным державам наконец удалось проломить оборону сербов. Этому способствовало и вступление в войну Болгарии, чьи войска ударили сербской армии во фланг и тыл. В декабре 1915 г. Сербия и Черногория оказались оккупированы немецкими, австро-венгерскими и болгарскими частями, а сербская армия после драматического отступления через горные перевалы Албании была эвакуирована западными союзниками на греческий остров Корфу.

К тому времени австро-венгерские войска уже воевали на новом, третьем для монархии фронте — против Италии, которая вступила в войну 23 мая 1915 г. на стороне Антанты. Это решение итальянского правительства объяснялось просто: западные союзники и Россия предложили ему больше, чем центральные державы.

Германия, заинтересованная в том, чтобы Италия сохраняла нейтралитет, весной 1915 г. начала распоряжаться не принадлежавшими ей территориями, предлагая итальянцам в обмен на неучастие в войне австрийское Трентино. Вена поначалу не соглашалась с этим, однако 8 марта на совещании руководителей монархии И. Тиса и новый министр иностранных дел И. Буриан вырвали у императора согласие с передачей Трентино. Но этого итальянцам было уже мало: они потребовали окрестности Триеста и далматинские острова, что было для Австро-Венгрии уже чересчур. Переговоры сорвались.

26 апреля в Лондоне было подписано секретное соглашение между Италией и державами Антанты, в котором последние согласились с итальянскими претензиями на Трентино, Торицу, Истрию, Далмацию и архипелаг Додеканес в Эгейском море. Италия, в свою очередь, пообещала в течение месяца объявить войну Австро-Венгрии (но не Германии — это было сделано лишь в конце 1916 г.). Однако между сорвавшейся сделкой с центральными державами и удавшейся — с Антантой была существенная разница: в первом случае Италия могла получить желаемое, хоть и в меньшем объеме, но без войны, во втором — ей нужно было силой добиваться удовлетворения своих аппетитов.

Сделать последнее оказалось непросто. Боевые качества и техническое оснащение итальянской армии оставляли желать лучшего. Фронт в Тироле проходил по высокогорной местности, что давало множество преимуществ обороняющейся стороне и почти никаких — наступающей. Немногим лучше была ситуация на реке Изонцо, которая служила границей между Италией и Австро-Венгрией. Именно здесь начальник итальянского генштаба, фактический главнокомандующий Л. Кадорна задумал прорвать австрийский фронт. Сделать это итальянцам не удавалось в течение двух с половиной лет: дав противнику 12 (!) сражений, они продвинулись вперед лишь на считанные километры. В свою очередь, контрнаступления австро-венгерских войск тоже не имели большого успеха. Правда, в мае 1916 г. по инициативе Конрада была начата так называемая Strafexpedition (карательная экспедиция) — наступление на тирольском участке фронта, призванное «покарать» Италию за предательство. Стороны поменялись местами: теперь австрийцы медленно и с большими потерями продвигались вперед, а итальянцы упорно и в целом успешно оборонялись. Было занято несколько стратегически важных высот и городок Асиаго с окрестностями, но к середине июня наступление выдохлось. К тому же в Галиции вновь пошли вперед русские, и АОК было вынуждено снять с итальянского фронта несколько дивизий. До осени 1917 г., когда к боевым действиям против Италии подключились немцы, обстановка как в Тироле, так и у реки Изонцо существенно не изменилась.

Характерно, что на итальянском фронте практически не было случаев дезертирства или массовой сдачи австро-венгерских частей в плен. Очевидно, эта война выглядела более оправданной и справедливой в глазах всех народов монархии, чем война против России и Сербии. Вот какую оценку боевым качествам противника давало командование 3-й итальянской армии:
«Рост доли славянских народностей в личном составе — перед нашим фронтом сейчас находятся 60% славян, 16% венгров, 13% немцев и 11 % румын — может привести к выводу, будто эти части не обладают высокой боеготовностью. Однако действительность убедила нас в том, что славяне, которые на остальных фронтах сдаются толпами, здесь сражаются с особой неуступчивостью. В качестве примера можно привести чехов, которые бились с отчаянным упорством и готовы были скорее погибнуть в [обороняемых ими] горных укрытиях, чем сдаться».
Как видим, автор «Похождений бравого солдата Швейка» был не совсем прав, описывая чешских солдат императорской армии как миролюбивых людей, искренне не понимающих, что им делать на этой «чужой» войне... Впрочем, об итальянском фронте Я.Гашек не писал.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. На фронтах 1916

Новое сообщение ZHAN » 18 окт 2018, 09:16

Летом 1916 г. Россия преподнесла центральным державам неприятный сюрприз. Вопреки их ожиданиям, русское командование решило провести наступление, которое оказалось весьма успешным, хоть и не привело к кардинальному изменению ситуации на Восточном фронте. Речь идет о знаменитом Брусиловском прорыве. Он стал частью стратегического плана, совместно выработанного державами Антанты в конце 1915 — начале 1916 г. на двух совещаниях во французском Шантильи, где Россию представлял начальник штаба верховного главнокомандующего генерал М. Алексеев. Предполагалось, что русская армия вновь, как и в самом начале войны, перейдет в наступление, которое отвлечет значительные силы центральных держав и облегчит положение французов и англичан на Западном фронте, где, в свою очередь, будут предприняты наступательные операции.

Поскольку к тому времени Антанта располагала определенным численным перевесом на всех фронтах, а экономические ресурсы Германии и Австро-Венгрии были израсходованы в большей степени, чем у их противников, в Париже, Лондоне и Петербурге полагали, что одновременное давление на неприятеля с востока и запада в конечном итоге принесет перелом в ходе войны.

В апреле 1916 г. на совещании русской Ставки в Могилеве был разработан более детальный план операции. Согласно изначальному замыслу, основной удар противнику должны были нанести части русского Западного и Северного фронтов. Несмотря на то, что на некоторых участках, особенно севернее Пинска, Россия имела почти двукратное превосходство в живой силе и определенный, хоть и не столь заметный, перевес в артиллерии, командующие Западным (генерал А. Эверт) и Северным (генерал А. Куропаткин) фронтами были против наступления, считая, что «прорвать фронт немцев совершенно невероятно, ибо их укрепленные полосы настолько развиты..., что трудно предположить удачу». Не исключено, что оба генерала были напуганы недавним неудачным наступлением у озера Нарочь (север Белоруссии), где в марте — апреле 1916 г. русская армия потеряла почти 100 тысяч человек, не сумев сколько-нибудь заметно продвинуться вперед.

В этот момент амбициозный генерал А. Брусилов, командующий Юго-Западным фронтом, которому первоначально отводилась вспомогательная роль во всей операции, предложил взять на себя основную тяжесть наступления.
Изображение

После небывало тщательной подготовки, в ходе которой отрабатывались малейшие детали наступательных действий, его войска 4 июня (по новому стилю) 1916 г. пошли в атаку на укрепленные позиции австрийцев по всей линии фронта. Именно в одновременности наступления и заключалась главная идея Брусилова. В его директиве, разосланной частям Юго-Западного фронта, говорилось:
«Атака должна вестись по возможности на всем фронте, независимо от сил, располагаемых для сего. Только настойчивая атака всеми силами, на возможно более широком фронте, способна действительно сковать противника, не дать ему возможности перебрасывать свои резервы».
Предписывалось
«в каждой армии, в каждом корпусе наметить, подготовить и организовать широчайшую атаку определенного участка неприятельской территории».
Таким образом, вместо нанесения главного удара, что позволило бы противнику перебросить на угрожаемый участок максимум имеющихся сил и отразить наступление, Брусилов бил одновременно в нескольких местах. Подобная тактика, вопреки утверждениям самого полководца и его апологетов, не была новым словом в военном деле, однако именно Брусилову впервые удалось применить ее в таких масштабах и с таким успехом.

Австрийский фронт был прорван. Русские войска заняли Луцк, Дубно, Черновцы, Бучач и продолжали развивать наступление, воспользовавшись ошибками некоторых австрийских командующих — в частности, руководившего 10-м корпусом генерала Мартиньи, который отдал войскам необоснованный приказ отступать к третьей линии оборонительных позиций. Сам Брусилов впоследствии вспоминал:
«Мы продолжаем наше кровавое боевое шествие вперед, и к 10 июня нами было уже взято пленными 4013 офицеров и около 200 тысяч солдат; военной добычи было: 2190 орудий, 644 пулемета, 196 бомбометов и минометов, 46 зарядных ящиков, 38 прожекторов, около 150 тысяч винтовок, много вагонов и бесчисленное количество другого военного материала».
В середине июня немецкая войсковая группа генерала Линзингена, переброшенная на помощь австрийцам, предприняла попытку контрнаступления под Луцком; тем временем австрийцы отбили Черновцы, но к началу июля инициатива вновь перешла к Брусилову. Ему удалось оттеснить противника к реке Стоход, где завязались упорные бои. На южном участке фронта русский авангард 7 июля вышел к карпатским перевалам. В то же время основной стратегической целью наступления по-прежнему оставался Ковель, что явилось ошибкой Брусилова: это в критический момент отвлекло его от возможности продвигаться по практически свободному пространству прямо на Владимир-Волынский. Если бы стратегическая установка была вовремя изменена, не исключено, что русские войска смогли бы даже прорваться к Львову и Раве-Русской, а это привело бы к радикальному изменению всей ситуации на фронте в пользу России. Вряд ли центральные державы смогли бы обойтись без дальнейшей переброски немецких войск с севера, что облегчило бы задачу Северному и Западному русским фронтам. Однако ничего подобного не случилось. К тому же фронты Эверта и Куропаткина хоть и предприняли наступательные действия, но без должного согласования с Брусиловым и гораздо позже, чем он.

К концу июля Брусиловский прорыв выдохся. «Я продолжал бои на фронте уже не с прежней интенсивностью, — писал полководец, — стараясь возможно более сберегать людей, и лишь в той мере, которая оказывалась необходимой для сковывания возможно большего количества войск противника, косвенно помогая этим нашим союзникам — итальянцам и французам».

Стратегического перелома на Восточном фронте не произошло. Сыграла роковую роль нерешительность русского верховного командования, несогласованность в действиях отдельных фронтов и бездарность многих царских генералов (командующий Северным фронтом А. Куропаткин «прославился» еще в русско-японскую войну, когда войска под его командованием отступали там, где вполне могли наступать, и проигрывали сражения, которые без пяти минут выиграли).

Брусилов справедливо жаловался также на «отстутствие верховного вождя» у русской армии, поскольку Николай II в роли главнокомандующего был совершенно неубедителен.

Нельзя не отметить и общую нескоординированность стратегии держав Антанты: наступление англичан и французов на Сомме началось лишь 1 июля, когда первая фаза Брусиловского прорыва давно закончилась, итальянцы же и вовсе не смогли развить на своем фронте сколько-нибудь заметную активность вплоть до начала августа.

Тем не менее русское наступление имело катастрофические последствия в первую очередь для Австро-Венгрии и ее армии: из 650 тыс. солдат и офицеров, которыми располагала монархия на Восточном фронте к лету 1916 г., за два месяца боев убитыми, ранеными и пленными она потеряла 475 тыс., т. е. почти три четверти. Военная мощь государства Габсбургов была подорвана окончательно и бесповоротно; кроме того, после Брусиловского прорыва резко усилились пораженческие настроения в австрийском и венгерском обществе.

Некоторые российские историки считают, впрочем, что военное и историческое значение наступления Юго-Западного фронта сильно преувеличено и даже раздуто советской историографией, которая делала из Брусилова героя по политическим соображениям: он был одним из немногих царских генералов, вставших после 1917 г. на сторону большевиков. Командующего Юго-Западным фронтом упрекают в том, что
«русские войска благодаря «методе Брусилова» захлебнулись собственной кровью... Враг не был разгромлен, его потери были меньше, чем у русских... Ковель, который притягивал внимание Брусилова, как Селена лунатика, так и не был взят... Многие связывали разложение русской армии с крахом надежд на развитие успеха в результате наступления Брусилова»
(Нелипович С. Г. Брусиловский прорыв как объект мифологии//Пролог...)

Личность генерала Брусилова действительно неоднозначна, это был человек с непростым характером, и даже мотивы, заставившие его взять на себя инициативу на апрельском заседании в Ставке, часто истолковывались как карьеристские. Но все это не должно, на наш взгляд, заслонять несомненной одаренности русского военачальника и того факта, что, как пишет английский военный историк Дж. Киган,
«если измерять Брусиловский прорыв по шкале позиционной Первой мировой войны, то это была величайшая победа из всех, которых кому-либо удалось добиться на том или ином фронте за два года, прошедших с момента, когда был вырыт первый окоп [этой войны]»
(Keegan J. The First World War. L., 1998.)

Брусиловский прорыв имел и другое важное последствие: под влиянием наступления русских войск правительство Румынии окончательно склонилось к вступлению в войну на стороне Антанты. 17 августа 1916 г. Россия, Франция и Румыния подписали конвенцию, согласно которой последняя могла после победы рассчитывать на присоединение Трансильвании, Буковины, Баната и южной части Галиции. Десять дней спустя румынские войска вторглись в слабо защищенную Трансильванию и начали продвигаться вперед. Однако в Бухаресте переоценили собственные силы и недооценили противника. На помощь 1-й австрийской армии были переброшены 9-я и 11-я немецкая армии (последняя вместе с болгарскими и турецкими частями атаковала Румынию с юга, из Добруджи). В свою очередь, румыны получили подкрепления из России, однако царская империя, обескровленая и охваченная глубоким внутренним кризисом, уже не могла в достаточной степени помочь новому союзнику.

В сентябре немецкий генерал Э. фон Фалькенхайн вытеснил румын из Трансильвании и начал наступление на Бухарест, который пал 5 декабря. Почти вся Румыния была оккупирована войсками центральных держав, и лишь на востоке страны при поддержке русских войск еще держались остатки ее разгромленной армии.

России вступление румын в войну принесло лишь новую головную боль из-за удлинения линий фронта почти на 600 км.

Румынская катастрофа имела и иные последствия: в руки Германии и ее союзников попали нефтяные поля Констанцы и миллионы тонн зерна, что существенно облегчило экономическое положение центрального блока. Для Австро-Венгрии же операции на румынском фронте стали очередным опытом теперь уже безраздельного подчинения германскому союзнику. Государство Габсбургов понемногу переставало существовать как самостоятельная сила — и военная, и экономическая, и политическая.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Габсбурги на войне

Новое сообщение ZHAN » 19 окт 2018, 23:43

Австрийский дом был одной из наиболее часто воевавших династий Европы. Почти все его мужские представители с ранней юности делали военную карьеру, становились генералами, адмиралами и фельдмаршалами, однако среди них нашлось немного одаренных военачальников. Самыми выдающимися в этом отношении Габсбургами были, несомненно, победитель при Асперне эрцгерцог Карл и его сын, победитель при Кустоцце эрцгерцог Альбрехт. Видимо, поэтому на представителей «линии эрцгерцога Карла» в императорской семье смотрели как на прирожденных воинов. Именно внуки победителя Наполеона сыграли наиболее заметную из всех Габсбургов (помимо, разумеется, императоров Франца Иосифа и Карла) роль в годы Первой мировой войны, хотя никто из них так и не добился на полях сражений ничего выдающегося.

Эрцгерцог Фридрих Мария Альбрехт (1856—1936) был старшим внуком эрцгерцога Карла. Дядя Альбрехт усыновил Фридриха и его братьев после смерти их отца, Карла Фердинанда. Это впоследствии принесло молодым эрцгерцогам колоссальное богатство: так как собственные дети Альбрехта умерли в раннем возрасте, все его огромное состояние отошло детям приемным. Поскольку в характере Фридриха была предпринимательская жилка, он поставил на широкую ногу промышленное и сельскохозяйственное производство в своих поместьях. В некоторых отраслях — например, в производстве молока и молочных продуктов — предприятия эрцгерцога завоевали почти монопольное положение; одно время говорили, что «эрцгерцог Фридрих поит молоком всю Вену». Он также получил известность как любитель искусства, меценат и страстный коллекционер картин и монет (нумизматическая коллекция Фридриха была одной из крупнейших в Европе).

Сам эрцгерцог, однако, считал себя в первую очередь военным. Он был генеральным инспектором императорской и королевской армии, а после 1907г. — главнокомандующим ландвером (ополчением). Воинскую карьеру Фридриха осложнила ссора с наследником престола Францем Фердинандом, которому эрцгерцог не смог простить его морганатического брака с Софией Хотек: Фридрих и его властная супруга Изабелла желали, чтобы наследник взял в жены одну из их многочисленных дочерей. В 1914 г. из-за конфликтов с Францем Фердинандом эрцгерцог даже ушел было с военной службы. Однако после гибели наследника и начала войны карьера Фридриха, наверное, неожиданно для него самого достигла своей вершины: престарелый император, уже неспособный эффективно исполнять обязанности верховного главнокомандующего, назначил эрцгерцога на эту должность.

Командование, увы, оказалось для Фридриха непосильной задачей. Боевые операции австро-венгерской армии планировал Конрад фон Гетцендорф, главнокомандующий же ограничивался представительскими функциями и инспекционными поездками по фронтам. Эрцгерцог отличался мягкостью и стеснительностью — качества, не самые подходящие для полководца. Тем не менее в политике он был ярым консерватором и сторонником установления военной диктатуры — по крайней время на время боевых действий. Вместе с Конрадом главнокомандующий стал душой «военной партии», которая в 1914—1916 гг. добивалась принятия чрезвычайных мер в тылу и постепенного перехода реальной власти в стране от гражданских к военным структурам.

Особую неприязнь у эрцгерцога вызывали славянские подданные императора, в первую очередь чехи, которых он чуть ли не поголовно считал подрывными элементами и тайными агентами Антанты. Фридрих бомбардировал императора просьбами о том, чтобы тот приказал «подчинить судебную власть в Богемии, Моравии и Силезии армейскому командованию, завести военно-полевые суды..., передать полномочия гражданских органов управления в вышеозначенных землях военным чинам», поскольку, по его убеждению, «лояльность и готовность чешского населения к патриотическому самопожертвованию... в нынешние тяжелые времена представляется недостаточной... Ширятся русофильские настроения». Меморандум, направленный эрцгерцогом Фридрихом Францу Иосифу 4 декабря 1914 г., заканчивался просьбой «назначить наместником [Чешского] королевства высокопоставленного генерала, предоставив ему чрезвычайные полномочия». Настойчивые просьбы эрцгерцога не (оставались без ответа, что в конечном итоге способствовало дальнейшему отчуждению чехов и других славянских народов монархии и росту национально-освободительного движения.

После вступления на престол императора Карла звезда Фридриха быстро закатилась: молодой монарх принял на себя верховное командование, поначалу, правда, оставив родственника в должности своего полномочного представителя. В феврале 1917 г. эрцгерцога окончательно отодвинули от военных дел (на которые он, впрочем, и до этого не оказывал реального влияния). Пассивность Фридриха на посту главнокомандующего стала дополнительным фактором, способствовавшим окончательному подчинению австро-венгерской армии германскому командованию и его военным планам.

После падения монархии эрцгерцог Фридрих перебрался в свои венгерские поместья и в 1919—1921 гг. предпринял несколько несмелых попыток выдвинуть кандидатуру своего единственного сына Альбрехта на трон Венгрии. Сделать это не удалось, но бывший главнокомандующий не особенно горевал: в мире и благополучии он прожил остаток своих дней как частное лицо и умер в Венгрии в предпоследний день 1936 года в возрасте 80 лет.

Брат Фридриха эрцгерцог Карл Стефан (1860—1933) был морским офицером, произведенным в 1912 г. в адмиралы. Он очень любил море, но флотоводцем, несмотря на высокое звание, не стал. В 1914 г. Карл Стефан взял под свой контроль и покровительство всю систему лечения и реабилитации инвалидов войны в Австро-Венгрии. На этом поприще эрцгерцогу удалось добиться определенных успехов, однако экономический кризис, становившийся с каждым военным годом все более острым, бил и по больницам, санаториям и приютам, находившимся под патронажем Карла Стефана. Аполитичный эрцгерцог, большую часть времени проводивший в своем польском поместье Живец под Краковом, в конце 1915 г. неожиданно оказался вовлечен в интригу, связанную с планами Берлина восстановить Польшу как формально самостоятельное, но тесно связанное с Германией государство.

Вильгельм II выступил с предложением сделать Карла Стефана польским королем, однако в Вене воспротивились, поскольку не оставляли надежд включить воссозданную Польшу в состав монархии Габсбургов. Союзники не смогли договориться, и в августе 1918г. эрцгерцог, пользовавшийся в Польше определенной популярностью (он бегло говорил по-польски и имел хорошие связи в консервативных и клерикальных кругах страны), окончательно отверг предложение кайзера.

После того как дунайская монархия перестала существовать, Карл Стефан продолжал жить под Краковом, и польские власти даже вернули ему конфискованные было земельные владения. В последние годы жизни он тяжело болел и был парализован. Интересная деталь: пивоваренный завод, основанный Карлом Стефаном в имении Живец, действует до сих пор и производит пиво одноименной марки — одно из самых популярных в Польше.

Третий из братьев — эрцгерцог Евгений (1863—1954) — окончил военную академию в Винер-Нойштадте и начал службу в качестве лейтенанта в полку тирольских егерей. Служил в разных областях монархии и быстро — как, впрочем, многие члены императорской фамилии — взбирался по ступенькам армейской иерархической лестницы. В 1894 г. он стал также гроссмейстером древнего Ордена германских рыцарей — древней военно-церковной организации, высшие должности в которой со средних веков традиционно занимали представители рода Габсбургов.

Евгений был популярен в обществе, но не при дворе, поскольку привык открыто выражать свои взгляды, далеко не всегда совпадавшие с официальными. Столкновение с Конрадом фон Гетцендорфом в 1912 г., однако, не помешало ему во время войны принять командование крупными соединениями австро-венгерских войск: 5-й армией на Балканах (1914—1915), всем итальянским фронтом (1915—1916), войсковой группой в Тироле (1916— 1917) и снова итальянским фронтом (1917—1918). Победы над итальянцами на заключительном этапе войны укрепили популярность эрцгерцога Евгения, хотя они были заслугой в первую очередь немецких подразделений, переброшенных на этот театр военных действий.

Евгений часто остро критиковал недостатки внутреннего устройства монархии Габсбургов и не раз высказывался в том духе, что это государство обречено на исчезновение как безнадежный анахронизм. Такие «революционные» заявления не мешали эрцгерцогу придерживаться достаточно консервативных взглядов, что, впрочем, неудивительно для набожного католика, рыцаря германского и мальтийского орденов.

После 1918 г. он отказался присягнуть Австрийской республике и был вынужден покинуть родину, обосновавшись в Швейцарии, где в 1923 г. отказался от гроссмейстерства в Ордене германских рыцарей. В 1934 г., когда в Австрии установился авторитарный режим канцлера Э. Дольфуса, более благосклонный к Габсбургам, эрцгерцог поселился в Гумпольдскирхене (Нижняя Австрия). Последние 25 лет его долгой жизни прошли в полной безвестности и одиночестве. Человек несомненно незаурядный, Евгений, к сожалению, не оставил мемуаров.

Боевым генералом был и представитель одной из младших ветвей габсбургского рода — эрцгерцог Иосиф Фердинанд (1872— 1942), сын последнего великого герцога Тосканского Фердинанда IV (тосканские герцоги, как и другие итальянские князья, лишились своих владений в 1859—1860 гг., в период объединения Италии).

У этого Габсбурга было необычное хобби — воздухоплавание. В 1909 г. он на воздушном шаре за 16 часов преодолел расстояние от своей резиденции в Линце до французского города Дьепп; по тем временам это было выдающееся достижение.

В 1914 г. Иосиф Фердинанд стал генералом и был назначен командующим 4-й армией, воевавшей на Восточном фронте. Крупного полководческого дарования эрцгерцог не проявил, но воевал грамотно и в 1916г. получил погоны генерал-полковника. Однако спустя несколько месяцев начался Брусиловский прорыв, к которому войсковая группа Иосифа Фердинанда оказалась неподготовленной. После тяжелого поражения под Луцком эрцгерцог был отстранен от командования под благовидным предлогом отпуска по состоянию здоровья.

Год спустя император Карл, помня о прежних увлечениях родственника, назначил его генеральным инспектором военно-воздушных сил монархии, но на этом посту Иосиф Фердинанд не успел сделать чего-либо значительного.

Когда монархия пала, он, в отличие от многих других Габсбургов, отказался от каких-либо политических и имущественных претензий и получил право остаться в Австрии. После аншлюса в 1938 г. эрцгерцога, с пренебрежением отзывавшегося о Гитлере, арестовали нацисты. Он был отправлен в концлагерь Дахау, но через неделю вышел на свободу: выручило знакомство с одним немецким военным летчиком времен Первой мировой. Летчика звали Герман Геринг. Через четыре года 70-летний Иосиф Фердинанд скончался в Вене.

Оригинальной была судьба еще одного Габсбурга-генерала — эрцгерцога Иосифа Августа (1872—1962), происходившего из венгерской ветви династии (к ней принадлежат потомки Иосифа Антона, одного из сыновей Леопольда II, палатина-наместника Венгрии в 1796—1847 гг.). Он был женат на баварской принцессе Августе, приходившейся по материнской линии внучкой императору Францу Иосифу. Эрцгерцог был патриотом Венгрии и в 1902 г. по собственному желанию перешел, из армейской кавалерии в гонведские части. Командуя пехотной дивизией, он одновременно изучал право в Будапештском университете.

Во время войны под началом Иосифа Августа находился 7-й корпус, воевавший в Галиции, затем — войсковая группа на итальянском фронте. В 1916 г. эрцгерцог с большим успехом принял участие в операциях против румынских войск в Трансильвании. Затем он снова оказался в Италии, где в 1917 г. участвовал в австро-германском наступлении, а год спустя с ужасом наблюдал развал фронта, с которого толпами бежали солдаты рушащейся монархии.

В октябре 1918 г. Карл I назначил Иосифа Августа регентом Венгрии. Но уже через несколько дней революционный хаос смел утвержденное регентом правительство, после чего тот уехал в свое поместье Альчут. Пришедшие к власти коммунисты не осмелились тронуть Иосифа Августа — слишком заметной и популярной фигурой он был.

Летом 1919 г., когда Венгерская республика советов пала, эрцгерцог на пару недель вновь взял бразды правления в свои руки. Среди изданных им распоряжений было утверждение адмирала Хорти в должности командующего венгерской армией; тем самым Иосиф Август способствовал взлету будущего правителя Венгрии, сыгравшего впоследствии столь неблаговидную роль в истории габсбургской династии, 23 августа 1919 г. эрцгерцог сложил с себя регентские полномочия и впоследствии лишь эпизодически занимался политикой. В 1936—1944 гг. он был президентом Венгерской академии наук.

Иосиф Август написал несколько книг, в том числе воспоминания о Первой мировой, и ряд научных статей. В конце 1944 г., когда советские войска вошли в Венгрию, старый эрцгерцог эмигрировал. Жил вначале в США, затем в Западной Германии. Умер в 90-летнем возрасте.

Как видим, эти (а также многие другие) члены императорской фамилии совсем не вписывались в рамки шаблонных представлений о «выродившейся» и «бездарной» династии Габсбургов, которые создавала националистическая пропаганда и услужливая историография в межвоенный период в странах, возникших на обломках дунайской монархии.

Среди представителей того поколения австрийского дома, которому суждено было пережить крах государства, веками создававшегося их предками, хватало неординарных, интересных и достойных людей. Однако между ними действительно не было того или тех, чья личность по своим масштабам соответствовала бы сложнейшим политическим и военным задачам, которые династии пришлось решать в 1914—1918 гг. После вступления в европейскую войну спасти монархию Габсбургов могло лишь чудо — не только из-за ее военной слабости, о которой уже шла речь, но и в силу ряда политических и экономических причин, которые будут проанализированы ниже. Не вина, а беда австрийского дома в том, что среди его членов не нашлось чудотворцев.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Последний коронованный

Новое сообщение ZHAN » 20 окт 2018, 10:30

Особого внимания заслуживает судьба последнего коронованного Габсбурга — Карла I (1916—1918), ставшего кронпринцем в неполных 27 лет и императором в 29 — а ведь большинство современников полагало, что ему суждено вступить на престол не раньше конца 30-х гг.!
Изображение

Отзывчивость, беззлобный юмор и искреннюю набожность Карл, родившийся 1 7 августа 1887г. в замке Персенбойг в Нижней Австрии, унаследовал от матери — саксонской принцессы Марии Йозефы. Глубокая религиозность помогала этой женщине справиться с главной бедой ее жизни — крайне неудачным браком с красавцем эрцгерцогом Отто, младшим племянником императора Франца Иосифа, неглупым и веселым, но крайне беспутным человеком, который после нескольких лет супружества бросил свою семью.

Отто не раз унижал жену; как-то раз он ввалился к ней в спальню в сопровождении толпы собутыльников со словами:«Пойдемте, я покажу вам монахиню!» Мария Йозефа делала все для того, чтобы сыновья, Карл и Макс, не унаследовали пороков отца. Это ей вполне удалось.

Развеселая жизнь эрцгерцога Отто кончилась очень печально: в 1906 г. он умер от тяжелой болезни, вызванной, скорее всего, последствиями невыпеченного сифилиса.

19-летний Карл стал вторым по очереди наследником трона после эрцгерцога Франца Фердинанда, чьи дети от брака с Софией Хотек не имели прав на престол. Эта династическая коллизия, однако, не испортила отношений между дядей и племянником: Франц (Фердинанд тепло относился к Карлу и после его женитьбы на принцессе Зите де Бурбон-Парма часто бывал в гостях у молодой пары. Правда, на маневрах, в которых то и дело участвовали оба Габсбурга, Франц Фердинанд спрашивал с племянника по всей строгости, стремясь к тому, чтобы Карл стал образцовым офицером.

Не будучи крепким физически, молодой эрцгерцог, тем не менее, с большим рвением относился к своим обязанностям. В отличие от отца и некоторых других Габсбургов, Карл служил по-настоящему, без синекур. В чине лейтенанта кавалерии в 1905 г. он начал службу в глухой чешской деревушке Худержице под городом Стара-Болеслав, где размещался 7-й драгунский полк. Затем была Коломыя в восточной Галиции, где эрцгерцог командовал эскадроном 14-го драгунского полка. Там он пробыл почти год, после чего в чине майора был переведен в Вену, в 39-й пехотный полк.

28 июня 1914 г. эрцгерцог Карл, находившийся в отпуске, сидел на веранде подаренной ему императором виллы Вартхолъц в окрестностях Вены. Рядом с ним были его супруга Зита и двое малышей — Отто, родившийся в 1912 г., и полугодовалая Адельгейд. Ждали обеда. Двери отворились, но вместо закусок слуга принес конверт со срочной телеграммой. Открыв его и пробежав глазами текст телеграммы, Карл побледнел. Медленно положив листок на стол, он поднял полные ужаса глаза на жену и, запинаясь, произнес: «Дядя Франц и тетя Софи убиты!» С этого момента Карл стал новым наследником престола. Возраст престарелого императора ясно говорил о том, что молодому человеку недолго оставаться в этом статусе: впереди его ждала еще более тяжкая ноша верховной власти.

Был ли Карл готов к этому? :unknown:

Даже откровенно симпатизирующие ему историки сходятся во мнении: нет, не был. До лета 1914 г. молодой эрцгерцог находился в тени Франца Фердинанда. Однако и после гибели последнего Франц Иосиф по-прежнему не посвящал внучатого племянника в хитросплетения высокой политики и почти не готовил его к будущей высокой миссии.
Почему? :unknown:

Одна из версий такова: император-пессимист, который с самого начала войны догадывался, что она не сулит монархии ничего доброго, не хотел, чтобы имя его преемника было связано с решением о вступлении в войну и руководством боевыми действиями. Это якобы давало Карлу в будущем возможность более свободно вести с противником переговоры о мире.

Однако более правдоподобным нам кажется другое объяснение. Отстраненность молодого эрцгерцога от важных политических решений вплоть до его вступления на престол была вызвана прежде всего теми изменениями, которые произошли в механизме управления дунайской монархией в последние годы царствования Франца Иосифа. Высшая гражданская и военная бюрократия, при всей своей лояльности и внешне безупречном монархизме, в действительности давно уже вела свою игру, стремясь самостоятельно определять политику государства. Франц Иосиф был стар и пассивен, что позволяло чиновничеству добиваться своих целей, умело дозируя информацию, поступавшую на стол к императору. Обстановка, в которой провел последние годы жизни престарелый государь, была, по сути дела, создана его окружением с таким расчетом, чтобы царственному старцу было спокойно и уютно. Это давало значительную свободу действий сановникам, которые хотели творить политику самостоятельно — Конраду, Берхтолъду, Кробатину, Тисе и др.

Императору они оставляли политику «виртуальную», право говорить «да» или «нет» — и при этом не замечать, что к тому или иному ответу его мягко, но решительно подвели, не оставив, в сущности, возможности выбора (как это случилось в решающие дни июльского кризиса).

Противостояние Франца Иосифа и Франца Фердинанда тоже было на руку чиновной верхушке: система сдержек и противовесов, за счет которой соблюдался баланс между Шёнбрунном и Бельведером, создавала среду, в которой управление государством, лишенным стратегических целей (поскольку император не желал ничего менять, а наследнику этого не позволяли), осуществлялось исключительно бюрократическими методами. Роспуск рейхсрата весной 1914 г. привел к дальнейшему усилению этих тенденций. Структуры исполнительной власти приобрели ничем, кроме слабеющей воли императора, не ограниченные полномочия, а после начала войны были приняты чрезвычайные меры, способствовавшие небывалому усилению военных властей.

В этих условиях — особенно если учесть, что в лице Франца Фердинанда с политической сцены ушла фигура, претендовавшая на независимость и самостоятельность, — австро-венгерская бюрократия не могла быть заинтересована в том, чтобы новый наследник престола начал играть роль, хотя бы подобную роли его предшественника, не говоря уже о большем. Эрцгерцог Карл в первые годы войны попал в негласную изоляцию, источником которой был не столько старый монарх, сколько его сановники. Выйти из этого положения самостоятельно Карл не мог, поскольку не был столь сильной личностью, как его дядя. Хотя уже в 1914—1915 гг. молодой наследник стал проявлять себя с неожиданной для многих стороны:
«Он упрямо придерживался точки зрения, которая казалась ему правильной в том или ином вопросе, и ее изменения не могли от него добиться никакие помощники со своими доводами... В то время как императора можно было легко переубедить с помощью контраргументов, тот, кто пытался добиться подобной цели в отношении наследника, мог быть уверен в неудаче. Эрцгерцог настаивал на том, что решение должно быть принято в соответствии с его волей».
При этом, однако,
«не обращая большого внимания на советы специалистов, он легко поддавался влиянию друзей... Разговор с кем-либо из них мог во мгновение ока изменить его позицию»
(Pernes J. Posledni Habsburkove. Karel, Zita, Otto a snahy о zachranu cisabkeho trunu. Brno, 1999. S. 118).

В августе 1914 г. Карл был прикомандирован к генеральному штабу, однако серьезного влияния на разработку военных планов монархии не оказывал. Он сам чувствовал, что его не подпускают к государственным делам, и тяготился этим. К тому же его отношения с верховным главнокомандующим эрцгерцогом Фридрихом оставляли желать лучшего.

В начале 1916 г. наследник наконец добился желанной цели — отбыл на итальянский фронт, где получил командование 20-м армейским корпусом. К тому времени, в свои 28 лет, он имел звания генерала от кавалерии и контр-адмирала. В Италии корпус эрцгерцога Карла участвовал в Straf expedition, осуществленной по плану Конрада фон Гетцендорфа. Наследник часто появлялся на позициях, встречался с солдатами, интересовался новыми видами вооружений, особенно авиацией. В армии наконец начали узнавать того, кому через несколько месяцев суждено было стать верховным главнокомандующим.

Однако перед этим Карл успел еще покомандовать 1-й армией, которая в августе 1916 г. вступила в бой с румынскими войсками. На румынском фронте эрцгерцог почувствовал вкус победы, но увидел и другое: насколько велика зависимость армии и всей монархии от германского союзника. Это не могло не беспокоить наследника. Однако ни конкретными планами преобразований, ни толковыми и преданными советниками Карл обзавестись не успел. Когда 11 ноября 1916 г. из Вены пришла срочная телеграмма, извещавшая наследника о резком ухудшении здоровья императора, он отбыл в столицу принимать власть, сопровождаемый сочувственным взглядом немецкого генерала Г. фон Зеекта. По его словам, эрцгерцог
«один уехал навстречу ночи и своей судьбе, столь молодой и столь одинокий, окруженный одними лакеями, одними слугами-истуканами. И никого, кто сказал бы ему правду».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. В тылу (1914-1916)

Новое сообщение ZHAN » 21 окт 2018, 19:25

Восторг, возбуждение, ура-патриотический психоз, сопровождавший вступление в войну практически всех ее участников, исчез довольно быстро. Спустя всего лишь несколько месяцев надежды воюющих сторон на быструю победу растаяли, и Европа с ужасом поняла, что война, в которую она втянулась — тотальная, непохожая на все предыдущие.

Даже почти 20-летняя наполеоновская эпопея не требовала от участвовавших в ней держав такого предельного напряжения сил, как Первая мировая. Император французов провел длинную серию быстрых кампаний — поначалу победоносных, позднее катастрофических.

Война же 1914 г. обернулась одной бесконечной кампанией, в которой, как вскоре выяснилось, экономическая мощь той или иной страны была едва ли не важнее ее военной силы. Борьба велась на истощение врага. Как будто вновь стало актуальным военное мышление XVIII в., отдававшее предпочтение подрыву хозяйственных сил противника. Но если в XVIII столетии лучшим способом достичь этой стратегической цели было уклонение от генерального, решающего сражения, то Первая мировая принесла с собой прямо противоположный подход: провоцирование гигантских битв, в которых оперативный успех стоял на втором месте. Враг должен был быть прежде всего обескровлен.

Этому способствовали и военно-технические факторы: начало XX в. стало тем редким периодом военной истории человечества, когда средства обороны оказались эффективнее наступательных вооружений, «щит» был сильнее «меча». Поэтому на Западном, итальянском и большей части Восточного фронта, в 1916—1918 гг. и на Балканах армии зарылись в землю, поливая друг друга свинцом и отдавая сотни тысяч жизней за клочки земли, многим меньшие, чем любая из вотчин какого-нибудь венгерского магната или русского помещика.

Четверть века спустя, в годы Второй мировой, ситуация была уже качественно иной: с развитием боевой авиации, появлением танковых и механизированных соединений «меч» снова стал преобладать над «щитом», война опять приобрела мобильный характер, и линии фронтов в 40-е гг. порой в течение считанных недель перемещались на сотни километров, о чем полководцы Первой мировой не могли и мечтать.

В таких условиях победить должен был тот блок, у которого окажется более крепкая экономическая база. И здесь центральные державы сразу попали в невыгодную ситуацию: если Германия обладала большим промышленным, финансовым, транспортным и т. п. потенциалом, то ни один из ее союзников не мог похвастаться ничем подобным.

Слабые места австро-венгерской экономики проявились уже в первые дни войны, когда недостаточно густая железнодорожная сеть и относительно небольшой вагонный парк, с одной стороны, препятствовали максимально быстрому проведению мобилизации, а с другой — парализовали другие военные и гражданские перевозки, в том числе подвоз боеприпасов действующей армии. Так, неудачи австро-венгерских войск на Балканах осенью 1914 г. были связаны не только с бездарностью ее командующего генерала Потиорека, но и с нехваткой снарядов, вызванной их недостаточно оперативной доставкой на фронт, на что Потиорек горько жаловался верховному командованию. Кстати, точно с такими же проблемами столкнулась в первые месяцы войны и русская армия.

Экономически дунайская монархия была готова к краткосрочной кампании, но никак не к затяжной войне. Колоссальный отток трудоспособных мужчин в результате мобилизации нанес непоправимый урон хозяйственной жизни страны. В армию были призваны около 8 млн. подданных императора-короля, из которых за четыре года войны 1,2 млн. погибли, еще 3 млн. были ранены. Заменить ушедших на фронт не могли женщины и подростки, хотя их доля в общем числе работающих заметно выросла: только в Цислейтании к концу войны трудилось около 1 млн. женщин. Это привело к очень резкому падению производства в таких отраслях, как, например, добыча угля и железной руды. Однако далеко не вся экономика пострадала так, как добывающие отрасли. Предприятия, которые могли рассчитывать на военные заказы, даже процветали: так, чешская обувная фирма братьев Т. и А. Батя (она существует и сегодня), производившая накануне войны примерно 350 пар обуви в день, к 1917 г. выпускала уже 10 тысяч пар ежедневно, а число ее работников за три военных года выросло почти в 10 раз!

Падение производства отмечалось и в сельском хозяйстве. Чем дольше продолжалась война, тем острее были противоречия между обеими частями монархии, поскольку Венгрия, лучше обеспеченная продовольствием, не желала осуществлять дополнительные поставки в Цислейтанию, где нехватка продуктов питания стала ощущаться уже в первые месяцы войны. Так, в Праге из-за недостатка мяса с мая 1915 года в большинстве ресторанов и кафе были введены два постных дня в неделю. Правительство ввело карточки на важнейшие виды продовольственных товаров, установило предельно допустимые цены на большинство продуктов, однако из-за кризиса сельского хозяйства дефицит продовольствия становился все более заметным. Далеко не все горожане могли приобрести продукты по карточкам, зато к концу 1915 г. возник черный рынок, цены на котором сильно отличались от «официальных».

Так, килограмм муки в Цислейтании летом 1914 г. стоил в среднем 0,44 кроны, год спустя — 0,80, а летом 1916-го — 0,99 кроны, причем купить ее за эти деньги было весьма затруднительно, на черном же рынке за то же количество муки нужно было заплатить в 5 раз больше!

А вот, к примеру, цены на молоко: июль 1914 г. — 0,30 кроны за литр, июль 1915-го — 0,40, июль 1916-го — 0,52, на черном рынке — 1 крона.

Позднее, в последние два года войны, рост цен стал еще более заметным. Нужно отметить, что темпы инфляции заметно опережали рост доходов большинства слоев населения. В результате в Вене в 1916 г. средняя семья для поддержания стабильного уровня жизни должна была потратить (в сопоставимых ценах) в 3,82 раза больше по сравнению с 1914-м, в 1917 г. — в 6,16 раза, а в 1918-м — более чем в 15 раз!

В конце 1915 г. в Австрии (Цислейтании). особенно остро ощущалась нехватка муки и хлеба. Были заведены карточки на эти товары. Рабочие Вены под угрозой всеобщей забастовки добились правительственного указа о замораживании цен на хлеб, но избежать последующего снижения норм его выдачи по карточкам не удалось. На исходе 1916 г., когда кризис австро-венгерской экономики резко обострился, учителя одной из пражских школ провели своеобразное социологическое исследование, результаты которого оказались печальны: в один и тот же день 67 учеников пришли в школу, не позавтракав, 46 детей ели на завтрак картошку, 71 человек обошелся горьким кофе без хлеба, еще 192 выпили кофе без сахара, но с хлебом, и только у 168 детей завтрак можно было считать нормальным — он состоял из чашки кофе с молоком и куска хлеба, иногда даже белого. Кстати, качество этого основного пищевого продукта тоже оставляло желать лучшего: в альпийских землях, Богемии, Моравии и Галиции в хлеб добавляли кукурузную муку, доля которой в выпечке к середине 1916 г. во многих городах достигала 60%.

Тем не менее вплоть до 1917 г. недовольство населения проявлялось главным образом в форме глухого ропота. Время от времени случались забастовки рабочих, но бастующие очень редко выдвигали политические требования (на предприятиях, занятых выпуском продукции для вооруженных сил и переведенных под начало армейского командования, бастовать вообще было запрещено под угрозой военного трибунала). Первые два с половиной военных года стали, с одной стороны, периодом, когда происходило постепенное привыкание к войне, осознание ее сложного, необычного характера, а с другой — временем, когда ничего еще не было решено.

Опасность социального взрыва, однако, ясно ощущалась правящими кругами монархии, в том числе Францем Иосифом, несмотря на его фактическую изолированность от внешнего мира в покоях Шёнбрунна. В июле 1916 г. престарелый император сказал своему адъютанту А. фон Маргутти:
«Наши дела обстоят плохо, может быть, даже хуже, чем мы предполагаем. В тылу население голодает, дальше так продолжаться не может. Посмотрим, как нам удастся пережить зиму. Будущей весной, несомненно, я покончу с этой войной».
До весны Франц Иосиф не дожил, но его преемник вступил на престол, тоже будучи убежденным в необходимости как можно скорее заключить мир.

К такому решению молодого императора подталкивало и надвигавшееся банкротство его страны. Проблема заключалась не столько в слабости финансовой системы монархии (по таким показателям, как величина золотого запаса, уровень инфляции, количество денежных знаков в обращении и т. д. Австро-Венгрия накануне войны выглядела вполне пристойно), сколько в общей экономической уязвимости центральных держав. Германия и Австро-Венгрия не располагали столь мощными источниками сырья, как их противники — Россия с ее огромными ресурсами и Великобритания и Франция с их обширными колониальными империями.

В особенно тяжелом положении оказалась дунайская монархия: ее промышленность, в отличие от германской, не была достаточно мощной, чтобы в необходимой мере удовлетворять потребности фронта и тыла на протяжении нескольких лет, а почти все источники импорта, который мог бы восполнить недостаток товаров на внутреннем рынке, оказались отрезаны противником. Основы финансовой стабильности исчезли очень быстро: баланс внешней торговли Австро-Венгрии после 1914 г. был неизменно отрицательным, падение же промышленного и сельскохозяйственного производства сопровождалось снижением расходов населения, которое пыталось отложить хоть что-нибудь «на черный день».

Вступив в войну с самыми богатыми европейскими странами — Англией и Францией, Австро-Венгрия оказалась лишена возможности получить значительные кредиты за рубежом, чтобы удовлетворить нужды армии и удержать на плаву подорванную войной экономику. Договориться о кредитах с наиболее экономически мощным из нейтральных государств, Соединенными Штатами, Вене не удалось, к тому же весной 1917 г. США присоединились к числу врагов центральных держав. Оставалось уповать лишь на внутренние займы, которых за годы войны было проведено более двух десятков: 8 в Австрии и 13 в Венгрии. Доходы австрийской казны от военных займов составили 35,1 млрд, крон, венгерской — 18,85 млрд. На самом деле, однако, немногие из них были по-настоящему успешными. В Австрии действительно крупные суммы удалось получить лишь в результате первого и третьего займов; в реальных ценах доходы от 7-го и 8-го займов составили соответственно лишь 41 и 24% от того, что принес заем первый.

Австрийская крона (введена в обращение в 1891 г. вместо прежней денежной единицы — флорина) во время войны непрерывно обесценивалась. Правда, темпы падения ее курса поначалу были не столь уж высокими: в июле 1914 г. за 1 доллар давали 4,95 крон, в январе 1916-го — 8,14. К концу войны курс превысил отметку 12 крон за доллар.

Гораздо более впечатляют темпы, которыми Австро-Венгерский банк — центральный банк государства Габсбургов, — пытаясь удовлетворить военные нужды страны, расходовал золотой запас: в течение одного только 1915 г. его объем в денежном эквиваленте сократился почти на треть. К концу войны золотовалютные резервы монархии по сравнению с декабрем 1913 г. уменьшились на 79%.

Развивалась кооперация. Германия в частности, взяла на себя обеспечение обеих государств резиной и изделиями из нее, а Австро-Венгрия — текстилем и кожей. В то же время до полного объединения экономического пространства центральных держав дело так и не дошло, хотя Берлин все более настойчиво пытался реализовать проект Mitteleuropa (российские историки переводят этот термин как «Срединная Европа»), бывший своего рода политико-экономическим обоснованием пангерманизма.

Манифестом политических и деловых кругов, стремившихся к максимальной интеграции центральноевропейского пространства вокруг Германии (и под ее главенством), стала вышедшая в 1915 г. книга Фридриха Наумана «Срединная Европа». Науман писал о различных аспектах возможной центральноевропейской интеграции, тесного всестороннего взаимодействия стран и народов, живущих на пространстве, «что лежит между Вислой и Вогезами, ...между Галицией и Боденским озером». Это пространство, по его мнению, должно рассматриваться «как единство..., как оборонительный союз, как экономическая область». При этом, однако, автор «Срединной Европы» подчеркивал, что осуществление выдвинутых им планов должно вести к созданию не некой суперимперии, а
«союза существующих государств... Решающими, ответственными носителями развития были и остаются заключающие договор современные суверенные государства. Они делают друг другу взаимные уступки, однако... не прекращают быть субъектами будущих совместных действий».
Науман придерживался оригинальных «социал-империалистических» взглядов, считая, что социальные реформы должны сочетаться с экономической экспансией сильного германского государства и его успешной борьбой за политическое доминирование в Европе. Автор «Срединной Европы», однако, не был зашоренным немецким шовинистом, о чем свидетельствуют его контакты с чешскими политиками, которым Науман пытался помочь достигнуть компромисса с австро-немцами.

Тем не менее его идеи были взяты на вооружение немецкими политиками, стремившимися к гегемонии кайзеровской империи не только на центральноевропейском пространстве, но и в континентальной Европе в целом. Речь шла о теснейшей хозяйственной и политической привязке к Германии не только Австро-Венгрии, но и Польши, Румынии, балканских стран и Турции, в перспективе также Бельгии, Голландии, Дании и даже — после удачного для центральных держав завершения войны — побежденной Франции. При этом модель взаимодействия разных стран в рамках Mitteleuropa должна была быть достаточно гибкой. Как отмечал помощник германского канцлера Бетман-Гольвега К. Рицлер,
«Германская империя — акционерное общество с прусским большинством акций, любое включение новых акционеров разрушило бы это большинство, на котором... стоит империя. Отсюда вокруг Германской империи — союз государств, в котором империя точно также имеет большинство, как Пруссия в империи».
Концепция «Срединной Европы» была воспринята в Австро-Венгрии неоднозначно. Некоторые политики понимали, что реализация проекта Mitteleuropa не только окончательно подчинит дунайскую монархию ее северному соседу, но и поставит под вопрос само существование государства Габсбургов — тоже своего рода «акционерного общества», которое, однако, было не в состоянии конкурировать с АО «Германская империя». Поэтому, в частности, вопрос о таможенной унии, неоднократно поднимавшийся на германо-австрийских переговорах в годы войны, так и не был решен положительно. Однако у австро-немецких и мадьярских националистов Mitteleuropa пользовалась большим успехом, поскольку ее реализация окончательно закрепила бы германо-венгерское господство не только в рамках государства Габсбургов, но и на всем центральноевропейском пространстве.

Для «непривилегированных» же народов монархии Mitteleuropa стала этаким жупелом, зловещим символом окончательной германизации и мадьяризации, которой может обернуться победа центральных держав в войне. «Срединная Европа» подверглась и критике слева: так, один из лидеров германской и европейской социал-демократии К. Каутский отмечал, что
«эта идея основана на убеждении, что будущий мир явится на самом деле лишь перемирием, цель которого — подготовка к следующей войне».
В самом деле, Британской империи, России и США в концепции Mitteleuropa отводилась роль естественных соперников центральноевропейского колосса.

Хотя большинство идей Наумана осталось на бумаге, экономическая экспансия Германии и постепенное подчинение ей хозяйственного механизма дунайской монархии имели место и без их воплощения на практике. Уже в ноябре 1914 г. банки Германии при поддержке кайзеровского правительства приобрели австрийские и венгерские государственные ценные бумаги на сумму в 300 млн. марок. За четыре года войны сумма кредитов, предоставленных Германией Австрии, превысила 2 млрд, марок; Венгрия получила более 1,3 млрд. Все возраставшая экономическая зависимость Австро-Венгрии от Германии имела и негативные политические последствия. На смену видимому единству подданных императора-короля и массовым проявлениям лояльности в первые дни и недели войны пришли опасения «непривилегированных» народов по поводу резкого усиления немецкого и венгерского влияния. Война подлила масла в давно тлеющий огонь межнациональных противоречий, и это было ее самым губительным следствием.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. В тылу (1914-1916)

Новое сообщение ZHAN » Вчера, 10:33

После роспуска рейхсрата в марте 1914 г. политическая жизнь в дунайской монархии на несколько лет замерла. Даже в Венгрии, где парламент продолжал работать, премьер И. Тиса фактически установил авторитарный режим, главной задачей которого была концентрация усилий страны на достижении военных целей. Между тем в обществе патриотический подъем быстро сменился усталостью от войны и первыми признаками если не разочарования в монархии, то серьезных опасений за ее будущее. Тем не менее вплоть до смерти Франца Иосифа I и возврата к парламентской форме правления в Австрии весной 1917 г. массовой оппозиции в обеих частях страны не было. Тенденция к ее формированию лишь намечалась, и если в июле 1914 г. габсбургское государство переступило роковую черту, то вплоть до 1917 г. еще сохранялись шансы «перетащить» его обратно. Однако в последние два года царствования Франца Иосифа власти, перейдя к политике «закручивания гаек», не только не использовали эти шансы, а, наоборот, способствовали усилению центробежных, антимонархических сил, резкая активизация которых произошла уже при Карле I.

В отличие от Германии, где военная верхушка постепенно оттеснила от реальной власти не только парламент и канцлера, но и самого императора, в Австро-Венгрии генералитету во главе с фельдмаршалом Конрадом и эрцгерцогом Фридрихом не удалось достичь этой цели. Однако милитаризация внутренней политики была заметна и здесь. Сразу же после начала войны оказалось приостановлено действие статей конституции 1867 г., гарантировавших подданным императора основные гражданские свободы — союзов, собраний, печати, тайну переписки и неприкосновенность жилища. Отменялись суды присяжных — поначалу в прифронтовых областях, где вводилось ускоренное судопроизводство, а позднее и в большинстве провинций монархии. Была введена цензура и создано специальное ведомство, Управление по надзору в период войны (Kriegsueberwachungsamt), ответственное за соблюдение всех чрезвычайных мер. Правда, на Венгрию действие распоряжений Управления не распространялось, однако там подобные функции взяло на себя само правительство. Введенные ограничения касались самых разных сторон жизни — от запрета комментировать в газетах ход боевых действий (разрешалось лишь печатать сухой официальный отчет, выдержанный в тональности «наши доблестные войска в полном порядке отошли на заранее приготовленные позиции») до ужесточения правил владения охотничьим оружием.

Важны, однако, были не столько сами чрезвычайные меры, вполне естественные для воюющей страны, сколько бюрократическое усердие, с которым они проводились в жизнь, а также их национальный подтекст. Очень скоро ограничение гражданских свобод стало использоваться властями для борьбы с «неблагонадежными» элементами, которых видели в первую очередь в славянах. Ситуация ухудшалась по мере того, как затягивалась война: чем менее радостными были вести с фронтов, тем активнее велся поиск шпионов Антанты. В предыдущей главе говорилось о том, какие меры предлагал принять эрцгерцог Фридрих против подозрительных ему чехов. Хотя гражданское правление в Богемии, Моравии и Силезии, вопреки настояниям главнокомандующего, было сохранено, власти не гнушались прибегать к самым мелочным преследованиям малейших намеков на проявление национальных чувств.

Например, были запрещены театральные афиши, карты для туристов, таблички с названиями улиц и даже спичечные коробки, выдержанные в бело-сине-красных тонах — поскольку эти цвета традиционно считались славянскими и присутствовали на флагах России и Сербии. Была объявлена вне закона чешская спортивная организация «Сокол», которая подозревалась в распространении националистических настроений и нелояльности. Специальным распоряжением военного министерства всем воинским инстанциям поручалось установить особенно тщательный надзор над призываемыми в армию учителями-славянами, в первую очередь сербами, чехами и словаками, которые могли бы вести в войсках «подрывную пропаганду». Лиц указанных национальностей предпочитали также не брать на работу на железную дорогу, в почтовую службу и другие ведомства, имевшие стратегическое значение.

Вот как описывал обстановку того времени чешский писатель Й. С. Махар, сам отправленный в 1916 г. в тюрьму за «неблагонадежность»:
«В Чешском королевстве, в Галиции, в Хорватии, Далмации — всюду военные указывали гражданским властям, как нужно делать то-то и то-то... Народные песни и куплеты, столетние и невинные как Божий день, — запрещались; конфисковывались детские буквари, книги, старые сборники, стихи и проза; газеты выходили полные белых «окон» (на месте заметок, вымаранных цензурой), со статьями, пересланными их редакциям из полиции... Подозрительных людей... забирали и интернировали в специальных лагерях; новобранцам в документы вписывали буквы p.v. (politisch verdaechtig — «политически неблагонадежен»), которые и сопровождали их на всех фронтах.., обрекая на постоянный надзор; люди всех возрастов и состояний жили под полицейским наблюдением, кабачки, кафе, театры, променады кишели шпиками...»
Миф о габсбургской монархии как «тюрьме народов», получивший широкое распространение после ее падения, уходил корнями именно в последний, военный период истории Австро-Венгрии, когда многонациональное государство действительно стало напоминать тюрьму. Репрессии властей были явно чрезмерными, поскольку, как уже говорилось, сильного и организованного внутреннего противника у монархии не существовало вплоть до 1917—1918 гг. В том, что такой противник в конце концов появился, можно видеть «заслугу» ретивых исполнителей, военных и гражданских столоначальников и их высоких покровителей, которые своими неоправданно жесткими мерами заставили миллионы людей смотреть на государство со страхом, неприязнью и враждебностью, что в конце концов и толкнуло эти миллионы под знамена национальных движений.

Впрочем, не все шаги правительства были неоправданными. Так, для одной из самых известных репрессивных мер — ареста в 1915 г. ряда чешских политиков, в том числе депутатов рейхсрата — имелись веские основания: один из них, лидер младочехов К. Крамарж, будучи искренним русофилом, вынашивал планы восстановления самостоятельного Чешского королевства, на трон которого хотел после победы Антанты призвать кого-либо из русских великих князей; другой политик, председатель национально-социалистической партии В. Клофач, незадолго до войны ездил в Россию, где встречался с представителями русского правительства и генштаба, которым предлагал создать в чешских землях шпионскую сеть. Конечно, подобные действия трудно назвать иначе как государственной изменой. Однако оправданность отдельных мер не может заслонить тот факт, что в целом политика австрийских и венгерских властей по отношению к «непривилегированным» народам была пагубной и вела к результатам, прямо противоположным тем, которых ожидали правительства обеих частей монархии. Вместо объединения подданных вокруг императора и правительства происходило взаимное отчуждение государства и его граждан.

Наиболее ярко эти тенденции проявились в чешских землях, где национальные проблемы приобрели острый характер еще на рубеже XIX—XX вв. Проявления лояльности и kaisertreu патриотизма здесь даже в первые дни войны были куда слабее, чем в районах, населенных немцами, венграми или хорватами. Отсутствие военного энтузиазма выражалось и в той неохоте, с которой чехи подписывались на облигации австрийских военных займов: так, среди приобретших ценные бумаги 1-го займа в Богемии и Моравии более 86% составили немцы и лишь около 14% — чехи, в то время как соотношение между этими народами в указанных землях, по данным переписи 1910 г., было 37:63 в пользу чехов! Среди чешских политиков уже в первые месяцы войны образовалась небольшая группа тех, кто твердо решил сделать ставку на уничтожение дунайской монархии и создание независимого чехословацкого государства. Сторонники независимости поодиночке бежали на Запад через нейтральную Швейцарию или (до мая 1915 г.) Италию. Среди них оказался и Т. Г. Масарик, вставший во главе созданного в Париже Чешского заграничного комитета (впоследствии переименованного в Чехословацкий национальный совет), который стремился завязать тесные контакты с державами Антанты. Ближайшими сотрудниками Масарика стали юрист и политик, будущий второй президент Чехословакии Э.Бенеш и французский офицер словацкого происхождения, один из пионеров боевой авиации М. Р. Штефаник.

14 ноября 1915 г. комитет выступил с заявлением, в котором говорилось, что, хотя «до сих пор все чешские партии добивались самостоятельности своего народа в рамках Австро-Венгрии», отныне «беспощадное насилие со стороны Вены» вынуждает чешскую и словацкую политическую эмиграцию «добиваться самостоятельности вне Австро-Венгрии». В чешских землях связь с эмигрантами и через них с Антантой поддерживала нелегальная группа антигабсбургски настроенных деятелей (так называемая «Мафия»), ведущую роль в которой играли вышеупомянутый К. Крамарж, а также Й. Шайнер, П. Шамал и др. Большинство участников «Мафии» были в 1915—1916 гг. арестованы властями.

Влияние Заграничного комитета до поры до времени оставалось не слишком значительным. Более того, большинство чешских политиков, оставшихся на родине, пришли к выводу о необходимости объединения усилий для защиты интересов своего народа — в рамках Австро-Венгрии. Чешские депутаты распущенного рейхсрата создали для этой цели Чешский союз, а в качестве более представительного органа, выражавшего интересы всех партий, — Национальный комитет. Обе организации «должны были публично выступить не с оппозиционной, а с умеренной национальной программой, с лояльными заявлениями, которые представлялись тогда единственной для чешской политики возможностью заявить о себе. Так возник чешский активизм — течение, объединившее представителей политической элиты, которые, сохраняя различия во взглядах на внутреннюю политику, разделяли убеждение в необходимости добиваться чешской национальной автономии, не становясь в жесткую оппозицию монархии и династии. Как и австрофилам в XIX в., многим активистам (например, лидеру чешской социал-демократии Б.Шмералу) Австро-Венгрия представлялась единственной защитой от экспансионизма, с одной стороны, кайзеровской Германии, а с другой — царской России.

Вершиной деятельности активистов было заявление Чешского союза, с которым он по настоянию нового министра иностранных дел Австро-Венгрии графа О.Чернина выступил 30 января 1917 г. — в ответ на декларацию держав Антанты, в которой в качестве одной из военных целей этого блока указывалось «освобождение чехо-словаков». В заявлении союза отмечалось, что «народ чешский, как в прошлом, так и в настоящем и будущем, видит свое грядущее и условия, необходимые для своего развития, только под скипетром Габсбургов». С подобными декларациями тогда выступили и представители других народов дунайской монархии. Но уже через несколько месяцев внутри- и внешнеполитические условия изменились настолько, что в качестве авангарда национальных движений на смену умеренным политикам-активистам пришли радикалы, склонявшиеся к мысли о национально-государственной независимости.

Тем не менее в январе 1917 г. заявление Чешского союза вызвало серьезную озабоченность чехословацких эмигрантских кругов. Бенеш заклинал своих сторонников на родине: «Ни в коем случае не повторяйте ошибку 1848 года: никто из вас не должен защищать существование Австрии». Слабость активизма — не только чешского — заключалась в его вынужденности. Представители славянских народов и трансильванских румын проявляли подчеркнутую лояльность Габсбургам во многом из-за боязни дальнейших преследований и репрессий. Как только после воцарения Карла I в «верхах» возобладали либеральные тенденции, началась стремительная радикализация национальных движений.

Напротив, лояльность австро-немцев династии и союзу с Германией была по большей части совершенно искренней. Однако и австро-немцы добивались политико-административной реформы монархии — в целях ее дальнейшей германизации. Их требования нашли свое выражение в так называемой «Пасхальной декларации» (1916). Официально этот документ назывался «Пожелания немцев Австрии относительно нового государственного устройства по окончании войны» и содержал требование создать «Западную Австрию» — административную единицу, в состав которой вошли бы альпийские, чешские земли (последние должны были быть разделены на чисто немецкие и смешанные округа), а также населенные преимущественно словенцами Крайна и Горица. Галиции, Буковине и Далмации с их славянским населением предлагалось предоставить автономию. Единым государственным языком в преобразованной таким образом Австрии должен был стать немецкий. Кроме того, авторы декларации, вокруг которой объединились почти все влиятельные австро-немецкие партии, кроме социал-демократов, выступали за теснейший военно-политический союз с Германией и осуществление проекта Mitteleuropa. Фактически немецкие подданные императора вернулись к положениям националистической Линцской декларации 1882 г.

Наиболее консервативную позицию в первый период войны занимала венгерская политическая элита. Поначалу все венгерские партии объединились вокруг правительства Тисы, но постепенно в стране наметился очередной политический раскол. Либералам, националистам и другим традиционным политическим силам, по-прежнему опиравшимся на консервативную аристократию, крупную буржуазию и часть мелкой шляхты, противостояла умеренная оппозиция в лице Партии независимости, требовавшей социальных реформ, более радикальная группа во главе с графом М. Кароли, настаивавшая на федерализации королевства, христианские социалисты и не представленные в парламенте, но пользовавшиеся влиянием в рабочей среде и у левой интеллигенции социал-демократы. Последние начиная с 1916 г. критиковали правительство за его решимость продолжать войну и верность союзу с Германией. Тем не менее вплоть до прихода к власти Карла I позиции Тисы казались несокрушимыми. Премьер, некогда протестовавший против войны, теперь подчинил свою деятельность одной цели — ее победоносному окончанию. Пока боевые действия продолжались, народы Венгерского королевства, по его мнению, не могли помышлять о столь необходимых социально-экономических, политических и государственно-административных реформах.

Впрочем, со стороны некоторых из этих народов требования реформ звучали не слишком громко. Так, политические представители словаков и трансильванских румын отличались в рассматриваемый период необычайной пассивностью. Румынская национальная партия, появившаяся еще в 1881 г., все эти годы не шла дальше требований национальной автономии в рамках Венгерского королевства. Правда, в декабре 1914 г. политическая программа «развода» с габсбургской монархией и объединения всех румынских земель в единое государство была провозглашена в Бухаресте одним из радикалов — поэтом О. Гогой. Но только два года спустя, накануне и после вступления Румынии в войну на стороне Антанты, эти идеи получили определенное распространение среди румынского населения Трансильвании. Что же касается словаков, то на национальное сознание этого народа многолетняя мадьяризация наложила, пожалуй, наиболее сильный отпечаток. М. Р. Штефаник и другие деятели словацкой эмиграции, ориентированные на тесное сотрудничество с чешскими антигабсбургскими кругами и Антантой, составляли незначительное меньшинство даже среди образованных словаков, не говоря уже о крестьянской массе словацкого населения. Для Словакии были возможны разные комбинации — ориентация на Россию, Польшу или же польско-чешско-словацкую федерацию (один из проектов К. Крамаржа). Победила, однако, линия на создание общего государства с чехами. Но в конечном итоге каждый из этих и другие варианты, например, автономия в составе Венгрии, зависели от исхода войны.

Непросто складывались отношения властей монархии с галицийскими поляками и польским национально-освободительным движением. Последнее было расколото на несколько группировок. Правые польские политики во главе с Р. Дмовским считали главным противником Польши Германию и посему выступали на стороне Антанты, которая, по их мнению, могла покончить с разделом страны и восстановить ее национальное единство и государственную независимость — пусть даже под покровительством России. Польские социалисты, возглавляемые Ю. Пилсудский, напротив, питали непримиримую вражду к России и царской власти, вследствие чего делали ставку на центральные державы. Впрочем, позиция Пилсудского была неоднозначна: будущий маршал и «начальник государства» на удивление прозорливо полагался на ситуацию, когда вначале центральные державы разобьют Россию, а затем сами будут побеждены Антантой. Как упоминалось выше, польские подразделения сражались по обе стороны линии фронта.

Между левым Пилсудский и консервативной польской элитой Галиции существовали трения, вызванные помимо прочего тем, что галицийская аристократия считала наилучшим решением австро-польское — восстановление единой Польши под скипетром Габсбургов. Уже 20 августа 1914 г. делегация во главе с наместником Галиции М. Бобржиньским от имени «умеренных поляков» передала императору просьбу издать манифест о том, что «в случае победы нашего оружия Польша сможет рассчитывать на объединение с монархией». Однако против этого возражала венгерская правящая верхушка, опасавшаяся присоединения к государству Габсбургов каких-либо славянских земель. После того, как летом 1915 г. русские войска были вытеснены австро-германскими силами из «конгрессовой» Польши, принадлежавшей России, между центральными державами возникли разногласия: в Берлине начали отдавать предпочтение созданию «буферного» польского государства, как можно более тесно связанного с Германией.

Наконец 5 ноября 1916 г. была обнародована совместная австро-германская декларация, провозглашавшая независимость Польского королевства, которое «в единении с обоими союзными государствами найдет гарантии, необходимые для свободного развития его сил». Определение границ нового государства было отложено на послевоенный период, но на присоединение Галиции к новому королевству поляки могли не рассчитывать: в тот же день Франц Иосиф даровал этой провинции расширенную автономию, ясно дав понять, что Галиция рассматривается им как неотъемлемая часть дунайской монархии. Не были довольны актом 5 ноября и поляки, жившие в Силезии под властью германской короны: их независимость как бы не коснулась. Становилось ясно, что центральные державы не собираются создавать единую национальную Польшу. Отсутствие у нового государства главы (Германия и Австро-Венгрия никак не могли договориться о кандидатуре польского короля), медленное формирование собственной армии и оккупация «конгрессовой» Польши австро-германскими войсками свидетельствовали о том, что акт 5 ноября не привел к подлинному разрешению польской проблемы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49557
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пред.

Вернуться в Австрия

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron