Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, своих регионах. Здесь каждый вправе мнить себя пупом Земли!

Австро-Венгерская империя

Бидермайеровское семейство

Новое сообщение ZHAN » 21 авг 2018, 14:27

В конце 50-х гг. XIXв. издававшийся в Мюнхене юмористический журнал Fliegende Blaetter («Летучие листки») начал публиковать цикл забавных историй, главным персонажем которых был некто Готтфрид Бидермайер — добропорядочный бюргер-семьянин, балующийся сочинением плохих сентиментальных стихов. Имя Бидермайера быстро стало нарицательным и впоследствии начало употребляться для обозначения (как правило, с изрядной долей иронии, а то и издевки) ценностей лояльного и непритязательного немецкого мещанства, идеал которого — тихая зажиточная жизнь в семейном кругу. Вскоре бидермайером окрестили культурный стиль и образ жизни среднего слоя немцев и австрийцев целой эпохи — середины XIX столетия, совпавшей с апогеем власти Меттерниха и царствованиями Франца I и Фердинанда I.
Изображение

Многочисленным бидермайерам — подданным Австрийской империи не нужно было далеко ходить за образцами для подражания: ими правили такие же бидермайеры, обитавшие зимой в Хофбурге и Шёнбрунне, а летом, как правило, в загородной резиденции Лаксенбург или на курортах в Карлсбаде и Ишле. Августейшая семья, несмотря на свое несметное богатство, избрала бидермайеровский, мещанский стиль жизни; исключением были разве что пышные придворные церемонии. В семейном же кругу Франц I и его родственники вели себя на удивление непритязательно. Известный портрет императора и членов его семьи — лучшее тому доказательство: в скромном седовласом господине в неброском коричневом сюртуке нипочем не распознать человека, который на протяжении более чем 40 лет распоряжался судьбой 30 с лишним миллионов людей. Остальные члены семьи выглядят столь же скромно и мирно — ни дать ни взять семейство какого-нибудь выслужившегося чиновника или владельца торговой фирмы.

Впрочем, на портрете изображена лишь небольшая часть изрядно разросшегося габсбургского рода: император, его четвертая жена Каролина Августа, сыновья, две дочери и внук — герцог Райхштадтский, сын Наполеона и Марии Луизы. Нет ни одного из многочисленных братьев Франца I, за которыми император всю жизнь ревниво следил, видимо, будучи не в силах забыть о 1809 годе, когда трон под ним зашатался и не исключено было отречение в пользу одного из братьев. Эрцгерцоги так никогда и не сыграли той политической роли, к которой по крайней мере двое из них, Карл и Иоганн, были готовы лучше, чем их венценосный брат. Этот факт даже заставил А.Дж. Тэйлора, явно преувеличивая, утверждать, что Франц I «терпеть не мог всех своих родственников, кроме слабоумных» (Taylor, 47).

Когда эрцгерцог Иоганн, уже немолодой человек, влюбился в дочь тирольского почтмейстера Анну Плехль и попросил у императора разрешения на вопиюще неравный брак, Франц неожиданно для всех согласился. Вполне вероятно, что таким образом император «отсекал» популярного в либеральных кругах брата от возможного престолонаследия.

Эрцгерцог Карл после битвы при Ваграме не получил ни одного сколько-нибудь значительного государственного поста и занимался главным образом работой над трактатами по военному искусству.

Эрцгерцог Райнер отправился в 1818 г. в Милан в качестве ломбардо-венецианского вице-короля, но был окружен таким количеством императорских советников и соглядатаев, что не имел простора для самостоятельных политических действий.

Весьма характерно, что, умирая, Франц рекомендовал сыну в качестве главного советника наряду с Меттернихом своего самого младшего брата — эрцгерцога Людвига, человека ничем не выдающегося. Именно он стал председателем Государственной конференции — комитета высших сановников, игравшего роль коллективного регента при ограниченно дееспособном Фердинанде I.

Вопрос о престолонаследии в Австрийской империи долгое время не был разрешен окончательно. Франц I был женат четырежды, но потомство имел только от второго брака — со своей двоюродной сестрой Марией Терезией Неаполитанской. Она произвела на свет четырех сыновей и девять дочерей, но из мальчиков до взрослого возраста дожили лишь двое, и оба были, как сказали бы современные психологи, «проблемными детьми».

Старший сын Фердинанд, родившийся 19 апреля 1793 г., с раннего детства страдал эпилепсией — заболеванием, наследственным в габсбургско-лотарингской династии (эпилептиком, напомним, был и эрцгерцог Карл). Помимо этого, несчастный ребенок отличался хилым телосложением, непропорционально большой головой (у него даже подозревали водянку мозга) и явными задержками в физическом и умственном развитии. Впрочем, эти задержки во многом были обусловлены пренебрежением, которое проявляли к слабому и болезненному ребенку его родители и воспитатели. В результате, когда в 1802 г. к девятилетнему принцу был наконец приставлен толковый учитель, Франц Стеффанео-Карнеа, он с ужасом обнаружил, что мальчик не в состоянии сделать такие элементарные вещи, как самостоятельно напиться из стакана, открыть дверь, перенести с места на место даже легкий груз и спуститься с лестницы без посторонней помощи. Впоследствии, когда за воспитание Фердинанда взялись по-настоящему, наследный принц доказал, что слухи о его безнадежном слабоумии сильно преувеличены.

Австрийский историк Г. Хомер, врач по образованию, написавший биографию Фердинанда с характерным подзаголовком «Справедливость для императора», перечисляет достоинства своего героя: он
«знал пять языков, играл на двух музыкальных инструментах (клавесине и трубе), был большим любителем музыки и опер, смог проехать верхом от Вены до Парижа, научился фехтовать, танцевать и стрелять, ходил на охоту, вел обширную переписку, причем писал красивым и ясным почерком, выдержал три коронационных обряда, каждый из которых длился по четыре часа..., и при этом не произвел ни на кого неприятного впечатления и не свалился с приступом эпилепсии»
(Holler G. Ferdinand I. Spravedlnost pro cisare. Praha, 1998. S. 17).

К этому можно добавить суждение другого историка — Л.Миколецкого, касающееся уже не человеческих, а политических качеств Фердинанда, проявленных им в дни революционных событий 1848 года:
«Никому из Габсбургов не удалось создать политическую концепцию, сравнимую с системой Меттерниха, но Фердинанд оказался именно тем «слабоумным» Габсбургом, у которого хватило и разума, и мужества расстаться с этой системой, когда для этого настало время»
(Кайзеры, 399—400).

Тем не менее, даже считая Фердинанда нормальным в умственном отношении человеком, нельзя отрицать того, что у него практически отсутствовали воля к действию, столь необходимая для абсолютного монарха, и сколько-нибудь четкие политические представления, идеи и концепции.

По характеру Фердинанд был чрезвычайно мягок (что принесло ему прозвище «Добрый»), любезен и доверчив. О нем ходило множество анекдотов, как издевательских, так и подчеркивавших его добродушие, а иногда совмещавших то и другое. Вот один из них. Как-то, отправившись на прогулку, Фердинанд увидел уличного попрошайку, притворявшегося слепым. «Быть слепым — как это ужасно!» — воскликнул принц, подавая ему золотой. «Ах, ваше высочество, ведь я еще и глухой», — сообразив, кто перед ним, сказал хитрый нищий. «Боже мой, еще и глухой! Какая трагедия!» — закричал Фердинанд и тут же одарил попрошайку еще одним золотым.

В конце 20-х гг., когда здоровье императора Франца заметно ухудшилось, при дворе стали обсуждать возможность передачи власти в обход Фердинанда его младшему брату Францу Карлу. Последний, впрочем, тоже не отличался высоким интеллектом, и рокировка на троне, по сути дела, ничего не решила бы. Кроме того, с 1824 г. Франц Карл был женат на Софии, дочери баварского короля Максимилиана, умной и честолюбивой женщине, к которой в случае провозглашения ее мужа императором могла перейти реальная власть. Это не соответствовало интересам Меттерниха, и он стал главным сторонником Фердинанда. По мнению канцлера, отступление от традиционного порядка престолонаследия явилось бы нарушением легитимистских принципов и уронило бы престиж династии. Стареющий Франц I внял доводам Меттерниха; с 1829 г. наследник престола стал регулярно (пусть и чисто формально) участвовать в заседаниях Государственного совета, а два года спустя женился на сардинской принцессе Марии Анне Каролине. Брак этот был бездетным; как говорили при дворе, супруга всю жизнь оставалась для Фердинанда скорее сиделкой, чем женой.

После смерти императора Франца никаких попыток отстранить Фердинанда I от власти никем не предпринималось. Это противоречило бы габсбургским правилам, согласно которым глава семьи, каков бы он ни был, пользовался непререкаемым авторитетом. В 1839 г., когда стало очевидно, что детей у императорской четы не будет, был издан статут об августейшей фамилии, в котором устанавливался порядок наследования трона: после Фердинанда императором должен был стать Франц Карл, а за ним — старший сын последнего Франц Иосиф, родившийся 18 августа 1830 г.

Франц Иосиф в значительной степени был продуктом эпохи бидермайера: он обожал порядок и дисциплину, не отличался большими интеллектуальными запросами и утонченным вкусом, зато обладал сильно развитым чувством долга и ответственности. С детства будущий император привык к упорному рутинному труду. В день своего 15-летия он писал в дневнике: «Пятнадцать лет — и все меньше времени для того, чтобы закончить образование! Я должен действительно очень стараться...» И он старался — вначале грызя гранит науки, а затем,

после своего столь раннего вступления на престол в 1848 г., отдавая государственным делам по 12—15 часов в день. При этом Франц Иосиф ни в малейшей степени не был затронут либеральными веяниями, от которых его старательно оберегали родственники и воспитатели. Он вырос убежденным абсолютистом, и образцом государя ему служил его дед Франц I. Лишь горькие поражения и настоятельная необходимость заставили Франца Иосифа впоследствии пойти на серьезные преобразования политической системы и административного механизма монархии. Впрочем, речь об этом впереди. Пока же юный эрцгерцог учился, с увлечением участвовал в военных парадах, ездил на охоту и слушал наставления матери, умной и властной эрцгерцогини Софии.

Это была, несомненно, одна из самых выдающихся женщин в истории габсбургской династии. Выйдя замуж за полную посредственность, эрцгерцога Франца Карла, она не только приспособилась к нравам и обычаям венского двора, но и со временем стала главной защитницей интересов своего мужа и сыновей (вслед за Францем Иосифом в 1832 г. родился будущий мексиканский император Максимилиан, а позднее — эрцгерцоги Карл Людвиг и Людвиг Виктор). Дружба Софии с герцогом Райхштадтским скрасила несчастному сыну Наполеона последние годы его короткой жизни, но вызвала волну грязных и, скорее всего, беспочвенных слухов по поводу происхождения второго сына эрцгерцогини. София поначалу была на ножах с Меттернихом, который разрушил комбинацию с передачей власти Францу Карлу в обход Фердинанда, однако затем, поняв, что канцлер — главная опора габсбургского трона, наладила с ним контакты. Чувство долга, столь сильное у Франца Иосифа, несомненно, передалось ему от матери, для которой интересы семьи и династии всегда были выше личных склонностей и пристрастий. Став императором, Франц Иосиф по-прежнему прислушивался к советам Софии и, находясь за пределами Вены, вел с ней оживленную переписку. Смерть эрцгерцогини в 1872 г. была для него тяжелым ударом.

Мирная и в целом благополучная жизнь августейшего бидермайеровского семейства имела свою обратную сторону: эти

Габсбурги не очень хорошо знали страну, которой правили, и слабо понимали проблемы народов монархии. До Фердинанда еще в бытность наследником престола несколько раз доходили письма подданных, отчаянно просивших его о помощи. Находясь в 1806 г. в словацком Кошице, юный принц постарался помочь семьям некоторых солдат и офицеров., оказавшимся в бедственном положении. Новым напоминанием о неблагополучии многих австрийских подданных стало покушение на Фердинанда в 1832 г., когда наследника попытался застрелить некий капитан, прошение которого о пенсии не было удовлетворено должным образом.

Впрочем, благотворительностью забота Фердинанда о народе и ограничилась: он был просто не в состоянии понять всю глубину социальных противоречий в монархии и тем более предложить план их разрешения. Точно так же обстояло дело и с другими членами императорской семьи, знакомство которых с ситуацией в государстве сводилось к впечатлениям, вынесенным из «парадных» поездок, вроде визита юных эрцгерцогов Франца Иосифа, Максимилиана и Карла Людвига на север Италии в 1845 г. Между тем именно в 30-е — 40-е гг. в Австрии понемногу накапливалась та критическая масса недовольства, которая весной 1848 г. привела к революционному взрыву.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Кризис назревает. Общество и государство

Новое сообщение ZHAN » 22 авг 2018, 09:49

Австрийская империя, несмотря на выдающуюся роль в международной политике, которую она играла благодаря дипломатическому искусству Меттерниха, в первой половине XIX столетия оставалась относительно бедным государством. Многочисленные войны с Францией разорили монархию, так что в 1811 г. казначейство вынуждено было фактически объявить дефолт, резко обесценив бумажные деньги, которые сохранили лишь четверть своей стоимости. Непрерывно рос государственный долг, что было связано как с неповоротливой, устаревшей налоговой системой, так и с неоправданно высокими расходами казны на содержание армии, бюрократии и двора. Вооруженные силы в 1834—1847 гг. поглощали в среднем 37,5% доходов государства, государственный аппарат — до 35%. Неудивительно, что к 1848 г. государственный долг составлял 1 млн. 250 тыс. флоринов. Слишком медленно развивалась финансово-кредитная система: так, ипотечное кредитование в Австрии появилось лишь в 1855 г. Австрийская экономика была больна хроническим малокровием — недостатком денежных средств.
Изображение

Тем не менее в целом динамика экономического развития габсбургской монархии в эпоху Меттерниха была положительной. Довольно быстро развивалась промышленность: так, с 1830 по 1845 гг. рост производства составлял в угольной отрасли около 7% в год, в хлопчатобумажной промышленности — более 7%, в сахарной — почти 5% и т. д. Хотя, в отличие от западноевропейских государств, австрийская промышленность не была сосредоточена исключительно в городах и значительную роль в ее развитии играли мануфактуры и фабрики, созданные крупными землевладельцами в своих поместьях, урбанизация в империи в начале и середине XIX в. оказалась весьма заметной.

В 1828 г. население Вены превысило 300 тыс. человек, в Пеште в 1845 г. жило 100 тыс., чуть меньше — в Праге и Брно. Пропорциональный рост населения крупнейших городов монархии за 45 лет (1785—1830) был таким же, как за предыдущие три столетия.

Опять-таки в отличие от Запада, в Австрии государство вплоть до революции 1848 г. продолжало играть весьма заметную роль в экономике. Правительство сознательно проводило политику экономической автаркии, опоры на собственные силы.
«Бюрократическая машина действовала успешее всего там, где ее деятельность в наибольшей степени противоречила духу современности. Австрия оставалась последним образчиком плановой меркантилистской экономики»
(Taylor, 44).

Региональные хозяйственные различия, и без того достаточно сильные, лишь углублялись — в первую очередь разрыв между Промышленным северо-западом империи (альпийскими землями и Богемией), с одной стороны, и аграрными восточными и Юго-восточными областями (Венгрией, Галицией, Трансильванией) — с другой. Кроме того, подобная политика вела к снижению конкурентоспособности австрийских товаров на европейском рынке и консервации общей экономической отсталости.

Австрия никак не принадлежала к числу «передовиков капиталистического строительства». Тем не менее изменения в экономике, которым способствовал длительный период мира, сопровождались соответствующими переменами в структуре австрийского общества. Сословные перегородки медленно, но верно разрушались, возникали новые социальные слои и группы со своим мировоззрением, взглядами, идеологией. Начиналась эра либерализма, в котором консервативные руководители империи видели «чуму XIX столетия».

Либерализм в Австрийской империи, как и в восточной части Европы в целом, имел иные корни и характер, чем на Западе. В Австрии к середине XIX в. попросту не существовало развитого, экономически и политически активного «третьего сословия», которое было движущей силой французских революций 1789 и 1830 гг. Более того, значительная часть австрийской крупной буржуазии — финансисты, подрядчики при строительстве железных дорог, земельные магнаты, развивавшие промышленное производство в своих владениях, и т. д. были тесно связаны с правящими кругами, аристократией и высшей бюрократией, а потому являлись лояльными подданными императора, не помышлявшими о каких-либо революционных переменах. Впрочем, определенная часть этого социального слоя все-таки оказалась затронута либеральными веяниями. Этим людям представлялось полезным и выгодным ускоренное экономическое развитие империи, важной предпосылкой которого могло стать высвобождение творческих сил и социальной инициативы различных групп общества, т. е. политическая либерализация.

Колоритную фигуру представлял собой лидер венгерских либералов — граф Иштван Сечени (1791—1860), прославившийся благородным поступком: он предоставил 70 тысяч флоринов (годовой доход от своих поместий) для основания Венгерской академии наук. В 1830 г. Сечени опубликовал книгу «О кредите», в которой, руководствуясь опытом Великобритании, США и Франции, развивал идеи экономического и социального реформирования, необходимого Венгрии для преодоления отсталости. Сечени был не только теоретиком, но и практиком: в своих обширных владениях он осуществил многое из того, о чем писал в книге. Граф способствовал становлению финансово-кредитных институтов, основал множество мануфактур, построил первый в Венгрии каменный мост через Дунай, связавший Буду и Пешт. Историческое значение деятельности Сечени для его страны нередко сравнивают со значением реформ Петра Великого для России.

По убеждениям этот человек, которого еще при жизни называли «величайшим из венгров», был последовательным либералом. Образцом для него служила британская партия вигов. Сечени ратовал за предоставление определенных гражданских прав крестьянам, из которых, по его мнению, могло со временем вырасти жизнеспособное «третье сословие». В то же время он весьма критически относился к политическим претензиям мелкой венгерской шляхты (gentry). Это стало причиной главного конфликта в жизни Сечени — его столкновения с вождем венгерской революции 1848—1849 гг. Лайошем Кошутом, ультранационалистом и идеологом gentry. Умеренный Сечени, в целом лояльный Габсбургам,
«имел мужество сказать своим соотечественникам, что причину отсталости их страны следует искать не в сосуществовании с Австрией, а в дворянских претензиях, устаревшей конституции, правовом статусе наследственных земель, крепостничестве, плохих средствах связи, недостатке предприимчивости»
(Fejto F. Rekviem za mrtvou risi. О zkaze Rakousko-Uherska. Praha, 1998. S. 73)

Однако верх в венгерской политике 40-х гг. взяли радикально-националистические элементы, опиравшиеся на мелкое дворянство, что привело к революционному взрыву с трагическими последствиями для Венгрии.

Gentry представляла собой специфический и неоднозначный социальный феномен. В первую очередь он был характерен для Польши и Венгрии (в последней численность дворянского сословия превышала полмиллиона человек). Такая массовость шляхты уходила корнями в эпоху турецких войн, когда за доблесть в боях с турками целым деревням нередко жаловали дворянское достоинство. Для большинства шляхтичей, не располагавших ни значительными поместьями, ни крупными денежными средствами, их дворянство представляло собой единственное богатство. В сознании этой социальной группы происходило смешение традиционализма, приверженности древним привилегиям венгерского дворянства, национализма, который постепенно трансформировался из прежнего, сословного, в более современный, общенародный, и либерализма. Парадоксальная на первый взгляд склонность значительной части gentry к либеральным идеям объясняется тем, что именно мелкая шляхта как бы заменила собой «третье сословие» в Венгрии.

В отличие от gentry, миллионы крестьян в середине XIX столетия представляли собой классический пример «безмолвствующего» народа. Имущественное расслоение, неизбежный спутник раннего капитализма, в сельской местности было относительно небольшим. Рост сельскохозяйственного производства, в первую очередь в Венгрии, тормозили сохранявшиеся феодальные повинности, отмененные только в 1848 г. Частые неурожаи и вопиющая бедность большинства крестьян вели к бунтам, которые, однако, оставались, как и в XVIII в., формой стихийного протеста, лишенного сколько-нибудь четкой политической программы и идеологии. Лояльность большей части крестьянского населения высшей власти была при этом безусловной: селяне бунтовали против помещиков, но не против государя.

В 1846 г. в Галиции австрийское правительство направило энергию стихийного крестьянского бунта против местной польской шляхты, выступившей под националистическими лозунгами. «Галицийская резня», в ходе которой озлобленные земледельцы убивали своих господ целыми семьями, была на руку Вене, поставившей польских дворян перед выбором: или верность императору, или опасность оказаться беззащитными перед собственными крестьянами. Галицийские поляки хорошо усвоили урок: с этого времени и до самого конца австро-венгерской монархии они оставались одними из наиболее лояльных подданных Габсбургов.

Городское население, напротив, оказалось довольно сильно затронуто либерализмом. Это было прежде всего бюргерство, мелкие и средние собственники, в этническом отношении в основном немцы или онемеченные представители других национальностей (городская культура в Австрии в ту эпоху была почти исключительно немецкой). По мере того как набирала силу урбанизация, их становилось все больше, хотя в масштабах всей монархии они еще не представляли собой значительной силы. Претензии этой социальной группы к существующему строю были изначально экономическими: слишком высокие налоги, слишком жесткий государственный контроль, тормозивший развитие предпринимательства, и т.д. Однако уровень образованности и политического сознания городского населения неуклонно рос, жалобы бюргерства на жизнь понемногу трансформировались в требования больших свобод, не только экономических, но и политических. Не стоит преувеличивать значение этих процессов — как мы увидим, даже во время революционных событий 1848 г. в Вене значительная часть столичного обывательства сохранила верность императору и династии. Тем не менее бюргеры были питательной средой, в которой распространялись либеральные идеи.

Наиболее активными приверженцами и пропагандистами таких идей стали представители городской интеллигенции. Ее происхождение было пестрым: часть студентов и профессоров, адвокатов и «вольных художников», журналистов и людей искусства, особенно в Венгрии, была выходцами из рядов gentry (яркий пример — Лайош Кошут, адвокат и журналист, сын бедного венгерского шляхтича и словачки), другая включала в себя сыновей бюргеров, предками третьей были разбогатевшие или, наоборот, разорившиеся крестьяне, которые перебрались жить в город. Многие из этих людей успели побывать на Западе и были убеждены в необходимости либеральных преобразований на родине и питали отвращение к легитимистско-консервативной модели государственного устройства, тормозящей социальный прогресс. Таким образом, австрийский и вообще ценральноевропейский либерализм в середине XIX в. приобрел свои характерные черты:
«На одном уровне он демонстрировал эмоциональность и идеализм молодых студентов..., опьяненных идеями, заимствованными у других стран: английской конституционной монархией, французской демократией и даже утопическим социализмом. На другом уровне он лишь частично избавился от наследия местных традиций — просвещенно-йозефинистской или сословно-либертарианской. У него не было единого представления о том, как должно выглядеть будущее общественное устройство».
(Океу, 73).

Консервативные государственные деятели габсбургской монархии не могли не замечать этих тенденций. Если сами Габсбурги, как уже говорилось, не слишком хорошо знакомые с действительным положением дел в собственной империи, руководствовались инстинктивным недоверием к какому бы то ни было либерализму, то их более информированные и одаренные сотрудники, в первую очередь Меттерних, задумывались над тем, что же следует противопоставить либеральной угрозе. Отсюда — попытки Меттерниха придать большую эффективность системе государственного управления.

При этом ни канцлер, ни кто-либо другой из высших австрийских чиновников не рассматривал тогдашнее общество как совокупность различных социальных групп и не пытался привести государственную политику в соответствие с интересами и стремлениями этих групп, что способствовало бы установлению социального мира. В качестве своей опоры Габсбурги и их советники по-прежнему рассматривали «стоящую армию солдат, сидящую армию чиновников и коленопреклоненную армию священников». На этой базе можно было строить государство в XVIII столетии, но XIX-е требовало иного фундамента. Однако в Вене предпочитали ограничиваться чисто бюрократическими комбинациями.

Внутриполитические проекты Меттерниха можно разделить на две части: преобразования центральных органов власти и реформа провинциального самоуправления. И те, и другие не были реформами в подлинном смысле слова: Меттерних не желал менять основы государственной системы, а лишь стремился сделать ее более упорядоченной. В 1817 г. князь подал Францу I меморандум, в котором предлагал создать регулярный совещательный орган при императоре — Государственный совет (Staatsrat) или Имперский совет (Reichsrat); в него должны были войти, наряду с представителями императорской фамилии и главными сановниками, посланцы сословных собраний отдельных провинций. Совет, согласно представлениям Меттерниха, не должен был располагать какими-либо властными полномочиями, а лишь помогать монарху решать стратегические вопросы государственной политики. Осуществление принятых решений входило в компетенцию совета министров (Ministerkonferenz), члены которого были подотчетны непосредственно императору. Даже этот совсем не либеральный проект император посчитал покушением на свои прерогативы и спустил его на тормозах: меморандум Меттерниха провалялся на столе Франца I до самой смерти монарха.

После 1835 г. Меттерних вернулся к своим замыслам и попытался осуществить их, добившись согласия эрцгерцога Людвига, главы регентского совета, учредить рейхсрат и совет министров. При этом канцлер рассчитывал лично возглавить оба органа. Интрига не удалась: главный соперник Меттерниха, граф Коловрат, совместно с эрцгерцогом Иоганном убедили слабохарактерного Людвига в том, что канцлер думает только об укреплении собственной власти, и планы Меттерниха вновь были похоронены. Более того, распри между Меттернихом и Коловратом, бездействие эрцгерцога Людвига, ограниченность влияния Иоганна, которого считали опасным либералом, и отстраненность императора Фердинанда от государственных дел привели к почти полному параличу системы управления империей. Если раньше, при Франце I, Меттерних жаловался на то, что «у нас нет управления, есть лишь администрирование», то в 40-е гг. стало трудно говорить даже о последнем. «Наша болезнь состоит в том, что на троне нет власти, и беда эта велика», — меланхолически заметил канцлер в 1842 г. Сам он к тому времени, похоже, разуверился в возможности что-то изменить и пытался лишь отдалить казавшийся неизбежным приход революции.

Неудивительно поэтому, что одним из наиболее развитых и относительно эффективных государственных ведомств в те годы стала полиция, в ведение которой входили поддержание общественного порядка, надзор за «неблагонадежными» элементами и цензурные ограничения. Многолетний глава полицейской службы, барон Йозеф Седльницкий, добился в этой области больших успехов. Даже Фридрих Генц, известный публицист и близкий друг Меттерниха, сетовал в 1832 г.:
«Всеобщее недоверие, слежка со стороны ближайших лиц и перлюстрация писем достигли масштаба, равного которому трудно найти в истории».

Тем не менее в Австрии не было университета, где бы не читали формально запрещенный либеральный журнал Grenzboten и другие подобные издания. Перлюстрация писем, существовавшая в ту эпоху во многих странах, стала настолько привычным явлением, что люди просто не доверяли государственной почте важную или тайную информацию, находя иные способы ее передачи. Что же до запрета откровенно революционной печати, то даже многие либералы приветствовали эту меру, ибо радикальные публицисты зачастую допускали высказывания, которые не приветствуются и в наше время во вполне демократических странах. Так, после убийства в 1819 г. революционно настроенным студентом Зандом писателя Августа Коцебу, агента русского двора, некий профессор Громан писал в «Медицинском журнале»:
«Поступок Занда имеет лишь внешнюю форму коварного убийства; это было публичное проявление ненависти, поступок чувствительного сознания, взошедшего на высшую ступень морали и освященного принципами веры».
Иными словами, в некоторых случаях запретительные меры австрийских властей представлялись вполне оправданными, а атмосфера в империи хоть и не была проникнута духом свободы, однако и не слишком сковывала творческие силы общества, жившего богатой культурной жизнью.

Меттерних питал определенные иллюзии насчет того, что регулярная деятельность провинциальных собраний, сформированных по сословному принципу, с одной стороны, поможет устранить хотя бы часть недостатков центральной власти, а с другой — парадоксальным образом будет способствовать централизации империи. Речь шла прежде всего об обуздании сепаратистских тенденций в Венгрии, которую Меттерних мечтал уравнять в административном отношении с остальными частями монархии. «Раз уж Венгрией нельзя управлять иначе как с помощью конституции и сейма, — заявил канцлер в 1841 г. на правительственном совещании, — необходимо изменить эту конституцию так, чтобы она позволяла править Венгрией обычным образом». Однако сделать это Меттерниху не удалось: политическое брожение в Венгрии было уже слишком сильным, и любое покушение на традиционные вольности немедленно вызвало бы мятеж.

Усиление сословных собраний, по мнению канцлера, могло стать противовесом либерально-конституционным тенденциям в разных частях монархии. Вышло,, однако, наоборот.
«Многие реформистские тенденции в Австрии начинались со стремления оживить и модернизировать сословные собрания... Но все эти попытки вольно или невольно заканчивались... удушением реальных социально-экономических и политических реформ и переводом требований отдельных народов в тупик средневековых государственно-правовых концепций»
(Капп, 1, 62).

Ошибка Меттерниха объяснялась тем, что он не понимал сути происходящего, не имел представления о подлинном масштабе проблем, которые вставали перед монархией в наступающую эру национализма.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Кризис назревает. Империя и национализм

Новое сообщение ZHAN » 23 авг 2018, 14:33

В 1843 г., за пять лет до революции, в Австрийской империи жило чуть более 29 млн. человек. Из них свыше половины (15,5 млн.) составляли славянские народы — поляки, чехи, словаки, сербы, хорваты, словенцы и русины (закарпатские украинцы). В 2 с лишним раза меньше было немцев (7 млн.), 5,3 млн. насчитывали венгры, 1 млн. — румыны и около 300 тыс. — итальянцы. Добавим к этому довольно многочисленные еврейское и армянское меньшинства. Габсбургской монархии пришлось столкнуться с множеством проблем, связанных со становлением национального самосознания этих народов, их стремлением к культурной и административной автономии или даже собственной государственности. Чтобы понять суть этих проблем, необходимо остановиться на природе национализма и его особенностях в центре и на востоке Европы.
Изображение

Национализм в современном значении этого понятия — продукт индустриального общества конца XVIII—XIX вв. Широкое признание получила теория генезиса наций и национализма, разработанная британским социоантропологом Э.Геллнером. Ее суть сводится к тому, что в ходе промышленной революции разрушается социальная и культурная иерархия, свойственная доиндустриальным обществам, возникает качественно новый тип разделения труда, резко расширяется доступ различных социальных слоев и групп к образованию, результатом чего становится создание культурно однородного общества. В нем носителями развитой культуры (в терминологии Геллнера — «высокой»), опирающейся на письменность, являются уже не элитные группы (дворянство, духовенство и т. п.), а практически все общество, за исключением небольших маргинальных слоев. Такая культура способствует формированию нового национального самосознания, возникновению народа как такового, т. е. сообщества, где «высокая культура, в которой они были воспитаны, является для большинства людей их ценнейшим достоянием, ядром их самоидентификации» (Gellner A. Narody a nacionalismus. Praha, 1993). С этого времени, например, венгры — это не только представители дворянского сословия, носители определенного социального статуса и привилегий, но и все, кто говорит по-венгерски и чувствует себя венгром. Новая, общенародная национальная культура стремится закрепить свою самостоятельность и обеспечить безопасность своего дальнейшего развития. Наиболее действенным способом добиться этого является создание государственных механизмов, служащих «оболочкой» данной культуры. Так появляются предпосылки к возникновению национальных государств. Поскольку в доиндустриальную эпоху государства формируются по иным принципам, их границы не всегда совпадают с границами расселения отдельных народов. Отсюда — многочисленные межнациональные конфликты, свойственные веку национализма, когда создание этнически и культурно однородного государства становится основной целью «пробуждающихся наций». Поскольку исторические судьбы народов неодинаковы, возникают разные типы национализма и варианты решения межнациональных проблем, которые несет с собой индустриальная эпоха.

В Европе XIX века можно выделить несколько вариантов взаимоотношений между нациями и государствами. Один, свойственный западноевропейским народам, отличался тем, что здесь национализм опирался на «относительное этническое единство, которое было достигнуто еще до XIX столетия и соответствовало изменяющимся экономическим и политическим условиям» (Wandycz, 131). Иными словами, Франция, Англия, Голландия, Швеция, Дания, в определенной степени и Испания сложились как единые национальные государства в доиндустриальную эпоху, и формирование общенародного национального самосознания на базе вышеописанного культурного единства здесь почти не сопровождалось перекраиванием государственных границ.

Другой вариант — назовем его центральноевропейским — характерен для Германии, Италии и (с некоторыми оговорками) Польши. Здесь речь идет о народах с развитой национальной культурой, которые не имели единой государственно-политической «оболочки», сложившейся в доиндустриальный период, или, как в случае с Польшей, утратили ее. Стремление к созданию национального государства как залога сохранения и развития этой культуры определило характер истории трех перечисленных народов в XIX в. «Все, что было нужно Исправить, — недостаток политического выражения культуры (и экономики), а также институтов, которые соответствовали бы этой культуре и способствовали ее сохранению. Risorginiento и объединение Германии (добавим сюда восстановление польской государственности после Первой мировой войны) устранили существовавший дисбаланс» (Gellner, ПО).

У народов Австрийской империи ситуация оказалась прямо противоположной: они не были «распылены» между множеством мелких княжеств, как немцы или итальянцы, а жили в рамках единого крупного государства, которое формировалось задолго до промышленной революции по династическому принципу и не отождествлялось ни с одним из народов, находившихся под его властью. Австрийская монархия не была и не могла быть немецкой, венгерской или славянской — она была именно австрийской, т. е. наднациональной и враждебной какому-либо национализму. Это и представляло главную проблему Габсбургов и их государства в век национализма. Ситуация осложнялась тем, что разноязыкие подданные императора находились на различных стадиях политического, экономического и культурного развития и обладали неодинаковым уровнем национального самосознания. Имеет смысл рассмотреть специфику отдельных народов монархии, поскольку проблемы каждого из них в той или иной степени предопределили дальнейшую судьбу государства Габсбургов.

Австрийские немцы. Если уж Габсбургов и можно ассоциировать с какой-либо этнической группой, то этой группой были, несомненно, их германоязычные подданные. Немецкий язык, будучи родным для большинства членов правящей династии, рассматривался ими, начиная с Иосифа II, в качестве официального языка монархии и наиболее предпочтительного средства межнационального общения ее обитателей. Немецкоязычной была в большинстве своем и высшая австрийская аристократия. (Даже граф Сечени, страстный патриот Венгрии, вел дневник на немецком языке, на котором изъяснялся более бегло, чем по-венгерски.) Кроме того, немцы являлись наиболее экономически развитой общиной Австрии, опорой ее хозяйственной системы: в первой половине XIX в. они вносили в казну две трети налогов; один немец в среднем платил государству в 2 раза больше, чем чех или итальянец, почти в 5 раз больше, чем поляк, и в 7 раз больше, чем хорват или серб.

Как уже отмечалось, немецкая культура преобладала в городах империи, на улицах которых звучала немецкая речь, хотя сами эти города зачастую были германскими островками в славянском, мадьярском или румынском море. Один из ведущих деятелей чешского национального возрождения, историк, политик и публицист Франтишек Палацкий вспоминал, что в середине 40-х гг. XIX в. прилично одетый человек, спросивший у прохожего в Праге дорогу по-чешски, рисковал нарваться на грубость или услышать просьбу говорить «человеческим» языком, т. е. по-немецки. Впрочем, в Богемии и Моравии немцы жили со времен средневековья и чувствовали себя такими же богемцами, как и чехи. Их патриотизм был не национальным, а региональным. Однако в середине XIX в. в сознании многих богемских и австрийских немцев произошли значительные перемены, связанные с ростом националистических настроений в Германии.

В «третьей Германии», этом конгломерате небольших государств, находившемся в эпоху Меттерниха фактически в совместном австро-прусском управлении, либерализм и национализм были чрезвычайно тесно связаны между собой. Стремление к национальному освобождению и объединению (в соответствии с вышеописанной логикой национализма) сочеталось у западно-и южногерманской интеллигенции, либерально настроенного дворянства и части бюргерства с требованием гражданских прав и социальных свобод. Вопреки противодействию Вены и Берлина процесс либерализации в «третьей Германии» в первой половине XIX в. шел довольно активно: в большинстве средних и малых германских государств действовали умеренно либеральные конституции, цензурные ограничения были значительно мягче, чем в Австрии или Пруссии, существовали союзы студентов (Burschenschaften), литературные и научные кружки, на заседаниях которых зачастую звучали радикальные речи, и т. д. Действовали и небольшие, но весьма активные подпольные революционные организации вроде «Молодой Германии».

Определенная часть немецкоязычных подданных австрийского императора, в первую очередь молодое поколение, начала сочувствовать германскому либеральному и национально-освободительному движению. Поскольку понятие «австриец» в то время не подразумевало ничего, кроме верности габсбургской династии и, соответственно, ее консервативной политике, либерально настроенные австрийские немцы предпочитали считать своим отечеством не многонациональную, неоднородную и «реакционную» Австрийскую империю, а Германию, которая пока не существовала, но рисовалась их воображению как мощное и в то же время свободное национальное государство в центре Европы.

Националисты как в империи Габсбургов, так и за ее пределами представляли себе два основных варианта объединения всех земель, населенных немцами. Первый, так называемый «великогерманский» (grossdeutsche), предполагал создание огромной центральноевропейской конфедерации, в состав которой вошла бы не только «третья Германия», но и все владения австрийского императора и прусского короля, т. е. страны и провинции, населенные миллионами не-немцев — славян, венгров, румын и т. д. Этот вариант считали угрожающим для немецкого народа сторонники иной, «малогерманской» (kleindeutsche) концепции. Они ратовали за этническую однородность будущей Германии, которая, по их мнению, должна была включать лишь земли бывшей «Священной Римской империи», полностью или преимущественно немецкие. Такой вариант угрожал распадом империи Габсбургов, поскольку поощрял стремления австро-немецких националистов, требовавших автономии тех земель монархии, в которых преобладало немецкое население. Тем не менее в середине XIX века сторонники «малонемецкого» решения были в Австрии довольно немногочисленны: «Верно, что призывы австро-немцев к созданию собственного государства в рамках федеративной Австрии (и Германского союза) стали частыми уже в 1848 г. и продолжали звучать вплоть до 1918 г. Однако эти федералистские тенденции никогда не доминировали в австрийской «ветви» германского национализма... Германофильский централизм, а не германофильский федерализм, как представлялось австро-немцам, давал им шанс управлять многонациональным государством» (Капп, 1, 57).

Несмотря на угрозу, которую нес империи немецкий национализм, Габсбурги по-прежнему видели в австрийских немцах одну из своих главных опор. «Я — немецкий князь», — скажет позднее император Франц Иосиф, обнаружив тем самым одно из главных психологических противоречий австрийского дома: будучи убежденными противниками национализма, в том числе и немецкого, Габсбурги оставались связанными множеством нитей с немецкой культурой и германской имперской традицией. Это автоматически превращало австрийских немцев в «привилегированный» народ и тем самым подрывало принцип равноудаленности высшей власти от отдельных этнических и социальных групп — принцип, который один мог служить гарантией сохранения габсбургского государства как общего дома центральноевропейских народов. Разрешить это противоречие Габсбургам так и не удалось.

Венгры. Это был единственный из народов Австрийской империи, обладавший многовековой непрерывной традицией собственной государственности — хотя начиная с XIV в., когда прервалась династия Арпада, корону св. Стефана носили представители чужеземных королевских родов. Наличие государственности резко выделяло венгров среди остальных подданных Габсбургов и одновременно превращало их в главную внутриполитическую проблему империи. Мадьяры — точнее, их дворянская элита — давно представляли собой политический народ, а поскольку мелкая и средняя шляхта, как уже говорилось выше, стала в Венгрии своего рода заменителем «третьего сословия», слегка модернизированные требования этого слоя легли в основу новой, общенародной мадьярской националистической программы.

На первую крупную уступку венграм император Франц пошел, согласившись в 1825 г. после долгого перерыва вновь созвать сейм. После этого Венгрия на четверть века стала ареной парламентских битв, которые привлекали внимание все более широких слоев населения и способствовали быстрой политизации венгерского общества. Главной политической проблемой Венгрии этой эпохи стало придание венгерскому языку статуса официального. В 1844 г. венгерский наконец пришел на смену нейтральной латыни. Ф. Палацкий, долгое время живший в Венгрии и хорошо знакомый с ситуацией в королевстве, считал этот момент ключевым в истории венгерского национализма: «Принцип национального равноправия не имел лучшего воплощения... ни в одной стране, чем в Венгрии на протяжении всех тех столетий, пока действовала старая конституция и пока латинский язык был языком дипломатическим, государственным и школьным; настоящая опасность возникла лишь тогда, когда из конституции исчезло это положение (о латыни как государственном языке)» (Palackj F. Idea statu Rakouskeho //Znoj M. (red.). Cesky liberalismus. Texty a osobnosti. Praha, 1995. S. 52).

В то же время по отношению к главной экономической проблеме — феодальным повинностям крестьян, тормозившим развитие венгерской экономики, — дворяне-либералы были отнюдь не так последовательны, как в чисто политических и национальных вопросах: крестьяне получили возможность купить свою свободу, однако большинство сельских жителей из-за своей бедности не могло воспользоваться этим правом. А. Дж. Тэйлор справедливо отмечает, что «венгры проводили
псевдолиберальную политику, но исключительно нелиберальными методами» (Taylor, 59).

В 40-е гг. происходила радикализация венгерской политики. Все большую популярность завоевывала националистическая группировка, лидером которой стал Лайош Кошут, триумфально избранный в 1847 г. депутатом сейма. Радикалы предлагали глубокую и последовательную программу реформ, однако она была окрашена в ультранационалистические тона и представляла Вену главной виновницей венгерских бед. В мощном хоре радикалов потонули голоса более осторожных политиков, утверждавших, подобно барону Вешеленьи, что «вне австрийской стихии для венгров нет никакой надежды, никакой перспективы... Если бы Габсбурги не правили нами, нужно было бы посадить их на трон». Впрочем, и сторонники Кошута до поры до времени не имели ничего против самой династии, однако настаивали на том, чтобы законодательство всей империи было унифицировано по венгерскому образцу, т. е. приспособлено к традиционным мадьярским вольностям. Это превратило бы габсбургскую монархию в конфедерацию, почти столь же эфемерную, как в свое время «Священная Римская империя».

Характерной особенностью программы венгерских националистов было стремление к созданию национального государства не только там, где мадьяры составляли большинство населения, но и во всех землях короны св. Стефана. Тем самым венгры, сами боровшиеся против «чужеземного» габсбургского господства, отказывали остальным народам Венгерского королевства — румынам, словакам, хорватам, русинам, трансильванским немцам и др. — в праве на самостоятельное развитие. «Великая Венгрия» была мечтой Кошута и его приверженцев, и именно они стояли у истоков политики мадьяризации, которая впоследствии сослужила недобрую службу и Венгрии, и габсбургской монархии в целом. Компромисс 1867 года, преобразовавший Австрийскую империю в Австро-Венгрию, как мы увидим, не смог разрешить эту проблему. Да и как можно было рассчитывать на создание национальной Венгрии с мадьярским этносом в качестве доминирующего, когда уже в 1842 г., по данным венгерского статистика Э.Феньеша, из 13 млн. жителей Венгерского королевства мадьяры составляли лишь 4,8 млн., т. е. 38%? При этом румын насчитывалось 2,2 млн. (17%), словаков — 1,7 млн. (13%), немцев — 1,3 млн. (10%), сербов — 1,2 млн. (9%), хорватов — 900 тыс. (7%) и т. д. (KontlerL. Dejiny Mad 'arska. Praha, 2001. S. 220).

Могла ли Вена предотвратить революцию в Венгрии? :unknown:
Учитывая близкое к коллапсу состояние системы государственого управления в дореволюционной («предмартовской», От немецкого Vormaerz) Австрии, косность и чрезмерный консерватизм главных сановников империи и «отсутствие власти на троне», о котором говорил Меттерних, трудно было ожидать от центрального правительства политической виртуозности, которая требовалась для решения столь серьезной Проблемы. Более того, власти вели себя в Венгрии как слон в Посудной лавке, многими своими действиями (например, Престом и непродолжительным заключением Кошута) лишь подливая масла в огонь. К началу 1848 г. обстановка в Венгрии была настолько взрывоопасной, что хватило одной искры для того, чтобы пламя революции поднялось до небес.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Кризис назревает. Империя и ее народы

Новое сообщение ZHAN » 24 авг 2018, 13:53

Итальянцы. Превращение Австрии после 1815 г. в державу, доминирующую на Апеннинском полуострове, отнюдь не примирило итальянский народ с Габсбургами. Национальное самосознание итальянцев к тому времени находилось на той стадии развития, когда стремление к созданию национального государства становится ярко выраженным. В манифесте «Молодой Европы» — содружества революционных организаций, объединявших радикально настроенную молодежь разных стран (наиболее известной и активной из этих групп была «Молодая Италия»), — говорилось:
«У каждого народа есть собственное предназначение, которое объединится с миссией всего человечества. Эта миссия и определяет национальность человека. Национальность — это святое».

Изображение

Носителям подобных взглядов власть Габсбургов над Ломбардией и Венецией, Тосканой и Моденой и австрийское влияние в остальной Италии не могли не казаться чужеземным игом. При этом положительные стороны габсбургского правления — например, относительная упорядоченность бюрократической системы и невиданная для тогдашней Италии честность чиновников — не принимались во внимание: главным было то, что эти чиновники, как и их государь, в большинстве своем говорили по-немецки и были чужаками на итальянской земле. Примирению между властью и народом не способствовало и постоянное присутствие в Ломбардо-Венецианском королевстве крупного австрийского воинского контингента, чей командующий, старый фельдмаршал Радецкий, де-факто располагал большей властью, чем вице-король.

В Италии враждебны Габсбургам оказались практически все слои населения. Дворянство было озлоблено деятельностью императорских геральдических комиссий, которые после 1818 г. «понизили» многих представителей итальянской знати, не признав их титулы: князья стали графами, графы — баронами и т. Д-В свою очередь, богатым землевладельцам незнатного происхождения стало куда сложнее приобрести дворянское достоинство. Отпрыскам дворянских и буржуазных семей Италии оказалось трудно сделать карьеру при Габсбургах, т.к. языком государственного аппарата был немецкий, которым владели немногие итальянцы. Городская интеллигенция была настроена либерально, революционно и националистически. Наконец, крестьяне, находившиеся под сильным влиянием церкви и папской курии, настороженно относились к австрийским властям, отношения которых с Римом со времен Иосифа II оставались непростыми. Еще более осложнилась ситуация после избрания папой Пия IX (1846), который в первые годы своего понтификата заигрывал с либералами и рассматривался многими из них как возможный лидер движения за объединение Италии.

Недовольство итальянцев правлением Габсбургов усугублялось непреклонностью самих властей, придерживавшихся по отношению к Италии еще более жесткой линии, чем к Венгрии. Один из немногих миланских дворян, лояльных императору, как-то сказал Меттерниху, что «если бы итальянцам были предоставлены хоть какие-то преимущества, их довольно легко удалось бы привлечь к сотрудничеству с правящими кругами». Но голоса здравомыслящих людей не были услышаны: в Вене предпочитали опираться главным образом на военную силу, которой итальянцам до поры до времени было нечего, противопоставить.

В Италии Габсбурги оказались в историческом тупике. Чтобы примириться с итальянцами, им нужно было проводить политику, противоположную той, которая осуществлялась в эпоху Меттерниха, а именно — «оседлать» неизбежный процесс национально-государственного объединения Италии, встав во главе него (как это позднее сделал правивший в Сардинии савойский дом). При этом в Италии вряд ли могла быть реализована даже дуалистическая модель, схожая с венгерской. Вероятно, единственным способом сохранения власти Габсбургов на Апеннинах могло стать создание независимого Итальянского королевства в личной унии с Австрией или же с австрийским эрцгерцогом в качестве короля. Однако подобный проект не только противоречил консервативному духу габсбургской политики, но и мог в случае его осуществления вызвать серьезные проблемы у венских властей, поскольку другие провинции империи, в первую очередь Венгрия, наверняка потребовали бы аналогичных мер. Выхода не оставалось: рано или поздно Габсбургам было суждено потерять Италию.

Чехи. Еще при Марии Терезии чешские владения Габсбургов лишились остатков административной самостоятельности: управление ими перешло в ведение венского правительства. Политическая и этнокультурная ситуация на протяжении двух столетий после роковой битвы на Белой Горе (1620; см. «Тридцатилетняя война») оставалась неблагоприятной для коренного населения. В городах господствовали немецкая культура и язык; богемская и моравская аристократия, лояльная Габсбургам, в большинстве своем не имела чешских корней и была носительницей регионального, а не национального патриотизма; gentry в Чехии, в отличие от Венгрии, практически сошла на нет еще в XVII — начале XVIII вв.; чешский народ оставался лишен сколько-нибудь развитого национального самосознания.

Положение изменилось в первой половине XIX в., когда вследствие ускоренного экономического развития чешских земель местная социальная структура начала меняться. Возросла доля чехов в городском населении, появилась чешская интеллигенция, вставшая во главе движения за национальное возрождение. В предмартовский период число этих людей, правда, было настолько невелико, что один из них, уже упоминавшийся Ф. Палацкий, как-то заметил, что если бы в комнате, где собрались поборники чешской культуры, вдруг обрушился потолок, с национальным возрождением было бы покончено. Серьезных трений между чехами и немцами в Богемии и Моравии в эпоху Меттерниха практически не возникало; столкновения между ними начнутся позднее, при Франце Иосифе, когда политические и экономические силы сторон станут примерно равными.

Пока же чешское национальное возрождение не представляло опасности для Габсбургов. Несмотря на приверженность части местной интеллигенции прорусским панславистским теориям, главным идейным течением среди образованных чехов был австрославизм, подчеркивавший благотворность и необходимость существования австрийской монархии для свободного развития западных и южных славян. В наднациональном характере государства Габсбургов многие чехи видели защиту как от великогерманских притязаний немецких националистов, так и от возможного русского господства. Как писал известный чешский публицист того времени К.Гавличек-Боровский, «австрийская монархия есть лучшая гарантия сохранения нашего... народа, и чем сильнее будет Австрийская империя, тем прочнее будет его положение» (Ceskj libera-lismus, 78).

В то же время сам факт существования королевства Богемия и маркграфства Моравия как государственно-административных единиц, воплощавших определенную историческую традицию, создавал почву для стремления чешских политиков к большей автономии их края. Поскольку определенная часть городской интеллигенции и буржуазии, как чешской, так и немецкой, к концу 40-х гг. XIX в. была привержена либеральным принципам, соединение либерализма, стремления к региональной автономии и первых ростков чешского национализма привело к тому, что Богемия, в первую очередь Прага, тоже участвовала в событиях 1848 г., хотя здесь они не приобрели такого размаха, как в Вене и тем более в Венгрии.

Поляки. Уже говорилось о «галицийской резне» — кровавом восстании 1846 г., когда руками крестьян австрийским властям удалось привести к повиновению местную польскую шляхту, выступившую под националистическими лозунгами. Тогда же было покончено с Краковской республикой — крошечным осколком Польши, существовавшим 30 лет под совместным протекторатом Австрии, Пруссии и России. Тем не менее в целом поляки, несмотря на ярко выраженное стремление к восстановлению национально-государственной независимости, на протяжении всего XIX в. доставляли Габсбургам гораздо меньше хлопот, чем венгры.

Секрет относительной лояльности поляков заключался в том, что австрийский режим был по отношению к их культуре и традициям куда более либеральным, нежели русский или прусский. Поляки, в первую очередь местная шляхта, составляли элиту Галиции, которая после компромисса 1867 г. стала административной единицей, пользовавшейся в рамках Австро-Венгрии довольно широкой автономией. Делопроизводство здесь велось на польском языке (за исключением переписки местных властей с центральными органами или учреждениями других провинций), существовали польские школы, университеты, театры и т. д. Еще в 40-е гг. многие поляки рассматривали Галицию как возможный плацдарм, откуда в будущем начнется восстановление исторической Польши. Пока же следовало сотрудничать с Веной — и это сотрудничество, особенно во второй половине XIX в., приобрело столь активный характер, что многие историки называют поляков третьим привилегированным народом Австро-Венгрии после немцев и венгров.

Не стоит забывать и о том, что Галиция была одной из наиболее экономически отсталых областей империи, ее бедной аграрной окраиной. Кроме Кракова и Львова (Лемберга), здесь не было крупных городов — главных «рассадников» либерализма в эпоху, предшествовавшую революции 1848 г. Тем не менее и поляки не остались в стороне от революционных событий: в июне 1848 г. галицийская делегация присутствовала на заседаниях проходившего в Праге всеславянского съезда, а позднее небольшие польские подразделения участвовали в сражениях в Венгрии на стороне революционных войск.

Южные славяне. В середине XIX в. в Австрийской империи жило больше сербов, чем в самой Сербии — автономном княжестве, находившемся под сюзеренитетом турецкого султана. С административной точки зрения часть из них была подданными Венгерского королевства, другая часть жила в Австрии, третья — служила императору в рядах гренцеров, крестьян-солдат, которые обитали на границе с Турцией и подчинялись непосредственно австрийскому военному ведомству. Сербы располагали религиозно-культурной, но не административно-политической автономией, и по мере того как в Венгрии, где жило большинство сербских подданных императора, набирали силу националистические тенденции, все больше сербов склонялось к подчеркнуто лояльной Вене, которую они рассматривали как защитницу от мадьяризации.

В то же время рост национального самосознания заставлял многих австрийских сербов с надеждой смотреть на Сербское княжество и Россию, с помощью которой они надеялись добиться создания своего, полностью независимого национального государства. Подобные настроения усиливались и по другую сторону границы. Сербы в Австрии, писал один белградский студент в 1848 г. своему другу, «хотят того же, что и мы. Чего? Основания Сербского королевства, восстановления [средневековой] Великой Сербии». Великосербский национализм и прорусский панславизм противоречили интересам Австрии — и как многонациональной империи, и как державы, для которой соперничество с Россией на Балканах приобретало все большее значение.

Гораздо более лояльными, чем сербы, Вене представлялись хорваты, которых с Габсбургами объединяла как католическая религия, так и конфликт с венгерскими националистами. Впрочем, этот конфликт окончательно оформился уже в ходе революции 1848—1849 гг., ранее же идейно-политический спектр хорватского общества был чрезвычайно пестрым. Хорваты находились на стадии формирования национальной культуры (литературный вариант сербохорватского языка с латинской письменностью сложился лишь к середине XIX в. благодаря трудам хорватского просветителя Л. Гая), о государственно-политической «оболочке» которой представители национальной интеллигенции имели неодинаковые представления. Кроме того, для хорватов, так же как и для чехов (и Даже в большей степени, ибо, в отличие от Богемии и Моравии, в Хорватии существовала национальная аристократия), был характерен «конфликт между историческим национализмом дворянства и нарастающим буржуазным национализмом» (Капп, I, 60).

Определенное распространение в Хорватии накануне революции получили идеи иллиризма, пропагандисты которого надеялись

на создание Иллирийского королевства под властью Габсбургов, в которое вошли бы Хорватия, Славония и Далмация. Позднее на смену иллиризму пришел югославизм, среди сторонников которого выделялся хорватский епископ И. Штроссмайер. Оба эти течения подчеркивали этническое родство хорватов с сербами и стремились к объединению южнославянских народов в рамках одного государственного образования. Однако культурно-религиозные различия между сербами и хорватами, их неодинаковая внешнеполитическая ориентация и ряд других факторов противодействовали такому объединению.

Третий южнославянский народ Австрийской империи, словенцы, пользовался репутацией наиболее германизированного славянского этноса. В описываемый период у словенцев еще не наблюдалось сколько-нибудь заметного подъема националистических настроений, и в подавляющем большинстве своем они были вполне лояльными (и довольно зажиточными) подданными австрийского императора.

Другие народы. Пробуждение национальных чувств было в середине XIX в. характерно и для румын, словаков, галицийских украинцев (русинов). Однако его признаки проявлялись у них куда слабее, чем у других народов Австрийской империи. Это объяснялось главным образом экономической и культурной отсталостью восточных и юго-восточных окраин империи, где жило большинство румынского, словацкого и украинского населения, а также отсутствием у этих народов традиций государственности.

Более того, у словаков и русинов вопрос о национальной идентичности не был окончательно решен вплоть до начала XX в. Так, многие чешские деятели считали словаков частью единого чехословацкого народа, а словацкий язык — диалектом чешского. В то же время, как и в случае с сербами и хорватами, несомненное этническое родство чехов и словаков сочеталось с их принципиально разным историческим опытом: в отличие от чехов, словаки никогда не знали собственной государственности и долгие века считались лишь славянскими подданными венгерского короля. Влияние мадьярской культуры и традиций на словацкую было значительным; кроме того, немалая часть словаков

1848—1849 гг. Франц Иосиф и его советники склонялись к первому, Нейтралистскому варианту. Результатом стал рост межнациональной напряженности, прежде всего в Венгрии, и болезненный компромисс 1867 года. Так произошел переход ко второму варианту, при котором, управляя империей, Габсбурги опирались в первую очередь на немецкую и немецкоязычную военную и гражданскую бюрократию в австрийской части монархии и на мадьярскую элиту — в венгерской ее части. Таким образом, славянские и румынские подданные императора оказались в ущемленном положении, что привело к новому витку межнациональных конфликтов. Когда на эти конфликты наложилось колоссальное внешнее потрясение, вызванное вступлением Австро-Венгрии в мировую войну, существование империи оказалось под вопросом. Оба варианта национальной политики Габсбургов завели монархию и династию в тупик.

Можно ли было вообще найти способ долговременного мирного сосуществования народов Центральной и Восточной Европы в рамках единого государства? Или же такая задача была заведомо невыполнимой, а значит — габсбургская империя была обречена с того момента, когда ее народы встали на путь национализма? Ответить на этот вопрос мы попробуем позднее. В конце же 40-х гг. Габсбургам было не до стратегических решений: Австрийская империя вступила в полосу потрясений, подобных которым она не знала со времен Ваграма и Шёнбруннского мира. Речь шла о выживании монархии и династии, и для этого, как полагали обитатели Хофбурга, все средства были хороши.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

На грани гибели

Новое сообщение ZHAN » 25 авг 2018, 15:50

«Я подчиняюсь силе, высшей, чем даже воля государя», - произнес 75-летний канцлер Меттерних, подавая в отставку 13 марта 1848 г. Вероятно, человек, руководивший внешней и отчасти внутренней политикой Австрии на протяжении почти 40 лет, имел в виду фатальную, предопределенную загадочной волей Господней неизбежность революционных событий. Канцлер так долго старался предотвратить их, но они все-таки начались через пару недель после того, как из Парижа, этого гнезда революций, пришла весть о свержении короля Луи Филиппа и провозглашении Второй республики.

Уже 3 марта громогласный Лайош Кошут выступил перед депутатами венгерского сейма в Пресбурге (Братиславе) и предложил проект конституции, с просьбой о признании которой, скорее напоминавшей требование, сейм обратился к императору Фердинанду. Несколько дней спустя петицию о необходимости законодательного закрепления гражданских свобод послали в Вену и представители сословий Богемии — как чехи, так и немцы. Наконец, 11 марта начались волнения в самой столице, которые достигли пика два дня спустя.
Изображение

Толпа возбужденных студентов и горожан окружила здание, где заседало земельное собрание Нижней Австрии. Один из ораторов огласил присланные из Венгрии тезисы речи Кошута, которые толпа встретила восторженно. Правительство выслало против митингующих войска, которые открыли огонь — после того, как кто-то бросил камень в эрцгерцога Альбрехта, назначенного командовать венским гарнизоном. Несколько человек было убито. Толпа разбежалась, но ее место заняли многочисленные депутации, направлявшиеся в Хофбург, чтобы подать петиции императору. Главным требованием была отставка Меттерниха, ставшего в глазах революционеров символом ненавистного старого порядка.

Бессилие и беспомощность высшей власти проявились в этот день в полной мере. Час за часом члены императорской семьи и высшие сановники обсуждали ситуацию, но не могли прийти к какому-либо решению. Меттерних тянул время, произносил бесконечные речи, чем вывел из себя своего старого недруга Коловрата. «25 лет заседаю с князем Меттернихом в одном совете, и все это время он говорит и говорит, но так и не удосужился сказать хоть что-то конкретное!» — воскликнул тот. Загнанный в угол, канцлер наконец заявил: он уйдет, но лишь в том случае, если получит прямой приказ императора и его семьи.

Около 9 часов вечера Фердинанд I, с испугом наблюдавший за сварой своих приближенных, наконец произнес:
«Я суверен, и я решаю. Скажите народу, что я со всем согласен».
За отставку Меттерниха высказались также наследник престола эрцгерцог Франц Карл и юный Франц Иосиф, впервые лично участвовавший в решении дел государственной важности — да еще в столь критический момент.

Вернувшись домой, отставной канцлер приветствовал супругу словами: «Дорогая, мы умерли». На следующий день они спешно покинули столицу империи, бурно праздновавшую уход Меттерниха. Князь добрался до Лондона, откуда с горечью наблюдал за крушением так долго оберегаемых им консервативных устоев.

Революция набирала силу, прежде всего в городах, где находилась ее социальная база, — Вене, Будапеште, Милане, чуть позже в Праге. В сельской местности, мелких и средних городах настроения обывателей были куда более консервативными — и это в конце концов спасло монархию, поскольку именно провинция стала опорой контрреволюционных сил в последующие бурные месяцы.

15 марта произошел бескровный переворот в Будапеште. Сторонники революции выдвинули программу из 12 пунктов. В этом списке значились обеспечение основных гражданских свобод, ликвидация феодальных повинностей крестьян, замена сословного сейма демократически избранным парламентом, ответственность перед которым должно было отныне нести правительство, ликвидация автономии Трансильвании и Хорватии, создание венгерской армии, самостоятельных военного и финансового ведомств и т. д.

Вскоре на основании этих пунктов, которые представляли собой основу нового конституционного устройства Венгрии, было сформировано либеральное правительство во главе с графом Баттяни. Кошут стал министром финансов, но фактически постепенно сконцентрировал в своих руках всю исполнительную власть.

Эрцгерцог Стефан, палатин (наместник) Венгрии, настроенный достаточно либерально, не противился переменам. Более того, 11 апреля конституционное устройство Венгрии было признано и одобрено императором Фердинандом. Это был один из ключевых моментов венгерской революции: согласие монарха легитимизировало действия будапештских политиков и впоследствии дало им основания обвинять Вену в нарушении закона.

В самой австрийской столице 25 апреля был опубликован проект конституции, составленной либеральным министром графом Пиллерсдорфом по образцу бельгийской. Она во многом соответствовала политической программе либералов.

Однако логика революций неумолима: уступки властей, как правило, приводят лишь к выдвижению революционерами все новых и новых требований, а радикальные группировки постепенно оттесняют умеренных и начинают играть первую скрипку в политическом оркестре. Так случилось и в Вене: начало мая ознаменовалось новыми волнениями, правительство вынуждено было отказаться от проекта Пиллерсдорфа и пообещало созвать Конституционное собрание, на котором будет составлен текст новой конституции. Предполагалось, что депутаты собрания будут выбраны на основе всеобщего избирательного права для мужчин.

Обстановка в столице оставалась неспокойной. Членам императорской семьи и их приближенным все чаще приходили на ум неприятные аналогии с Людовиком XVI и его близкими. Пока большинство обывателей не выражало враждебности по отношению к Габсбургам: наоборот, когда император Фердинанд в компании Франца Карла и Франца Иосифа выезжал в коляске в парк Пратер, подданные с таким энтузиазмом приветствовали «доброго старого Фердля», что у того на глаза наворачивались слезы.

Тем не менее эрцгерцог Альбрехт, эрцгерцогиня София и ряд высших придворных настаивали на том, что государю и его семье стоит на время покинуть Вену. Это и случилось 17 мая — причем простодушный Фердинанд искренне полагал, что они едут на прогулку, и только на одной из остановок императора известили, что двор по соображениям безопасности направляется в Инсбрук. Австрийский аналог бегства в Варенн вполне удался: консервативно настроенное население Инсбрука восторженно встретило императорскую семью, а в городе и его окрестностях находилось количество войск, достаточное для того, чтобы Фердинанд и его двор чувствовали себя в безопасности.

Тем временем пламя революции охватило север Италии. Волнения в Милане и Венеции обернулись изгнанием австрийских гарнизонов. На помощь итальянским националистам пришла Сардиния (Пьемонт), объявившая Австрии войну. Однако сардинский король Карл Альберт не мог похвастаться ни хорошо обученным войском, ни толковыми полководцами. Пьемонтцы действовали, с одной стороны, слишком медленно, а с другой — чересчур самоуверенно.

Австрийский главнокомандующий фельдмаршал Радецкий провел перегруппировку и перешел в контрнаступление. 25 июля пьемонтцы были разгромлены в сражении при Кустоцце, в августе Радецкий вступил в Милан, а Карл Альберт поспешил заключить перемирие.

Победа в Италии имела важное значение: она укрепила уверенность династии в своих силах и показала, что центральное правительство, в котором понемногу брали верх консерваторы-легитимисты, может рассчитывать на армию в решении не только внешне-, но и внутриполитических задач.

Что же представляла собой в ту пору австрийская армия — главная опора трона? :unknown:

Она по-прежнему пополнялась за счет рекрутских наборов, причем эти наборы служили еще одним предметом разногласий между Венгрией и правительством в Вене, поскольку получить дополнительных венгерских рекрутов для ведения боевых операций армия могла только с согласия сейма. Срок службы нижних чинов составлял 14 лет и лишь в 1847 г. был снижен до восьми.

В 1845 г. под знаменами императора находились 58 пехотных, 37 кавалерийских, 5 артиллерийских и 1 бомбардирский полк, 20 отдельных бомбардирских и 12 егерских батальонов, а также отдельный полк императорских тирольских егерей. Командование тщательно избегало формирования какого-либо подобия национальных армий, поэтому большинство рекрутов, набиравшихся в той или иной провинции, служило далеко от родных мест: чехи — в Италии, венгры — в Галиции, поляки — в альпийских провинциях и т.д.

Уровень боевой подготовки, однако, был не слишком высоким, поскольку значительную часть генералов и офицеров составляли приверженцы старой школы, которые придерживались тактики, устаревшей еще в эпоху наполеоновских войн. Кроме того, армии катастрофически не хватало денег, хоть она и поглощала львиную долю расходов казны. Характерно, что составленный фельдмаршалом Радецким в 1834 г. меморандум назывался «Как с небольшими расходами содержать хорошую сильную армию». Именно подразделения, размещенные на севере Италии под началом Радецкого, представляли собой наиболее боеспособную часть армии, что и проявилось во время войн с Сардинией в 1848—1849 гг.

Еще одному «рыцарю контрреволюции», князю Альфреду фон Виндишгрецу, летом удалось ликвидировать волнения в Праге. Здесь, как и в Вене, противниками властей были неорганизованные толпы горожан и студентов; дело дошло до строительства баррикад и уличных столкновений. Виндишгрец подверг Прагу интенсивному обстрелу с окрестных холмов, что сыграло решающую роль в подавлении восстания. В столице Богемии было введено чрезвычайное положение; зачинщики беспорядков предстали перед военными судами.

Эрцгерцогиня София писала Виндишгрецу восторженные письма, выражая восхищение его беспощадностью, для чего у князя, впрочем, были сугубо личные причины: в самом начале пражских волнений шальной пулей была убита его жена, которая, услышав шум на улице, подошла к окну, чтобы посмотреть, что там творится.

Удержав под контролем ситуацию в Чехии, Италии и альпийских землях (кроме Вены), Габсбурги получили возможность заняться разрешением венгерской проблемы. «Апрельские законы», новая конституция Венгрии, не устраивали двор, поскольку фактически превращали Венгрию в самостоятельное государство, связанное с остальной монархией лишь хрупкими узами личной унии.

К концу лета в Вене (куда император вернулся 12 августа после того, как обстановка в столице стала более спокойной) пришли к выводу о том, что привести венгров к повиновению можно только силой. На руку Габсбургам была и националистическая политика Будапешта, чья великовенгерская программа вызвала отпор в Трансильвании и Хорватии.

Последняя избрала в качестве защитника своих интересов генерала Иосипа Елачича, подчеркнуто лояльного Габсбургам. Новый наместник (бан) Хорватии был ярым противником мадьярского национализма и сепаратизма. Он заявил председателю венгерского правительства графу Баттяни:
«Нас разделяет не конфликт партикуляризмов — в этом случае нам удалось бы договориться. Вы хотите свободной и независимой Венгрии, я же обязался защищать политическое единство Австрийской империи. Если вы с этим не согласны, разрешить спор между нами может лишь меч».
31 августа 1848 г. австрийское правительство объявило «неприемлемыми» принципы, на которых основывалась деятельность венгерского кабинета, и потребовало восстановления полного контроля Вены над военной и финансовой политикой Венгрии, т. е. фактической отмены «апрельских законов». Будапешт, естественно, отверг этот ультиматум, и 11 сентября хорватские подразделения под командованием Елачича вторглись в Венгрию.

Несколько дней спустя к власти в Будапеште пришло новое правительство во главе с Кошутом. Началась революционная война, получившая в венгерской историографии название войны за независимость.

Так Габсбурги впервые в своей истории прибегли к решению внутриполитической проблемы способом, который вряд ли способствовал укреплению единства империи: столкновением ее народов между собой.

Трудно однозначно сказать, почему Вена пошла на этот шаг — то ли от отчаяния, то ли в силу логики ультраконсервативного мышления, считавшего твердость и непреклонность главными политическими добродетелями. А. Дж. Тэйлор приводит и другой немаловажный аргумент, объясняющий политику династии в эти месяцы: по его мнению, Габсбурги
«не рассматривали всерьез идею сотрудничества с подвластными им («непривилегированными») народами; они приветствовали их как силу, которую можно противопоставить немцам и венграм, но не заботились об их собственной участи».
(Taylor, 75.)

Бои в Венгрии еще не принесли императорским войскам решающего успеха, когда ситуация в Вене вновь обострилась.

Поводом к новой революционной вспышке стали события в Будапеште, где 28 сентября толпа линчевала королевского представителя графа Ламберга. Императорский военный министр граф Байе де Латур приказал перебросить войска из столицы в Венгрию. Но венские радикалы, открыто выражавшие симпатии венгерской революции, попытались помешать отправке воинских подразделений. Начались демонстрации. 6 октября огромная разношерстная толпа — лавочники, студенты, рабочие, люмпены — собралась перед военным министерством. Несколько человек ворвались в здание и выволокли министра из кабинета. Старому графу разбили голову молотком, тело проткнули штыком и повесили на фонаре. Возбужденная толпа ринулась громить дома других «реакционеров»; некоторым из них пришлось искать убежища под сводами храма св. Стефана, но это их не спасло — расправа продолжалась и на освященной земле.

Узнав об этой бойне, от которой поспешили дистанцироваться либералы, император вновь покинул столицу. 7 октября был обнародован его манифест, в котором, в частности, говорилось:
«Я полностью истощил запасы доброты и доверия, которые может проявить монарх по отношению к своим народам. Следуя велению времени и всеобщему желанию, я с радостью отказался от неограниченной власти, доставшейся мне от моих предков, и добровольно пошел на все уступки, необходимые для сохранения свободы и порядка... Анархия перешла всякие пределы, захлестнув Вену убийствами и поджогами... Я оставляю окрестности моей столицы, чтобы найти средства для спасения несчастного народа Вены и защиты истинной свободы. Тех, кому дорога Австрия и дорога свобода, я призываю сплотиться вокруг своего императора».
Текст манифеста, над которым император работал лично, свидетельствует не только о полной ясности сознания Фердинанда I, но и об определенном величии, которое проявил в столь сложный момент этот человек, некогда считавшийся идиотом. Простодушный монарх гораздо лучше многих своих приближенных понимал дух и потребности эпохи, но, увы, не обладал волей и способностями, достаточными для того, чтобы, с одной стороны, пресечь поползновения «бешеных» из революционного лагеря, а с другой — не дать реакционерам окончательно восторжествовать при дворе.

26 октября армия под командованием Виндишгреца окружила Вену. Осажденным было предложено капитулировать; за отказом последовали методичный обстрел города и штурм. Жертвами уличных боев и последующих казней стали около 4 тыс. человек.

К тому времени Елачич нанес венграм поражение у Швехата, не позволив им прийти на помощь осажденным венцам.

В покоренной столице начались репрессии.
«Зло должно быть вырвано с корнем, если мы не хотим, чтобы погибло все государство. Для этого нужны средства, которые дает только чрезвычайное положение».
- писала в конце ноября лояльная газета «Цушауэр» («Обозреватель»).

Тем временем императорский кортеж, сопровождаемый огромным воинским эскортом, медленно двигался из Вены в Ольмюц (Оломоуц) — городок в Моравии, где находилась одна из самых мощных крепостей на территории монархии. Именно там предстояло свершиться заключительному событию царствования Фердинанда I Доброго — его отречению от престола, первому в истории габсбургской династии со времен Карла V.

Планы возведения на трон 18-летнего Франца Иосифа уже несколько месяцев разрабатывались Виндишгрецем и его зятем, князем Феликсом Шварценбергом — талантливым дипломатом и военным, бывшим советником Радецкого, назначенным в конце ноября 1848 г. на должность премьер-министра. В качестве преемника Фердинанда рассматривался именно Франц Иосиф: его отец Франц Карл, непосредственный наследник трона, как уже говорилось, был слишком бесцветной фигурой. К тому же юный император, как справедливо полагали Виндишгрец и Шварценберг, мог бы стать символом обновления и надежды, завоевав симпатии значительной части общества и повысив престиж монархии. После того как Шварценбергу удалось привлечь на свою сторону кроткую и набожную императрицу Марию Анну, дело было сделано: Фердинанд I, который искренне любил жену и прислушивался к ее советам, согласился отказаться от власти.

2 декабря 1848 г. в Оломоуце в зале епископского дворца, где собрались члены императорской семьи и высшие сановники империи, прошла церемония передачи власти. Нетвердым голосом зачитав текст отречения, Фердинанд, в глазах которого стояли слезы, обнял племянника со словами:
«Благослови тебя Бог, только будь молодцом, и Бог тебя не оставит. Я рад, что так случилось».
Вероятно, сам император, измученный событиями революционного года, в этот момент испытал огромное облегчение.

Старая Австрия уходила в прошлое, хотели этого при дворе или нет. Новый император первоначально должен был именоваться Францем II, однако в конце концов был сделан выбор в пользу имени Франц Иосиф, которому придавалось символическое значение: с одной стороны, оно подчеркивало преемственность власти и габсбургских традиций, связанных с Францем I, а с другой — напоминало об Иосифе II, намекая тем самым на возможные реформаторские планы молодого монарха.

Воцарение Франца Иосифа I (1848—1916) совпало с переломом в ходе революции. Но буря еще не улеглась.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Отказ от либерализма

Новое сообщение ZHAN » 26 авг 2018, 13:04

«Виндишгрец, Елачич (Iellacic), Радецкий» — так в конце 1848 г. расшифровывали либеральные венские остряки слово Wir («Мы»), с которого начинался первый манифест юного государя («Мы, Франц Иосиф Первый, Божией милостью император Австрийский...»). В ту пору, да и позднее было модно говорить о камарилье — группе высших военных и придворных во главе с тремя перечисленными лицами, в руках которых якобы сосредоточилась власть в стране в первые месяцы Нового царствования.
Изображение

На самом деле камарильи как таковой не существовало. Не потому, что действия Виндишгреца, Елачича и Радецкого Не были согласованными, и не потому, что все трое придерживались неодинаковых политических убеждений (если Виндишгрец был консерватором-абсолютистом до мозга костей, то Радецкий выступал с умеренно-либеральных позиций, Елачич же вообще не располагал значительным политическим влиянием за пределами Хорватии). А потому, что, несмотря на явное усиление позиций консерваторов, либеральная политическая альтернатива в Австрии существовала вплоть до весны 1849 г.

Эту альтернативу в той или иной степени представляли собой члены нового правительства — министр внутренних дел граф Штадион, министр юстиции Александр Бах, в марте 1848 г. стоявший рядом с революционерами на баррикадах в Вене, да и глава кабинета князь Шварценберг, практический политик, который презирал идеологию и видел свою задачу в восстановлении порядка и создании в Австрии эффективной системы государственного управления. Именно эти люди определяли в конце 40-х гг. курс Вены в гораздо большей степени, чем военные.

Кроме того, на протяжении более чем полугода — с июля 1848 по март 1849-го — в стране действовало Конституционное собрание, которое вышло в историю как «кромержижский парламент» и оценивалось и современниками, и историками очень по-разному. Одни видели и видят в нем пустую говорильню, другие — хитрую уловку правительства, которое позволило либералам «выпустить пар», после чего отправило их по домам, третьи же считают это собрание упущенной возможностью создать в Австрии прочный либерально-конституционный режим.

Депутаты собрались в Вене в конце июля, разошлись после начала октябрьских событий в столице и в ноябре по приказу императора Фердинанда съехались вновь в моравском городке Кромержиж (немецкое название — Кремзир). Главным их достижением стало принятие 7 сентября 1848 г. акта об освобождении крестьян от феодальных повинностей. Так спустя почти 70 лет было закончено дело, начатое Богемским патентом Иосифа II.

С проектом же конституции, который должен был стать итогом заседаний собрания, вышла заминка. Депутаты раскололись на ряд группировок в соответствии с политическими взглядами и национальной принадлежностью. Целью пангерманских радикалов, поддержанных польскими депутатами из Галиции, было включение большинства габсбургских владений в Германскую конфедерацию или же Германскую империю, к воссозданию которой в это время призывали члены немецкого парламента во Франкфурте. По большому счету, это был немецкий вариант программы Кошута: германоязычные австрийские земли, Богемия, Моравия и Галиция остались бы связаны между собой исключительно личной унией; де-факто же их включение в состав «большой» Германии означало бы конец власти Габсбургов. Такой вариант не устраивал ни династию, ни правительство, ни чешских депутатов, которым «не нравилось нейтралистское правление Вены, но немецкого национализма Франкфурта они опасались еще больше» (Taylor, 83).

Ф. Палацкий, лидер чешской фракции, предложил смелый проект федерализации империи, согласно которому габсбургские владения должны были быть разделены на 7 равноправных земель по национально-географическому признаку: австро-немецкую, чешскую (или чехо-славянскую), польско-русинскую, венгерскую, румынскую, югославянскую и итальянскую. Каждой из них Палацкий предлагал предоставить широкие полномочия, оставив в ведении центрального правительства лишь вопросы международной политики, армии, финансов, внешней торговли, транспорта и связи. Этот проект настолько противоречил централизаторским планам правительства Шварценберга, что Палацкого едва не обвинили в государственной измене, и в 1850 г. он был вынужден надолго отойти от политической деятельности.

Большая часть депутатов парламента разделяла идею равенства всех народов монархии, которая была закреплена в статье 21 проекта конституции:
«Все народы империи обладают равными правами... Право использования своего языка в системе образования, государственного управления и в общественной жизни гарантировано государством».
Конституция обеспечивала гражданские свободы и базировалась на принципе суверенитета народа, что было неприемлемо для Франца Иосифа, воспитанного в верности династическим принципам и божественному праву государей. К тому же документ сильно ограничивал полномочия императора, передавая большинство вопросов внутренней политики в ведение парламента и ответственного перед ним правительства.

Основным недостатком кромержижской конституции стало, однако, то, что она обходила молчанием вопросы государственного устройства Венгрии и Ломбардо-Венеции. Авторы проекта тем самым предполагали, что эти земли будут располагать собственными конституциями. Последнее отнюдь не входило в планы молодого императора и его советников, убежденных централистов Шварценберга и Баха.

Кромержижской конституции было суждено остаться в стадии незавершенного наброска: 4 марта 1849 г. парламент был распущен, а народам имперйи дарована иная конституция, составленная министром внутренних дел Штадионом и его сотрудниками.

Тем не менее историческое значение кромержижского парламента и конституции трудно переоценить.

Во-первых, представители разных народов монархии впервые в истории получили опыт парламентской работы и свободного обсуждения важнейших политических проблем.

Во-вторых, упрочилось австрийское государственно-правовое сознание, ощущение принадлежности немцев, чехов, поляков, словенцев, русинов, участвовавших в работе парламента, к общему государственно-политическому организму, что способствовало укреплению единства империи — естественного, идущего снизу, а не искусственного, навязанного сверху силой штыков.

В-третьих, официальное признание получил принцип равенства народов — хотя последующая политическая практика австрийских, а затем австро-венгерских властей противоречила этому принципу.

В-четвертых, культурная и ограниченная административная автономия отдельных народов противопоставлялась кромержижским парламентом агрессивному национализму «кошутовского» типа, венгерскому, германскому, итальянскому или польскому, целью которого было создание соответствующих национальных государств.

Именно в этом некоторые историки видят идеализм авторов кромержижского проекта, непонимание ими исторических тенденций, которые якобы неизбежно вели к выдвижению народами Австрийской империи требования национально-государственной независимости: «Люди Кромержижа полагали, что амбиции народов будут удовлетворены созданием национальных школ и местного самоуправления; они не понимали стремления наций самим определять свою судьбу» (Taylor, 87).

Между тем стремление народа «определять свою судьбу» вовсе не обязательно предполагает создание им собственного государства: в противном случае число государств в мире примерно соответствовало бы количеству наций, а это далеко не так. Как справедливо отмечает Э. Геллнер, «национализму как таковому судьбой определен успех, но это не касается каждого отдельного национализма» (Gellner, 58).

Задача любого многонационального государства как раз и заключается в том, чтобы предоставить отдельным народам с их зачастую разнородными культурами и традициями общую политическую «оболочку», которая устраивала бы каждый из этих народов. Пути решения этой задачи (с которой Габсбургам в конце концов так и не удалось справиться) и намечала кромержижская конституция, касавшаяся в первую очередь тех народов, национализм которых еще не вылился в требование государственной независимости.

В Венгрию по просьбе Франца Иосифа, действовавшего под давлением Шварценберга, вторгся русский экспедиционный корпус фельдмаршала Паскевича. Отчаянное сопротивление венгерских войск не могло увенчаться успехом; силы оказались слишком неравными. Летом Кошут попытался достичь примирения со славянами и румынами, объявив о согласии венгерского правительства с принципом равноправия наций, но было слишком поздно. Передав власть генералу Гёргеи, вождь революции бежал в Турцию, а оттуда — в Англию. До конца своих дней он не вернулся на родину, не примирился с Габсбургами и мечтал о возобновлении борьбы за независимость.

13 августа 1849 г. венгерская армия под командованием Гёргеи капитулировала перед русскими воинами в Вилагоше. Сдаваясь Паскевичу, Гёргеи рассчитывал, что русские смягчат удар, который австрийцы неизбежно обрушат на Венгрию. Однако ни Паскевич, ни тем более Николай I не испытывали ни малейшего сочувствия к венгерским «смутьянам».

Хайнау, известный своей жестокостью, стал хозяином в побежденной стране. Репрессиям подверглись тысячи участников национально-освободительного движения — не только сторонники Кошута, но и вполне умеренные политики вроде графа Баттяни. В свое время он был утвержден императором Фердинандом в должности главы правительства Венгрии, но это не спасло графа от смерти 6 октября 1849 г.

В тот же день в Араде были казнены 13 венгерских генералов («мученики Арада»), Исключение сделали только для Гёргеи, который отделался 20 годами тюрьмы.

На три года в Венгрии было введено военное положение. Несколько сотен сторонников независимости, которым удалось бежать за границу, были приговорены к смерти заочно.

Несколькими месяцами ранее, в марте 1849 г., 83-летнему фельдмаршалу Радецкому опять пришлось выступить в поход — после того как Пьемонт, решив воспользоваться обострением ситуации в Венгрии и непрекращавшимися волнениями в Ломбардии, вновь объявил войну Австрии. И на сей раз престарелому полководцу сопутствовал успех: уже 23 марта он разбил пьемонтцев под Новарой, что вынудило короля Карла Альберта отречься от престола. Его наследник Виктор Эммануил II немедленно заключил с австрийцами мир.

Подавление венгерской революции и победа Радецкого в Италии позволили молодому императору и Шварценбергу, ставшему его главным политическим советником, приступить к преобразованию системы управления империей в духе конституции Штадиона, которая была куда менее либеральной, нежели кромержижский проект. Она оказалась проникнута неойозефинистским духом: отныне Австрия представляла собой унитарное государство, разделенное на провинции, которые располагали весьма ограниченной автономией.

Один венгр, современник этих событий, иронически заметил своему хорватскому приятелю:
«То, что мы получили в наказание, вам дали в качестве награды».
Вся исполнительная власть принадлежала императору, законодательная — двухпалатному парламенту, верхнюю палату которого составляли представители провинций, нижнюю — депутаты, избиравшиеся всеми подданными императора, заплатившими специальный налог. Монарх обладал правом абсолютного вето на решения парламента, назначал министров, губернаторов провинций и других высших чиновников. При императоре существовал совещательный орган — имперский совет (рейхсрат), решения которого, однако, нуждались в одобрении парламента. Равенство всех австрийцев перед законом и всех народов между собой подтверждалось, равно как и важнейшие гражданские свободы. Окончательно уничтожались внутренние таможни, в первую очередь барьер между Венгрией и остальными габсбургскими землями.

Таким образом, сама по себе конституция Штадиона «не была никоим образом реакционна» (Sked, 168). Однако, ставя все народы многонациональной монархии на одну доску, конституция шла против реальности, которая заключалась в том, что венгры, итальянцы, отчасти поляки и немцы, остававшиеся под властью Габсбургов, действительно уже не могли довольствоваться одной лишь культурной автономией в рамках унитарного государства. Различный уровень национального самосознания и политического развития, достигнутый народами габсбургской монархии, требовал иных, более тонких действий, к которым ни Франц Иосиф, ни Шварценберг не имели ни малейшей склонности. Но то, чего не удалось добиться Иосифу II в конце XVIII в., — превращения Австрии в однородную централизованную империю, — было еще менее достижимо в середине века XIX.

Существовало и еще одно важное «но»: сама конституции как говорилось в императорском манифесте, вступала в силу лишь после отмены чрезвычайного положения, вызванного революционными событиями. В действительности же из всех органов власти, предусмотренных конституцией, был создан лишь рейхсрат. Правительство «было ответственно перед несуществующим парламентом и неопытным молодым императором. Оно правило как диктатор, покоряя для Габсбургов Венгрию и Италию... С либеральными претензиями было покончено; возник абсолютизм нового типа» (Taylor, 90).

Официально это было сделано 31 декабря 1851 года, когда император объявил о намерении управлять страной самостоятельно, хоть и с помощью министров и рейхсрата. О конституции более не вспоминали.

Вне всякого сомнения, это имело катастрофические последствия для государства Габсбургов.
«Весьма вероятно, что если бы монархия вовремя встала на конституционный путь по английскому или американскому образцу, патриотизм повсюду на ее территории мог бы принять столь же либеральную и демократическую форму, как, например, в Швейцарии — тоже многонациональном государстве... Двойной гнет, абсолютистский и национальный, породил националистическую идеологию, которая идентифицировала человека... по его этнической принадлежности, его корням, и стремилась к реорганизации империи не на универсальной конституционной, а на этнической основе»
(Fejto, 102).

Ошибку, совершенную в 1851 г., так и не удалось исправить впоследствии.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пирровы победы князя Шварценберга и графа Боуля

Новое сообщение ZHAN » 27 авг 2018, 10:47

Франц Иосиф, которому довелось править рекордно долго, 68 лет без нескольких дней, впоследствии неоднократно говорил о князе Феликсе Шварценберге как о лучшем из министров, когда-либо служивших ему. Возможно, теплые воспоминания, которые остались у императора о его первом премьер-министре, связаны с тем, что именно при Шварценберге и во многом благодаря нему было покончено с революцией, а сам князь стал для Франца Иосифа преданным слугой и политическим учителем в одном лице. Кроме того, деятельность Шварценберга была недолгой и оборвалась трагически (в 1852 г. он неожиданно умер от инфаркта), так что между императором и его министром не успели возникнуть сколько-нибудь существенные противоречия.
Изображение

Шварценберг был первым в австрийской истории высокопоставленным государственным деятелем, проводившим в жизнь принципы Realpolitik, которая ставила во главу угла целесообразность, с презрением относясь к таким «пустякам», как идеология или договорные обязательства. Шварценберг сделал для крушения меттерниховской системы в Австрии и Европе в целом едва ли не столько же, сколько сама революция. (Заявляя так, автор сознает, что это утверждение небесспорно. Между историками долгое время продолжалась дискуссия о характере политики Ф. Шварценберга; многие специалисты считают его, напротив, продолжателем — пусть и неудачливым — линии Меттерниха, однако их аргументы не представляются мне достаточно убедительными.)

Будучи отпрыском одной из самых знатных фамилий империи, он не любил аристократов и в ответ на предложение сделать верхнюю палату австрийского парламента аналогом британской палаты лордов заметил, что во всей Австрии вряд ли найдется дюжина людей, достойных заседать в такой палате.

С не меньшим презрением относился глава правительства и к либералам. В январе 1849 г., сообщая одному из друзей о том, что правительственный проект конституции почти готов, он не удержался от ядовитого замечания в адрес кромержижского парламента:
«А потом (после обнародования конституции Штадиона) всему этому никчемному собранию будет приказано убираться».
Не менее решительно действовал Шварценберг и в области внешней политики, что привело к обострению отношений Австрии с партнерами по «Священному союзу» — Пруссией, а затем (уже после смерти премьер-министра) и Россией.

Шварценберг претендовал на роль австрийского Бисмарка или Кавура. Однако для успешного исполнения этой роли ему не хватало очень многого.

Во-первых, за австрийским министром, в отличие от его немецкого и итальянского коллег, пришедших к власти несколько позже, стояла не нация, стремящаяся к объединению вокруг уже сложившегося крепкого государственного ядра (Пруссии в одном случае и Сардинии в другом), а многонациональная империя, только что пережившая революцию, которая едва не разрушила ее.

Во-вторых, Австрия не только не располагала значительной военной мощью, но и не имела надежных союзников, которые могли бы компенсировать этот недостаток, — таких, каким для Италии стала Франция Наполеона III.

В-третьих, сам Шварценберг не обладал столь же неограниченными полномочиями и влиянием на своего государя, как Кавур при Викторе Эммануиле II или Бисмарк при Вильгельме I. Все эти факторы в совокупности привели к тому, что политические и дипломатические победы Шварценберга и его преемника графа Буоля оказались пирровыми, а сама их деятельность не только не упрочила положение Австрии в Европе, но и послужила прологом к поражениям, которые империи было суждено потерпеть в конце 50-х — 60-е гг.

Война в Венгрии еще продолжалась, когда перед Шварценбергом, как в свое время перед Меттернихом, встала проблема борьбы за влияние в Германии. Хотя объединительные поползновения германских либералов не увенчались успехом, а король Пруссии Фридрих Вильгельм IV отверг императорскую корону, предложенную ему франкфуртским парламентом, события 1848—1849 гг. дали сильнейший толчок делу объединения Германии, причем Пруссия вышла на передний план в качестве фактора интеграции. В начале 1850 г. был создан так называемый Эрфуртский союз немецких князей во главе с прусским королем, что представляло собой открытый вызов Австрии. Шварценберг перешел в дипломатическое наступление, и Фридрих Вильгельм, не чувствовавший единодушной поддержки германских монархов, дал задний ход.

Перед Рождеством 1850 г. в Дрездене собралась конференция Германского союза, на которой Шварценберг выстудил с проектом «империи семидесяти миллионов», согласно которому вся Австрия, включая Венгрию и славянские земли, должна была вступить в Германский союз и таможенное соглашение германских государств (Zollverein). От такой идеи не были в восторге ни Пруссия, ни многие германские государства, опасавшиеся чрезмерного усиления позиций Вены, ни западные державы, ни Россия, которым не улыбалось появление огромной империи в центре Европы. Шварценберг не мог одержать победу, поскольку хотел слишком многого. В результате на последнем заседании Дрезденской конференции в мае 1851 г. было решено вернуться к старым принципам Германского союза, существовавшим еще при Меттернихе. Австрия и Пруссия заключили оборонительное соглашение сроком на три года. Статус-кво был восстановлен, но на самом деле, как заметил один баварский министр, «борьба за гегемонию в Германии решена, и Австрия в ней проиграла». Окончательно убедиться в этом Францу Иосифу предстояло через 15 лет; пока же он был в целом доволен.

В 1853 г. центр тяжести австрийской внешней политики, во главе которой после смерти Шварценберга встал граф Карл фон Буоль-Шауэнштайн, сместился на восток, где собирались тучи большой войны — первой за почти 40 лет.

Россия оккупировала дунайские княжества (Молдавию и Валахию) и начала боевые действия против Турции в Болгарии. Флот под командованием адмирала Нахимова уничтожил турецкую эскадру в Синопской бухте, русские войска успешно наступали на Кавказе, и к 1854 г. Турция стояла на грани поражения, которое могло привести к дальнейшему усилению влияния России на Балканах, в Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Это противоречило интересам как Австрии, так и западных Держав — Англии и Франции. Однако в отличие от них Австрия не могла позволить себе войну с восточным соседом на фронте от Польши до Болгарии; такого столкновения не вынесли бы финансы империи, да и армия, как уверяли Франца Иосифа генералы, не была готова к продолжительной и трудной кампании. Оставалось полагаться на дипломатические средства.

Между тем в Петербурге от Австрии ожидали полной лояльности. Николай I, большая часть правления которого пришлась на эпоху «Священного союза», рассчитывал, что в начавшейся Крымской войне, в которой против него на стороне Турции выступили Англия, Франция и даже Сардиния, Вена сохранит по меньшей мере дружественный нейтралитет. По мнению царя, помощь, оказанная им Габсбургам в подавлении венгерской революции, должна была наполнить душу Франца Иосифа вечной благодарностью к России.

Молодой австрийский монарх, однако, полагал иначе. «Наше будущее — на востоке, — писал он матери, — и мы загоним мощь и влияние России в те пределы, за которые она вышла только по причине слабости и разброда в нашем лагере. Медленно, желательно незаметно для царя Николая, но верно мы доведем русскую политику до краха. Конечно, нехорошо выступать против старых друзей, но в политике нельзя иначе, а наш естественный противник на востоке — Россия».

Как видим, при всей своей приверженности консервативно-династическим принципам Франц Иосиф оказался хорошим учеником Шварценберга: союзные обязательства и традиции не значат ничего, политическая целесообразность — всё.

В начале июня 1854 г. Австрия предъявила России ультиматум, требуя немедленного вывода русских войск из дунайских княжеств. Петербург скрепя сердце согласился: военная отсталость николаевской России, плохие коммуникации и всеобщая коррумпированность не позволяли ей, помимо уже имевшихся фронтов в Крыму и на Кавказе, открыть боевые действия на своих западных границах. Николай I с горечью заявил австрийскому послу, что наибольшими глупцами в истории были, по его мнению, польский король Ян Собесский и он сам, поскольку оба имели несчастье спасти династию Габсбургов. Царь в гневе повернул лицом к стене находившийся в его кабинете портрет Франца Иосифа, написав на обороте: «Du Undankbarer» — «Неблагодарный».

Впрочем, гнев России не сводился к эмоциональным словам и жестам ее императора: отныне в Петербурге считали Австрию своим главным соперником на юго-востоке Европы и делали все, чтобы нанести австрийским интересам максимальный ущерб — хотя, как мы увидим, из тактических соображений Россия и Австрия еще не раз заключали между собой различные соглашения. Тем не менее опрометчивое решение, принятое Францем Иосифом в 1854 г., аукнулось ему 60 лет спустя. Путь к роковому для двух монархий столкновению 1914 г. начался в дни Крымской Войны.

Стратегическая ошибочность курса Франца Иосифа и Буоля (куда менее самостоятельной фигуры, чем Шварценберг) проявилась в 1856 г., во время Парижского конгресса держав, который подвел итоги Крымской войны. Вопреки ожиданиям, в изоляции на нем оказалась не проигравшая Россия, а Австрия, не сумевшая извлечь никаких существенных выгод из своих дипломатических маневров двух предыдущих лет.
«Крымская война оставила Австрию без друзей. Россия приписывала свое поражение австрийской угрозе выступить на стороне [западных] союзников; союзники же полагали, что Россия не стала бы воевать, присоединись к ним Австрия с самого начала»
(Taylor, 100).

Более того, на Парижском конгрессе наметилось тревожное для Австрии сближение Франции и России, а также возвышение Сардинии, которая могла в ближайшие годы стать главной угрозой итальянским владениям Габсбургов.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Женитьба по любви - несчастье императора

Новое сообщение ZHAN » 28 авг 2018, 08:39

Династии Габсбургов и Виттельсбахов соперничали с давних времен. Еще в 1322 г. Людвиг Виттельсбах «отбил» германскую корону у австрийского герцога Фридриха Красивого, разгромив его в битве при Мюллъдорфе. Позднее, однако, фортуна чаще улыбалась австрийской, чем баварской династии. В 1740 г. Карл, курфюрст Баварский, взял было реванш у Габсбургов, став римско-германским императором под именем Карла VII, но его недолгое правление обернулось катастрофой для Баварии и Виттельсбахов. Его сын и наследник признал претензии Габсбургов на императорскую корону, а дочь Мария Йозефа стала второй женой Иосифа II.

Их неудачное супружество было не первым и не последним в серии брачных союзов, связавших две древние династии, несмотря на их давнее соперничество. Ветви и корни генеалогических древ Габсбургов и Виттельсбахов переплелись очень тесно. Когда Франц Иосиф вырос и стал самым завидным женихом Европы, его мать, эрцгерцогиня София, в поисках невесты для сына естественным образом обратила взор на собственных баварских родственников. Виттельсбахи были хорошим выбором если не с генетической (представители этой династии не отличались стабильной психикой, да и браки между двумя семьями, повторявшиеся из поколения в поколение, грозили будущему потомству вырождением), то с политической точки зрения: союз с Баварией укреплял влияние Вены на юге Германии, а католицизм Виттелъсбахов позволял избежать религиозных проблем, связанных с переменой конфессии одним из новобрачных.

Первоначально предполагалось, что супругой Франца Иосифа станет 19-летняя Елена (Иене), дочь герцога Максимилиана, представителя младшей ветви Виттельсбахов, и Людовики, родной сестры эрцгерцогини Софии. Однако произошло непредвиденное: в июне 1853 г., приехав на курорт в Ишле, где состоялось свидание с герцогиней Людовикой и ее дочерьми, 23-летний император без памяти влюбился. Но не в предназначенную ему Елену, а в ее младшую сестру Елизавету (Сиси), которой в ту пору было лишь 15 лет. Такое случилось с Францем Иосифом, обладавшим просто нечеловеческой самодисциплиной, сдержанностью и чувством долга, в первый и последний раз в жизни. Очевидно, к тому времени молодой император еще не успел «побронзоветь», не приобрел ореол вознесенности над остальными людьми, которым он окружил себя впоследствии, превратившись из живого человека в символ, ходячий государственный институт, лицо с портретов, о котором у его подданных порой закрадывалась крамольная мысль: да человек ли это вообще ? Бьется ли его сердце, способен ли он плакать, радоваться, терять голову, как обычные люди?

Сердце билось. Франц Иосиф, подобно своему далекому предку Карлу V, прожил жизнь, в которой было много страданий и бед, стараясь не проявлять своих эмоций публично, поскольку это, по его представлениям, могло нанести вред престижу монарха, его имиджу, как сказали бы сегодня. Между тем император умел любить и переживать, был способен на долгую привязанность и искреннюю дружбу. Любовь Франца Иосифа к Сиси стала стержнем его душевной жизни на многие десятилетия, хотя в конечном счете эта любовь принесла ему больше горя и одиночества, чем счастливых минут.

Впрочем, начиналось все идиллически: в августе 1853 г. было объявлено о помолвке, а 24 апреля следующего года в Вене состоялась небывало пышная свадебная церемония. 16-летняя девушка, со специфическими особенностями характера которой ослепленному любовью Францу Иосифу еще предстояло столкнуться, стала новой австрийской императрицей. Много лет спустя она выразит свое отношение к институту брака следующим образом: «Супружество — бессмысленная вещь. Пятнадцатилетними детьми нас продают, приносим клятву, смысла которой толком не понимаем, но которую уже никогда не смеем нарушить». Что ж, по-своему Елизавета была права: как показала жизнь, они с Францем Иосифом совсем не подходили друг другу. Брак по любви, редкий случай в королевских семьях, в конце концов обернулся драмой, если не катастрофой.

Сиси, любимая и порядком избалованная дочь баварской герцогской четы, была девушкой очень красивой (причем позднее, годам к тридцати, ее красота, запечатленная на известном портрете кисти Эдуарда Винтерхальтера, расцвела в полную силу), живой и энергичной, однако, как и большинство Виттелъсбахов, чрезмерно впечатлительной, сентиментальной и неуравновешенной. Она не была приучена к строгому распорядку дня, жила в родительском доме как вольная пташка, проводя время в забавах, главной из которых была верховая езда (австрийская императрица будет известна как одна из лучших наездниц Европы). Бурная страсть Франца Иосифа оказалась для Сиси неожиданностью. Молоденькая девушка не была подготовлена к семейной жизни, да еще сопряженной с таким количеством представительских обязанностей, как жизнь супруги австрийского императора. Елизавета унаследовала от предков отвращение к публичным акциям и любовь к уединению, так что и свадебная церемония, и последующая жизнь в Хофбурге, где все было подчинено строжайшим правилам дворцового этикета, стали для нее не просто испытанием, а ударом по нервам, и без того не слишком крепким из-за плохой наследственности.
Изображение

Вдобавок отношения с тетей-свекровъю, эрцгерцогиней Софией, у Сиси не сложились. Это были очень разные женщины: Елизавета, еще ребенок, по-детски любила свободу и терпеть не могла дисциплину, в то время как София, которая испытала все «прелести» брака без любви, с человеком, уступавшим ей по интеллектуальным и душевным качествам, знала толк в политических комбинациях и дворцовых интригах и сознательно подчинила свою жизнь интересам династии и государства. Она не могла понять, как ее невестка осмеливается протестовать против необходимости обедать, не снимая перчаток («Австрийская императрица не может есть голыми руками!» — восклицала София), почему она предпочитает «простонародное» пиво изысканному вину и самое главное — почему всеми способами уклоняется от участия в многочисленных придворных церемониях.
«Я ведь его очень люблю. Если .бы только он был простым портным», — этот вздох Сиси лучше всего объясняет ситуацию. Титулы, звания, деньги — все это были понятия, которые не имели для молодой Елизаветы никакого значения. Она была очень эмоциональна и в своих детских фантазиях представляла будущий брак не иначе, как в идиллически-сентименталъных образах. Понятно, что пробуждение в Вене оказалось столь тяжелым».
(Hammann В. Alzbeta: Cisarovna proti sve vuli. Praha, 1997. S. 61).

Впрочем, тяжело было не только Елизавете. Ее муж попал в ситуацию, кошмарную для любого мужчины: он оказался между двух огней — горячо любимой женой и не менее любимой и почитаемой матерью, причем предметом их разногласий и ссор зачастую служил он сам. Франц Иосиф, которому с малых лет было внушено сознание собственного долга перед династией и страной, тем не менее настолько сильно любил Сиси, что не мог встать на сторону эрцгерцогини Софии, чьи жизненные установки были гораздо ближе его дисциплинированной натуре. Казалось, обстановка разрядится после того, как у молодых появится ребенок, но этого не произошло: когда 5 марта 1855 г. Елизавета произвела на свет девочку (она получила имя бабушки — София), мать императора забрала ребенка к себе, что возмутило Сиси. 15 июля следующего года у августейшей четы родилась вторая дочь — Гизела, появление которой вызвало в придворных кругах чуть ли не печаль: все ждали наследника престола, ведь ни один из братьев императора пока не обзавелся потомством, и будущее династии оставалось довольно неясным.

Еще более мрачной стала ситуация после того, как в мае 1857г. в Венгрии, где в тот момент находились ее родители, от кори умерла маленькая София. Для Елизаветы это было особенно сильным ударом, поскольку именно она — вопреки воле эрцгерцогини Софии — настояла на том, чтобы обе дочери сопровождали императорскую чету в поездке. Потрясенная императрица несколько месяцев не могла прийти в себя, причем смерть старшей дочери имела парадоксальные последствия для двух других детей — Гизелы и родившегося в 1858 г. Рудольфа, по отношению к которым мать долгое время сохраняла удивительную холодность и отчуждение. Кроме того, как отмечает чешский историк О. Урбан,
«в столкновении двух противоположных тенденций — будет ли она (Елизавета) образцовой императрицей, осознающей и выполняющей свои общественные обязанности, или останется в общем и целом частным лицом со своеобразным стилем жизни — трагедия 1857 года сыграла выдающуюся роль»
(Urban О. Frantisek Josef I. Praha, 1999. S. 64).

Сиси (это детское прозвище сохранилось за ней до конца ее дней) стала, по словам ее биографов, «императрицей против собственной воли» или даже «антиимператрицей», что, однако, не помешало ей превратиться в живой миф.

Тем не менее было бы ошибочным описывать первые годы супружества Франца Иосифа и Елизаветы в исключительно мрачных тонах. Можно сказать, что они не были, но бывали счастливы. Сама Сиси, считавшая себя поэтессой и оставившая довольно обширное собрание стихотворений (по большей части подражательных, навеянных творчеством Генриха Гейне, фанатичной поклонницей которого была императрица), посвятила не одну прочувствованную строку ‹‹прекрасным минувшим годам». Любила ли она Франца Иосифа? По-своему — несомненно, однако разница характеров и огромное количество обязанностей, которые взвалил на себя император, мешали их взаимопониманию. Достаточно твердый в политике, Франц Иосиф всегда уступал жене, оправдывал ее причуды и странности и до самого конца их более чем 40-летнего супружества вел себя как образцовый муж — за некоторыми исключениями... :)
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Поражения и реформы

Новое сообщение ZHAN » 29 авг 2018, 09:45

Государственные дела нелегко давались Францу Иосифу. Несмотря на необычайное усердие, он не был великим государственным деятелем — хоть и не являлся удручающей посредственностью, как впоследствии утверждали националисты всех мастей. Стать символом не только исторической эпохи, но и целой страны (ибо вся история дуалистической Австро-Венгрии, кроме двух последних лет, пришлась на его правление) Францу Иосифу I помог прежде всего отпущенный ему судьбой долгий век, а также воспринятые будущим императором в детстве и юности от матери и учителей представления о собственной роли, заставлявшие его соблюдать дистанцию между собой и остальными людьми. Франц Иосиф с большой охотой играл придуманную им для себя роль государя-патриарха, всеобщего отца и покровителя. Этот образ, который активно культивировала вся государственная машина австро-венгерской монархии, тем не менее не может заслонить собой тот факт, что всю жизнь императору не хватало гибкости ума и политического чутья.
Изображение

Франц Иосиф, до преклонного возраста сохранявший отличную офицерскую выправку, и в политике был столь же прям и безыскусен. Лишь настоятельная необходимость заставляла его идти на уступки духу времени, придавая новый, более современный облик древней империи. Он был бы, наверное, недурным правителем в XVII или XVIII столетии, в эпоху абсолютистско-династической политики, когда суверену не ставили палки в колеса партии и парламенты, а подданные Габсбургов были как бы на одно лицо — без удручающих национальных честолюбий, доставлявших Францу Иосифу столько хлопот. Во второй же половине XIX и начале XX вв. представления императора об обществе и государстве, внутренней и международной политике являлись по большей части безнадежными анахронизмами. Он, впрочем, и сам понимал это, охарактеризовав в 1910 г. в беседе с американским президентом Т. Рузвельтом себя как «последнего монарха старой школы». В это понятие, несомненно, входили и убеждения, сложившиеся у Франца Иосифа в первые годы царствования: глубокая приверженность авторитарным методам правления и недоверие ко всем общественным институтам, кроме трех — армии, бюрократии и церкви.

Подавление революции не означало установления социального мира во всех провинциях Австрийской империи.

Венгрия оставалась фактически оккупированной страной, в которой были весьма сильны антигабсбургские настроения. Централизаторская политика Шварценберга и Баха, ставшего его преемником в области внутренней политики, не примирила венгров с новыми порядками. «Гусары Баха» (австрийские чиновники, в большинстве своем немцы, носившие в венгерских землях форму, которая напоминала традиционные мундиры гусар) повсеместно воспринимались как оккупационная администрация.

Еще серьезнее оказалась ситуация в Ломбардо-Венеции, генерал-губернатором которой Франц Иосиф в 1857 г. назначил своего младшего брата Максимилиана (90-летний Радецкий был наконец отправлен в отставку и умер спустя несколько месяцев). В том, насколько плохо обстоят дела в итальянских провинциях, императорская чета смогла убедиться лично во время поездки по этим землям, оказавшим Францу Иосифу и Елизавете ледяной прием.

Продолжалось брожение в Чехии, Галиции, в самой Вене — словом, неоабсолютизм, экономическая стабильность которого была подорвана финансовым кризисом 1857 г., переживал не лучшие времена.

Чтобы укрепить свои позиции, в том числе в Италии, Франц Иосиф в 1855 г. пошел на заключение конкордата с римско-католической церковью. Это соглашение стало явным отступлением от йозефинистских принципов религиозной политики, которых — хоть и не в столь радикальной форме, как при Иосифе II — Габсбурги, несмотря на свой строгий католицизм, придерживались на протяжении всей первой половины XIX века. Теперь были вновь расширены права церкви в сфере образования, особенно начального, и гражданского законодательства (в первую очередь семейного права). Церковь вновь, как в эпоху барокко, становилась государством в государстве: светские власти отказались от какого-либо контроля за перестановками в церковной иерархии и взаимоотношениями австрийской церкви с Римом. Австрия стала одним из самых клерикальных государств Европы.

Конкордат с Римом ничуть не помог Францу Иосифу в итальянских делах: политический авторитет Пия IX по сравнению с 40-ми гг. заметно снизился, а влияние Сардинии, выступавшей в роли лидера Рисорджименто (объединения Италии), наоборот, быстро возрастало. Консервативно-репрессивная политика Габсбургов в Ломбардии и Венеции вела к тому, что к концу 50-х гг. их власть в этих провинциях основывалась исключительно на силе штыков армии Радецкого. После ухода старого полководца ее возглавил человек гораздо менее способный — «паркетный генерал» граф Дьюлаи, представитель той части венгерской аристократии, которая была лояльна австрийскому дому. Эрцгерцог Максимилиан, пытавшийся наладить диалог между властями и населением, заслужил на севере Италии репутацию либерального, доброжелательного, но связанного Веной по рукам и ногам правителя. К концу 1858 г. он понял, что все его усилия тщетны.

«Я нахожусь здесь в роли осмеянного пророка, — с горечью писал Максимилиан матери, — который теперь на каждом шагу должен выслушивать то, что сам столько раз повторял глухим» и которого нынче — только для того, чтобы скрыть истинные причины, — осыпают упреками. Как будто я и только я... являюсь источником всех здешних бед». Нетрудно было догадаться, кого эрцгерцог подразумевал под «глухими».

20 апреля 1859 г., приняв решение о новой войне с Сардинией, Франц Иосиф отозвал брата с поста ломбардо-венецианского наместника.

К тому времени Наполеон III и сардинский премьер-министр Кавур заключили тайное соглашение, согласно которому Франция обязалась прийти на помощь Сардинии в случае столкновения с Австрией. Однако хитрый Бонапарт продолжал уверять австрийцев, что наметившееся охлаждение между Веной и Парижем совсем не соответствует его воле и настроениям Франции. Наполеон усыпил бдительность Франца Иосифа, который ошибочно полагал, что ему придется воевать лишь с неоднократно битой и не слишком опасной Сардинией. Более того, император совершенно напрасно рассчитывал на то, что Пруссия прикроет его на Рейне — в случае, если Франция все-таки решится на враждебные действия.

21 апреля австрийский посол в Турине вручил Кавуру ультиматум с требованием отвести пьемонтскую армию от границ Ломбардии. Сардиния оставила это требование без ответа, и с 27 апреля обе страны находились в состоянии войны. Шесть дней спустя Наполеон III обратился к французскому народу с призывом помочь итальянцам в борьбе с «австрийской тиранией». Пруссия молчала. Франц Иосиф слишком поздно понял, что ввязался в крупную авантюру.

Дьюлаи оказался никудышным полководцем — нерешительным, нервным до трусости, к тому же слабо разбиравшимся в вопросах стратегии, тактики и повседневной жизни армии. В результате австрийцы сразу же отдали инициативу противнику, их маневры были невразумительны, вдобавок войска страдали от болезней, недостатка продовольствия и боеприпасов. Нужно отметить, кстати, что в этой войне армии императора противостоял не самый сильный противник: сардинцы воевали не слишком умело, французы шли им на помощь медленно, да и сами солдаты Наполеона III явно уступали тем героям, которых полвека назад вел в бой его дядя Наполеон I.

31 мая Франц Иосиф прибыл в Верону, куда отвел войска нерешительный Дьюлаи, который вскоре был отправлен в отставку (впрочем, вполне почетную). Император лично — в первый и последний раз за 68 лет царствования — встал во главе армии. В 20-часовой битве у Мадженты австрийцы потерпели поражение и вынуждены были отступить, потеряв около 10 тыс. человек убитыми и ранеными — почти вдвое больше, чем противник. Тем не менее Франц Иосиф был в отличном расположении духа и рассчитывал на торжество «правого дела», о чем писал матери 16 июня. Его надежды развеялись 8 дней спустя в сражении при Сольферино — самом крупном военном столкновении в Европе со времен лейципгской «битвы народов». Безыскусная тактика австрийцев и техническая отсталость их армии по сравнению с французской привела к очередному поражению — на сей раз куда более серьезному, чем у Мадженты. «Теперь я знаю, что значит быть проигравшим генералом», — с грустью писал император жене на следующий день после Сольферино.

Этот разгром навсегда подорвал его веру в собственные полководческие способности. 11 июля Франц Иосиф лично встретился с Наполеоном III в Виллафранке под Вероной, где оба монарха обсудили условия мира, официально закрепленные позднее в Цюрихском договоре. Австрия отказывалась от прав на Ломбардию, которую передавала французам — с тем, чтобы те впоследствии уступили ее своей союзнице Сардинии. Венеция пока что оставалась в руках Габсбургов. Тем временем над Италией уже несся вихрь Рисорджименто, и спустя год после поражения Франц Иосиф был вынужден с горечью наблюдать за тем, как на южных границах его империи возникает единое и заведомо враждебное Австрии Итальянское королевство.

Эпоха, когда Австрия могла самостоятельно и успешно играть роль «европейской необходимости», за счет этого входить в число великих держав и обеспечивать неприкосновенность своих границ, — эта эпоха окончательно и бесповоротно ушла в прошлое. Символично, что через несколько дней после битвы при Сольферино умер престарелый князь Меттерних. И еще одно интересное совпадение: Францу Иосифу, «последнему монарху старой школы», было суждено прожить ровно столько же, сколько и главному ментору этой школы - 86 лет.

Поражение при Сольферино имело ряд важных последствий для австрийской политики.

Во-первых, император произвел чистку среди высших должностных лиц: в отставку были отправлены министр иностранных дел Буоль, ряд других гражданских сановников и около 60 генералов.

Во-вторых, Франц Иосиф преисполнился глубокого отвращения, если не сказать ненависти, к «вероломному» Наполеону III, для которого в приватной обстановке не находил иного выражения, кроме как «этот мерзавец в Париже»; неприязнь австрийского монарха дорого обошлась Франции в 1870 г., когда во время франко-прусской войны Вена сохранила нейтралитет, не поддавшись на французские уговоры ударить в тыл пруссакам.

В-третьих, поведение самой Пруссии во время войны 1859 г. не способствовало улучшению отношений между берлинским и венским дворами; путь к битве при Садовой был в каком-то смысле проложен у Мадженты и Сольферино.

В-четвертых, проигранная война обострила внутренние противоречия в империи. В Венгрии вновь вспомнили о Кошуте. Неоабсолютизм трещал по швам. Франц Иосиф встал перед необходимостью реформ, к которым испытывал не большую любовь, чем к французскому императору.

Были четыре возможных решения, четыре формы правления, которые могли существовать в этом центральноевропейском конгломерате.

Первая — неоабсолютистский централизм, модель Шварценберга и Баха — была наиболее близка сердцу Франца Иосифа, однако к началу 60-х гг. обанкротилась окончательно. Сохранение подобного строя привело бы Габсбургов к новому 1848 году, и император при всем своем консерватизме понимал это.

Вторая, прямо противоположная модель — федерация (или конфедерация) народов, в политическом отношении устроенная как парламентская монархия, так никогда и не была реализована в габсбургском государстве — хотя в последние годы своего существования Австро-Венгрия медленно и тяжело, но все же двигалась именно в этом направлении.

Третья и четвертая модели располагались как бы на, полпути между двумя вышеописанными, по-разному сочетая административный и политический элементы. Это были неоабсолютистский федерализм и парламентский централизм. Стремясь вывести империю из нового кризиса, Франц Иосиф I попробовал и то, и другое.

Еще 29 мая 1860 г. протокол заседания австрийского правительства сухо сообщал о том, что
«в газетах все чаще проявляются конституционные тенденции, с подобными явлениями можно встретиться даже в высоких сферах. Его Величество, однако, твердо намерен не уступать подобным устремлениям и считает своим долгом воспрепятствовать заведению представительской конституции, которая совершенно не подходит Австрии».
Однако менее чем через полгода, в октябре, император поставил свою подпись под документом, вошедшим в историю как Октябрьский диплом. Это был закон, вновь расширявший права провинциальных сословных собраний, но бесконечно далекий от реального парламентаризма, которому наученный горьким опытом Франц Иосиф пытался противостоять, однако не напрямую, а косвенно, путем укрепления институтов, уже отживших свое.

Попытка оказалась не слишком удачной: даже в Венгрии, где были восстановлены автономия, сейм и официальный статус венгерского языка, Октябрьский диплом восторга не вызвал. Ведь, помимо указанных мер, он сохранял относительную самостоятельность Трансильвании и Хорватии, хотя Банат и Воеводина были включены в состав Венгерского королевства. Недовольны были все, хоть и по разным причинам: централисты и федералисты, консерваторы и либералы, националисты немецкие и мадьярские, чешские и хорватские...

Уже через несколько месяцев, убедившись в несовершенстве принятого решения, Франц Иосиф резко переложил руль государства в другую сторону. 26 февраля 1861 г. был подписан февральский патент, который формально являлся уточняющим приложением к Октябрьскому диплому, но фактически означал возврат к централизму, на сей раз — под контролем парламентских ассамблей. Это был первый реальный опыт парламентаризма в истории габсбургской монархии — ведь ни кромержижский проект, ни конституция Штадиона так и не вступили в силу.

Февральский патент предусматривал создание двухпалатного парламента — рейхсрата, члены которого избирались на основе довольно высокого имущественного ценза. Права провинциальных представительных органов, в том числе венгерского сейма, были заметно урезаны: патент, детище убежденного централиста, государственного министра Антона фон Шмерлинга, должен был «превратить провинциальные собрания из органов местного самоуправления в сугубо административные инструменты» (Taylor, 114).

На уровне всей империи речь также не шла о сколько-нибудь полном воплощении принципов парламентаризма: правительство не несло ответственности перед рейхсратом, а император сохранял за собой весьма обширные полномочия, особенно в области обороны и внешней политики. Франц Иосиф имел все основания писать матери: «Хотя теперь у нас будет какая-то парламентская жизнь, власть, тем не менее, остается в моих руках...»

Согласно Февральскому патенту, рейхстаг должен был стать как бы двойным: наряду с «большим» парламентом, где обсуждались дела всей империи, предусматривалось существование парламента «малого» — для всех провинций, кроме венгерских. В этом можно увидеть элементы будущего дуалистического проекта, но с явным централистским перекосом.

Неудивительно, что сразу же после подписания Февральского патента венгерская политическая элита выразила серьезное недовольство им. Более того: система выборов в провинциальные собрания, разбивавшая избирателей на 4 курии (крупных землевладельцев, горожан, членов корпораций — т. е. объединений торговцев, промышленников, ремесленников и т. п. — и, наконец, сельских жителей), была выгодна главным образом немцам, составлявшим абсолютное большинство во второй и третьей куриях. Посему Февральский патент не устраивал не только венгров, но и славян. Все они отказались послать своих депутатов в рейхстаг, что поставило под вопрос эффективность системы Шмерлинга.

Тем не менее даже в неполном составе парламент смог уже к концу 1862 г. разработать и утвердить ряд важнейших законов — новую редакцию торгового кодекса, закон о прессе, освобождавший ее от большинства цензурных ограничений, реформу судебных учреждений и т.д. Австрия, несмотря на несовершенство административно-политического устройства; становилась все более современным и либеральным государством.

Это понимали и в Будапеште. За время, прошедшее после подавления революции, радикализма у мадьярской элиты заметно поубавилось. Приверженцы и последователи Кошута продолжали играть определенную политическую роль, однако на передний план выдвинулись люди более умеренные и реалистически настроенные — в первую очередь Ференц Деак и Дьюла Андраши.

Деак в 1848 г. не принял радикализм Кошута и потому смог избежать преследования в эпоху неоабсолютизма. К началу 60-х гг. он стал признанным лидером конструктивной венгерской оппозиции, чьи взгляды сформулировал следующим образом:
«Венгрия никоим образом не угрожает устоям монархии... Конфликта между наследственными землями (т. е. западной частью монархии) и Венгрией нет, они способны сосуществовать... Мы всегда готовы конституционными средствами гармонизировать наши законы в соответствии с требованиями безопасности и единства монархии».
Такая готовность не означала, однако, согласия поступиться историческими правами Венгрии как самостоятельного государственного образования в составе габсбургских владений.

Совместно с графом Андраши — бывшим революционером, вернувшимся на родину после амнистии в 1858 г., — Деак стал ключевой фигурой на переговорах с венскими властями. В конце концов венграм удалось «дожать» имперское правительство: Шмерлинг пал, и 20 сентября 1865 г. Франц Иосиф приостановил действие Февральского патента. Однако потребовалось еще два года напряженных переговоров и очередное военное поражение, чтобы на смену системе Шмердинга пришел дуалистический компромисс (Ausgleich), превративший Австрийскую империю в Австро-Венгрию и придавший дунайской монархии облик, который она в общем и целом сохранила до конца своего существования.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Два медведя в одной берлоге

Новое сообщение ZHAN » 03 сен 2018, 19:37

Два медведя в одной берлоге не уживутся. Подтверждением этой старой истины стала история отношений между Австрией и Пруссией в 50-е — 60-е гг. XIX столетия. Германская «берлога» нуждалась в одном хозяине, и по мере того, как все более очевидной становилась военная и политическая слабость габсбургской монархии, шансы Пруссии стать этим хозяином возрастали. Роковым днем для Австрии как германской державы стало (хотя в Вене об этом еще не подозревали) 22 сентября 1862 г., когда прусский король Вильгельм I назначил своим премьером и министром иностранных дел Отто фон Бисмарка.
Изображение

Непревзойденному мастеру Realpolitik в то время исполнилось 44 года, и за плечами у него была довольно богатая дипломатическая карьера. Среди постов, которые доводилось занимать Бисмарку, была и миссия прусского посланника при германском Союзном совете; уже тогда этот самоуверенный и расчетливый бранденбургский помещик делал все возможное, чтобы досадить Австрии и ограничить ее влияние в Германии. В начале 60-х гг., когда Бисмарк стал правой рукой своего государя, борьба Австрии и Пруссии за гегемонию в германских землях вступила в новую фазу.

В 1863 г. Вена выступила с предложением реформировать Германский союз. Соответствующий проект Франц Иосиф вознамерился лично представить на съезде германских государей — что соответствовало консервативным настроениям самого императора, а кроме того, как полагали в Вене, оставило бы вне игры Бисмарка и прусский кабинет. С Вильгельмом I, добродушным пожилым бородачом, свято верившим в идею монаршей солидарности, Франц Иосиф и его новый министр иностранных дел Иоганн фон Рехберг рассчитывали поладить. Чтобы подчеркнуть значимость ассамблеи князей и важность присутствия на ней короля Пруссии, в качестве посланника к Вильгельму направили саксонского короля. Но Бисмарку не составило труда раскусить план австрийцев, и он употребил весь набор имевшихся в его распоряжении средств, чтобы отговорить своего государя от участия в съезде.

В меморандуме, касавшемся проекта реформы Германского союза, Бисмарк между прочим сообщил германским государям, что
«интересы и потребности прусского народа неотделимы и никоим образом не отличны от интересов и потребностей немецкого народа; там, где этот принцип обретет свой истинный смысл и свою истинную значимость, Пруссии никогда не придется опасаться того, что она может быть втянута в политику, противоречащую ее собственным интересам».
Это была перчатка, брошенная в лицо Австрии. Германские князья в большинстве своем согласились с предложениями Вены по реформе союза, но заявили, что какие-либо действия в этом направлении будут иметь смысл только после окончательного выяснения позиции Пруссии. Фактически австрийская инициатива была торпедирована.

Вскоре Бисмарку удалось еще раз оставить Австрию с носом. Конфликт разгорелся вокруг двух маленьких герцогств — Шлезвига и Голштинии, расположенных на севере Германии, у датских границ. Дания и Пруссия вступили в спор за эти земли, которые формально находились под юрисдикцией датской короны, но были населены в основном немцами и входили в Германский союз. Берлину удалось склонить на свою сторону Вену, где считали претендента на голштинский престол принца Аугустенбурга опасным либералом. В возникшем конфликте Пруссия и Австрия выступили единым фронтом, Дания потерпела поражение, а оба герцогства в 1864 г. были оккупированы прусскими и австрийскими войсками — но основные плоды победы пожала Пруссия.

В качестве приманки на встрече с Рехбергом в августе 1864 г. Бисмарк предложил проект долгосрочного австро-прусского альянса, направленного против Франции и Италии. «Железный канцлер» знал больные места австрийцев: Франц Иосиф не переставал грезить о возвращении Ломбардии, а его ненависть к новоиспеченному итальянскому королю Виктору Эммануилу II подогревалась тем фактом, что в ходе объединения Италии младшие ветви Габсбургов, правившие в Тоскане и Модене, лишились своих владений. Австро-прусский блок — прототип союза 1879 года — не возник пятнадцатью годами раньше по причине чрезмерной рискованности этого проекта. Зато Рехбергу его игры с Бисмарком стоили карьеры: в октябре 1864 года министр был уволен.

Обстановка в Германии продолжала накаляться. Император не желал конфликта с Пруссией, но ее поведение становилось все более дерзким. Берлинская бюрократия тормозила ход переговоров о принятии Австрии в германский таможенный союз, а тем временем Бисмарк проводил ускоренное перевооружение прусской армии.

«В данных условиях союз с Пруссией является единственно правильным решением, — размышлял Франц Иосиф, — но мы обязаны продолжать наши неблагодарные усилия к тому, чтобы направить Пруссию на правильный путь и удерживать ее в пределах правовых норм».

Загвоздка, однако, была в том, что для Бисмарка правовые нормы представляли собой ценность лишь до тех пор, пока соответствовали прусским интересам.

К началу 1866 года «железный канцлер», очевидно, пришел к выводу, что Пруссия достаточно сильна для того, чтобы навсегда отбить у Австрии охоту претендовать на роль лидера германских государств. В разговоре с начальником прусского генштаба генералом фон Мольтке Бисмарк без обиняков заявил:
«Условия, сложившиеся в Германии... после упадка, который пережил в последние годы престиж всех союзных институций, более чем когда-либо нуждаются в обновлении, соответствующем справедливым чаяниям нации...»
На общедоступном языке это означало: война. 8 апреля 1866 г. был заключен тайный прусско-итальянский союзный договор сроком на три месяца. Бисмарк позаботился о том, чтобы Австрия подверглась нападению как с севера, так и с юга.

В Вене (впрочем, как почти всегда) к войне оказались не готовы- В техническом отношении из-за хронической нехватки бюджетных средств австрийская армия уступала прусской: Франц Иосиф только разворачивал программу перевооружения, так что у его войск не было в достаточном количестве ни ружей новых систем, ни артиллерии, столь же дальнобойной, как у пруссаков. Редкая сеть железных дорог не справлялась с переброской воинских частей. Вдобавок вновь проявилась вечная беда Австрии — неудачные кадровые решения. Командующим Северной армией, которая должна была выступить против Пруссии, был назначен генерал Людвиг фон Бенедек, воевавший в свое время под началом Радецкого и, по его собственным словам, знавший каждое дерево на дороге в Милан. Ему было самое место в Южной армии, разворачивавшейся против итальянцев, однако командовать ею отправился эрцгерцог Альбрехт.

Стоит упомянуть и о неслыханном дипломатическом маневре, предпринятом Веной накануне «семинедельной войны». Невзирая на личную неприязнь, Франц Иосиф одобрил соглашение с Наполеоном III, согласно которому Франция сохраняла нейтралитет в австро-прусском конфликте, за что австрийцы обещали после войны уступить Венецию французской союзнице — Италии. Вознаградить себя за эту потерю император рассчитывал за счет Пруссии, отобрав у нее Силезию — во исполнение давней мечты своей прапрабабушки Марии Терезии. Похоже, при венском дворе просто не принимали во внимание возможность поражения Австрии. В результате случилась удивительная вещь победа, одержанная армией эрцгерцога Альбрехта над итальянцами под Кустоццей (это место, как и в 1848 г., оказалось счастливым для австрийского оружия), была совершенно бесполезной, поскольку австрийцы сражались за территорию, заранее отданную неприятелю их государем!

Тем временем на прусском фронте случился конфуз. Остановить наступление противника не удалось; боевые действия развернулись на австрийской территории — в Богемии. 29 июня императорские войска и их саксонские союзники понесли серьезный урон от огня дальнобойной прусской артиллерии и вынуждены были отступить, заняв позиции в районе селения Садова, неподалеку от города Градец-Кралове (Кениггрец). На следующий день командующий Бенедек послал императору отчаянную телеграмму:
«Умоляю Ваше Величество любой ценой срочно добиваться мира. Катастрофа представляется неотвратимой».
Бенедек не был трусом, хотя после войны именно на него свалили всю вину за поражение. Он просто слишком хорошо видел недостатки собственной армии и достоинства войск противника.

Франц Иосиф молчал. 3 июля началось сражение при Садовой — крупнейшее на тот момент в европейской истории (в нем участвовало около 450 тыс. человек). Единственным шансом на успех для австрийцев было разбить 1-ю прусскую армию до подхода 2-й армии под командованием кронпринца Фридриха. Несмотря на отчаянные атаки кавалерии Бенедека, добиться этого не удалось. Подоспевшие прусские части рассеяли австрийцев. Предрешен оказался не только исход войны, но и судьба Германии. В качестве главной германской династии на смену Габсбургам пришли Гогенцоллерны.

Опьяненные победой, прусские военачальники и сам король настаивали на окончательном унижении Австрии, взятии Вены и параде прусских войск в австрийской столице. Бисмарку с его великолепным политическим чутьем стоило Немалых усилий убедить Вильгельма I в необходимости быть снисходительным к побежденным.

«Я занимаюсь неблагодарным делом, — жаловался премьер-министр в письме жене, — Подливаю воду в бурлящее вино и убеждаю, что мы не одни живем в Европе, что кроме нас здесь есть три сильных государства, которые испытывают к нам ненависть и зависть».

Австрия, ослабленная и униженная, отныне была нужна Пруссии в качестве союзника: «второй рейх», который строил Бисмарк, ждало столкновение с гораздо более сильным врагом — Францией, да и перспективы отношений с Россией были неясны. Поэтому условия Пражского мира, которым закончилась «семинедельная война», оказались щадящими для Австрии. Она была исключена из Германского союза, потеряла Венецию, но, несмотря на разгром при Садовой, осталась заметной величиной в европейской политике.

Теперь перед Францем Иосифом стояла одна важнейшая проблема — внутриполитическая: сохранение единства дунайской монархии, создание гармоничного центральноевропейского государства, не отягощенного сверхзадачами установления своего господства на сопредельных территориях. В конце концов, нет худа без добра: неудачные войны 1859 и 1866 гг. привели к тому, что
«итальянский и немецкий национальные вопросы отныне практически перестали быть внутренним фактором существования [монархии]. Империя избавилась от тяжкого бремени, исчезла та раздвоенность и неуверенность, которую постоянно ощущали немцы Австрии, будучи... органической частью германской общности. Уход Австрии из Германии явился первой политической предпосылкой для самоидентификации австрийских немцев в качестве отдельной от Германии самостоятельной нации».
(Исламов. Империя Габсбургов...,)

Тем не менее поражение в «семинедельной войне» не только почти на полстолетия подорвало веру австрийских правящих кругов в боеспособность своей армии, но и породило чувство глубокого пессимизма у самого императора. Вскоре после битвы при Садовой он писал матери:
«Когда весь мир против вас, когда у вас нет друзей, шансов на успех мало, но нужно... исполнить свой долг и уйти с честью».
До конца своей долгой жизни Франц Иосиф I остался верен этому печальному кредо. 1866 год стал началом Goetterdaemmerung австрийского дома, хотя впереди у габсбургской монархии было еще несколько десятилетий относительно благополучного существования.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Император в сомбреро

Новое сообщение ZHAN » 04 сен 2018, 14:45

Печальные вести приходили в Вену в 1866 г. не только с театра военных действий в Богемии, но и из далекой Мексики, где разворачивалась очень необычная политическая драма. Ее главным героем был эрцгерцог Максимилиан — один из двух Габсбургов XIX в., жизнь и особенно смерть которых оказались окружены романтическим ореолом (вторым было суждено стать кронпринцу Рудольфу).
Изображение

В ночном саду под гроздью зреющего манго Максимилъян танцует то, что станет танго.
Тень возвращается подобьем бумеранга,
Температура, как под мышкой, тридцать шесть...

(Здесь и далее — отрывки из стихотворения И. Бродского «1867», цикл «Мексиканский дивертисмент»)

Честолюбие с детства было наиболее выразительной чертой характера эрцгерцога. Макс, как называли его в семье (хотя официально его первым именем было Фердинанд — в честь дяди-императора), отличался от старшего брата более открытым и живым нравом, умел располагать к себе людей и быть душой общества. Эрцгерцогиня София призналась как-то, что из четырех своих сыновей наибольшее уважение она испытывает к Францу Иосифу, но душой сильнее всего привязана к Максимилиану.

Участь второго сына явно тяготила Макса, и в 1853 г. это послужило причиной первой серьезной размолвки между братьями. После того как в Вене некий мадьярский подмастерье, фанатичный сторонник Кошута, напал на молодого императора во время прогулки и нанес ему довольно серьезное ножевое ранение, Максимилиан — в ту пору наследник трона — так быстро примчался в столицу, что это вызвало гнев начавшего поправляться Франца Иосифа. Впоследствии напряжение в отношениях между императором и эрцгерцогом то и дело прорывалось наружу. Макс выставлял напоказ свой либерализм и пользовался симпатиями многих противников консервативного Франца Иосифа.

Кроме того, эрцгерцог был умен, энергичен и обладал способностями к государственной деятельности, что вызывало у императора некоторую ревность. Так, заслугой Максимилиана была модернизация австрийского флота на Адриатике, следствием которой стала победа над итальянской эскадрой в 1859 г. Выше уже говорилось о том, какие усилия предпринимал эрцгерцог для укрепления австрийских позиций в Ломбардо-Венеции и как тяжело переживал он свою неудачу в качестве императорского наместника.

Максимилиан мечтал о короне — если не австрийской (надежды получить ее после рождения кронпринца Рудольфа стали призрачными), то какой-либо другой. Честолюбие эрцгерцога разжигала его супруга, дочь бельгийского короля Леопольда I Шарлотта. При венском дворе эта пара особой любовью не пользовалась, тем более что у Шарлотты не сложились отношения с императрицей Елизаветой. Значительную часть времени супруги проводили в построенном Максимилианом великолепном замке Мирамаре в окрестностях Триеста. Именно там эрцгерцог впервые услышал о планах части мексиканской политической элиты установить в своей стране монархию и о том, что с подачи Наполеона III мексиканские монархисты рассматривают Максимилиана в качестве возможного кандидата на престол.

Французский император, с которым у Макса, в отличие от его брата, установились доверительные отношения, плел сложную внешнеполитическую интригу. Мексика, где на протяжении нескольких десятилетий шла гражданская война, сильно задолжала ряду европейских стран, в первую очередь Франции. С помощью экстравагантного монархического проекта Наполеон III рассчитывал заставить мексиканцев расплатиться по долгам, а заодно и установить в этой обширной и потенциально богатой стране режим, дружественный Франции. Император мечтал сделать Мексику своим заокеанским плацдармом, откуда французское и вообще европейское влияние могло бы распространиться по всей Латинской Америке — в противовес набиравшим силу Соединенным Штатам. Момент для осуществления этой затеи представлялся довольно удачным: в США с 1861 г. шла война между Севером и Югом, так что резких шагов со стороны Вашингтона пока можно было не опасаться.

С Латинской Америкой у австрийского дома уже были кое-какие связи: в свое время Франц I выдал одну из своих дочерей, Леопольдину, за императора Бразилии, представителя португальского королевского дома Педро I. Однако в Мексике об Австрии и Габсбургах слыхом не слыхивали. Большинство населения страны поддерживало законного президента Бенито Хуареса — наполовину индейца, выходца из нищей семьи, человека решительного и жестокого, но пользовавшегося популярностью благодаря своим планам радикальной земельной реформы. Поэтому монархия не могла опереться на широкую социальную базу: ее приверженцами с самого начала являлись лишь крупные помещики-латифундисты, часть офицерского корпуса, церковь и немногочисленные зажиточные горожане. Территория страны, за исключением столицы Мехико и еще нескольких городов с окрестностями, находилась под контролем сторонников Хуареса.

Решение мексиканского конгресса об установлении монархии и приглашении Максимилиана на трон оказалось, по сути дела, фикцией. Реальной силой в руках новоявленного императора был лишь французский экспедиционный корпус, от которого в решающей степени зависела судьба монархического режима. Вряд ли Максимилиан сознавал это, давая согласие принять корону далекой и совершенно не известной ему страны. Тем более авантюристическим выглядит его решение, продиктованное, с одной стороны, честолюбием, а с другой — характерным для многих Габсбургов сознанием собственного высокого предназначения.

14 марта 1864 г. императорская чета отплыла на фрегате «Новара» к берегам своей новой родины. Путешествие было долгим и утомительным, Мексика же оказалась необычайно бедной и негостеприимной. Первую ночь в новом императорском дворце Максимилиан провел... на бильярдном столе: так донимали его клопы. Жара, пыль, тропические болезни, враждебное или в лучшем случае равнодушное население, постоянные вылазки отрядов Хуареса и вероломная политика Франции — все это обрушилось на голову молодого монарха.

В ночной тиши под сенью девственного леса Хуарец, действуя как двигатель прогресса,
Забывшим начисто, как выглядят два песо,
Пеонам новые винтовки выдает.


Поначалу императорским войскам, большую часть которых составляли части французского экспедиционного корпуса, другую — добровольцы, набранные в габсбургских землях, и лишь меньшинство — монархически настроенные мексиканцы, удалось отбросить республиканцев в отдаленные районы страны. Однако для Наполеона III, встревоженного резким усилением Пруссии, Европа теперь значила куда больше, чем далекая Мексика. К тому же там вряд ли можно было ожидать скорой победы, а вместо возвращения старых долгов поддержка Максимилиана требовала от французской казны все новых и новых расходов. Бонапарт дал задний ход: начался вывод французских войск из Мексики. Габсбург, волей судьбы и собственного честолюбия занесенный за океан, отныне был предоставлен самому себе.

В 1866 г. ситуация в Мексике решительным образом изменилась: Хуарес перешел в контрнаступление на севере и юге страны. Император лично водил в атаку свои редеющие войска, но шансы на успех убывали с каждым сражением. Шарлотта отплыла в Европу, где попыталась заручиться поддержкой великих держав для своего супруга. Эта миссия оказалась, для нервной, склонной к рефлексии женщины непосильным бременем: во время визита в Рим, к папе, у Шарлотты начались припадки безумия. Она страдала манией преследования и тяжелыми депрессиями. Состояние императрицы быстро ухудшалось; вскоре она уже ничего не помнила и никого не узнавала. В таком состоянии несчастная и провела остаток своей необычайно долгой жизни — она умерла в 1927г., когда уже мало кто вспоминал не только о злополучном мексиканском Габсбурге, но и о погубившем его Хуаресе, и о предавшем его Бонапарте.

К началу 1867 года император Мексики все меньше походил на монарха и все больше — на пленника. Думал ли он о возвращении в Европу, в Австрию, весть о поражении которой дошла и до Нового Света? Наверняка, но и здесь габсбургское честолюбие сыграло роковую роль: вернуться домой означало признать свое поражение, отказаться от высокой миссии, к которой, как был убежден Максимилиан, его призвал Бог. Он остался, и вскоре ловушка захлопнулась. Войска Хуареса окружили город Керетаро, где с остатками своей армии укрылся император, и в ночь на 15 мая полковник Лопес, перешедший на сторону республиканцев, открыл им ворота города.

Максимилиан был взят в плен. Несмотря на просьбы помиловать его, направленные Хуаресу лидерами ряда европейских стран и президентом США Эндрю Джонсоном, 19 июня 1867 г. «Максимилиан Габсбург, называющий себя императором Мексики», был расстрелян на вершине холма в окрестностях Керетаро вместе с двумя генералами, Мирамоном и Мехией, которые остались верны ему до конца. Перед казнью Максимилиан через личного врача отправил прощальные послания матери и старшему брату, безуспешно пытавшемуся спасти его.

«Дорогой брат! — писал Максимилиан Францу Иосифу. — Волею судьбы я вынужден принять незаслуженную смерть. Посылаю тебе эти строки, чтобы от всего сердца поблагодарить за братскую любовь и дружбу. Пусть Бог дарует тебе счастье, мир и благословит тебя, императрицу и милых детей. От всего сердца прошу простить меня за совершенные ошибки и неприятности, которые я тебе доставил... Прошу тебя не забывать о верных австрийцах, которые преданно служили мне до конца моего жизненного пути — тем более, что с горечью вынужден признать, что эта страна ничего для них не сделала. С горячей любовью обнимаю тебя, передаю сердечный привет императрице и дорогим детям и прошу вас поминать мою бедную душу в ваших молитвах...»

По свидетельствам очевидцев, Максимилиан и его генералы мужественно и достойно приняли смерть. Именно трагический конец сделал императора легендарной исторической фигурой — несмотря на то что при всей симпатии к этому благородному и талантливому человеку трудно не назвать его мексиканскую эпопею безумной и плохо подготовленной авантюрой, к тому же слишком несовременной, какой-то средневековой по духу. Неудивительно, что далеко не все в Европе оплакивали императора. Молодой французский радикал, один из будущих могильщиков габсбургской монархии, Жорж Клемансо кипел от негодования:
«Почему, черт возьми, мы должны жалеть Максимилиана и Шарлотту? Ах, как они великолепны, все эти люди, — и так уже пять-шесть тысяч лет... Улыбаются — так очаровательно! Плачут — какая драма! Позволяют вам остаться в живых — как это мило с их стороны! Втаптывают вас в землю — в этом нужно винить несчастное стечение обстоятельств, принудившее их к этому! У меня нет сочувствия к этим людям».
В конце 1867г. непреклонный Хуарес пошел на единственную уступку: он согласился вернуть тело Максимилиана на родину. Печальный груз был доставлен в Австрию тем же фрегатом «Новара», который три с половиной года назад привез в Мексику Максимилиана и Шарлотту. Мексиканский Габсбург был погребен рядом с несколькими поколениями его предков — в гробнице венской церкви капуцинов.

...Презренье к ближнему у нюхающих розы
Пускай не лучше, но честней гражданской позы.
И то, и это вызывает кровь и слезы.
Тем паче в тропиках у нас, где смерть, увы,
Распространяется, как мухами — зараза,
Иль как в кафе удачно брошенная фраза,
И где у черепа в кустах всегда три глаза,
И в каждом — пышный пучок травы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Венгерский компромисс

Новое сообщение ZHAN » 05 сен 2018, 08:42

Поражение при Садовой резко изменило расстановку национальных и политических сил в Австрийской империи. Германоязычные подданные императора как бы осиротели, лишившись великогерманской «подпитки», игравшей заметную роль в их самоидентификации. Австрийские немцы — ведущий этнос западной части империи — составляли здесь не абсолютное, а относительное большинство, а потому опасались постепенного растворения среди славянских соседей. Точно в таком же положении в Венгерском королевстве уже давно находились мадьяры. Сложившаяся ситуация естественным образом подталкивала немцев и венгров к сближению. А поскольку представители обоих народов играли первую скрипку соответственно в венской и будапештской политике, соглашение между ними неизбежно должно было принять форму новой модели государственного устройства империи Габсбургов — в ущерб интересам славян и румын.

Тем не менее переговоры императора, венского правительства и мадьярских политиков оказались непростыми. Деак и его сторонники, занявшие доминирующее положение среди венгерской элиты, настаивали на восстановлении либеральных апрельских законов 1848 г. Франц Иосиф, в свою очередь, хотел поступиться как можно меньшим количеством властных полномочий. Впервые в политику вмешалась императрица Елизавета, питавшая к венграм глубокую симпатию, которую сохранила до конца своих дней (возможно, мадьярофильство Сиси объяснялось тем, что в венграх она видела естественных антиподов столь нелюбимого ею габсбургского двора). Она подталкивала императора к серьезным уступкам Будапешту и сыграла не последнюю роль в том, что главой первого правительства Венгрии после заключения компромисса стал Дьюла Андраши, к которому Елизавета была особенно расположена.

Суть компромисса (Ausgleich) была отражена в 69 статьях «закона XII», одобренного венгерским парламентом 20 марта 1867 г. Габсбургская монархия становилась двуединым (дуалистическим) государством, точнее — союзом двух государств, каждое из которых обладало широкими правами в сфере внутренних дел, имело собственный парламент и ответственное перед ним правительство. Совместные дела обсуждались на совещаниях так называемых делегаций — уполномоченных, выбранных парламентами обеих частей монархии. Государственное единство обеспечивалось особой австрийского императора и венгерского короля, который был верховным главнокомандующим вооруженных сил, определял характер внешней политики и осуществлял контроль за деятельностью трех Министерств, общих для всей монархии — военного, финансового и иностранных дел. Государь обладал и правом «предварительной санкции», согласно которому правительственные законопроекты могли обсуждаться парламентами обеих Частей монархии только с его согласия. В исключительных случаях император и правительство могли управлять западной частью страны (к Венгрии это не относилось) и без парламента, что впоследствии случалось во время политических кризисов и в годы Первой мировой войны.

Процесс законодательного обустройства нового государства — Австро-Венгрии — был завершен 21 декабря 1867 г. принятием свода законов монархии, так называемой «декабрьской конституции». Наряду с основными принципами дуализма, описанными выше, она содержала, в частности, закон о гражданских правах. 20 статей этого закона гарантировали равенство подданных императора и короля перед законом, основные гражданские свободы (слова, собраний, передвижения, вероисповедания и т. д.), неприкосновенность собственности и жилища, тайну переписки и, наконец, равенство всех народов империи. Таким образом, Австро-Венгрия становилась либеральной конституционной монархией. Теперь Франц Иосиф не мог, как в 1861 г., с полным основанием утверждать, что власть остается в его руках. Жизнь вынудила его поделиться ею.

До сих пор не прекращаются споры о том, чьей победой и, соответственно, чьим поражением был компромисс 1867 г. Известно высказывание Карла Люгера — лидера австрийских христианских социалистов, на рубеже XIX—XX вв. много лет занимавшего пост бургомистра Вены, о дуализме как «самом большом несчастье, постигшем мою родину, — большем несчастье, чем войны, которые мы проиграли». Это мнение в той или иной степени разделяют и многие историки, полагающие, что Ausgleich дал Венгрии возможность не только добиться почти полной государственной самостоятельности, но и использовать остальные габсбургские земли в своих политических и экономических интересах.

Этому способствовал неопределенный статус западной части Австро-Венгрии — так называемой Цислейтании (от названия реки Лейт, или Литавы, разделявшей обе половины монархий). В отличие от Венгрии Цислейтания, несмотря на наличие собственного парламента и правительства, не была единым государственным образованием, а ее официальное название вообще звучало до смешного неопределенно — «страны и земли, представленные в рейхсрате». Таких земель было 14: королевства Чешское и Галицко-Далматское, эрцгерцогство Австрийское, герцогства Зальцбург, Штирия, Каринтия, Крайна, Силезия, маркграфства Моравия и Истрия, Тироль и Торица, называвшиеся «графством в ранге княжества», Буковина, Форарльберг и, наконец, «город Триест с окрестностями». Их самоуправление и внутреннее устройство было неодинаковым, и вся эта мозаика служила одновременно напоминанием о том, как Габсбурги веками по кусочку собирали свою империю, и препятствием для эффективного управления империей в наступившую новую эпоху.

Наиболее влиятельной из этнических общин Цислейтании — австрийским немцам — не удалось сконцентрировать в своих руках такую власть, какой располагали мадьяры в Венгрии. Более того: венгры смогли разрешить большинство своих противоречий с наиболее политически организованным национальным меньшинством королевства — хорватами — путем так называемого «малого компромисса», или Нагодбы, предоставившего Хорватии определенную самостоятельность. Немцы же, наоборот, все сильнее втягивались в конфликт со своими главными оппонентами — чехами. Это противостояние подрывало политическую стабильность Цислейтании и в конечном счете стало одной из важных предпосылок крушения габсбургской монархии. Главной проблемой австрийских немцев было то, что они со времен Баха «по понятным причинам ассоциировались с политикой правительства», а потому «были отделены от других народов [монархии] (кроме венгров и в какой-то мере галицийских поляков) более широкой и глубокой психологической пропастью, чем когда-либо ранее» (Капп, 1, 87). Однако сами австро-немцы в большинстве своем отнюдь не считали такое положение неестественным...

«Ausgleich был огромной победой венгров, — отмечает Б. Джелавич, — хотя он не удовлетворил требования сторонников полной независимости... В последующие годы венгерское правительство выступало единым фронтом по всем основным вопросам. Напротив, австрийская часть [монархии] прошла через серию внутренних кризисов, которые ослабили ее способность добиваться компромиссов с Будапештом. Преобладание венгерских интересов было особенно очевидно во внешней политике» (Jelavich, 1, 314—315).

Венгерские историки, впрочем, не согласны с толкованием Ausgleich как однозначной победы Будапешта над Веной. По мнению одного из них, Л. Петера,
«поскольку государь был верховным главнокомандующим армии, которая [в правовом смысле] оставалась в большинстве случаев вне рамок, очерченных конституцией, Франц Иосиф располагал свободой действий во всех вопросах, которые касались монархии как державы... В высших сферах государственной политики Франц Иосиф остался самодержцем и после 1867 года»
(Sked, 221).

Петеру вторит А. Дж. Тэйлор:
«Монарх отказался от части своих контрольных функций в области текущих внутренних дел, но по-прежнему располагал высшей властью... Многие проблемы, оставшись неразрешенными, обеспечивали его пространством для маневра с целью упрочения этой власти».
(Taylor, 152).

Об ущербе, который нанес компромисс интересам Венгрии, писал из своего эмигрантского далека в 1867 г. и Лайош Кошут, резонно отмечавший, что
«дело самоопределения Венгрии сильно пострадало из-за ее подключения к внешнеполитическим замыслам, которые могут противоречить национальным интересам и... подтолкнуть страну к конфликту как с обеими державами, защиты от которых искал Деак (т. е. с Германией и Россией), так и с соседними народами [Центральной Европы], чья дружба необходима Венгрии»
(KontlerL. Dejiny Mad’arska. Praha, 2001).

С экономической точки зрения Венгрия, однако, действительно получила значительные привилегии. Единое таможенное пространство империи сохранялось, однако каждые десять лет венгерский парламент должен был рассматривать вопрос о возобновлении таможенного союза. Точно также обстояло дело с отчислениями Венгрии в совместный бюджет, которые не раз становились предметом политического торга между Веной и Будапештом. Первоначально доля Венгрии в казне монархии составляла лишь 30%, впоследствии она выросла до 34,4%, однако и этот уровень был чрезвычайно выгодным для венгров. Законодательство и основные направления экономической политики Австро-Венгрии во все 50 лет ее существования были таковы, что разделение труда между отдельными частями монархии, наметившееся уже в первой половине XIX в., сохранилось и упрочилось. Образовался своего рода придунайский общий рынок, но при этом экономическое развитие каждого из его субъектов осталось несколько односторонним. В первую очередь это касалось Венгрии, за которой окончательно закрепился статус главной сельскохозяйственной зоны монархии.

Впоследствии, после распада государства Габсбургов, такая специализация сослужила не слишком добрую службу независимой Венгрии, уровень индустриального развития которой оказался невысоким. Поэтому и в сфере экономики трудно прийти к однозначному выводу о том, кому же все-таки Ausgleich принес больше выгод.

Суммируя сказанное, можно отметить, что бесспорных победителей в результате компромисса 1867 г. не было — и, наверное, не могло быть в силу чрезвычайно сложной ситуации, в которой оказалось государство Габсбургов после разгрома при Садовой. Победителями относительными стали, с одной стороны, Франц Иосиф, которому удалось сохранить империю, помириться с венграми, устранив неблагоприятные последствия событий 1848—1849 гг., и не поступиться при этом большинством властных привилегий и полномочий, с другой же стороны — мадьярская политическая элита, добившаяся официального восстановления венгерской независимости, пусть и под скипетром Габсбургов, воплощения значительной части либеральных принципов, за которые сражались революционеры 1848 г., и полного политического доминирования венгров в восточной части нового дуалистического государства.

Это доминирование было закреплено «Законом о правах национальностей» (1868), который предоставлял немадьярским народам Венгерского королевства ограниченную культурную автономию, но подчеркивал наличие в Венгрии
«единственной политической нации — единой неделимой венгерской нации, членами которой являются все граждане страны, к какой бы национальности они ни принадлежали»
(Исламов. Империя Габсбургов.).

Проблема заключалась не в самом провозглашении этнополитического единства Венгрии, а в том, что это единство толковалось венгерской аристократией, сосредоточившей в своих руках всю полноту власти, как оправдание собственного господства и политики мадьяризации, особенно усилившейся к концу XIX в.

Исходя из сказанного, несложно определить и тех, кто проиграл в 1867 г.: «непривилегированные», прежде всего славянские народы, за исключением, быть может, галицийских поляков и хорватов. Трудно не согласиться с венгерским историком Л.Контлером: «
Хотя компромисс, подготовленный государем и политическими элитами двух сильнейших наций габсбургской монархии в ущерб остальным народам, был реалистическим для своего времени шагом, система, которую он создал, рухнула сразу после Первой мировой войны по причинам, предсказанным уже большинством его (компромисса) современных критиков: в рамках дуализма не удалось ни найти удовлетворительное решение всех конституционных проблем, ни совладать с центростремительными силами, порожденными неразрешенным национальным вопросом»
(Kontler, 239).

Тем не менее, когда в июне 1867 г. Франц Иосиф торжественно короновался в древней Буде в качестве короля Венгрии, на сердце у него, наверное, было легко и спокойно. Раны, нанесенные честолюбию императора при Садовой, понемногу затягивались. Компромисс с непокорными мадьярами означал, что на смену тревожной и печальной эпохе разрывов — с Будапештом, Петербургом, Парижем, Берлином, — эпохе, длившейся почти 20 лет, пришло время примирения. Именно под знаком примирения — с новым государственным устройством, новыми союзниками, новой ролью в Европе, с новыми нравами и новыми изобретениями — пройдут ближайшие несколько десятилетий жизни Франца Иосифа I и его империи, к числу древних символов которой отныне добавился новый — буквы к. и. к.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Искусство жить

Новое сообщение ZHAN » 06 сен 2018, 21:29

К. u. k., kaiserlich und koeniglich, «императорский и королевский» — эта аббревиатура сопровождала жителей Австро-Венгрии от рождения до смерти. К. и. к. (на западе монархии — больше императорским, на востоке — скорее королевским) было всё: больницы и школы, железные дороги и корабли, армия и чиновники...

Как шутили остряки, над Австро-Венгрией каждый день встает «императорское и королевское солнце». Австрийский писатель Роберт Музиль позднее дал монархии, к тому времени уже погибшей, не слишком благозвучное для русского уха название, происходящее от аббревиатуры к. и. к., — Kakanien.

А другой писатель, Стефан Цвейг, так говорил о самом главном, чем, по его мнению, отличалась Kakanien и чем она была дорога ее жителям (очень многим — уже post factum, в ином, неуютном, хрупком, всеми ветрами продуваемом мире межвоенной Центральной Европы):
«Когда я пытаюсь найти надлежащее определение для той эпохи, что предшествовала Первой мировой войне и в которую я вырос, мне кажется, что точнее всего было бы сказать так: это был золотой век надежности. Все в нашей тысячелетней Австрийской монархии, казалось, рассчитано на вечность, и государство — высший гарант этого постоянства».
Основы надежности и постоянства — довольно призрачного, как выяснилось впоследствии, — были заложены в первые годы после венгерского компромисса, в те «семь тучных лет», когда экономическое и социальное развитие монархии, казалось, полностью подтверждало справедливость теории Адама Смита о «невидимой руке рынка», обустраивающей жизнь в городах и весях ко всеобщему удовольствию и процветанию. Действительно, конец 60-х — начало 70-х гг. XIX в. стали для Австро-Венгрии своего рода наградой за те потрясения, которые ей пришлось пережить в предыдущие 7—8 лет. Страну охватила грюндерская лихорадка (от немецкого gruenden — основать): только в 1869 г. возникло 141 акционерное общество с общим капиталом в 517 млн. флоринов, а три года спустя 376 новых компаний располагали уже двухмиллиардным капиталом!

В 1866 г., сразу после разгрома при Садовой, австрийские и венгерские земледельцы собрали рекордный урожай; в этот и последующие годы объемы экспорта сельскохозяйственной продукции росли небывалыми темпами. Венгрия стала главной житницей Европы — и оставалась ею вплоть до притока на европейский рынок дешевого американского зерна. В то же время аграрный сектор, составлявший основу венгерской экономики, не избавился от родимых пятен минувшей эпохи, мешавших его модернизации.

Во второй половине XIX в. две с небольшим тысячи магнатских семей владели более чем четвертью земельных угодий Венгерского королевства, в том числе около 200 семей располагали поместьями площадью в 15 тыс. акров и более, а один лишь князь Мориц Эстерхази — 700 с лишним тысячами акров! При этом сотни тысяч крестьянских хозяйств Венгрии вполне соответствовали известной русской карикатуре того же времени «Мужичок на одной ноге» — настолько малы были их наделы. Тем не менее, несмотря на относительную отсталость и более низкий по сравнению с Цислейтанией уровень промышленного развития, в целом
«темпы промышленного развития и в более отсталой части империи, в Венгрии... были более высокими, чем в России и даже в Австрии: соответственно 3,0% в Венгрии и 2,5% [в год] в австрийской половине монархии»
(Исламов Т.М. Распад Австро-Венгерской монархии и его последствия в политической эволюции Среднеевропейского региона // Первая мировая война. Пролог XXвека/Подред. В.Л.Малъкова. М., 1998. Далее ссылки на этот сборник: Пролог...).

Особенно бурный рост происходил в ряде отраслей промышленности и на транспорте. Добыча угля выросла с 800 тыс. тонн в 1848 г. до почти 34 млн. тонн в 1904-м. По темпам строительства железных дорог Австро-Венгрия отставала от большинства стран Западной Европы и России, но тем не менее уже в 1859 г. протяженность железнодорожной сети в дунайской монархии составляла 4000 км. Южная железная дорога связала столицу страны с адриатическим побережьем, а в начале 60-х гг. была построена линия Вена — Линц — Зальцбург.

В Венгрии в год Ausgleich было не более 4700 км железных дорог, но к 1900 г. их протяженность достигла 17,5 тыс. км, а к началу Первой мировой — 22 тыс.

Все сильнее проявлялась экономическая специализация отдельных регионов. В альпийских провинциях, на севере Богемии, в Моравии, отчасти в Словении развивалась тяжелая промышленность — металлургия, деревообработка, военные производства и т. п.; в Богемии, Верхней Силезии, центральной Венгрии — текстильная, стекольная, пищевая отрасли; Галиция, Буковина и Трансильвания оставались по преимуществу сельскохозяйственными районами. В Нижней Австрии в последние годы XIX в. на 100 кв. км приходилось в среднем 16 промышленных предприятий, в чешских землях — 10,5, а вот в Тироле, Галиции, Буковине и Далмации — всего одно. Степень концентрации производства в Австро-Венгрии к началу XX столетия оказалась куда меньшей, чем в Германии или Франции; в дунайской монархии было по-прежнему много маленьких мастерских и фабрик, выпускавших мебель и фарфор, ткани и сувениры, ювелирные украшения и домашнюю утварь — словом, то, что делает жизнь человека удобнее и красивее и что так ценилось средними и высшими слоями австрийского и венгерского общества.

Свои экономические достижения Австро-Венгрия намеревалась продемонстрировать на Всемирной выставке, которая открылась в Вене весной 1873 г. Это было пятое мероприятие такого рода — после выставок в Лондоне (1851,1862) и Париже (1855, 1867), на которых восхищенное человечество, еще верящее в разум и прогресс, могло насладиться собственными новейшими изобретениями, техническими чудесами и хозяйственными успехами. Франц Иосиф лично курировал подготовку выставки, которую, по расчетам организаторов, к концу года должно было посетить около 20 млн. человек, что принесло бы императорской казне ощутимую прибыль. Свою продукцию в Вену привезли фирмы из 37 стран — в том числе 15 тыс. австрийских, 7 тыс. немецких и 700 американских. Речь на церемонии открытия выставки произнес младший брат императора Карл Людвиг, за которым с тех пор закрепилось прозвище «выставочного эрцгерцога» (его общественная деятельность по преимуществу сводилась к участию в такого рода мероприятиях). Однако уже через несколько дней, 9 мая 1873 г., на венской бирже произошел крах, который не только похоронил надежды на прибыль от выставки, но и положил конец семилетнему экономическому процветанию Австро-Венгрии.

Биржа, разогретая спекуляциями, в которых участвовали тысячи людей, лопнула с необычайным шумом. Закрылись более 60 банков, разорились десятки фирм, «черный четверг» стал причиной более чем тысячи самоубийств в одной только Вене. Среди покончивших с собой был, в частности, герой войн с Данией и Пруссией Людвиг фон Габленц. Те, кто жил в России в августе 1998 г., наверняка помнят подобные картины: цены, неудержимо летящие ввысь, очереди отчаявшихся вкладчиков у банковских контор, падение валютного курса и полная неуверенность в завтрашнем дне. От банкротства государственную казну спасли Ротшильды, предоставившие монархии крупный заем. Франц Иосиф отблагодарил: Альбрехту Ротшильду был пожалован титул барона.

Австро-венгерская экономика вступила в фазу спада. Впрочем, биржевая катастрофа имела не только отрицательные последствия: она способствовала перетеканию капиталов из финансовой в производственную сферу. Да и сам кризис оказался не столь уж долгим. В 80-е гг. вновь начался подъем, который — с учетом колебаний, свойственных рыночной экономике, — продолжался вплоть до Первой мировой войны. Столь долгого периода поступательного экономического роста Центральная Европа не знала ни до того, ни после.

Возможно, именно поэтому Франц Иосиф навсегда вошел в историю стран, которыми правил, как символ «старых добрых времен» — ведь значительная часть его царствования представляла собой ту
«эпоху благополучия, мира и культурного расцвета, которую так часто идеализируют, сравнивая ее с катастрофами, ожидавшими придунайскую Европу в двадцатом столетии»
(BerengerJ. A History of the Habsburg Empire, 1700 — 1918. L. - New York, 1997.)

Тем не менее до самого конца своего существования империя Габсбургов оставалась аграрно-индустриальной. В конце 90-х гг. XIX в. в сельском хозяйстве здесь было занято 70% трудоспособного населения (в соседней Германии — лишь 35%). «Вторая промышленная революция», развернувшаяся в США, Германии, Франции, Великобритании, затронула Австро-Венгрию лишь отчасти. Богемия, несмотря на довольно высокий уровень индустриализации, так и не стала «австрийским Руром». Новейшие отрасли промышленности— химическая, позднее электротехническая, автомобилестроение и т. п. — в габсбургском государстве находились в зачаточном состоянии. К тому же Австро-Венгрии не хватало собственных капиталов, ее экономика в значительной степени зависела от иностранных инвестиций. К 1913 г. 60% этих инвестиций были немецкими, что отводило дунайской монархии роль младшего, более слабого партнера в лоббировавшемся правящими кругами Германии проекте Mitteleuropa — единого экономического пространства Центральной Европы.

В начале XX в. Австро-Венгрия занимала третье место в Европе по добыче угля и пятое — по производству чугуна и текстиля, однако в целом на ее долю приходилось лишь 6% европейского промышленного производства. Недостаточное развитие промышленности и сильные региональные различия аукнулись монархии в ее последние годы, когда затяжная война легла на австро-венгерскую экономику непосильным бременем.

Как же жилось обитателям Kakanien в конце XIX столетия? :unknown:

Австро-Венгрия, несмотря на в целом положительные тенденции экономического развития, не могла претендовать на звание богатой страны. Нет, богатства у отдельных подданных Франца Иосифа I было хоть отбавляй, но вот распределение денежных средств и собственности как в социальном, так и в географическом смысле оставалось весьма неравномерным.

В высших слоях австрийского и (в несколько меньшей степени) венгерского общества, как и в других странах Европы, происходило постепенное слияние аристократии с крупной буржуазией. Формировались «верхние десять тысяч», узкий слой земельных магнатов, промышленников, банкиров, в котором отпрыски древних фамилий — Шварценберги, Лихтенштейны, Ауэрсперги, Эстерхази и прочие — соседствовали с теми, кого еще несколько десятков лет назад их предки не пустили бы на порог — богачами незнатного происхождения, нуворишами вроде строительного магната Альфреда Драшера или банкира и директора Северной железной дороги Йонаса Кёнигсвартера.

Это соседство аристократии крови с аристократией денег вскоре нашло буквальное, географическое выражение. Представители обеих групп начали строить шикарные особняки на Рингштрассе в Вене, этой улице-витрине, пышной и ослепительной, призванной придать величественный и притом современный вид столице монархии и блеск царствованию ее императора. Реконструкция центральных кварталов Вены послужила образцом для других городов Австро-Венгрии. Повсюду — в Будапеште (обе его части, Буда и Пешт, официально стали единым городом только в 1872 г.), Праге, Загребе, Триесте, Львове, Кракове — развернулось строительство, которое сильно изменило облик этих городов и придало им общие черты, и сегодня служащие зримым напоминанием о былом единстве Центральной Европы в рамках дунайской монархии.

Перестройка центра Вены была начата еще в 50-е гг. — после того, как Франц Иосиф, ознакомившись с долго разрабатывавшимися проектами, подписал соответствующий указ. Древние бастионы, отделявшие старый центр города от остальных районов, снесли, а на их месте прорубили широкий проспект в виде кольца — будущую Рингштрассе. Она начала быстро застраиваться особняками элиты. Возводились и общественные здания, придавшие центру Вены его нынешний вид — городская ратуша, парламент, новый оперный театр...

Обширное строительство 60-х — 80-х гг. XIX в. превратило Вену из города, несшего на себе печать предыдущих эпох — барокко и даже средневековья, в имперскую и одновременно очень буржуазную по духу столицу. Вкусы нового времени зачастую граничили с безвкусицей. Синонимом богатства и величия считались изобилие, разнообразие и пышность, отсюда необычайная стилистическая эклектика центральных районов Вены, обновленных при Франце Иосифе. Здесь есть все — псевдоготика и ренессанс, классицизм и подражание позднему барокко...

«Ваше величество, сейчас в Вене много строят. Но эта мешанина стилей мне лично совсем не нравится, — как-то пожаловался императору художник Фридрих фон Амерлинг. — Она напоминает ресторанное меню в камне!» — «Я в это не вмешиваюсь, — кротко ответил Франц Иосиф. — В таких вещах художники разбираются лучше». Подход, очень характерный для рано постаревшего монарха: сознавая, что не поспевает за новой эпохой, не понимает ее дух, он все чаще предоставлял события их естественному ходу.

Впрочем, как раз принцип laissez faire, государственного невмешательства в экономическую и социальную жизнь, вполне соответствовал духу эпохи. Австро-Венгрия 60-х — 80-х гг. XIX столетия была классическим либеральным государством, с характерным для него культом успеха, материального благополучия и процветания и привычкой не замечать бед и страданий тех, кто оказался недостаточно сильным и зубастым для того, чтобы выжить в специфических условиях раннего капитализма. По мере того как развивались промышленность и транспорт, нищали деревни и целые провинции, тысячи жителей которых отправлялись на заработки в города. Кому-то удавалось «выбиться в люди», но большинство ожидало существование в условиях, подобных тем, о которых в 1888 г. писала социал-демократическая газета «Глайхайт» («Равенство»):
«Деревянные лавки, покрытые старой соломой, на которых тесно рядами лежат люди... В одном из таких помещений, Где спят 50 человек, в углу примостилась супружеская пара. Две недели назад женщина заболела — и лежит здесь, среди Полуголых, грязных мужчин, дыша смрадным воздухом».
Так выглядело общежитие рабочих одной из крупнейших в Вене фабрик по производству кирпича. Подобных заведений в австрийской столице были десятки.

Большинству обитателей таких трущоб медицинская помощь была, естественно, не по карману. В бедняцких кварталах, не оснащенных водопроводом и канализацией, то и дело вспыхивали эпидемии. Одна из них, холерная, посетила Вену в 1873 г., совпав по времени с биржевым крахом.

Продолжительность жизни понемногу росла, но все же еще в 1900 г. в Богемии, одной из самых развитых областей монархии, женщины жили в среднем лишь 49, а мужчины — 47,5.лет.

До поры до времени основным средством помощи бедным, больным и неимущим оставалась благотворительность. Ею активно занимались многие представители богатых семей, в том числе дочери Франца Иосифа — Гизела и Мария Валерия. Однако средства, собранные на благотворительных вечерах, балах и распродажах, при всей солидности этих сумм, были лишь ложкой меда в бочке дегтя, которую напоминала повседневная жизнь сотен тысяч подданных австрийского императора и венгерского короля.

Положение несколько изменилось в последние 15—20 лет XIX в., когда государство стало проводить целенаправленную социальную политику. Рабочий день был в 1885 г. официально ограничен 11 часами (позднее, в 1901 г., его сократили до 9 часов), детский труд запрещен, введен обязательный выходной по воскресеньям, появилось страхование рабочих, получивших производственные травмы, возникли зачатки пенсионной системы, возводились больницы и приюты для бедняков. Многие предприниматели стали строить для своих работников приличное жилье. Например, рабочие одной из бумажных фабрик под Прагой жили в небольших, но вполне пристойных двухэтажных домах, каждый из которых был рассчитан на четыре семьи, которым полагался даже маленький садик.

Австро-венгерские власти шли за Бисмарком в его политике «государственного социализма», в результате чего к началу XX столетия Германия и Австро-Венгрия располагали самыми развитыми системами социального обеспечения в мире. Причины такой заботы государства о малоимущих гражданах были совсем не филантропическими. Резко усилившееся расслоение общества привело к появлению новых политических сил, в первую очередь социал-демократов и христианских социалистов, чья деятельность угрожала стабильности обеих монархий.

Благодаря передовой для того времени социальной политике правительства социальные контрасты в Австро-Венгрии хоть и оставались довольно выразительными, но были значительно меньшими, чем в таких странах, как Россия, Италия, Испания или скандинавские государства. Например, уровень доходов рабочего средней квалификации составлял в 80-е гг. XIX в. в большинстве отраслей 400—500 флоринов (золотых) в год. Учитель средней школы получал до тысячи флоринов. В то же время чиновники императорского и королевского министерства иностранных дел, даже не самого высокого ранга, могли рассчитывать как минимум на четырехтысячное годовое жалованье. Налоговая система способствовала процветанию наиболее зажиточных слоев населения: подоходный налог был низким, а его максимальная ставка взималась лишь с лиц, которые располагали колоссальными годовыми доходами в 210 тыс. флоринов и более.

Жители Kakanien были в большинстве своем если не образованными, то по крайней мере грамотными. Система образования, основы которой заложила еще Мария Терезия, развивалась быстро и успешно: начальное образование в обеих частях монархии было объявлено обязательным, количество средних школ только в Венгрии за годы дуализма выросло в три раза, а число студентов высших учебных заведений — более чем в 17 раз. К концу 80-х гг. школу в Венгерском королевстве посещали 80% детей (сразу после Ausgleich — не более 50%). В то же время и здесь между разными провинциями монархии зияла пропасть: к началу XX в. в Богемии и Моравии неграмотные составляли всего 5% населения, зато в Галиции и Буковине читать и писать не умели более половины жителей, а в Далмации — свыше 70%, так что в целом неграмотные составляли около трети подданных Франца Иосифа I.

Некогда клерикальная Австрия постепенно избавлялась от влияния церкви на воспитание, образование и личную жизнь населения.

Согласно гражданскому законодательству, в которое в 1868 г. были внесены серьезные изменения в либеральном духе, жители дунайской монархии могли жениться и выходить замуж за кого угодно, вне зависимости от религиозной и национальной принадлежности. Были разрешены и разводы, хоть соответствующая юридическая процедура оставалась довольно сложной. Зато строго воспрещались родственные браки, причем даже в третьем и четвертом колене. Это выглядело насмешкой над подданными со стороны династии, большинство представителей которой были плодами брачных союзов между весьма близкими родственниками.

Впрочем, законы законами, а свобода нравов в городах монархии потрясала воображение. В Вене более четверти всех детей были внебрачными, проститутки исчислялись тысячами (не считая так называемых «дам полусвета» вроде Мицци Каспар, многолетней приятельницы кронпринца Рудольфа). При этом в деревнях по-прежнему царили патриархальные нравы времен «доброго императора Франца», а для заключения брака лицам до 24 лет требовалось разрешение родителей или опекунов.

В 1868 г. австрийское правительство К. Ауэрсперга с согласия императора провело ряд реформ, которые фактически перечеркнули конкордат 1855 г. Вскоре аналогичные постановления вступили в силу и в Венгрии. Контроль за начальными и средними школами вновь перешел в руки государства, что вызвало гнев папы Пия IX, с отчаянием наблюдавшего, как габсбургская монархия возвращается к церковной политике времен йозефинизма. Пути римской курии и Вены разошлись еще сильнее в 1871 г., когда Франц Иосиф не проявил особого энтузиазма в связи с принятием Ватиканским собором догмата о непогрешимости пап. Тем не менее католическая церковь осталась влиятельной силой в австро-венгерском обществе, а сам император всю жизнь был добрым католиком.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Искусство жить вместе

Новое сообщение ZHAN » 07 сен 2018, 22:56

Главным признаком общественного прогресса в последние 30 лет XIX в. стал заметный рост среднего слоя — мелких и средних собственников, служащих, интеллигенции, людей свободных профессий, живших в основном в крупных городах. (Их, кстати, в Австро-Венгрии было немного: всего лишь 8 городов к концу века насчитывали более ста тысяч жителей, и только Вена и Будапешт перешагнули миллионную отметку.)
Изображение

Австро-венгерский средний класс, собственно, и был тем слоем, который определял общественную атмосферу в империи, служил законодателем мод и стилей, привычек и обычаев. Своеобразная центральноевропейская городская субкультура и образ жизни, общий для Вены и Праги, Будапешта и Кракова, несмотря на национальные и культурные различия между их обитателями, появились на свет именно в эту эпоху.

Это был мир узких улочек и уютных кафе, модных салонов и выставок, ярких витрин и пестрых гуляний в городских парках. Это была жизнь, невозможная без кофе и утренней газеты, будь то «Винер тагеблатт», «Мадьяр хирлап» или «Народни политика», без разговоров о политических событиях и биржевом курсе, без музыки «короля вальсов» Иоганна Штрауса и помпезных картин самого модного венского художника 70-х — 80-х гг. Ганса Макарта, без восхищения техническими новинками, появлявшимися одна за другой, — телеграф, электричество, телефон, автомобиль... Это было особое искусство жить, которым средние слои австро-венгерского общества владели в совершенстве.

Моды и стили, конечно, менялись. Макарт достиг вершины своего мастерства, вполне соответствовавшего стилю новой Вены, пышному, роскошному, бьющему через край, став режиссером торжественного шествия по случаю серебряной свадьбы императорской четы. Makart Festzug Tag («день процессии Макарта») 26 апреля 1879 г. запомнился венцам на долгие годы: как ни привыкла столица дунайской монархии к различным церемониям, раньше она не видела ничего подобного. В колоссальном шествии были представлены сцены из истории Австрии, Венгрии и императорского дома, делегации народов и сословий монархии, представители провинций, городов, профессиональных корпораций и объединений, технические новшества, включая огромную модель паровоза, артисты, музыканты и художники во главе с самим автором этого супершоу в огромной шляпе, сделанной по собственному эскизу... Всё это великолепие продефилировало перед императором и императрицей.

Франц Иосиф расчувствовался и прослезился. Елизавета, как всегда в подобных случаях, выглядела усталой, встревоженной и недовольной.

Время шло, менялись вкусы и настроения, идеи и представления. Пышущая здоровьем и изобилием буржуазность постепенно вышла из моды. Наступал fin de siecle, конец столетия, грань веков — время, когда людям свойственно подводить итоги, радоваться успехам, горевать над неудачами и вглядываться в будущее. Модернизм и декаданс, прогресс и упадок, надежда и разочарование — все то, что явственно ощущалось в австро-венгерском обществе, нашло отражение в Jugendstil, или сецессионе, стиле нового поколения художников и архитекторов, творивших на рубеже XIX—XX столетий.

На смену Макарту пришел Климт, на смену Штраусу — Малер. Штраус умер в 1899 г., и кто-то из придворных отстрословов тут же пустил гулять по венским салонам ядовитую шутку: «По сути дела, Франц Иосиф правил до смерти Иоганна Штрауса». Намек был ясен: старый император все чаще воспринимался обществом как живой анахронизм, продукт другой, давно минувшей эпохи.

Он и сам чувствовал, что наступают новые, совсем уж непонятные и чуждые ему времена, и выразил свое отвращение к ним, приказав занавесить окна Хофбурга, выходившие на знаменитый «дом без бровей» — здание, построенное в стиле модерн для одной из торговых фирм архитектором Адольфом Лоосом, Плоский фасад этого сооружения оскорблял эстетическое чувство Франца Иосифа, воспитанного во времена бидермайера.

Кстати, к техническим нововведениям император тоже относился весьма настороженно. Он так и не привык, например, к телефону, не позволив поставить этот странный аппарат у себя в кабинете. Не жаловал Франц Иосиф и лифты, даже в 80-летнем возрасте предпочитая, пыхтя и отдуваясь, подниматься по лестнице. Отношение монарха к электричеству и телеграфу было более положительным, а вот автомобили он так и не полюбил, хотя несколько раз пользовался ими (конечно, в роли пассажира, а не водителя). Излишне, наверное, говорить, что писал Франц Иосиф до самой смерти от руки, не помышляя ни о каких пишущих машинках.

Неприязнь к новинкам техники была, очевидно, вызвана не только консерватизмом старого монарха, в конце концов, естественным для его возраста, но и спартанскими наклонностями императора, который не любил роскошь и в быту вел себя очень скромно. В Шёнбрунне у него даже не было стационарной ванной комнаты: повелитель 50 миллионов человек мылся в раскладной резиновой ванне, как какой-нибудь коммивояжер в деловой поездке.

Ни для императора, ни для монархии, ни для ее подданных, будь они жизнелюбами и оптимистами или декадентами и пессимистами, на рубеже веков ничего еще не было ни решено, ни тем более кончено. Было бы явной ошибкой представлять себе настроения fin de siecle как сплошные предчувствия грядущего упадка и краха. Мировосприятие людей той эпохи оставалось неоднородным, прогрессистские иллюзии и надежды причудливо смешивались с ощущениями тоски и безысходности. Общество сводило судорогами, как затекшую ногу, долго пребывавшую в неподвижности. За внешне стабильным и весьма респектабельным фасадом дунайской монархии нагромождались проблемы, которые грозили со временем похоронить уютный и пестрый мир Kakanien. Но пока жизнь была хороша, на аллеях Пратера играла музыка, на Рингштрассе по вечерам зажигали электричество, в Будапеште пустили трамвай, а в Праге создали телефонную сеть...

Именно в городах смешивались и взаимодействовали культуры центральноевропейских народов, но парадоксальным образом здесь же, в космополитических городах дунайской монархии, кипели национальные страсти, расшатывавшие габсбургское государство.

Помимо искусства жить, подданным древней династии было необходимо овладеть куда более сложным искусством жить вместе.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Искусство править

Новое сообщение ZHAN » 08 сен 2018, 13:07

Всю свою долгую жизнь император Франц Иосиф учился и переучивался. Вначале, в детстве и юности, ему были привиты старые метгерниховские представления о мире, обществе, государстве и роли монарха, которые молодой государь старательно пытался воплотить в жизнь на протяжении первых двадцати лет своего правления. Жизнь, однако, преподала ему несколько горьких уроков, в результате чего Францу Иосифу пришлось отказаться от абсолютистских иллюзий и стать конституционным правителем.

Последние десятилетия XIX в. вновь заставили пожилого императора учиться — на сей раз тому, как одновременно уменьшить пропасть между бедными и богатыми, грозившую монархии социальным взрывом, и удержать в рамках лояльности многочисленные народы, населявшие дуалистическое государство. Постепенно Франц Иосиф пришел к справедливому выводу о том, что именно национальный вопрос является главным и самым болезненным для Австро-Венгрии.
Изображение

При этом в разных ее частях национализм принимал новые, неожиданные формы, вызывал к жизни политические силы, представлявшиеся императору невиданными диковинами, с которыми он поначалу не знал как обращаться. Так, австрийские немцы, которым компромисс 1867 г., казалось, предоставил немало политических выгод, не проявляли той лояльности и патриотизма, которых от них ожидали при дворе. Между ними появлялось все больше возмутителей спокойствия, выдвигавших требования, совершенно неприемлемые для властей.

Самым заметным из таких деятелей стал в начале 80-х гг. Георг фон Шёнерер, выходец из дворянской среды, проникнутый патриотизмом — но не габсбургским, черножелтым, а прусско-великогерманским. Основанная Шёнерером Национальная партия не скрывала своей враждебности Габсбургам и преданности Гогенцоллернам, в которых ее сторонники видели потенциальных объединителей всех немцев Европы.

Шёнерер восторгался Бисмарком, хотя сам «железный канцлер» как-то заметил, что, вздумай австрийские немцы и вправду присоединиться к Германии, он пошел бы на них войной, поскольку исчезновение дунайской монархии никак не соответствует германским интересам.

Партия Шёнерера была немногочисленной, зато очень шумной. Власти ее побаивались: в 1888 г., перед визитом в Вену нового германского императора Вильгельма II, Франц Иосиф приказал начальнику венской полиции нейтрализовать пангерманистов, которые намеревались открыто выразить свою лояльность Вильгельму на улицах Вены.

Позднее, в 1901 г., выступая в рейхсрате, Шёнерер открыто выразил надежду на распад Австро-Венгрии, поскольку «следствием краха одного государства было бы спасение одного народа».

Он не преуспел в осуществлении своей программы, зато изобрел новую политическую тактику, в основе которой были не парламентские дебаты, а уличные демонстрации и силовые акции (вроде набега на редакцию одной из венских газет, по ошибке преждевременно сообщившей о смерти 90-летнего Вильгельма I). Позднее эти методы возьмет на вооружение будущий фюрер «третьего рейха», сын мелкого австрийского чиновника Алоиса Шикльгрубера, родившийся в городке Браунау-ам-Инн весной 1889 г., когда молодчики Шёнерера вовсю бузили на венских улицах.

Более влиятельной силой стала другая массовая партия австрийских немцев, сформировавшаяся на рубеже веков, — христианские социалисты. Их вождь, популярный оратор Карл Люгер, составил гремучую идеологическую смесь из традиционного австрийского католицизма, антилиберализма и антисемитизма. Люгер обличал либеральное общество, не заботящееся о бедняках, аристократов и финансистов, думающих только об удовольствиях и приумножении своих богатств, евреев, якобы поставивших себе на службу труд честных австрийцев, безбожных марксистов, ведущих Европу к гибельной революции... Все это имело успех — в первую очередь среди мелких буржуа, разорившихся лавочников, небогатых чиновников, приходских священников и альпийских крестьян.

В 1895 г. христианские социалисты одержали триумфальную победу на выборах в венский муниципалитет. Люгер был избран бургомистром Вены. Однако по тогдашнему законодательству он должен был быть утвержден императором. Франца Иосифа раздражали как необычайная популярность Люгера среди венских обывателей, так и его ксенофобия и антисемитизм (сам император был воплощением национальной и религиозной терпимости). «Пока я правлю, Люгеру не бывать бургомистром моей столицы!» — заявил Франц Иосиф. Действительно, он еще трижды отказывался подтвердить избрание лидера христианских социалистов главой муниципалитета и лишь в апреле 1897 г. наконец сдался, получив от Люгера гарантии того, что новый бургомистр будет руководить городом спокойно и конструктивно, без погромов и чрезвычайных мер.

Люгер действительно оказался, как сказали бы сегодня, «крепким хозяйственником», сделав многое для улучшения быта жителей Вены. Его партия играла ведущую роль в столичной, а затем и общегосударственной политике на протяжении 30 лет. Связи христианских социалистов с двором понемногу укреплялись: Люгер то и дело демонстрировал лояльность императору и, в отличие от Шёнерера, был убежденным австрийским патриотом. Отношения Люгера с евреями оказались не столь однозначными, как его антисемитские речи. Известно, что «король Вены» приятельствовал с несколькими богатыми еврейскими семьями и стал автором изречения, иногда ошибочно приписываемого «наци № 2» Герману Герингу:
«Кто здесь еврей — решаю я!»
Если бургомистр Вены оставался кумиром значительной части австро-немецкого среднего класса, то «четвертое сословие» — рабочие, городская и сельская беднота — все более охотно шло за социал-демократами. Их лидером стал Виктор Адлер, начинавший как радикал, духовный наследник революционеров 1848 г. Характерно, что, будучи по происхождению евреем, в молодости будущий вождь социал-демократов считал себя немецким националистом и вместе с Шёнерером участвовал в 1882 г. в разработке Линцской программы — манифеста австро-германского национализма. Программа предполагала превращение аморфной Цислейтании в немецкое национальное государство под формальным главенством Габсбургов и в теснейшем союзе с Германией. Единство с Венгрией должно было сохраниться, но лишь в форме личной унии. Галицию и Далмацию, населенные в основном славянами, предполагалось либо сделать автономными государственными образованиями, либо передать «под крыло» Будапешта.

Позднее Адлер отошел от национализма и стал уделять основное внимание проблеме социального неравенства. Основанная (точнее, преобразованная) им в 1888 г. социал-демократическая партия организовывала массовые акции, «марши голодных» и народные гулянья на 1 мая. Репрессивные меры против левых были в Австро-Венгрии несколько более мягкими, нежели в Германии, где Бисмарк добился принятия «исключительного закона», оттеснившего социалистов на обочину политической жизни; тем не менее в 80-е — 90-е гг. В. Адлера арестовывали 17 раз.

Со временем, однако, «красные» нашли общий язык с «черно-желтыми»: последовательный интернационализм социал-демократов импонировал властям. Консервативный Франц Иосиф неожиданно увидел в них потенциальных союзников в борьбе с национализмом — немецким, венгерским, чешским и югославянским. Самого же Виктора Адлера, побывавшего на аудиенции у императора, более радикальные соратники во главе с его собственным сыном Фридрихом стали в насмешку называть «императорским и королевским социалистом». И действительно, у императора были основания доверять «своим» социал-демократам. В конце концов, не кто иной, как один из их лидеров, Карл Реннер (будущий канцлер Австрийской республики), стал автором перспективной концепции разрешения межэтнических противоречий в Австро-Венгрии.

Реннер предложил взглянуть на национальный вопрос под иным углом: как на проблему индивидуального, а не коллективного сознания. Каждый житель Австро-Венгрии, согласно плану Реннера, мог заявить о себе как представителе той или иной национальности и быть соответствующим образом зарегистрирован в специальном кадастре. Это давало ему право пользоваться родным языком как в повседневном общении, так и при контактах с государственным аппаратом (поскольку все языки народов монархии были признаны равными). С административной точки зрения государство, согласно проекту Реннера, делилось на равноправные земли (Laender) в соответствии с историческими границами — Богемию, Венгрию, Галицию, Моравию, Трансильванию, Хорватию и т. д. (Этот проект во многом напоминал предложения Ф. Палацкого, выдвинутые еще в 1849 г.) Население земель неизбежно было бы неоднородным, но при этом каждая из них получала широкую автономию в области внутренних дел, а все национальные общины в рамках отдельных земель, в свою очередь, имели бы право сами решать вопросы своего культурного развития, образования и т. п. В ведении центрального правительства остались бы оборона, внешняя политика и экономическая стратегия.

Таким образом, Реннер предлагал вместо дуализма федерализацию монархии. Сепаратизм, по его мнению, мог быть устранен за счет предоставления всем народам (на уровне как отдельных граждан, так и общин) широкой культурной автономии. Был ли этот проект утопическим? Трудно сказать. В первые годы XX в. некоторые его элементы были реализованы в двух провинциях — Моравии и Буковине, но до более полного воплощения идей Реннера дело не дошло.

Судьба самого этого политика оказалась весьма причудливой. Став главой республиканского правительства Австрии сразу после Первой мировой, он добился изгнания из страны последнего габсбургского императора Карла I и его семьи. В 30-е гг. Реннер принимал активное участие в политических схватках социал-демократов с христианскими социалистами, был одним из видных противников авторитарного канцлера Э.Дольфуса, установившего в 1934 г. в Австрии режим личной власти, и, наконец, пришел к выводу о нежизнеспособности австрийского государства как такового. В марте 1938 г., когда гитлеровские войска вступили в Австрию, Карл Реннер оказался среди тех жителей Вены, кто бурно приветствовал вермахт. Это не помешало неутомимому политику вновь всплыть на поверхность в 1945 г., после освобождения Вены советскими войсками, и встать во главе временного правительства Австрийской республики. Именно это правительство год спустя потребовало от Отто фон Габсбурга, вернувшегося на родину старшего сына последнего императора, вновь покинуть страну. Таким образом, Карл Реннер вошел в историю как своего рода Немезида австрийской династии.

К началу 90-х гг. XIX в. социал-демократия стала заметной политической силой и в Венгрии. В 1890 г. в организованной левыми маевке в Будапеште участвовало около 60 тысяч человек. Однако интернационализм венгерских социалистов был менее последовательным, чем у их австрийских коллег. Отделились от Адлера и Реннера и чешские марксисты, создавшие собственную партию. Идея классовой солидарности не могла служить равноценной заменой националистическим страстям. Именно национализм создавал между народами дунайской монархии трещины, которым со временем было суждено превратиться в пропасти.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Искусство править и головные боли

Новое сообщение ZHAN » 09 сен 2018, 14:17

В последние десятилетия XIX в. на смену Венгрии в качестве «головной боли монархии» пришла Чехия. В чешских землях — Богемии, Моравии и части Силезии — со времен средневековья бок о бок жили чехи и немцы. Во второй половине XIX столетия чешская нация вступила в эпоху национального возрождения. Менялся социальный статус чехов: из народа преимущественно крестьянского, сельского они быстро превращались в современную нацию, со своей буржуазией, интеллигенцией, культурной и политической элитой.
Изображение

По мере роста образованности чешского населения развивалось национальное самосознание, рос интерес к собственной истории, культуре, языку — и одновременно неприязнь к немецким соседям как «поработителям», стремившимся сделать чешский народ «глухим и слепым».

Празднование 70-летия чешского политика, историка и просветителя Ф. Палацкого и торжества по случаю закладки первого камня Национального театра в Праге (1868) превратились в националистические демонстрации. Молодое поколение чешских политиков и интеллигенции выдвигало новые, более радикальные требования; звучали призывы не только к культурной и административной, но и к национально-государственной автономии чешских земель.

В начале 70-х гг. чешская политическая элита разделилась на старочехов и младочехов. Первые (Национальная партия, основанная Ф. Палацким и Ф. Л. Ригером) в союзе с аристократией, среди которой было немало немцев, считавших себя патриотами Богемии, стремились к восстановлению «исторических прав» чешской короны и фактической замене дуализма (Австрия и Венгрия) триализмом (Австрия, Венгрия и Чехия).

Как писал императору Францу Иосифу один из богемских консерваторов граф И. Гаррах,
«чешский вопрос жизненно важен для Австрии... Народ земель чешской короны за свои заслуги перед монархией может быть назван... самым австрийским народом... Благодаря своим способностям он в состоянии понять интересы остальных народов [монархии], а потому корона могла бы с совершенным спокойствием предоставить ему тот статус, на который на основании исторического и документально подтвержденного права он может претендовать».
В 1871 г. казалось, что требования старочехов будут удовлетворены — если не полностью, то в значительной мере. Глава австрийского правительства граф К. Гогенварт начал переговоры с депутатами богемского и моравского земельных собраний, в результате чего были выработаны так называемые «фундаментальные статьи». В соответствии с ними земли короны св. Вацлава получали весьма широкую автономию, признавая за центральным правительством его полномочия в области обороны, внешней политики и финансов. Однако ряд существенных оговорок, которые содержались в «фундаментальных статьях» и касались системы управления чешскими землями, позволяет утверждать, что
«в данном случае речь шла не о триализме, а о субдуалистическом решении»
(EfinertovaM. Ceskсй zeme v letech 1848—1918. Praha, 1998).

Но и это решение не было реализовано. Богемские и моравские немцы выразили недовольство «фундаментальными статьями», поскольку чувствовали, что одними административными реформами дело не ограничится: перенос центра политических решений, касавшихся чешских земель, из Вены в Прагу был на руку чехам.

Не приветствовала «компромисс Гогенварта» и венгерская элита, главной целью которой оставалось сохранение дуализма и ослабление влияния славян.

«Фундаментальные статьи» вызвали отпор и у консервативного окружения императора. Франц Иосиф дал задний ход: 30 октября императорским рескриптом реализация соглашений с Чехией была передана в ведение рейхсрата, где преобладали противники чехов, и тем самым похоронена. Месяц спустя император отправил графа Гогенварта в отставку.

События 1871 г. привели к углублению противоречий между старочехами и более радикальными младочехами, которые в 1874 г. основали Национальную либеральную партию. Она уделяла больше внимания развитию национальной культуры, проблеме равноправия чешского языка и социальной политике. Однако по отношению к Вене до конца 70-х гг. чешские лидеры были едины: все они придерживались тактики «пассивного сопротивления», заключавшегося в отказе послать своих депутатов в рейхсрат.

Ситуация изменилась лишь в 1879 г., с приходом на пост премьер-министра Австрии (Цислейтании) графа Э. Тааффе, которому удалось преодолеть сопротивление чехов. Вернувшись в рейхсрат, чешские представители создали коалицию с консервативными австронемецкими и польскими (галицийскими) депутатами — так называемое «железное кольцо» (Eisenring), располагавшее парламентским большинством. Опираясь на него, граф Тааффе оставался во главе австрийского правительства рекордно долгое время — почти 15 лет.

«Эра Тааффе» — время наибольшей политической стабильности в истории Австро-Венгрии, поступательного экономического роста и культурного расцвета. Эдуард Тааффе, потомок дворянского рода, имевшего ирландские корни, был другом детства Франца Иосифа, который запросто называл его «Эдди». Он представлял собой классический тип австрийского чиновника — преданный династии, убежденный в действенности старых бюрократических рецептов йозефинизма, но при этом несколько скептически и иронично настроенный, граф всем своим поведением подавал пример спокойствия и миролюбия.
Изображение

В отличие от своего коронованного приятеля, Тааффе был изрядным сибаритом, не любил кабинетной работы и терпеть не мог носить мундир. При этом он отличался политическим чутьем и умением добиваться компромиссов. Премьер-министр прославился своим афоризмом о том, что народы Австро-Венгрии нужно держать «в состоянии постоянного легкого недовольства». В шутливой форме была выражена государственная мудрость: коль скоро монархия не могла раз и навсегда разрешить все противоречия между ее народами, стоило попытаться покончить хотя бы с самыми серьезными, чтобы недовольство подданных императора оставалось легким, но не более.

Платой правительства за компромиссы в национальном вопросе была консервативная политика в остальных сферах. Несмотря на довольно смелые социальные реформы, в целом Тааффе действовал в интересах аристократии, крупной буржуазии и клерикальных кругов, стоявших за «железным кольцом». Эти силы, равно как и австро-немецкие либералы, были заинтересованы в сохранении системы ограниченного представительства граждан в рейхсрате и законодательных собраниях провинций. Иными словами, рост числа избирателей, не говоря уже о введении всеобщего избирательного права, не устраивал как аристократов, так и либеральных немецких националистов. И те, и другие в этом случае теряли власть, поскольку в парламент могли прийти, с одной стороны, представители «непривилегированных», в первую очередь славянских народов, а с другой — социал-демократы, настроенные прогрессистски, интернационалистски и антиклерикально. Поэтому, как только Тааффе выступил с проектом избирательной реформы, «железное кольцо» распалось, и премьер оказался в политическом вакууме.

В 1882 г. Тааффе удалось добиться снижения имущественного ценза для участия в выборах с 10 до 5 флоринов на каждого избирателя. Однако одиннадцать лет спустя попытка провести реформу, в результате которой все взрослые мужчины в Цислейтании получили бы избирательное право в рамках четырех курий, стоила графу карьеры. К тому времени победа младочехов на выборах в Богемии лишила премьер-министра одной из его основных парламентских опор — умеренных старочехов.

В Праге в 1893 г. произошли серьезные волнения; впервые были отмечены не только антинемецкие, но и антигабсбургские выходки: императорских орлов на государственных учреждениях забрасывали грязью. Падение премьера было неизбежно. Тепло поблагодарив и наградив друга детства, император отправил его в отставку.

«Золотой век» Австро-Венгрии подошел к концу.

Тем не менее одному из преемников Тааффе, графу К. Бадени, вставшему во главе правительства Цислейтании в 1895 г., удалось довести избирательную реформу если не до конца, то до промежуточного финиша. Помимо уже существовавших четырех курий, была создана пятая, «всеобщая», в которой могли голосовать все мужчины старше 24 лет. Правда, эта курия избирала лишь 72 депутата рейхсрата из 425. Позиции аристократии и других зажиточных слоев оказались поколебленными, но не подорванными. Не были затронуты и политические привилегии австрийских немцев: этот народ, составлявший 35% населения Цислейтании, обеспечивал 63% налоговых поступлений и получил возможность контролировать 43% депутатских мест. Тем не менее реформа Бадени стала шагом навстречу всеобщему избирательному праву, введенному в западной части монархии в 1907 г.

Кабинет Бадени пал из-за новых беспорядков в Богемии.

На улицах Праги чехи дрались с немцами; были убитые и десятки раненых. В городе Хеб великогерманские шовинисты провели невиданную по массовости манифестацию, участники которой послали Вильгельму II телеграмму с просьбой о поддержке и помощи. Знаменитый немецкий историк Т. Моммзен опубликовал в венской Neue freie Presse статью «О немцах в Австрии», в которой полностью встал на сторону своих соплеменников и отзывался о чехах в выражениях, не делавших честь этому выдающемуся ученому:
«Будьте твердыми. Добавить ума в чешскую голову вряд ли удастся, но силу оплеухи поймет и она!»
(Seit hart. Vernunft nimmt der Shaedel des Cze-chen nicht an, aber fuer Schlaege ist auch er zugaenglich!).

Причиной обострения ситуации стали так называемые «языковые установления», изданные в апреле 1897 г. Они разрешали употреблять в Богемии и Моравии в государственных учреждениях и официальной переписке как немецкий, так и чешский (например, если какое-либо прошение было подано на чешском, все бюрократические процедуры и слушания, связанные с этим делом, должны были вестись на этом языке). К середине 1901 г. всем чиновникам в землях короны св. Вацлава предписывалось освоить оба языка. Это давало преимущество чехам, которые в большинстве своем владели немецким, в то время как среди богемских немцев (они вскоре стали именовать себя немцами судетскими, Sudetendeutschen — по названию Судетских гор, где проживала значительная часть немецкого населения Богемии и Моравии) мало кто умел бегло говорить и писать по-чешски.

Уличные столкновения и бурные протесты немецких депутатов рейхсрата спровоцировали правительственный кризис. 28 ноября 1897 г. граф Бадени вручил императору прошение об отставке. Его преемник П. фон Гауч издал новое распоряжение, согласно которому чешские земли были разделены на три области — чешскую, немецкую и смешанную. В каждой из областей действовали особые правила, касавшиеся употребления языков в административной сфере. Но и этот порядок не устроил как немецких, так и чешских радикалов. Два года спустя «правила Гауча» тоже были отменены и ситуация вернулась к существовавшей до 1897 г.

Отношения между немецкой и чешской общинами Богемии и Моравии были самой тяжелой национальной проблемой Цислейтании — но далеко не единственной. Среди словенцев и хорватов, живших в юго-западных областях монархии, все большее распространение получали югославянские и панславянские идеи. Галицийские поляки были преданы императору, однако в качестве платы за лояльность требовали от правительства сохранения консервативного политического устройства Галиции, которое давало им возможность решать судьбу провинции вне зависимости от воли крестьянского, преимущественно украинского большинства. Наконец, у западных границ монархии мутила воду итальянская irredenta — движение за автономию и даже отторжение от Австро-Венгрии южного Тироля и Истрии, где проживало около 700 тыс. итальянцев.

Ирредентисты пользовались неофициальной, но довольно заметной поддержкой итальянских властей. Некий Гульельмо Обердан (или Оберданк), словенец по происхождению, считавший себя итальянским патриотом, попытался в 1882 г. убить Франца Иосифа во время его визита в Триест. Террориста-неудачника арестовали еще до того, как он успел что-либо предпринять, и через несколько месяцев казнили. Так австрийские власти подарили ирредентистам (и всем противникам Австро-Венгрии на Апеннинах) мученика, именем которого были названы улицы в нескольких итальянских городах.

«Жители южного Тироля, — говорилось в одной из служебных записок императорского и королевского министерства иностранных дел, — все больше отождествляют себя с Италией... Портреты [итальянского] короля Умберто и королевы Маргариты все чаще появляются в домах местных обывателей... Никто в Трецтино (населенная итальянцами область на юге Тироля) не сомневается, что вслед за моральным освобождением рано или поздно наступит и фактическое».

Проблема ирредентизма осложнила отношения Вены и Рима и стала одной из причин их окончательного разрыва в годы Первой мировой войны.

Узлы национальных проблем, затягивавшиеся в последние годы XIX столетия, стали еще более тугими с наступлением нового века. Была ли в этом вина императора, его министров и генералов, всего государственного аппарата монархии? :unknown:

Несомненно. Франц Иосиф и его приближенные чувствовали, что новая эпоха требует иной политики, при необходимости шли на уступки, умели добиваться компромисса — но всегда с опозданием. Им не хватало способности видеть ситуацию в развитии, просчитывать ее на несколько ходов вперед. Они не определяли ход событий, а почти всегда шли за ними, словно подтверждая давние слова Наполеона об Австрии, которая «всегда отстает — на год, на идею, на армию».

Впрочем, спустя сто лет легко судить деятелей минувшей эпохи — как известно, «каждый может быть стратегом, видя бой со стороны». Подлинное значение событий последних лет XIX в. не осознавалось современниками, и только спустя два или три десятилетия у них как будто открылись глаза. Но тогда было уже слишком поздно.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Национализм и толерантность

Новое сообщение ZHAN » 10 сен 2018, 08:55

Ausgleich принес Венгрии кратковременное политическое умиротворение. Дуалистическое решение устраивало большую часть мадьярской элиты, а с приходом в 1875 г. на пост венгерского премьер-министра графа Коломана Тисы эта элита получила лидера, умевшего одновременно отстаивать интересы Будапешта перед Веной и проводить относительно взвешенную политику в самой Венгрии.

Тиса, как и его австрийский коллега Тааффе, был великим мастером политической тактики и потому оставался у власти в течение 15 лет. На одной картине той эпохи граф Тиса изображен вместе с членами своего кабинета, но не за работой, а за карточной игрой. Насмешливые глаза, вглядывающиеся в лица партнеров, и хитрая улыбка, прячущаяся в густой бороде, — таков был человек, благодаря которому Венгрия вступила в один из самых благополучных периодов своей истории.

Лозунгом правительства Тисы стало Quieta non movere — «Не нарушать покоя». Его эпоха — время либеральной экономической политики (в конце 80-х гг. дополненной некоторыми мерами по социальной защите неимущих), укрепления позиций Венгрии в рамках дуалистической монархии и роста ее влияния на внешнюю политику (которой в 1871—1879 гг. руководил Д. Андраши). Другой важнейшей чертой венгерского политического курса стал постепенный отход от положений закона о национальностях 1868 г. и начало мадьяризации «непривилегированных» народов Венгерского королевства.

Уже в 1875 г. по обвинению в распространении панславистских идей было распущено словацкое культурно-просветительское общество «Матица словенска». Венгерское правительство всячески поощряло двуязычие среди словаков, хорватов, воеводинских сербов и трансильванских румын. В 1878 г. был принят закон об обязательном изучении венгерского языка в школах, расширенный и дополненный в 1893 и 1907 гг. Кроме насаждения венгерского языка и культуры, по отношению к национальным меньшинствам Будапешт действовал по принципу «разделяй и властвуй», разжигая противоречия между сербами и хорватами, чехами и словаками, румынами и трансильванскими немцами...

В то же время говорить о полном бесправии немадьярских подданных Венгерского королевства было бы преувеличением. Например, один из лидеров сербов Воеводины, националист С. Милетич, дважды побывавший под арестом по обвинению в антигосударственной деятельности, был тем не менее членом венгерского парламента и градоначальником столицы Воеводины — города Нови-Сад. Более того, «непривилегированные народы» все громче заявляли о своих требованиях. Румынская национальная партия, существовавшая с 1881 г., добивалась возвращения Трансильвании автономного статуса; в Хорватии действовали как партии провенгерской ориентации, так и югославянские, и националистические группировки; среди венгерских сербов появились свои ирредентисты, мечтавшие о воссоединении Воеводины с Сербией, и т. д.

Правление К. Тисы вовсе не было безоблачным. Расстановка политических сил Венгрии постепенно менялась неблагоприятным образом для либералов, лидером которых являлся венгерский премьер. В 80-е гг. все большее влияние стала приобретать Партия независимости, объединявшая национал-радикалов, которые считали себя наследниками Кошута. Они добивались отмены дуализма и преобразования союза Цислейтании и Транслейтании в личную унию двух независимых государств. С подачи «неокошутовцев» в венгерском парламенте развернулась бурная дискуссия о проблемах армии. Партия независимости мечтала о самостоятельных венгерских вооруженных силах, но дуализм допускал существование в Венгрии лишь ополчения — гонведов. Армия оставалась прерогативой и любимым детищем Франца Иосифа, и в этой области император не был склонен к компромиссам.

Многие венгерские офицеры, разделявшие националистические идеи, демонстративно отказывались говорить по-немецки на службе, что нашло отражение в следующем анекдоте тех времен. Адъютант командира полка императорской и королевской армии докладывает своему начальнику: «Ваше превосходительство, к нам на стажировку прибыли два офицера. Один — из дружественной императорской японской армии, другой — из N-ского полка венгерских гусар». — «Очень хорошо. Надеюсь, японец говорит по-немецки, иначе как же я буду с ним объясняться?» — «С этим сложнее, ваше превосходительство. Японец по-немецки говорит, а вот венгр — нет».

Именно дебаты по вопросу об армии привели к падению правительства Тисы. В 1889 г. премьер предложил компромиссный законопроект, который, по его мнению, устроил бы как императора, так и оппозицию. Однако проект вызвал не только бурю возмущения у националистов, но и демонстрации на улицах Будапешта. В конце концов Тиса добился своего, но его авторитет сильно пошатнулся. После того, как стараниями оппозиции едва ли не каждое правительственное предложение стало подвергаться обструкции в парламенте, граф в 1890 г. был вынужден подать в отставку. «В течение следующих 15 лет в Венгрии сменилось семь премьер-министров, каждый из которых боролся с теми же проблемами, [что и Тиса,] но с еще меньшим успехом» (Kontler, 266).

В последнее десятилетие XIX в. раскол среди венгерских политиков углубился. Позиции национал-радикалов усиливались. Вспышку националистических страстей вызвали похороны Лайоша Кошута, который скончался в марте 1894 г. в Италии. (Хотя после Ausgleich ничто не мешало возвращению бывшего вождя венгерской революции на родину, он демонстративно жил в эмиграции, продолжая тем не менее оказывать влияние на политическую жизнь Венгрии.) Кроме того, в соответствии с декабрьской конституцией 1867 г. каждые 10 лет венгерский парламент должен был возвращаться к обсуждению политических и экономических условий союза двух частей монархии. Всякий раз это обсуждение, задуманное как юридическая формальность, становилось поводом для политических баталий.

Особенно ожесточенный характер они приняли в конце 90-х гг. Только после назначения новым премьер-министром Венгрии умеренного политика К. Селла (1899—1903) удалось добиться согласия, которое, однако, не было продолжительным. Венгерская политическая сцена разделилась на несколько лагерей. Либералам, остававшимся наиболее влиятельной силой, противостояли не только националисты, но и консерваторы, которые представляли интересы аристократов-землевладельцев и части интеллигенции. В условиях нарастающего социального напряжения быстро росла популярность социал-демократии. Появились и экзотические группировки — вроде «Всенародной антисемитской партии», которой, к счастью, не удалось стать крупной политической силой.

Тем не менее антисемитизм оставался характерной чертой венгерского общества (как, впрочем, и австрийского, хоть и в меньшей степени). К началу XX столетия в землях короны св. Стефана жило около 1 миллиона евреев, что составляло почти 5% населения королевства. Консерватизм и некоторая патриархальность венгерской социальной структуры (влиятельная аристократия, многочисленная небогатая мелкая шляхта, слабость национальной буржуазии и т. д.) привели к тому, что значительная часть торговли, промышленности, финансовых операций оказалась под контролем «инородцев» — немцев, армян, евреев. Предприимчивость и конкурентоспособность евреев вызывали зависть и ненависть, которая накладывалась на традиционно негативное отношение к ним как иноверцам, особенно в тех районах, где сохранялось сильное влияние католической церкви.

В каждой из двух частей монархии в конце XIX в. было свое «дело Бейлиса» — судебный процесс по сфабрикованному антисемитами обвинению в ритуальном убийстве. В Праге подобное обвинение было предъявлено еврейскому юноше Леопольду Хильзнеру, причем в роли одного из общественных защитников обвиняемого выступил будущий президент Чехословакии Т. Масарик. В Венгрии перед судом предстал молодой еврей из городка Тисаэслар, которого подозревали в ритуальном убийстве венгерской девушки -служанки. Оба процесса имели сильный общественный резонанс и вызвали в печати оживленную дискуссию об антисемитизме.

Значительная часть евреев быстро и успешно ассимилировалась; многие из этих людей уже считали себя не евреями, а немцами или венграми. Именно так: стремясь стать полноправными жителями монархии (гражданские права в полном объеме евреи получили лишь после образования Австро-Венгрии в 1867 г.), они, как правило, «примыкали» к одной из двух наций, располагавших наибольшим политическим влиянием и властью. Однако тем самым евреи как бы противопоставляли себя остальным народам монархии:
«Принятие немецкого языка и культуры было, возможно, само собой разумеющимся в Австрии или Германии, но в Чехии, Венгрии и Галиции оно принимало иной смысл. Евреи, решившиеся на такой шаг, представлялись естественными союзниками немцев против чехов, венгров, поляков и т. д. Точно так же обстояло дело с евреями, которые перенимали венгерскую культуру в Словакии, Трансильвании, Хорватии или Далмации: они делали это как бы против румынского, хорватского и т. п. большинства».
(Fejto, 102 —103).

Стоит добавить, что и для многих венгров и австро-немцев ассимилировавшиеся евреи не стали «своими»: многовековые предрассудки так просто не исчезают. Таким образом, даже венские или будапештские евреи — ремесленники, учителя, врачи, адвокаты, актеры, журналисты, — чувствовавшие себя как рыба в воде соответственно в немецкой и мадьярской среде, на самом деле находились как бы между двух огней.

К чести императора Франца Иосифа, он, в отличие от многих своих предков и родственников, резко отрицательно относился к антисемитизму. Ценя в евреях безусловную лояльность трону (ведь, несмотря ни на что, в Австро-Венгрии им жилось куда уютнее, чем в царской России или кайзеровской Германии), он неоднократно выражал им свое расположение и, в частности, открыл евреям доступ к любым должностям в армии и государственном аппарате, что в те времена было несомненно либеральным шагом. (Правда, министры или генералы-евреи в Австро-Венгрии так и не появились.) При всем своем консерватизме и мнимой «окостенелости» в действительности Франц Иосиф был удивительно толерантным человеком.

Однако в эпоху, когда ему довелось править, одной терпимости для разрешения сложнейших национальных проблем было уже недостаточно.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Место под солнцем

Новое сообщение ZHAN » 11 сен 2018, 11:28

Внешняя политика наряду с делами армии была основной сферой деятельности императора. После битвы при Садовой положение Австрии как великой державы заметно ухудшилось, но щадящие условия Пражского мира (1866) и последовавший год спустя Ausgleich влили в старые мехи габсбургской монархии новое вино. С начала 70-х гг. внешнеполитический курс Вены стоял на трех китах: союзе с Берлином, осторожном экспансионизме на Балканах и стремлении избежать новой войны, которая могла иметь роковые последствия для монархии.

Несмотря на чувства гнева и горькой обиды, которые испытывал Франц Иосиф по отношению к пруссакам после 1866 г., контакты между Веной и Берлином были восстановлены удивительно быстро. Обе державы оказались необходимы друг другу. У Австро-Венгрии не могло быть иного союзника, который прикрыл бы ей спину в противостоянии с Россией на Балканах. Пруссия, в свою очередь, нуждалась если не в союзе, то по крайней мере в благожелательном нейтралитете южного соседа при столкновении с Францией. Франко-прусская война, фактически спровоцированная Бисмарком, объединила Германию «сверху», превратив ее в одну из ведущих держав Европы.

Как ни велик был для австрийских генералов и самого императора соблазн отомстить за Садову, выступив против Пруссии в союзе с Наполеоном III, летом 1870 г., когда война началась, в Вене предпочли не бряцать оружием, тем более что к боевым действиям Австро-Венгрия — в который раз! — не была готова ни технически, ни финансово. Франц Иосиф не испытывал особых симпатий к обеим враждующим сторонам, поскольку те и другие успели насолить ему самому. Однако дальнейшее усиление Пруссии пугало императора сильнее, чем возможная экспансия наполеоновской Франции. Тем не менее повлиять на ход событий он не мог; оставалось лишь предаваться меланхолии, наблюдая за тем, как солдаты Вильгельма I разносят в пух и прах хваленые армии Бонапарта, а Вторую империю во Франции сменяет Третья республика. «Катастрофы во Франции ужасают и не сулят нам в будущем ничего доброго», — писал император матери 25 августа 1870 г. Не оставалось иного выхода, кроме как наладить отношения с Берлином, тем более что с января 1871 г. Вильгельм I был с Францем Иосифом «на равных»: объединившиеся германские государства с подачи Бисмарка предложили старому прусскому королю императорскую корону.

Основой внешнеполитических комбинаций «железного канцлера» новоиспеченной Германской империи было сотрудничество трех консервативных государств — Германии, Австро-Венгрии и России. Бисмарк понимал, что разгрома 1870 года и отторжения Эльзаса и Лотарингии французы не простят немцам никогда, так что Франция на долгие годы останется главным противником Германии. Викторианская Британия строила заморскую империю и была, казалось, вполне удовлетворена своей splendid isolation («блестящей изоляцией»); с ее стороны в Берлине пока не ожидали ни угрозы германским интересам, ни помощи французам. Оставалось укрепить позиции Германии на востоке — и Бисмарк предложил идею «союза трех императоров» (Dreikaiserbund).

6 июля 1873 г. в Шёнбрунне Франц Иосиф принял Александра II. Оба монарха сознавали, что интересы их стран совпадают далеко не во всем, однако принципы консервативнодинастической дипломатии Меттерниха по-прежнему кое-что значили для них, посему австро-русская конвенция была подписана. В сентябре к ней присоединился Вильгельм I. Бисмарк торжествовал. «Я хотел, — откровенничал канцлер с британским послом, — чтобы три императора представляли собой столь же гармоничную группу, как грации Кановы (композиция знаменитого итальянского скульптора), а Европа получила бы живой символ мира и взаимного доверия».

Доверие, однако, не было ни прочным, ни долгим — во всяком случае между Веной и Петербургом. «Восточный вопрос» оставался камнем преткновения в отношениях двух держав. Вытесненная из Германии и Италии, не заинтересованная, да и не способная к завоеванию заморских колоний, габсбургская монархия рассматривала Балканы как естественную и, пожалуй, единственную сферу своих жизненных интересов. Вековечная мечта русских царей об изгнании турок из Константинополя и контроле над Босфором и Дарданеллами вызывала в Вене ужас: русская армия на берегах Босфора и русский флот в Средиземном море и на Адриатике означали бы конец Австро-Венгрии как великой державы, усиление панславистских настроений среди подданных Габсбургов и возможный крах монархии. Ничуть не лучшим вариантом было бы и создание на юго-востоке Европы крупного славянского государства, зависимого от России. Поэтому сохранение дряхлой Османской империи стало важным элементом внешней политики Вены. Граф Андраши, назначенный в 1871 г. министром иностранных дел, отмечал: «Если мы не поддержим Турцию, все эти [националистические] настроения обернутся против нас... Если там (на Балканах) появится новое государство — мы погибли, поскольку будем вынуждены принять роль «больного человека Европы».

В 1875 г. ситуация на Балканах резко обострилась: вспыхнуло восстание в Боснии, затем — в Болгарии. Турки действовали против повстанцев с необычайной жестокостью. В России общественное мнение требовало от царя и правительства выступить в защиту «православных братьев». Отношения между Петербургом и Константинополем быстро ухудшались. В Вене должны были принять какое-то решение: открыто выступить против русского союзника не представлялось возможным, поддержать его в борьбе против Турции означало бы поставить на карту будущее самой Австро-Венгрии. Бисмарк советовал Андраши договориться с русскими о разделе сфер влияния на Балканах — на случай полного вытеснения Турции из этого региона. Однако шеф Балльхаусплатц (площадь в Вене, где находилось министерство иностранных дел) был настроен антирусски: капитуляция венгерской революционной армии перед корпусом Паскевича в 1849 г. оставалась для него, как и для большинства венгров, символом национального унижения.

Франц Иосиф пока колебался. В 1875 г. он побывал в Далмации — одной из самых живописных, но и наиболее бедных своих провинций. Поприветствовать императора приехали влиятельные люди из соседних Боснии и Герцеговины. Многие из них, устав от жестокого турецкого правления и вечных беспорядков, были настроены по отношению к Австро-Венгрии весьма благожелательно. Франц Иосиф прощупывал почву: присоединение Боснии и Герцеговины к монархии в будущем могло бы значительно улучшить геополитическое положение Австро-Венгрии, усилить ее влияние на Балканах и Адриатике. Однако император не собирался ни воевать из-за Боснии с Турцией, ни вступать в конфронтацию с Россией. Лучше всего было бы, если бы русские разбили турок, а дунайская монархия, оставаясь в стороне, смогла бы затем пожать плоды чужой победы. В январе и марте 1877 года были подписаны соглашения, в соответствии с которыми Вена обещала Петербургу в случае русско-турецкой войны благожелательный нейтралитет — в обмен на свободу действий в Боснии и Герцеговине и очень важное для австрийцев обещание не создавать на Балканах «крупное компактное государство, славянское или какое-либо еще».

24 апреля 1877 г. Россия объявила войну Турции. Хотя армия султана оказала неожиданно упорное сопротивление у Плевны и на Шипкинском перевале, к началу следующей весны русские войска стояли у ворот Константинополя. 3 марта 1878 г. в местечке Сан-Стефано было подписано перемирие. (В российской историографии его называют «Сан-Стефанским миром». Однако, учитывая, что это соглашение привело к прекращению боевых действий, но его положения не были признаны великими державами и пересмотрены на Берлинском конгрессе, термин «перемирие» представляется мне более уместным.) Его условия в Вене и других европейских столицах восприняли со страхом и неудовольствием: предусмотренное ими создание Болгарии, формально — государства под верховным сюзеренитетом султана, фактически — русского сателлита, было нарушением русско-австрийской договоренности о недопустимости возникновения «балканской Пруссии или Пьемонта». Значительно усиливались также Сербия и маленькая Черногория. Эта цепочка православных государств вдоль южных границ Австро-Венгрии представляла непосредственную угрозу ее интересам. К счастью для венских политиков, не они одни были обеспокоены резким ростом русского влияния на Балканах. На пересмотре итогов русско-турецкой войны настаивали также Париж и Лондон. Вовремя вмешался и Бисмарк: заявив, что Германия намерена играть роль «честного маклера» в разрешении возможного европейского конфликта, он предложил Берлин в качестве места проведения международного конгресса, на котором должен был обсуждаться балканский вопрос.

Берлинский конгресс, открывшийся в конце июня 1878 г., стал триумфом графа Андраши. Австро-Венгрия получила разрешение великих держав оккупировать Боснию и Герцеговину, хотя формально эти провинции остались под суверенитетом Турции. Территория Болгарии по сравнению с условиями Сан-Стефанского перемирия уменьшалась более чем в 2,5 раза: вместо 164 тыс. кв. км ей оставили лишь 64 тыс., вместо 4,5 млн. жителей — менее 2 млн. Южная часть Болгарии, так называемая Восточная Румелия, получила автономию, но в составе Османской империи. Конгресс урезал и территориальные приобретения Сербии и Черногории. Франц Иосиф торжествовал: притязания России на господство на Балканах не были реализованы, сам же австрийский император мог гордиться тем, что впервые за 30 лет правления не потерял, а приобрел для монархии новые земли.

Правда, земли это были бедные, неустроенные, вдобавок населенные славянами, исповедовавшими три религии — католицизм, православие и ислам, что делало Австро-Венгрию государством еще более пестрым в этническом и религиозном плане. К тому же среди боснийцев оставалось немало приверженцев султана, и для того, чтобы оккупация Боснии и Герцеговины стала реальностью, императору все же пришлось воевать: в ходе столкновений с отрядами босняков в 1878 г. австро-венгерский экспедиционный корпус потерял убитыми и ранеными более 5 тыс. человек. Это был не единственный негативный для дунайской монархии итог Берлинского конгресса. Наиболее проницательные политики как в Вене и Будапеште, так и за пределами монархии сознавали, что причиной решений, принятых в Берлине,
«не была сила Австро-Венгрии и тем более Турции. Истинная причина заключалась в том, что Россия поняла: Великобритания, а возможно, и Германия готовы поддержать обе обветшавшие империи, которые становились европейской необходимостью — со всеми неудобствами подобного положения»
(Taylor, 165—166).

Отношения между Веной и Петербургом после Берлинского конгресса были явно испорчены. Ситуация чем-то напоминала ту, что сложилась после Крымской войны, с одной, но существенной разницей: на сей раз Австро-Венгрии удалось избежать изоляции, поскольку бисмарковская Германия была по-прежнему заинтересована в сближении с ней. «Союзу трех императоров» был нанесен сокрушительный удар, зато коалиция Вены и Берлина становилась все более прочной. 7 октября 1879 г. этот факт получил документальное подтверждение: в тот день в Вене было подписано тайное австро-германское союзное соглашение.
«Для Франца Иосифа создание этого союза было равносильно решающему укреплению безопасности его империи, которой угрожали бесчисленные беды изнутри и извне. Император настолько сжился с этой мыслью, что до самого конца его долгой жизни этот союз оставался неизменной точкой отсчета всей его политики»
(Кайзеры, 459).

Австро-Венгрия сделала свой геополитический выбор.

Тем временем князь Бисмарк продолжал плести паутину зачастую противоречивших друг другу тайных и явных союзов, соглашений и договоренностей, которые должны были возвести Германию в ранг европейского арбитра и наиболее влиятельной континентальной державы. Главной целью бисмарковской политики по-прежнему оставалась полная изоляция Франции и исключение для Германии в будущем возможности войны на два фронта — на западе и востоке. Поэтому в 80-е гг. «железный канцлер» всячески пытался реанимировать Dreikaiserbund и заставить Вену и Петербург достичь договоренности по балканскому вопросу. Успеху этого замысла способствовали происшедшие в 1881 г. перемены: в марте террористы-народовольцы убили Александра II, и на русский престол вступил консервативно настроенный Александр III; в ноябре Франц Иосиф назначил новым министром иностранных дел графа Густава Кальноки — суховатого и педантичного дипломата, настроенного не столь антирусски, как оба его предшественника — граф Андраши и барон Хаймерле.

«Огромная империя лежит у наших восточных границ, — писал Кальноки о России в одном из меморандумов вскоре после вступления в должность. — Из этого для нас следуют две альтернативы: либо мы будем поддерживать с ней добрые отношения, либо оттесним ее далеко в Азию. Второй вариант неосуществим ни сейчас, ни в обозримом будущем».

Поэтому постепенно Австро-Венгрия стала наводить дипломатические мосты через пропасть, образовавшуюся между ней и Россией после Берлинского конгресса. В 1884 г. Франц Иосиф, Вильгельм I и Александр III встретились в Скерневице (русская часть Польши); «союз трех императоров» был продолжен до 1887 г. Но год спустя в результате кризиса в Болгарии, чей князь Александр Баттенберг перестал устраивать Россию, русско-австрийские отношения вновь обострились. В конце 80-х гг. Dreikaiserbund окончательно стал достоянием истории, а Россия начала сближаться с Францией, что вызвало немалый переполох в Берлине.

Успехом внешней политики дунайской монархии в 80-е — 90-е гг. можно считать превращение ее ближайшего балканского соседа, Сербии, в сателлита Вены. Сербская экономика находилась в полной зависимости от австро-венгерского рынка, куда сербы поставляли свои основные экспортные товары — живой скот, фрукты, масло, ткани и т. д., получая взамен разнообразную промышленную продукцию. Сербский князь (с 1881 г. король) Милан Обренович был экстравагантным и неуравновешенным человеком, не вылезавшим из долгов, так что лишь субсидии императорского правительства помогали ему держаться на плаву. Милан дошел до того, что предложил Францу Иосифу... купить Сербию, но тот отказался, резонно рассудив, что присоединение этого государства вряд ли пройдет без внешнеполитических осложнений, а в самой монархии славяне получат опасный численный перевес. Сербия сохранила формальную независимость, но вплоть до середины 1900-х гг. оставалась теснейшим образом связанной с северным соседом.

Еще одним важным направлением внешней политики Франца Иосифа в конце XIX в. стало итальянское. Взаимная неприязнь Австрии и Италии имела глубокие исторические корни. Отношения между Веной и Римом омрачала проблема ирредентизма. Тем не менее после Берлинского конгресса итальянская дипломатия начала искать пути сближения с центральноевропейскими державами, что объяснялось в первую очередь соперничеством итальянцев с французами в Средиземноморье и Северной Африке. В Берлине приветствовали инициативу Италии, которая, несмотря на очевидную экономическую и военную слабость, могла бы в случае новой франко-германской конфронтации отвлечь на себя часть сил Франции.

«Мы будем довольны, если хотя бы один итальянский капрал с флагом и барабаном встанет у французских границ», говорил Бисмарк.

Тем не менее «железный канцлер» считал урегулирование итало-австрийских отношений непременным условием союза Италии с Германией. В начале 80-х гг. Франц Иосиф и итальянский король Умберто обменялись визитами, и наконец 20 мая 1882 г. в Вене родился Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии. Последняя всегда была самым слабым звеном этой весьма противоречивой коалиции, поскольку стремилась не ограничиваться сотрудничеством с центральными державами и поддерживала довольно тесные связи с Великобританией, а позднее также с Францией и Россией. Тем не менее Тройственный союз просуществовал 30 лет, позволив Австро-Венгрии сосредоточить внешнеполитические усилия на балканском направлении, которое оставалось для Вены главным.

Между тем в Германии произошли серьезные политические перемены. В 1888 г. умер престарелый Вильгельм I. Правление его сына Фридриха III, вступившего на престол смертельно больным, продолжалось лишь 99 дней. Следующий германским императором стал 29-летний Вильгельм II — человек, который сыграл во многом роковую роль в истории Европы. По мнению ряда его биографов, это объяснялось психической неустойчивостью императора, вызванной родовой травмой и неудачным лечением ее последствий.
«...Вильгельм уже при рождении получил легкое повреждение мозга, — пишет английский историк Дж. Рёль. — Такого рода патология проявляется обычно в нарушениях поведения типа гиперактивности, повышенной раздражительности, ослаблении способности к концентрации внимания, склонности к импульсивным действиям и недостаточной стойкости, неспособности «держать удар»
(Кайзеры, 513).

Все эти черты в полной мере отличали Вильгельма II. Он мечтал о славе и мировом господстве, пропагандировал предельно жесткую, силовую политику, но был крайне непоследователен. Претендуя на полный контроль за государственными делами, император, однако, не смог создать сколько-нибудь стройную внутри- или внешнеполитическую концепцию. Зато Вильгельм быстро сблизился с военной верхушкой, которая отличалась резкой враждебностью не только к Франции, но и к России, и критиковала Бисмарка за слишком осторожный курс по отношению к восточному соседу. Уже через год после вступления Вильгельма II на трон между молодым императором и старым канцлером возникли серьезные противоречия. После ряда столкновений 18 марта 1890 г. Бисмарк направил Вильгельму II прошение об отставке, которое два дня спустя было удовлетворено. Император не преминул пролить крокодиловы слезы, заявив, что принимает отставку канцлера «с тяжелым сердцем» и «в глубоком волнении».

Курс Бисмарка на поддержание равновесия в Европе сменился так называемой Weltpolitik — «мировой политикой». Германия начала строить колониальную империю, взвинтила темпы экономической экспансии — в том числе, к неудовольствию Вены, и на Балканах, которыми во времена Бисмарка немцы практически не интересовались (канцлер как-то заметил, что «весь восточный вопрос не стоит костей и одного померанского гренадера»). Обострение отношений Германии с Россией и Великобританией, не говоря уже о Франции, беспокоило Франца Иосифа и его дипломатов. Австро-Венгрия была заинтересована в сохранении мира, и хотя генштаб императорской и королевской армии еще в конце 80-х гг. начал совместно с германскими коллегами разрабатывать планы военных операций против России, было ясно, что со стороны дунайской монархии эти операции могут быть только оборонительными.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Место под солнцем. Новый век

Новое сообщение ZHAN » 12 сен 2018, 11:57

В 1895 г. на смену Г. Кальноки на посту главы австро-венгерского внешнеполитического ведомства пришел граф Агенор Голуховский — богатый польский аристократ, красавец и бонвиван, официальный титул которого «министр внешних сношений» остряки тут же переделали в «министра сносной внешности».
Изображение

Сам характер Голуховского толкал его к поиску компромиссов — что соответствовало желаниям императора, который всегда оставлял за собой последнее слово в вопросах заграничной политики. Смена на русском троне, где в 1894 г. преемником Александра III стал не искушенный в дипломатических баталиях Николай II, способствовала началу нового этапа в русско-австрийских отношениях. В августе 1896 г. молодой царь посетил Вену и выразил желание договориться с австрийцами о Балканах. Весной следующего года Франц Иосиф в сопровождении Голуховского, в свою очередь, поехал в Петербург, где и было заключено соглашение, которое более чем на десятилетие привело в равновесие силы обеих держав на юго-востоке Европы.
«Несмотря на существование в Европе двух военно-политических блоков (Тройственного союза и созданной при Александре III коалиции России и Франции, к которой позднее присоединилась Великобритания) и крушение «союза трех императоров», интересы России и Габсбургов на Балканах в последнее десятилетие XIX в. были очень близки. Обе стороны стремились к сохранению спокойствия в регионе... В течение десяти лет два правительства предпринимали совместные усилия для предотвращения нового кризиса, способного оживить «восточный вопрос»
(Jelavich, 1, 375).

Тем не менее временное сотрудничество не устраняло глубоких противоречий между Россией и Австро-Венгрией. В частности, в Петербургском договоре 1897 г. тщательно обходились стороной две важнейшие проблемы балканского региона — Босния и Герцеговина, которую в Вене мечтали превратить из оккупированной турецкой провинции в полноценную часть дунайской монархии, и Босфор и Дарданеллы, контроль над которыми оставался одной из стратегических целей русской политики. Это были мины замедленного действия, позднее взорвавшие хрупкое русско-австрийское согласие.

В новый век дунайская монархия вступала с неоднозначными внешнеполитическими результатами. С одной стороны, ее позиции в западной части Балканского полуострова и на Адриатике выглядели прочными как никогда. Договор 1897 г. позволял надеяться на мирное разрешение настоящих и будущих противоречий с Россией в этом взрывоопасном районе. Благодаря Тройственному союзу границы монархии с Италией находились в относительной безопасности. С Францией у Австро-Венгрии не было очевидных противоречий, что позволяло Вене поддерживать с ней корректные отношения. Наконец, возрастающая военная и экономическая мощь главного союзника Габсбургов, Германии, сулила благополучный исход возможного столкновения центральноевропейских держав с тем или иным внешним врагом.

С другой стороны, тот же союз с Германией сокращал Австро-Венгрии пространство для внешнеполитических маневров. Охлаждение в британо-германских отношениях в конце 90-х гг. отразилось и на связях между Веной и Лондоном: прервалось сотрудничество австрийцев с британцами в районе Средиземного моря, служившее для Австро-Венгрии дополнительной страховкой на случай очередного наступления русских. Франц Иосиф чувствовал, что его страна постепенно становится заложницей Германии, во главе которой стоит непредсказуемый и импульсивный Вильгельм II. Это пугало императора, но он уже не мог, подобно Марии Терезии и Кауницу, совершить «перемену альянсов» — ведь к началу XX столетия Дунайская монархия как великая держава была необходима прежде всего Германии. Европа была расколота, но пока еще никто не предполагал, какие беды принесет ей этот раскол.

У румын появление первых признаков национального самосознания относится к концу XVIII в., когда часть местной шляхты, священники и представители других сословий составили документ, в котором перечислялись требования и пожелания румынского народа (валахов), — написанный по-латыни Supplex Libellus Vallachorum. Всплеск национально-освободительного движения в Трансильвании (Молдавия и Валахия с их румынским населением оставались в составе Османской империи) пришелся на середину XIX в. и привел к столкновению румын с венгерскими националистами. Румыны были вполне лояльны австрийскому дому и, вынашивая автономистские проекты, до самого конца правления Габсбургов не помышляли о разрыве с Веной. (Движение в пользу присоединения Трансильвании к ставшей к тому времени независимой Румынии возникло уже в годы Первой мировой войны.)

Давным-давно не было на свете Феликса Шварценберга, но и спустя полвека после его смерти Франц Иосиф, казалось, продолжал руководствоваться заветом своего первого премьер-министра: оставаться консерватором по убеждениям и прагматиком в практической политике. Посему эта политика порой казалась сторонним наблюдателям беспринципной, и противники монархии позднее не преминули составить целый список очевидных противоречий в действиях предпоследнего габсбургского императора.
«Франц Иосиф перепробовал все политические системы. От темного абсолютизма Меттерниха к демократии Бека и Кёрбера (премьер-министры Цислейтании в начале XX в.), от экстремального федерализма... — к бескомпромиссному централизму... Венгерскую революцию 1848 года он подавил с помощью славянских полков, но со стремлением славянских народов к свободе... расправлялся с помощью венгерской шляхты. Был врагом Лайоша Кошута, но его сына Ференца... сделал своим министром. Подписывал приказы и отдавал распоряжения, направленные на подавление всякого свободомыслия, но в старости одобрил введение всеобщего избирательного права... как средства борьбы с национализмом. То окружал себя высшей аристократией, то находил советников и министров среди мещан и служилого дворянства, объединялся с католической церковью против либерализма, а потом с либералами против венгерского духовенства, не одобрявшего введение института гражданского брака...»
(Afery a skandaly HabsburkL Z tajnych archivu, publi-kovanych v roce 1930. Praha, 1999. S. 30—31).

В действительности, однако, подобная изменчивость объяснялась не беспринципностью Франца Иосифа I, а как раз его твердой приверженностью одному-единственному принципу — династическому. Сохранение власти Габсбургов над народами Центральной Европы являлось главной целью политики императора, и для ее достижения все средства были хороши. Он был не просто главой государства или, подобно Иосифу II, первым чиновником своей империи — несмотря на то, что фигура старого монарха за письменным столом в шёнбруннском кабинете стала хрестоматийной. Франц Иосиф всю жизнь стремился быть в первую очередь главой династии, а значит — хозяином доставшегося от предков огромного домена, который нужно было сохранить и передать наследникам.

Если Николай II, заполняя анкету во время переписи населения, в графе «род занятий» гордо написал «хозяин земли Русской», Франц Иосиф мог бы ответить на этот вопрос так: «Глава дома Габсбургов». Положение первого лица династии было для него отправной точкой, фундаментом и причиной всего остального — долгих дней за письменным столом, круговерти приемов, балов и парадов, переговоров с иностранными государями, выстраивания политических комбинаций и, наконец, одиночества, глубокой тоски и грусти, которые с годами все больше овладевали шёнбруннским старцем, принесшим в жертву интересам династии вначале свою молодость, а затем — человеческие радости, увлечения и личное счастье.

Между тем сама династия, состоявшая к концу XIX столетия из нескольких десятков эрцгерцогов и эрцгерцогинь — детей, внуков, братьев, кузенов и кузин, племянников и племянниц императора, — стала иной. Она уже не могла быть основой и смыслом существования дунайской монархии. Крушение старой Австрии на поле битвы при Садовой и появление дуалистической Австро-Венгрии привели к тому, что габсбургское государство сохранилось, но, по сути дела, перестало быть имперским. Ведь основой империи, построенной предками Франца Иосифа, был габсбургский миф — сложившееся в XVI—XVIIвв. представление об австрийском доме как первой династии западного мира, оплоте истинной (католической) веры и спасителе христианства от мусульманского нашествия. Во второй половине XIX столетия этот миф стал явным анахронизмом, экспонатом музея древностей. Габсбурги оставались для своих подданных олицетворением почтенной исторической традиции, очень важной частью государственного устройства дунайской монархии, позволявшей народам Центральной Европы жить вместе, поддерживая и обогащая друг друга, наконец, существенным элементом системы сдержек и противовесов, на которой держалось раздираемое противоречиями дуалистическое государство. Тем не менее священный ореол австрийского дома явно поблек. Династии нужно было приспосабливаться к новым историческим условиям.

Однако некоторые ее представители совсем не хотели этого. Одним из самых последовательных защитников традиций Габсбургов, пытавшихся сохранить за династией то исключительное положение в социальной иерархии, которое она занимала со средних веков вплоть до эпохи Меттерниха, был эрцгерцог Альбрехт (1817—1895), сын героя Асперна — эрцгерцога Карла. В дни революции 1848 года он командовал войсками, расквартированными в Нижней Австрии, и отдал приказ стрелять по толпе, пришедшей к императорскому дворцу требовать гражданских свобод. Позднее Альбрехт, бывший по воспитанию и мировоззрению солдатом, сделал военную карьеру, увенчанную в 1866г. победой над итальянцами при Кустоцце, которая, впрочем, никак не отразилась на плачевном для Aecnipuu исходе «семинедельной войны». Трагедии в собственной семье (единственный сын Альбрехта умер во младенчестве, супруга скончалась, не дожив до сорока лет, а младшая дочь погибла 17-летней в результате несчастного случая) ожесточили эрцгерцога, от природы суховатого и упрямого, сделали его еще более непреклонным и недоверчивым ко всяким переменам. Альбрехт пользовался репутацией «серого кардинала» габсбургского дома, однако в главных своих начинаниях не преуспел: ему не удалось ни предотвратить превращение консервативной Австрийской империи в умеренно либеральную Австро-Венгрию, ни помешать ее сближению с Германией, ни хотя бы дополнить это сближение прочным союзом с Россией (к самодержавию Романовых эрцгерцог питал неизменную симпатию).

Альбрехт много размышлял над тем, что должно служить духовным основанием, идеей, raison d’etre дунайской монархии. В переписке с юным кронпринцем Рудольфом, которого он пытался отвлечь от либеральных идей, эрцгерцог утверждал, что залогом прочности габсбургского государства могут быть «
не либеральные абстрактные концепции государственности, а армия... и Австрийский дом как воплощение идеи Отечества, за которую его подданные готовы проливать кровь и умирать— Династия, правящий дом, должна быть отделена пропастью от своих подданных; ни одному из них, на какую бы высоту он ни поднялся, не должно быть позволено пользоваться такими же почестями, как даже самому младшему из эрцгерцогов... Император — глава династии, ее судья, ее суверен, и ее члены должны выражать ему почтение и быть его преданными слугами, подавая пример всем подданным; сами они не являются и не могут быть подданными в полном смысле слова, поскольку каждый из них обладает правами на престол в соответствии с установленным порядком наследования... Вот принципы, благодаря которым Австрийский дом в течение столетий достиг могущества и процветания, став одной из старейших и наиболее уважаемых династий Европы. Если эти принципы... будут отброшены, династия потерпит крушение..., столкнувшись с сообществом народов, до сих пор связанных между собой исключительно обязательствами перед династией и ее армией».
Многие из этих ультраконсервативных идей, уходящих корнями в терезианскую, если не более раннюю эпоху, были созвучны мыслям и настроениям Франца Иосифа. Однако, в отличие от своего двоюродного дяди, император был (вернее, с течением времени стал) человеком компромисса. Он с огорчением наблюдал, как сама история уничтожает ту социальную и психологическую пропасть, которая еще при Франце действительно существовала между австрийским домом и его подданными и о сохранении которой так пекся эрцгерцог Альбрехт. Сопротивляться переменам было невозможно, поскольку в эпоху парламентских дебатов и свободной (хотя бы отчасти) прессы даже Габсбурги не могли оставаться для своих подданных полубогами, сидящими где-то на сияющих вершинах наследственной власти. К тому же в частной жизни многие представители династии давно предпочитали аристократическому стилю мещанский, буржуазный, и это еще больше способствовало превращению членов австрийского дома из вознесенных над толпой фигур с композиций эпохи барокко в первую семью государства. Первую, но все же не более чем семью, со своими проблемами, дрязгами и «скелетами в шкафу», которые часто становились предметом всеобщего обозрения и обсуждения. Габсбурги никогда не были демократами, но и играть роль небожителей в конце XIXв. у них не очень-то получалось.

Для себя Франц Иосиф избрал ту самую роль патриарха, о которой писал эрцгерцог Альбрехт, однако исполнял эту роль император с гораздо меньшей суровостью, отстраненностью и непреклонностью, чем считал нужным его родственник. Поведение Франца Иосифа по отношению к членам семьи, все чаще выбивавшимся из рамок династической традиции, определялось непрестанной борьбой, которая шла в душе императора между чувством долга, верностью раз и навсегда усвоенным правилам — и снисходительностью, которая подпитывалась сознанием того, что и он сам «не без греха».

Один из скандально известных Габсбургов, Леопольд Волъфлинг, начинавший жизнь как эрцгерцог Леопольд Сальватор и впоследствии отказавшийся от прав члена династии, в своих подчеркнуто критических мемуарах называл Франца Иосифа «судьбой и роком» и даже «Немезидой собственной семьи». С этим трудно согласиться: к эрцгерцогам и эрцгерцогиням, нарушившим отчасти формальный, отчасти неписаный кодекс династического поведения, император часто бывал суров, но практически никогда — безжалостен.

Понятия долга и чести не были пустым звуком для Франца Иосифа, и потому он не мог закрывать глаза на поступки родственников, которые, по его мнению, шли вразрез с этими понятиями. В то же время стареющий император все чаще шел на уступки эрцгерцогам, не желавшим вести себя в соответствии с династическими канонами. Когда в 1900 г. наследнику престола Францу Фердинанду удалось добиться у Франца Иорифа разрешения на морганатический брак с графиней Софией Хотек, стало ясно: мечты эрцгерцога Альбрехта об австрийском доме, вознесенном над своими подданными, навеки останутся консервативной утопией, вызывающей у потомков лишь грустную улыбку.

Впрочем, мог ли быть беспощадным судьей своих родственников человек, чьи отношения с собственной женой и сыном не только были далеки от идеальных, но и стали причиной растянувшейся на десятилетия семейной драмы, финал которой судьба — по-настоящему безжалостный режиссер — отметила двумя убийствами и одним самоубийством ?
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Когда молчание во благо

Новое сообщение ZHAN » 16 сен 2018, 14:14

21 августа 1858 г. в Вене гремели пушечные залпы: столица Австрийской империи салютовала младенцу, которого произвела на свет императрица Елизавета. Третий ребенок императорской четы был наконец-то мальчиком, наследником габсбургского трона. Его назвали Рудольфом — и это имя, навевавшее воспоминания о Рудольфе I, родоначальнике императоров и королей из династии Габсбургов, будило смутные надежды на обновление древней монархии, которое начнется через много лет, когда этот младенец, едва попискивавший в своей колыбельке, подрастет и сменит своего отца на престоле.

Впрочем, среди коронованных Рудольфов, предков малютки кронпринца, был и Рудольф II — пражский затворник, чудак-меланхолик, покровитель наук и искусств, плохой политик и несчастный человек... Как показала жизнь, сын Франца Иосифа имел гораздо больше общего с этим Рудольфом, чем с Рудольфом Старшим.

Очень скоро многим стало казаться, что из наследника престола, как когда-то из Иосифа II, выйдет «революционер на троне». Кстати, из всех габсбургских монархов именно Иосиф привлекал наибольшее внимание юного Рудольфа, который в 1876 г. написал об этом государе нечто среднее между историческим рефератом и панегириком. Эрцгерцог Альбрехт, ознакомившись с творением родственника, огорчился и попытался наставить Рудольфа на истинный, т. е. консервативный, путь. Однако старания эрцгерцога пропали даром: либерализм стал политическим кредо кронпринца. Впрочем, истоки бунтарства Рудольфа, очевидно, следует искать не столько в прослушанных им лекциях венских профессоров и дружбе с журналистами либеральных газет, вроде издателя популярной «Нойер Винер тагблатт» Морица Сепса, сколько в характере самого кронпринца и специфической атмосфере императорской семьи.

Детство и юность Рудольфа могли бы стать благодатным материалом для психоаналитического исследования. Талантливый, не по годам развитый мальчик, увы, унаследовал от матери расшатанные нервы Виттельсбахов. На это несчастливое наследство наложились негативные последствия солдафонских экспериментов его первого воспитателя генерала Гондрекура и раннее приобщение к жизненным удовольствиям, к которым — прежде всего женщинам и алкоголю — принц стал проявлять прямо-таки ненасытную тягу. Но главное — отношения с родителями, во многом определяющие психологический облик любого человека, у наследника не были нормальными.

Елизавета, то отсутствующая, то предающаяся меланхолии, оставалась для него вечной загадкой. Рудольф стремился понять мать и сблизиться с ней, но в силу особенностей характера императрицы так и не смог найти дорогу к ее душе.

Отец, погруженный в государственные заботы, замкнутый и на первый взгляд лишенный душевной теплоты, так и не стал для принца по-настоящему родным человеком. Их переписка носит дружеский характер (с неизменной сыновней почтительностью со стороны Рудольфа), но темы этих писем удивительно однообразны: это охота, парады и учения.

Самыми близкими людьми в семье для наследника стали сестры, Гизела и Мария Валерия.

Либерализм, так и не вылившийся у Рудольфа в сколько-нибудь стройную политическую концепцию, был отражением психологического протеста кронпринца против габсбургских условностей и ритуалов, против сковывающей, лицемерной атмосферы в семье, против несчастных особенностей собственного характера — страха, нервозности, неуверенности в своих силах, которые с юных лет подтачивали душевные силы Рудольфа и в конце концов привели его к роковому решению.

«Австрийский Гамлет», несомненно, был одним из наиболее одаренных Габсбургов. Его перу, помимо статей и трактатов на исторические и политические темы (большинство из них было опубликовано анонимно, и Франц Иосиф не догадывался о том, кто является автором этих проникнутых оппозиционным духом текстов), принадлежат научные труды по орнитологии, которой Рудольф серьезно занимался. В 1885 г. при авторском и редакторском участии наследника начала выходить 24-томная энциклопедия «Австро-Венгерская монархия словом и образом». Кронпринц знал толк в музыке, разбирался и в военных вопросах. Но все его дарования производят впечатление какой-то неупорядоченности, носят отпечаток хаоса, который царил в душе Рудольфа и с годами только усиливался.

Он был крайне непоследователен во всем. Стремился стать образцовым офицером (вначале в Праге, где служил в пехотном полку, затем в Вене, где был инспектором сухопутных войск), но вел образ жизни, весьма далекий от установок воинской дисциплины. Дружил с венской либеральной интеллигенцией, среди которой было немало евреев, но не раз отпускал замечания, антисемитскому духу которых рукоплескал бы и Карл Люгер. Сознавал всю величину ответственности, которая однажды ляжет на его плечи, но словно бы сгибался под ее тяжестью, стараясь забыться на охоте, в попойках и беспорядочных связях с женщинами, от придворных дам до проституток.

Он уважал, может быть, в глубине души даже любил отца, но одновременно ненавидел его — за вечную холодность и консерватизм, за суровую самодисциплину, которой он, Рудольф, был начисто лишен, за то, что не подпускает его, наследника, к государственным делам...

Кронпринц отлично видел недостатки Франца Иосифа и не щадил его, создав в одном из писем злую словесную карикатуру:
«У нашего императора нет друзей, весь его характер... не допускает этого. Он в одиночестве стоит на вершине, говоря с теми, кто служит ему, об их обязанностях, но избегая настоящего разговора... Он мало знает о том, что думают и чувствуют люди, об их взглядах и мнениях... Он верит в то, что мы живем в одну из самых счастливых эпох австрийской истории... В газетах он читает лишь отчеркнутое для него красным карандашом... Он отрезан от всех человеческих контактов, от любого непредвзятого мнения. Было время, когда императрица говорила с императором о серьезных вещах, высказывая взгляды, диаметрально противоположные его собственным. Это время прошло... Сейчас он снова окунулся во времена бабушки (эрцгерцогини Софии) — набожный, жесткий и подозрительный».
Столь же противоречивым было и отношение Рудольфа к монархии, трон которой ему предстояло унаследовать. Вот два высказывания кронпринца об Австро-Венгрии, свидетельствующие о том, как любил и ненавидел наследник престола собственную страну. Первое — из юношеских записок Рудольфа (1873):
«Это королевство стоит, подобно могучей руине, живет сегодняшним днем, но в конце концов все равно рухнет. Оно держалось веками, и пока народ слепо позволял вести себя, все шло хорошо, но сегодня его роль сыграна, люди стали свободными, и грядущая буря сметет развалину».
Второе — из письма французскому политику, будущему премьер-министру Франции Жоржу Клемансо (1886):
«Габсбургское государство давно уже осуществило мечту Виктора Гюго о «Соединенных Штатах Европы», пусть и в миниатюрной форме. Австрия — блок разных стран и народов под единым руководством... Это идея, имеющая огромное значение для мировой цивилизации. И хотя пока что реализация этой идеи, выражаясь дипломатически, не совсем гармонична, это не означает ошибочности самой идеи».
Франца Иосифа, впрочем, больше беспокоили не политические взгляды сына, о которых он не имел полного представления, а его личная жизнь. В 1881 г. Рудольфу нашли невесту — принцессу Стефанию, дочь бельгийского короля Леопольда И. Кронпринц поначалу был доволен женой и отзывался о ней восторженно — как о «единственном человеке, на чье понимание я могу рассчитывать». В 1883 г. у них родилась дочь, названная в честь императрицы Елизаветой — Эржи, как на венгерский лад звали ее дед и бабушка. Но вскоре отношения Рудольфа и Стефании разладились. Принцесса была женщиной, с одной стороны, консервативно настроенной и властолюбивой (в старости, в 30-е гг. XX в., она выпустила мемуары под названием, звучащим как печальный вздох о несбывшемся — «Я должна была стать императрицей»), с другой стороны — гордой и твердой, не намеренной прощать мужу его продолжавшиеся сомнительные похождения.

К тому же Рудольф заразился венерической болезнью, которая передалась и Стефании, из-за чего супруги уже не могли иметь детей. Болезнь привела к окончательному охлаждению между ними. Из нескольких предсмертных писем, оставленных Рудольфом, послание жене будет самым холодным и даже ироническим:
«Дорогая Стефания! Теперь ты освобождена от моего присутствия и [связанных с ним] неприятностей; будь счастлива... Будь добра к бедной малышке — единственному, что после меня останется...»
Наследник австрийского и венгерского престолов быстро катился по наклонной плоскости. Пропасть между ним и отцом углублялась, по Вене ходили слухи о крупных ссорах Франца Иосифа с сыном. (Одна из них была якобы вызвана дебошем и оргией, устроенной Рудольфом и группой молодых аристократов, среди которых находились члены императорского дома, в отеле в Зальцбурге.) Кронпринц пил, его поведение становилось все менее уравновешенным и предсказуемым. Он не переставал мечтать о реформах, о том, как, став императором, все изменит, но сам чувствовал, что этим мечтам, видимо, не суждено стать реальностью — не только из-за отца, который не собирался ни умирать, ни отказываться от власти, но и в силу того, что здоровье самого Рудольфа быстро ухудшалось. Он страдал болями в суставах, бессонницей, у него то и дело воспалялись глаза, болело сердце...

Боли Рудольф глушил алкоголем, к которому впоследствии добавился морфий. К 30 годам кронпринц представлял собой человека, чье физическое и психическое состояние не давало надежд на долгую жизнь.

В июне 1888 г., процарствовав всего три месяца, умер от рака гортани германский император Фридрих III — либерально настроенный монарх, которого Рудольф глубоко уважал и с которым надеялся, став императором, изменить облик Европы. Преемник Фридриха, Вильгельм II, был ровесником кронпринца, но отношения между ними не сложились с момента знакомства. Рудольф стал высказываться против союза с Германией, которой теперь правила, по его выражению, «горячая голова», за что получил новую выволочку от отца.

Наследник все чаще впадал в депрессию и мечтал о смерти. «С каждым годом я старею, становлюсь все менее свежим и работоспособным, — жаловался он, — ведь неизбежная ежедневная деятельность, вечная подготовка и ожидание больших перемен притупляют творческие силы». Своим приближенным он признавался, что чувствует себя закоренелым неудачником, планам которого не суждено сбыться. Одной из своих любовниц, даме полусвета Мицци Каспар, Рудольф предложил вместе с ним покончить жизнь самоубийством; Мицци, далекая от столь мрачных настроений, подняла его на смех.

Зато подобные мысли, видимо, пришлись по душе другой близкой знакомой кронпринца — юной баронессе Марии Вечера. 17-летняя девушка влюбилась в Рудольфа, окруженного, несмотря на довольно заурядную внешность, славой покорителя сердец, романтика и бунтаря. Марш сознательно пошла на сближение с наследником — роль сводницы при этом сыграла некая графиня Лариш, по слухам, сама бывшая когда-то любовницей Рудольфа, — однако именно он выглядит в истории их недолгих отношений циничным и бессердечным.
Изображение

Романтическая версия смерти Рудольфа и Марии, согласно которой влюбленные покончили с собой, поняв, что не могут рассчитывать на развод принца со Стефанией и последующий морганатический брак с Марией (которая якобы была беременна), не выдерживает критики. О Марии ровным счетом ничего не говорится в предсмертных письмах Рудольфа; он практически не упоминал о ней и в разговорах с друзьями. Хотя в последние годы жизни наследник престола действительно задумывался над тем, как официально покончить с браком, которого фактически уже не существовало, едва ли он намеревался развестись именно из-за Марии Вечера. Вряд ли усталый, больной и пресыщенный 30-летний мужчина мог до такой степени увлечься молоденькой баронессой.

Как бы то ни было, 30 января 1889 г. в охотничьем домике Майерлинг под Веной раздались выстрелы. Приближенные Рудольфа нашли его в спальне мертвым с раной на голове, произведенной, как потом удостоверили врачи, выстрелом в правый висок. Рядом лежало тело Марии Вечера — также со смертельным огнестрельным ранением. Судя по всему, Рудольф застрелился через несколько минут после того, как убил свою любовницу — возможно, с ее согласия. Тем не менее ни одна из бесчисленных книг и статей о трагедии в Майерлинге, вышедших за минувшие с того времени сто с лишним лет, не может похвастаться ни основанной на неопровержимых доказательствах реконструкцией случившегося в спальне кронпринца, ни убедительным обоснованием причин смерти Рудольфа и Марии.

Упоминались и личные, и политические мотивы, предполагалось даже, что самоубийство наследника на самом деле было убийством — то ли, как сказали бы сегодня, «заказным», то ли случайным (чему противоречит тот факт, что Рудольф заранее написал предсмертные письма жене, матери, сестре и друзьям; для отца у него не нашлось ни строчки). Много раз обыгрывалась загадочная фраза, проскользнувшая в одном из писем — о том, что только смерть «может спасти мое доброе имя». И все же события в Майерлинге остаются исторической загадкой, которая, видимо, никогда не будет разгадана до конца.

Кстати, перед смертью кронпринц оставил и своего рода политическое пророчество, написав Марии Валерии:
«Однажды, когда папа навсегда закроет глаза, в Австрии станет очень неуютно. Я слишком хорошо знаю, что произойдет, и советую вам после этого уехать».
Возможно, это был намек на Франца Фердинанда, племянника императора, который после смерти Рудольфа стал вторым по очередности наследником — а фактически первым, поскольку его отца, тихого и набожного Карла Людвига, никто не брал в расчет. С Францем Фердинандом у Рудольфа одно время были приятельские отношения, но затем между ними произошел разлад.

Родителям Рудольфа сообщили о гибели наследника через несколько часов. Характерно, что ни примчавшийся из Майерлинга со страшной новостью приближенный кронпринца граф Хойош, ни генерал-адъютант императора граф Паар не нашли в себе мужества самим сказать о случившемся Францу Иосифу. Пошли к императрице. Именно она и рассказала мужу обо всем.

После этого венский двор повел себя так, как, наверное, и следовало ожидать от Габсбургов: было сделано все возможное, чтобы «не запятнать репутацию династии», а значит — скрыть обстоятельства-смерти наследника престола, о баронессе Вечера же не упоминать вовсе. (Родственникам приказали похоронить девушку как можно скорее и с соблюдением строгой тайны, что и было сделано.) Майерлинг оцепили жандармы. После того, как тело наследника торжественно перевезли в Вену, а формальное Расследование было закончено, уютный охотничий домик, как и его бывшего обитателя, ждала смерть: он был отдан в распоряжение женского монастыря и капитально перестроен, причем на месте спальни, где прошли последние минуты жизни Рудольфа и Марии Вечера, оказалась часовня, а на месте кровати, где нашли их тела, поставили алтарь. Несколько раз в годовщину гибели сына Франц Иосиф и Елизавета приезжали туда и подолгу молились.

По распоряжению свыше австрийские газеты писали о смерти наследника глухо и невнятно, хотя за границей вовсю смаковались подробности трагедии в Майерлинге — зачастую искаженные невероятным образом. В первые дни февраля 1889 г. между Веной и папским престолом шли интенсивные переговоры о том, чтобы позволить похоронить Рудольфа — убийцу и самоубийцу — по католическому обряду. На этих переговорах в ход был пущен весь арсенал политических ухищрений, граничащих с шантажом. В конце концов злополучный наследник был, как и остальные Габсбурги, погребен в склепе церкви капуцинов. Изуродованную выстрелом голову венчала белая повязка, кое-как прикрытая траурными венками.

На похоронах сына Франц Иосиф словно окаменел — но в последний момент не выдержал, рыдая, припал к гробу Рудольфа, после чего поднялся и, опустив голову, быстро вышел из склепа. Знал ли он о строках из письма кронпринца матери, в которых тот признавался, что «недостоин быть его сыном» ? Что творилось в душе императора в день похорон и позже, когда он размышлял о трагической судьбе Рудольфа? Была ли это лишь скорбь, или к ней примешивались другие чувства — недоумения, вины (в конце концов он, Франц Иосиф, принес обязанности отца в жертву делам монарха), а может быть, даже обиды? Ведь, исходя из суровой династической логики, Рудольф своим самоубийством предал — семью, отца и себя самого, поскольку предпочел печальную свободу отчаявшегося человека обязанностям члена династии Габсбургов, которым полностью подчинил свою жизнь император.

О Рудольфе как будто забыли. До 1918 г. в Австро-Венгрии считалось дурным тоном вспоминать о злосчастном наследнике. Только потом, когда государство Габсбургов перестало существовать, о кронпринце и Майерлинге стали много говорить и писать. Но качество значительной части этих «свидетельств» ‹‹воспоминаний» часто наводило серьезных историков на мысль о том, что иногда молчание и забвение действительно являются благом...
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Не в троне счастье

Новое сообщение ZHAN » 17 сен 2018, 09:42

Лето 1867 г. стало одним из самых счастливых в жизни Франца Иосифа. Конфликт с Венгрией был благополучно разрешен, юристы и законодатели отшлифовывали параграфы законов, на которых отныне должно было основываться новое устройство дунайской монархии, в Буде на уже лысеющую голову императора и короля торжественно возложили корону св. Стефана, но главное — рядом с ним снова была его Сиси. Монаршья чета на 14-м году брака переживала нечто вроде второго медового месяца. Его плодом стала младшая дочь — Марш Валерия, любимый ребенок Елизаветы, родившаяся 22 апреля 1868 г. в Венгрии, любимой стране императрицы.

Подобные недели семейной идиллии выпадали на долю Франца Иосифа совсем нечасто. Характер его супруги, отмеченный многими странностями, с течением времени отнюдь не улучшался. Длительный конфликт Елизаветы с матерью императора, эрцгерцогиней Софией, привел к тому, что Сиси, никогда не чувствовавшая себя в Вене дома, стала все чаще уезжать из столицы. В жизни императрицы было несколько страстей: путешествия, верховая езда, забота о своей внешности, Венгрия и поэзия Генриха Гейне. К несчастью для Франца Иосифа, ему не удалось попасть в число увлечений собственной жены. В этом, наверное, был отчасти виноват он сам: неизменно любящий, но сухой и сдержанный, к тому же постоянно занятый государственными делами, император вряд ли мог вызвать страсть у такой романтической особы, как Сиси. Гораздо привлекательнее для нее был иной тип мужчины — горячий, эмоциональный, остроумный, взрывной... Воплощением всех этих качеств являлся граф Дьюла Андраши, во многом обязанный своей великолепной Карьерой той симпатии, если не сказать больше, которую к нему питала императрица. Вокруг отношений Елизаветы и Анд-Раши ходило немало слухов, но скорее всего все ограничилось платонической влюбленностью Сиси в статного венгра.

Позднее Елизавете приписывали любовные связи с британским офицером Бэем Миддлтоном, с которым во время поездки по Англии она совершала длительные верховые прогулки, с неким загадочным красавцем-графом, который одно время появлялся в ее свите, и даже с королем Баварии Людвигом II — еще одним романтиком на троне, который к концу жизни сошел с ума и в 1886 г. утопился в озере, что стало сильнейшим ударом для Сиси... Однако сведения о романах Елизаветы почти наверняка можно отнести к разряду светских сплетен: судя по всему, императрица была весьма холодной дамой и в сексуальном, и — во многих отношениях — эмоциональном плане. До конца жизни у Елизаветы так и не появился настоящий душевный контакт ни с Рудольфом, ни со старшей дочерью Гизелой. В 1873 г. 16-летняя Гизела была выдана замуж за баварского принца Леопольда, причем во время свадебной церемонии императрица сделала все возможное, чтобы затмить дочь красотой и нарядом и привлечь к себе всеобщее внимание, что ей вполне удалось.

Впрочем, трудно всерьез осуждать Сиси. Она просто не была создана для семейной жизни, поскольку оставалась психически нестабильным человеком. Неустойчивость ее нервной системы доставляла наибольшие страдания ей самой. Постоянные недомогания, которые испытывала императрица во время своего нечастого пребывания в Вене, явно носили характер невроза: стоило ей удалиться из нелюбимой столицы, как словно по волшебству исчезали куда-то навязчивая анорексия и головные боли, вновь появлялись силы и интерес к жизни... Она любила одиночество, но не могла подолгу оставаться на одном месте, а потому колесила по Европе, вызывая толки и пересуды в политических кругах и аристократических салонах разных стран. Главными психологическими проблемами императрицы были меланхолия и душевная неудовлетворенность. Так, очарованная красотой греческого острова Корфу, она уговорила Франца Иосифа построить там для нее великолепную виллу Ахиллеон, но, пробыв на ней очень недолго, уехала и впоследствии просила императора продать Ахиллеон.
‹‹...Она думала прежде всего о себе. С удовольствием пользовалась выгодами, которые приносило ее высокое положение, но не желала исполнять обязанности, связанные с этим положением»
(Bankl Н. Nemoci Habsburku. Z chorobopisu velke panovnicke dynastie. Praha, 2000).

Подобные суждения историков и беллетристов звучат слишком категорично, хоть и не лишены оснований. Сиси действительно ненавидела церемонии и приемы, стремилась как можно реже появляться рядом с мужем на официальных мероприятиях, что часто ставило Франца Иосифа в неудобное и неприятное положение (за спиной императора раздавались злые шуточки о «соломенном вдовце»). Однако вряд ли мотивом действий императрицы был сознательный протест или холодный эгоизм. Елизавета стремилась к свободе, но не могла найти ее — не потому, что габсбургский двор был для нее «золотой клеткой», а потому, что тюрьму представляла собой ее собственная душа.

Романтический ореол, по сей день окружающий фигуру Сиси, не позволил многим писавшим о ней высказать «крамольную» мысль: императрица была психически не совсем нормальна, и именно это послужило главной причиной краха семейной жизни австрийской монаршей четы. Франц Иосиф, реалист до мозга костей, человек долга, который обладал невероятной самодисциплиной, доходившей до самоотверженности, был полной противоположностью Сиси, с детства привыкшей к жизни «птиц небесных, иже не сеют и в житницы не собирают». Отклонения в психике императрицы превратили эту привычку в странный образ жизни, от которого она не могла, да и не хотела избавиться.

Чувства сыграли с Францем Иосифом злую шутку: женившись по любви, император обрек себя на одиночество. Он писал Елизавете — на Корфу, в Италию, в Англию, в Швейцарию, всюду, куда влекла ее страсть к бесконечным и бессмысленным перемещениям, и сквозь привычную сдержанность прорывалась страшная тоска мужчины, который был обречен даже не на несчастную любовь, а на еще большую муку — обладать, не обладая:
«Если бы ты приехала, я был бы бесконечно счастлив... Милый ангел, сейчас я снова наедине со всеми своими заботами и скучаю по тебе. Приезжай навестить меня, если позволит здоровье... Я очень люблю тебя... Будь осторожна, особенно при поездках верхом, ведь я очень о тебе беспокоюсь...»
Будучи обыкновенным, хоть и коронованным, мужчиной, Франц Иосиф, конечно, находил себе «утешения» во время долгих разлук с Сиси. Примерно 10 лет продолжалась его связь с Анной Наговски — молодой женой железнодорожного чиновника, родившей двоих детей, которые были, скорее всего, детьми Франца Иосифа. Император косвенно сам признал свое отцовство, подарив Анне после рождения дочери Елены в 1883 г. очень большую сумму в 100 тысяч флоринов. Однако в 1886 г. встречи с Анной прекратились: у императора появилось новое увлечение — Катарина Шратт, остававшаяся подругой Франца Иосифа до конца его дней.

Катарина, происходившая из зажиточной мещанской семьи, родилась в 1853 г. — в год, когда молодой Франц Иосиф влюбился в Сиси. В юности она избрала театральную карьеру и к середине 70-х гг. стала одной из самых известных венских актрис. Император впервые увидел ее на сцене Бургтеатра в конце 1873 г.— в шекспировском «Укрощении строптивой». Шесть лет спустя Катарина, которая не отличалась ослепительной красотой, но была чрезвычайно обаятельна, а потому имела множество поклонников, неожиданно вышла замуж за одного из них — сидевшего по уши в долгах венгерского барона Николауса Киша фон Иттебе. Спустя год она родила сына, и вскоре брак распался, хотя формально Катарина оставалась супругой Киша еще долгие годы. В конце 1883 г. госпожа Шратт (она предпочитала называть себя девичьей фамилией) подписала выгодный контракт с венским придворным театром. Как полагалось в таких случаях, актриса испросила аудиенции у императора, чтобы поблагодарить его за высокую честь быть членом придворной труппы. Судя по всему, именно во время аудиенции симпатичная и раскрепощенная, но в то же время почтительная Катарина произвела сильное впечатление на Франца Иосифа. Он все чаще стал появляться в театре на спектаклях с ее участием.

С 1886г. их отношения перешли в новую стадию: император начал наносить актрисе частные визиты. В них не было ничего фривольного — просто разговоры за чашкой кофе, театральные и городские слухи и сплетни в живом изложении фрау Катарины, вообще жизнь с той ее стороны, которая оставалась закрытой для Франца Иосифа, погруженного в мир государственных дел, официальных мероприятий и рутинной чиновничьей работы за письменным столом. Елизавета не имела ничего против отношений своего мужа с молодой актрисой и даже «маскировала» эти отношения, так как мадам Шратт официально считалась подругой императрицы, и они действительно достаточно тепло относились друг к другу. Сиси не только не приходило в голову ревновать — наоборот, она была очень довольна тем, что во время ее продолжительных вояжей муж не чувствует себя одиноким и брошенным. Франц Иосиф же был просто счастлив: в доме Катарины Шратт в венском Хитцинге он нашел домашнее тепло, уют и спокойствие — все то, чего за 44 года брака так и не смогла дать ему его обожаемая Сиси.

Францу Иосифу и его окружению удалось придать связи императора и актрисы настолько приличный и благородный вид, что в обществе эту связь воспринимали как нечто само собой разумеющееся и не бросающее никакой тени на репутацию монарха и его семьи. Более того, детали отношений Франца Иосифа и Катарины были окутаны таким туманом, что по сей день неясно, была ли актриса всего лишь подругой и платоническим увлечением пожилого императора или же чем-то большим. Известно, что в 1888 г. они обменялись письмами, в которых вопрос об их дальнейших отношениях был затронут — и решен Францем Иосифом так: «Я люблю свою жену и не хотел бы злоупотреблять ее доверием и ее дружбой к Вам». Заметив, что он «слишком стар для чувств братской дружбы», император добавил, что хотел бы стать для Катарины «другом-отцом», но при этом не очень-mo по-отцовски признался, что «обожает» ее.

Последующие письма Франца Иосифа госпоже Шратт, особенно после размолвки, случившейся между ними в 1900 г., свидетельствуют о том, что «отцовская дружба» Франца Иосифа все-таки была поздней любовью, скрасившей довольно грустную старость императора.

«Я думаю о Вас с такой тоской и так часто вспоминаю о былых, лучших временах... — писал он своей Подруге, покинувшей Вену после того, как Франц Иосиф не пошел Навстречу ее просьбам уволить директора Бургтеатра, с которым Катарина поссорилась. — По утрам первая моя мысль всегда принадлежала Вам... Надежда увидеть Вас, быть в Вашем милом обществе всегда была для меня утешением и придавала мне силы, а теперь на старости лет я вынужден оставаться в одиночестве... Не верю, чтобы Вы этого хотели, Ваше доброе сердце не позволит этого».

Переписка Франца Иосифа с женщинами, которых он любил, Елизаветой и Катариной Шратт, производит странное впечатление: человек, имевший право приказывать 50 миллионам подданных, выступал по отношению к этим двум дамам в роли скромного просителя. Однако, к чести императора и его женщин, он никогда не позволял им оказывать влияние на политические решения — а они, за редчайшим исключением, к этому не стремились.

Между тем Сиси в последние годы жизни еще больше отдалилась от своего супруга. Они по-прежнему обменивались неясными письмами, иногда встречались, но в целом стали почти чужими людьми. Самоубийство кронпринца Рудольфа в 1889 г. потрясло и без того хрупкую психику Елизаветы; с тех пор ее поведение стало еще более странным, а тоска и мечты о смерти окончательно завладели душой императрицы. «Ад порой ждет человека уже на земле», — как-то заметила она. В последний раз супруги были вместе в июле 1898 г.— в том самом Ишле, где когда-то познакомились. Франц Иосиф был в штатском; привыкший к военной форме, он чувствовал себя не в своей тарелке. Они долго гуляли по аллеям парка — две фигуры в черном, грустные тени прошлого. Вскоре Сиси уехала в Швейцарию, к Женевскому озеру; Франц Иосиф вернулся в Вену. Обязанности монарха превыше всего — это Франц Иосиф твердо усвоил еще в ранней юности.

В половине пятого вечера 10 сентября 1898 г. генерал-адъютант императора граф Паар вошел в кабинет Франца Иосифа. Он принес телеграмму из Женевы, в которой значилось: «Ее Величество императрица тяжело ранена». Через несколько минут явился другой адъютант — со следующей телеграммой: «Ее Величество императрица скончалась». Франц Иосиф медленно опустился на стул и пробормотал: «Похоже, в этой жизни ничто меня не миновало...»

Вскоре стали известны подробности случившегося: императрица в сопровождении придворной дамы направлялась на пароход, который должен был доставить ее в Монтрё. На набережной к ней подбежал бедно одетый, всклокоченный молодой человек, сильно ударил в грудь и тут же скрылся. Императрица упала, но быстро поднялась и, спросив фрейлину, чего же хотел «этот страшный человек», в недоумении продолжила путь. Лишь 15 минут спустя, уже на борту парохода, Елизавете стало плохо, она потеряла сознание и через некоторое время скончалась.

На груди императрицы, в области сердца, нашли небольшую, почти не кровоточившую ранку. Как оказалось, убийца, итальянский анархист Луиджи Луккени, ударил ее остро заточенным напильником. Целью Луккени не была именно австрийская императрица: на допросе итальянец, арестованный через несколько минут после покушения, признался, что хотел совершить «выдающийся поступок во имя освобождения человечества». Наиболее подходящим Луккени казалось убийство какой-нибудь высокопоставленной особы. Елизавета, оказавшаяся в Женеве в одно время с молодым анархистом, была в этом смысле наилучшей мишенью. Швейцарский суд приговорил Луккени к пожизненному заключению. В 1910 г. убийца Сиси повесился в тюремной камере.

«Как я любил эту женщину!» — вырвалось у Франца Иосифа вскоре после получения страшного известия. В целом, однако, привычная сдержанность, принимаемая многими за холодность, не изменила императору. Через три дня после смерти Елизаветы Мария Валерия писала в дневнике об отце: «Все это время он работает как обычно и сам распоряжается обо всем, что должно быть сделано в соответствии с [траурным] церемониалом». Франц Иосиф с его застегнутой на все пуговицы душой не смел открыто выражать свое горе и не желал сочувственных слов даже от самых близких людей. Да при габсбургском дворе и не принято было открыто проявлять свои чувства. «Вижу, как он страдает, но бессильно стою перед этой болью, не имея никаких средств облегчить ее, кроме старых традиционных шаблонов...» — сокрушалась Мария Валерия. Монарх во Франце Иосифе не победил, а лишь подавил человека. Но человек отомстил монарху — Щекой и одиночеством.

Еще при жизни императрица Елизавета стала фигурой почти мифической. После ее смерти «миф Сиси» расцвел пышным цветом стараниями самых разных людей — от мадьярских политиков, чтивших в Елизавете свою покровительницу, до противников габсбургской власти, приписывавших ей чуть ли не революционные настроения, и бульварных романистов, видевших в «романтической императрице» неисчерпаемый источник своего сомнительного вдохновения. До сих пор на могиле Сиси в склепе венской церкви капуцинов множество венков (большинство украшено лентами венгерских национальных цветов). Однако эти почести воздаются «мифу Сиси», прекрасной даме со знаменитого портрета Винтерхальтера, а не реальной исторической фигуре — одинокой, несчастной, одаренной, но неуравновешенной женщине, которая так и не сумела стать ни хорошей женой, ни доброй матерью, ни настоящей императрицей. Зато ей удалось превратиться в символ эпохи, живое знамение приближающегося заката государства Габсбургов и всей старой Европы.
«Fin de siecle дунайской монархии нашел свое воплощение в Елизавете, не желавшей жить как императрица»
(Hamann В. Alzbeta: Cisarovna proti sve vuli. Praha, 1997).
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Опоры трона

Новое сообщение ZHAN » 18 сен 2018, 10:30

«Стоящая армия солдат и сидящая армия чиновников» — таковы были традиционные опоры власти австрийского дома. Бури нового века до основания сотрясали каждую из них.

Армия оставалась «любимой игрушкой» монарха. В одном из манифестов Франц Иосиф провозглашал:
«Моя армия останется такой, какая есть — общей и единой. Верные своей присяге, мои вооруженные силы пойдут дальше по пути безукоризненного исполнения своих обязанностей, проникнутые духом единства и гармонии, который чтит особенности каждого народа, но уничтожает всякие различия — тем, что использует преимущества каждой отдельной нации во имя общего успеха».
Благие пожелания императора — или, скорее, его вера в то, что так было, есть, должно быть и будет — вступали в противоречие с реальностью. Армия постепенно утрачивала то самое единство, которое позволило ей спасти монархию в годы революции 1848—1849 гг. и которое, по убеждению эрцгерцога Альбрехта, было гарантией сохранения власти Габсбургов.

Этнический состав императорских и королевских вооруженных сил становился все более пестрым, что было неудивительно, учитывая многонациональный характер государства. На рубеже XIX—XX вв. из насчитывавшихся в армии 102 пехотных полков 35 были славянскими, 12 — немецкими, 12 — венгерскими и 3 — румынскими, остальные — смешанного состава. В качестве отдельных видов сухопутных войск существовали австрийские (ландвер) и венгерские (гонведы) внутренние войска, а также ополчение — ландштурм, призывавшийся в случае всеобщей мобилизации. К началу XX столетия 29% личного состава армии составляли немцы, 18 — венгры, 15 — чехи, 10 — южные славяне (сербы, хорваты и словенцы), 9 — поляки, 8 — русины (украинцы), по 5 — словаки и румыны и 1% — итальянцы. Но среди офицеров это соотношение было иным: здесь явно доминировали немцы и венгры, из славянских народов были представлены главным образом хорваты, поляки и чехи, но почти не было сербов, румын, словаков и украинцев.

В императорской и королевской армии существовали своего рода «предохранители» против трений между представителями отдельных народов монархии. Так, если в каком-то полку представители той или иной национальности составляли свыше 20% военнослужащих, их язык признавался полковым языком, знание которого (на уровне, необходимом для нормального несения службы) являлось обязательным для всех офицеров и унтер-офицеров данной части. Командным языком при этом (для всех родов войск, кроме венгерских Гонведов) был немецкий, и каждый солдат, не говоря об офицерском составе, должен был знать на этом языке хотя бы набор основных команд и военных терминов. Немецкий являлся также служебным языком армии, т. е. на нем велась переписка между армейскими структурами, им пользовались военные суды, тыловые и хозяйственные службы и т.д.
«Многонациональная армия была изначально создана как организм наднациональный, и, несмотря на ее внешнюю «немецкость», какие-либо проявления национализма в ней не должны были иметь места. Главным сторонником и защитником этого принципа был император».
(Sedivj I. Cesi, ceske zeme a veiled valka. Praha, 2001).

По-настоящему влиять на боевые качества армии межнациональные противоречия стали лишь в последние годы мировой войны. Тем не менее уже раньше начался тревожный процесс: вооруженные силы понемногу лишались той монолитности, на которую надеялся Франц Иосиф. Этому способствовала и демократизация офицерского корпуса: в дуалистической монархии, особенно в Цислейтании, аристократия постепенно утрачивала ведущие позиции в государственном аппарате. Так, в 1880—1910 гг. доля майоров императорской и королевской армии, имевших дворянский титул, снизилась с 37,7% до 18,2%, подполковников — с 38,7% до 26,8%, полковников — с 46,7% до 27%. Если в 1859 г. носителями дворянских титулов были 90% австрийского генералитета, то к концу Первой мировой войны — лишь каждый четвертый генерал (См.: Beak I. Beyond Nationalism. A Social and Political History of the Habsburg Officer Corps 1848—1918. New York — Oxford, 1992).

Хотя большинство военных оставались вполне лояльными подданными императора (поручик Лукаш из «Похождений бравого солдата Швейка» в этом смысле — вполне типичный австрийский офицер), националистические настроения мало-помалу проникали и в офицерскую среду. Особенно ярко это проявилось после 1914 г., когда в результате всеобщей мобилизации и массовой гибели кадровых военных на фронте все большую часть офицерского корпуса стали составлять резервисты — призванные в армию вчерашние учителя, врачи, лавочники, адвокаты, студенты и т. д. К 1 октября 1918 г. из 188 тыс. австрийских и венгерских офицеров только 35 тыс. были кадровыми военными.

Офицер в дунайской монархии был весьма уважаемой персоной. Начиная с 70-х гг. XIX в. любой (!) кадровый военный в чине от лейтенанта и выше мог, например, свободно появляться при дворе. Офицеры получали неплохое жалованье, хотя с течением времени их материальное положение несколько ухудшилось. Единство армии и династии укреплялось и тем, что практически всех молодых эрцгерцогов ждала военная карьера, причем нередко речь шла о службе в полках, весьма отдаленных от «центров цивилизации». Так, эрцгерцог Карл, будущий последний император, служил в небольшом чешском городке Стара-Болеслав, а затем — в совсем уж захолустной Коломне в Восточной Галиции. Тем не менее на членов императорской семьи распространялись несколько иные правила несения воинской службы, чем на простых смертных: их карьера чаще всего была куда более гладкой, да и спрашивать с родственников самого государя по всей строгости их командиры решались далеко не всегда. В результате среди мужской половины дома Габсбургов накануне Первой мировой было несколько десятков фельдмаршалов, генералов и полковников, но очень немногие из них проявили сколько-нибудь заметные полководческие дарования, а деятельность некоторых — например, генерал-фельдмаршала эрцгерцога Фридриха, назначенного во время войны главнокомандующим вооруженными силами монархии, — как мы увидим, даже повредила интересам государства и армии.

Ни в численном, ни в техническом отношении австровенгерская армия не могла быть причислена к наиболее мощным и передовым в Европе, хотя она явно превосходила, например, армии Италии, Османской империи и балканских государств. В 1902 г. 31 пехотная и 5 кавалерийских дивизий были разбиты на 15 корпусов, рассредоточенных по всей монархии, от Вены до Кракова и Сараево. Численность армии в Мирное время по состоянию на 1905 г. составляла 20 с половиной тысяч офицеров и около 337 тысяч нижних чинов при 65 тысячах лошадей и 1048 артиллерийских орудиях. Общее Число военнообязанных в это время равнялось 3 млн. 700 тыс. человек, но только треть от этого количества имела сколько-нибудь удовлетворительную военную подготовку. В Германии же обученными в 1905 г. могли считаться свыше 4 млн. (!) военнообязанных. Призыву в военное время подлежали лишь около 8% подданных Франца Иосифа, в то время как даже в Италии, Сербии и Черногории этот показатель превышал 10%.

Техническая оснащенность армии также оставляла желать лучшего. На протяжении нескольких десятилетий во главе генерального штаба стоял личный друг императора, старый фельдмаршал граф Фридрих фон Бек-Ржиковский. Толковый офицер, обративший на себя внимание Франца Иосифа еще в дни несчастной «семинедельной войны» 1866 г., Бек, почти ровесник своего государя, к началу нового века уже не мог идти в ногу со временем. Армии катастрофически не хватало новых видов оружия, а бюджетные расходы на содержание войск явно не соответствовали международной обстановке, когда из-за соперничества великих держав угроза новой войны в Европе с каждым годом становилась все более ощутимой. Военные расходы Австро-Венгрии в 1906 г. составили 431 млн. немецких марок, причем Франция в том же году потратила на эти цели 940 миллионов марок, Германия — 998 млн., Россия — 1 миллиард 34 млн. и только в Италии этот показатель был ниже, чем в дунайской монархии, — 371 млн. марок. В ноябре 1906 г. под давлением наследника престола Франца Фердинанда император сместил Бека (который получил почетную должность командующего гвардией) и назначил новым шефом генштаба амбициозного генерала Франца Конрада фон Гетцендорфа.

Этот человек стал душой венской «партии ястребов» и сыграл во многом роковую роль в австро-венгерской политике перед мировой войной. Взгляды Конрада фон Гетцендорфа характеризует его диалог с Францем Иосифом во время очередных маневров. Когда в ответ на воинственные речи начальника генштаба, буквально помешанного на идее «превентивной войны» против Италии или Сербии (а лучше против обеих сразу), император заметил (явно погрешив против исторической правды), что «Австрия никогда не начинала войны первой», Конрад воскликнул: «Увы, Ваше Величество!»

Тем не менее благодаря усилиям Конрада австро-венгерская армия в 1906—1914 гг. сделала явный шаг вперед в области оснащенности и боевой подготовки личного состава. Согласно закону, принятому летом 1912 г., численность регулярной армии в военное время увеличивалась с 900 тысяч до полутора миллионов человек (не считая ландвера, резервных частей и ополчения). Заметно возрастали расходы на оборону, были одобрены программы строительства новых укреплений (в частности, в Сараеве и Перемышле), перевооружения флота и развития боевой авиации. Тем не менее в мировую войну Австро-Венгрия, по старой недоброй традиции Габсбургов, вступила недостаточно подготовленной.

Нельзя не отметить и две другие особенности императорских и королевских вооруженных сил, относящиеся уже не к технической и финансовой, а к морально-психологической области. Во-первых, габсбургская армия не воевала почти полвека — после того, как разгром при Садовой отбил у Франца Иосифа охоту к военным авантюрам. (Операция в Боснии и Герцеговине в 1878 г. носила локальный характер.) Отсутствие боевого опыта не могло не отразиться на духе вооруженных сил, и эрцгерцог Франц Фердинанд полагал, что при всей их внешней внушительности австро-венгерские войска не в состоянии вести длительные боевые действия против сильного противника. Конрад фон Гетцендорф считал иначе, и эта разница во взглядах привела к трениям между начальником генштаба и наследником престола. Время показало, что ближе к истине был Франц Фердинанд.

Во-вторых, со времен Радецкого габсбургские военные не знали побед, и это тоже сказывалось на их боевом духе. Офицеры и солдаты австро-венгерской армии в большинстве своем не были трусами, однако армия, не привыкшая побеждать, изначально находится в невыгодном положении при столкновении с любым неприятелем. Франц Иосиф понимал это и неоднократно заявлял, что его политика — это политика мира, чем доводил до исступления Конрада фон Гетцендорфа и его сторонников. Император рассматривал войска в первую очередь как своего рода цемент, скрепляющий здание монархии, которое все сильнее шаталось под напором националистических страстей. Но в Июле 1914 г. престарелому монарху не хватило воли и решительности для того, чтобы избежать войны...
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Опоры трона

Новое сообщение ZHAN » 18 сен 2018, 10:31

Весьма своеобразным социальным слоем было гражданское чиновничество дунайской монархии — другая опора габсбургского трона. Главным чиновником государства являлся сам император, большую часть времени проводивший за письменным столом в своем кабинете в Хофбурге (в последние годы жизни — в Шёнбрунне). Объем работы, выполнявшейся монархом, был огромен. Однако Франц Иосиф не очень-то умел отделять главное от второстепенного и уделял равное внимание как законопроекту о введении всеобщего избирательного права в Цислейтании (1906), так и какой-нибудь инструкции о числе пуговиц и нашивок на мундирах нижних чинов ландвера. Впрочем, у императора были свои любимые и нелюбимые темы: с особым рвением он занимался всем, что касалось армии и внешней политики, а вот в политике внутренней сосредотачивался лишь на наиболее существенных вопросах, оставляя довольно большой простор для действий правительствам обеих частей монархии. Правда, именно такое «разделение труда» и предполагала конституция 1867 г.

Как и династия, австрийское чиновничество оставалось наднациональным. Хотя в западной части монархии официальным языком был немецкий (кроме Галиции, а после 1905 г. отчасти также Моравии), говорить о какой-либо целенаправленной политике германизации, проводимой властями, вплоть до 1914 г. нельзя: употребление немецкого языка являлось скорее технической необходимостью, делавшей деятельность бюрократического аппарата Цислейтании более эффективной. Что касается взглядов и убеждений большинства императорских чиновников, то они претерпели не слишком заметные изменения со. времен Иосифа II и даже Марии Терезии: главным принципом, на котором основывалась деятельность австрийского бюрократического аппарата, была безусловная лояльность монарху и династии. В этом, очевидно, и заключалась одна из главных проблем Австро-Венгрии: те, кто отвечал за проведение в жизнь государственной политики, как правило, мыслили категориями абсолютистской империи, каковой дунайская монархия после 1867 г. более не являлась.
«Лояльность императору Францу Иосифу означала преданность ему лично, но не составную часть [более широкого понятия] лояльности габсбургскому... государству»
(WankS. The Nationalities Question in the Habsburg Monarchy: Reflections on the Historical Record // Published in 1997 by the Center for Austrian Studies, Minnesota University, USA. Working paper 93-3.)

Дуалистическая монархия, будучи де-факто многонациональным постимперским государством, хоть и сохранившим многие черты «континентальной полиэтничной империи классического типа», никак не могла выработать жизнеспособную Staatsidee, государственную идею, которая дополнила и приспособила бы к требованиям нового времени древнюю династическую идею Габсбургов.

В венгерской части монархии ситуация была еще более сложной. Здесь государственный аппарат, состоявший главным образом из мадьяр или мадьяризованных представителей других народов, являлся проводником одновременно традиционной габсбургской и национальной венгерской политики. Степень бюрократической централизации в Транслейтании была выше, чем на западе монархии, методы работы государственных структур в целом напоминали австрийские, однако все это было сдобрено большой дозой венгерского национализма, делавшего мадьяризацию основой политики властей королевства. Бюрократический аппарат Венгрии был в гораздо меньшей степени склонен к достижению компромиссов, особенно в вопросах межнациональных отношений, и полностью подчинен интересам мадьярской буржуазно-аристократической олигархии, располагавшей всей полнотой власти в стране. Дворянство продолжало играть первую скрипку в делах государственного управления, а высшие посты в госаппарате как бы передавались по наследству: должности членов правительства из поколения в поколение занимали представители политически активных и влиятельных семейств Тиса, Андраши, Кароли, Аппоньи, Баттяни и др.

Стиль работы высших эшелонов австрийской и венгерской бюрократии был неодинаков в разных ведомствах и при разных начальниках. Так, на венской Балльхаусплатц, в министерстве иностранных дел, период кропотливой рутинной работы при суховатом дисциплинированном педанте Г. Кальноки (министр в 1881—1895) сменился более непринужденной атмосферой при жизнелюбе А. Голуховском (1895—1906). Его преемник А. Эренталь (1906—1912) придерживался авторитарных методов руководства, а ставший министром после смерти Эренталя Л. Берхтольд (1912—1915), наоборот, предпочитал коллегиальность. Тем не менее нечто общее в работе практически всех ведомств монархии было.

Во-первых, оставался жив йозефинистский дух просвещенной бюрократии, носители которого были уверены в том, что данные «сверху» правильно составленные и строго соблюдаемые законы способны регулировать жизнь общества в интересах управляющих и на благо управляемых. Законы Австро-Венгрии действительно были достаточно либеральны, но в то же время настолько консервативны, чтобы исключить возможность реального демократического контроля за деятельностью государственного аппарата.
«Влиятельность австрийского чиновничества... была обусловлена тем, что конституционные органы законодательной власти, т. е. рейхсрат и ландтаги, создавались рядом с уже существовавшими традиционными... органами власти исполнительной. Эта двойственность государственного управления и самоуправления была одной из характерных черт австрийской системы власти. Существенным при этом было то, что исполнительные органы, как местные, так и центральные, хоть и находились до некоторой степени под общественным контролем и формально не могли действовать по собственному произволу, тем не менее оставались центром тяжести государственного аппарата. Исполнительная власть интерпретировала законодательство и в своей повседневной практике сама определяла формы и методы практического применения законов... Чем ниже по ступенькам государственной иерархии, тем больше была реальная власть конкретного чиновника».
(Urban О. Frantisek Josef I. Praha, 1999).

Во-вторых, австрийская бюрократия, в отличие от опруссаченной германской, всегда была, с одной стороны, менее дисциплинированной, но с другой — более мягкой, допускавшей возможность разрешения конфликтных ситуаций не только распоряжениями вышестоящих инстанций, начиная с императора, но и путем взаимной договоренности конфликтующих сторон (как, например, случилось при урегулировании языковой проблемы в Моравии в 1905-м и Буковине в 1910 г.)- Такая гибкость бюрократического аппарата имела и свои теневые стороны — в первую очередь знаменитую «австрийскую лень», стремление дать событиям естественный ход, надеясь на то, что время само разрешит возникшие проблемы ко всеобщему удовольствию. Как правило, подобные ожидания не оправдывались. Тем не менее трудно не согласиться с выводом чешского историка Ф. Шамалика:
«Просвещенные бюрократы в Австрии, в отличие от своих на первый взгляд куда более успешных прусских коллег, сохранили больше... сдержанности и скептицизма, прагматизма и здравого смысла, что, с одной стороны, нашло свое выражение в духе терпимости и размахе пресловутой «австрийской безалаберности», но с другой стороны — защитило общество от... подчинения гражданских прав и свобод полумистическому культу государства и иерархии... Австрийская традиция — в отличие от прусской — смогла сохранить более трезвый, инструменталистский подход к государству...»
(Samalik F. Uvahy о dejindch ceskepolitiky. Praha, 1996).

Если сопоставить множество свидетельств и воспоминаний людей, живших в первые годы XX в. в разных европейских странах, нетрудно прийти к выводу, что в Австро-Венгрии государственный аппарат, в первую очередь гражданские ведомства, вел себя относительно цивилизованно и оставлял индивиду достаточно свободы и простора для действий — во всяком случае, куда больше, чем в чрезмерно милитаризованной Германии или самодержавной России. Коррупция, естественно, была свойственна чиновникам практически во всех странах, но ее уровень в государстве Габсбургов, особенно в западной его части, не шел ни в какое сравнение, например, с той же Россией, Италией или Испанией. Дуалистическая монархия была правовым государством, и даже те случаи, когда власти действовали в обход обычных законов, были предусмотрены законами чрезвычайными (наиболее известной была статья 14 «декабрьской конституции» 1867 г. позволявшая императору в кризисных ситуациях управлять западной частью монархии, не советуясь с законодательной властью; на Венгрию действие этой статьи не распространялось).

Все изменилось после 1914 г., когда рейхсрат был надолго распущен, полномочия многих гражданских учреждений переданы военным властям, в ряде областей монархии введено чрезвычайное положение и резко ограничены гражданские свободы. В постах, посвященных Первой мировой войне, об этом будет сказано достаточно подробно, пока же отметим, что именно с началом войны сошел на нет просвещенный дух австрийской бюрократии, а власть закона сменилась властью грубой силы.

Конец старого австрийского чиновничества, умиравшего вместе с монархией, блестяще описан в «ностальгических» романах Йозефа Рота «Капуцинский склеп» и «Марш Радецкого». Главный герой последнего, глава одного из многочисленных австрийских округов барон Франц фон Тротта — типичный бюрократ средней руки, лояльный, честный, консервативный и несколько закосневший чиновник, этакий Франц Иосиф в миниатюре (автор намеренно придал своему персонажу сходство с императором, вплоть до пышных бакенбардов, впрочем, действительно популярных в чиновной среде эпохи Франца Иосифа). Тротта окружен разными людьми, многие из которых высказывают «крамольные» идеи, не верят в будущее монархии — и постепенно вера в стабильность и вечность государства, которому он служит, покидает и душу чиновника. На войне гибнет его сын, Австро-Венгрия понемногу катится в пропасть, и в этих условиях ежедневная погруженность окружного администратора в бумажные дела напоминает попытку заслониться зонтиком от летящей бомбы-
«Каждый день он шел на работу. Никто не мог и представить себе, что господин фон Тротта уже ни во что не верит... Он напоминал виртуоза, в котором погас огонь, в чьей душе темно и пусто, но чьи пальцы с холодным, давно усвоенным мастерством находят верные тона»
. Йозеф Рот заставил своего персонажа умереть в тот день, когда Франц Иосиф I был похоронен в склепе венской церкви капуцинов. Жизнь обыкновенного чиновника закончилась одновременно с жизнью чиновника-императора и почти одновременно с историей империи, одним из столпов которой была просвещенная консервативная бюрократия. Новая эпоха больше не нуждалась в ней.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Подрыватели устоев

Новое сообщение ZHAN » 19 сен 2018, 10:47

После падения кабинета К. Бадени (1897) монархия вступила в период политической нестабильности, когда работа рейхсрата была парализована стычками депутатов разных национальностей. Особенно ожесточенными оказались столкновения между немцами и чехами. Противоречия между ними не сводились лишь к вопросам употребления того или иного языка в качестве официального; это был, по справедливому замечанию А. Дж. Тэйлора,
«конфликт между двумя нациями с собственными историческими традициями, столкновение королевства св. Вацлава со Священной Римской империей германской нации. Он не мог быть разрешен мирным путем»
(Taylor, 214 —215).

Будущий основатель Чехословакии профессор Т. Г. Масарик, ставший на рубеже XIX—XX вв. одной из видных фигур чешской политики, писал в 1899 г. своему более консервативно настроенному коллеге К. Крамаржу:
«Главное: вы боитесь за Австрию! Я — нет. Палацкий сказал: были мы до Австрии, будем и после нее. Но если у Палацкого это была лишь фраза, то я хочу, чтобы это был — факт».
Чехи бросили вызов положению австро-немцев как привилегированной нации, и разрешение конфликта в их пользу могло поставить под сомнение сам принцип разделения народов монархии на привилегированные и «остальные», на котором держалась дуалистическая система. Это понимали не только чешские и австро-немецкие политики, но и представители других национальностей. В результате формировавшиеся политические элиты других славянских народов стали все чаще выдвигать требования, аналогичные чешским, в своих провинциях. Эти требования наталкивались на ожесточенное сопротивление «исторических» наций — венгров в Транслейтании, поляков в Галиции, немцев в Крайне (провинции, населенной главным образом словенцами), итальянцев в Далмации и т. д. В 1897—1900 гг. усилились признаки раскола народов монархии на два лагеря. Разрыв между.ними увеличивался в последующие годы, Несмотря на усилия властей по сохранению внутреннего мира.

Тем не менее в 1900 г. внутриполитическая обстановка еще не казалась безнадежной. Стремясь восстановить эффективность государственного управления, император в очередной раз сделал ставку на лояльную наднациональную бюрократию, назначив премьер-министром Цислейтании Эрнста фон Кёрбера — одного из самых способных представителей австрийского высшего чиновничества. Казалось, появилась давно ожидавшаяся консерваторами «твердая рука», способная навести порядок в запутанных австрийских делах. Кёрбер напоминал своего современника П. А. Столыпина: он тоже полагал, что укрепление благосостояния народов монархии будет способствовать смягчению политических противоречий, а потому сосредоточился на экономических и финансовых реформах. В 1902 г. ему удалось — впервые за 4 года — добиться принятия госбюджета законным путем, с одобрения рейхсрата. Тем не менее надежды главы императорского правительства на нормализацию обстановки не оправдалось: парламент вновь вышел из-под контроля, стычки на национальной почве продолжались. В 1904 г. Кёрбер подал в отставку, и после переходного кабинета П. фон Гауча к власти в 1906 г. пришел новый «премьер с идеями» — Макс Владимир фон Бек.

Годом раньше в Моравии удалось прийти к соглашению между местными чехами и немцами, которое многие политики поспешили назвать примером разрешения этнических противоречий для всей монархии. «Моравский компромисс» (1905) заключался в разделении этой провинции на ряд районов, официальным языком в каждом из которых становился язык большинства — соответственно чешский или немецкий.

Выборы в местный ландтаг проходили в двух национальных куриях, причем соотношение депутатов в палате было известно заранее — 73 чеха и 40 немцев. Каждый взрослый обитатель Моравии регистрировался по месту жительства в соответствии со своей национальной принадлежностью — как чех или немец. Таким образом, национальность «низводилась... до уровня некой личной характеристики — такой же, как, например, цвет волос» (Taylor, 214), что должно было способствовать снижению межнациональной напряженности. Однако, как отмечает Р. А. Канн,
«хотя персональный принцип (в решении национального вопроса) и был более тонким и подходящим способом достижения справедливости в отношениях между народами, чем национально-территориальная автономия, в долгосрочной перспективе он не годился... Будучи более справедливым, чем автономия, он имел слишком мало общего с вожделенным [для националистов] национально-государственным самоопределением»
(Капп R А. A History of the Habsburg Empire 1526—1918. L., 1974).

Опыт Моравии имел и ряд других недостатков. Во-первых, пропорция, в которой кресла в ландтаге были разделены между двумя народами, не отражала их реального соотношения: немцы составляли лишь 27% населения Моравии, однако контролировали более трети депутатских мест. Во-вторых, не были учтены интересы представителей других национальностей, живших в провинции; например, местные евреи были вынуждены регистрироваться как чехи или немцы, что впоследствии, после крушения монархии, имело для многих из них печальные последствия. В-третьих, Моравия не относилась к числу земель, обладавших богатыми историческими традициями и имевших потому «принципиальное» значение для того или иного из обитавших там народов. Возможно, по этой причине компромисс стал возможен именно здесь (а в 1910 г. — в отдаленной Буковине, где удалось согласовать интересы сразу четырех народов — поляков, немцев, украинцев и румын), но ничего подобного так и не произошло в провинциях, располагавших большим историческим и политическим весом — например, в Богемии, Галиции или Трансильвании.

Правительство Бека попробовало разрешить конфликты между народами монархии другим способом. Речь шла о введении всеобщего избирательного права, что, как полагали Франц Иосиф и его премьер, помогло бы обуздать националистические страсти в рейхсрате.
«Политическая жизнь австрийской части империи Габсбургов была парализована именно в результате... разделения по национальным интересам... Парламентская система потерпела полный крах, так как ни одно правительство не могло получить большинства в парламенте. Поэтому введение всеобщего избирательного права в 1907 году было не только уступкой соответствующим требованиям, но и отчаянной попыткой мобилизации масс избирателей, которые стали бы голосовать не по национальному признаку (например, за католиков или даже за социалистов), против непримиримых и вечно конфликтующих национальных блоков».
(Хобсбаум Э. Век империи. 1875—1914. Ростов-на-Дону, 1999).

Когда один из богемских аристократов в разговоре с императором стал убеждать его, что результаты всеобщих выборов, могут быть непредсказуемыми, Франц Иосиф спокойно ответил: «Да, наверное, придет много социалистов». Как видим, «красная угроза» представлялась монарху куда менее опасной, чем национализм и сепаратизм.

В мае 1907 г. в Цислейтании впервые состоялось всеобщее прямое равное и тайное голосование на выборах в рейхсрат, в которых имело право участвовать все мужское население западной части монархии в возрасте от 24 лет. Выборы проходили по мажоритарной системе в одномандатных округах. Прогноз старого императора в целом оправдался: из 516 депутатских мест 96 завоевали христианские социалисты и 87 — социал-демократы. Но одержать победу над националистами не удалось: только Немецкий национальный союз, объединявший представителей австро-немецких националистических и либеральных партий, получил 90 кресел в парламенте. Оказались представлены в рейхсрате и младочехи, и польские, словенские, украинские, румынские националисты...

Вторые и последние свободные выборы, состоявшиеся в западной части монархии в 1911 г., не слишком изменили картину. Более того: многие левые, на последовательный интернационализм и лояльность которых рассчитывали при дворе, оказались заражены националистическими настроениями столь же сильно, как их политические противники из либерального лагеря. Таким образом, демократизация избирательной системы в Цислейтании не выполнила ту задачу, которую перед ней ставили император и его помощники. Национализм оказался куда более сильным и опасным противником, чем они предполагали.

Говоря о растущем национализме народов Австро-Венгрии, не стоит, однако, забывать, что вплоть до Первой мировой войны среди сколько-нибудь влиятельных политических сил дунайской монархии не было ни одной, которая открыто выступала бы за ликвидацию государства Габсбургов. Программа австронемецких националистов, одобренная их съездом в 1897 г., требовала административного преобразования монархии и германизации ее западных земель, но не упразднения единого государства. А вышеупомянутый Т. Г. Масарик, критиковавший других политиков за чрезмерную «заботу об Австрии», сам в 1905 г. утверждал:
«Наша (т. е. чешская) политика не может быть успешной, если ее движущей силой не будет подлинная сильная заинтересованность и забота о дальнейшей судьбе Австрии — причем речь идет не о бессознательной пассивной лояльности..., а о культурных и политических усилиях, соответствующих потребностям нашего народа работать во имя совершенствования всей Австрии и ее политического устройства».
Австро-Венгрия, при всех недостатках ее политической системы и бесконечных внутренних противоречиях и конфликтах, тем не менее пока представлялась центральноевропейским народам меньшим злом — государственным образованием, способным развиваться, совершенствоваться и в целом удовлетворительно защищать интересы своих граждан.

Новые тучи на внутриполитическом горизонте монархии начали собираться накануне Первой мировой, когда снова резко обострился чешско-немецкий конфликт. Граф Карл Штюргк, занявший пост главы правительства Цислейтании в 1911 г., не отличался ни политической изворотливостью Тааффе, ни харизматическим обаянием Кёрбера, ни основательностью Бека. После того, как в декабре 1913 г. чешские депутаты рейхсрата вновь прибегли к испытанному средству — бойкоту парламентских заседаний, премьер-министр обратился к императору с просьбой распустить рейхсрат, работа которого в который раз оказалась парализованной, и править западной частью монархии в соответствии со статьей 14, т. е. фактически самодержавно.

16 марта 1914 г. Франц Иосиф удовлетворил пожелание Штюргка. Цислейтания на три года лишилась законодательной ветви власти. Руки у правительства оказались развязаны, однако в целом случившееся
«представляло собой большой шаг назад в политическом развитии монархии»
(Williamson S. R., Jr. Austria-Hungary and the Origins of the First World War. London, 1991).

Трудно сказать, как долго сохранялось бы такое положение в мирное время, однако начавшаяся война лишь усугубила ситуацию, снабдив дополнительными аргументами сторонников «беспарламентского» правления. В 1917 г., когда преемник Франца Иосифа Карл I попытался вернуться к конституционным методам, было слишком поздно: война сделала противоречия между центральноевропейскими народами неразрешимыми.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Подрыватели устоев

Новое сообщение ZHAN » 21 сен 2018, 10:26

Всеобщее избирательное право использовалось Веной в качестве средства политического шантажа при переговорах с руководством Венгрии. Обстановка здесь в первые годы XX в. была не менее напряженной, чем в Цислёйтании. Для восточной части габсбургской монархии были характерны два основных внутриполитических противоречия: с одной стороны, между мадьярами и остальными народами Венгерского королевства, с другой — между элитарно-аристократическим характером венгерской политики, унаследованным от предыдущих эпох, и процессами демократизации, которые протекали по всей Европе и не обошли стороной Венгрию.

Всеобщее избирательное право угрожало как монополии мадьярского этноса на власть в исторической Венгрии (при том, что в 1910 г. мадьяры составляли лишь 48% населения Венгерского королевства и 20% всех жителей дунайской монархии), так и привилегиям венгерской элиты. Если в 1848 г. правом голоса в землях короны св. Стефана обладали около 10% населения (почти исключительно венгры), то за годы дуализма доля избирателей несколько снизилась — в то время как практически во всех европейских странах во второй половине XIX в. она резко возросла. Неудивительно, что в этих условиях мадьяры по-прежнему располагали более чем 90% мест в парламенте королевства. Именно поэтому угроза демократизации политической системы была использована императором и его советниками при урегулировании острейшего политического кризиса, который разразился в Венгрии в 1905—1906 гг.

Либеральная партия, почти безраздельно господствовавшая в венгерской политике при К. Тисе, в 90-е гг. вступила в период упадка. Ей противостояли, с одной стороны, консерваторы, с другой — национал-радикалы во главе с сыном Л. Кошута Ференцем; нельзя было сбрасывать со счетов и социал-демократов, чья популярность среди беднейших слоев населения с каждым годом росла. В 1903 г. император назначил новым премьером Венгрии сына К. Тисы Иштвана. Этот выдающийся государственный деятель понимал, что в изменившихся исторических условиях Венгрии нужна качественно новая политика, но, на беду свою и страны, так и не смог отойти от традиций и стереотипов, опутывавших венгерскую политическую систему и мешавших свободному развитию общества.

Очень скоро Тиса-младший столкнулся с объединенной парламентской оппозицией в составе консерваторов, части либералов, покинувших правящую партию, и националистов — Партии независимости Ф. Кошута. Оппозиционеры — в который раз! — требовали пересмотра условий компромисса 1867 г., ликвидации таможенного союза с Цислейтанией и фактического превращения Австро-Венгрии в унию двух государств, объединенных лишь особой монарха. На выборах, состоявшихся в январе 1905 г., коалиция, ядро которой составила Партия независимости, завоевала большинство мест в парламенте. Непримиримость кошутовцев и нежелание императора идти на уступки, прежде всего в вопросах, касавшихся армии, привели к новому разрыву между Веной и венгерскими политиками. В июне 1905 г. Франц Иосиф назначил премьер-министром королевства лояльного престолу генерала Гёзу Фейервари. Тот начал сложную политическую игру, пытаясь использовать против националистической оппозиции социал-демократов и представителей национальных меньшинств. Однако ситуация вышла из-под контроля: левые требовали от властей радикальных социальных реформ, невенгерские народы королевства настаивали на расширении их политических прав, а Тиса и его либералы, поначалу лояльные новому кабинету, в свою очередь, возмутились попытками Фейервари «надругаться над венгерской независимостью».

Венгерская оппозиция попыталась привлечь на свою сторону хорватов и сербов, политические представители которых в конце 1905 г. выступили с так называемой «Задарской декларацией». Они требовали строгого соблюдения условий Нагодбы (венгерско-хорватского компромисса) и перевода Далмации, где славянское население составляло подавляющее большинство, под хорватскую юрисдикцию. Характерно, что в «Задарской декларации» о сербах и хорватах говорилось как о «едином народе под разными именами» — одно из основных положений идеологии югославянства, получившей некоторое распространение на юге монархии. Мадьярские политики выразили желание пойти навстречу хорватам, однако после того, как им удалось добиться соглашения с Веной, забыли о своих обещаниях.

Хорваты и сербы были обмануты во второй раз: в 1848 г. Габсбурги, использовав их лояльность при подавлении венгерской революции, и не подумали отблагодарить югославянских подданных; в 1906-м уже венгры использовали их в своих интересах во время конфликта с Габсбургами. Такая политика была чрезвычайно близорука, поскольку отталкивала южных славян и от Будапешта, и — позднее — от Вены. Между тем до сих пор
«подавляющее большинство хорватов и даже большая часть сербов, живших в пределах монархии, выступали за ее сохранение и требовали лишь улучшения условий своего национального развития. Настоящей проблемой здесь был не югославянский экстремизм и непримиримый национализм, а непреклонная политика мадьяризации, проводившаяся правящими кругами Венгрии, с которыми Франц Иосиф в 1906 г. опять пошел на компромисс».
(Taylor, 227).

В феврале 1906 г., когда обстановка в Венгрии была накалена до предела, «апостолический король» фактически совершил государственный переворот: войска оцепили здание парламента в Будапеште и не дали депутатам возобновить работу, действие венгерской конституции было приостановлено. Но вслед за кнутом монарх показал венграм пряник: националистическая коалиция получила право сформировать правительство — в обмен на отказ от военной реформы, утверждение ряда торговых соглашений, подписанных кабинетом Фейервари, и фактическое примирение с дуализмом в его прежнем виде. Главной же уступкой Франца Иосифа стал отказ от введения всеобщего избирательного права в землях короны св. Стефана. На планах демократизации венгерской политики был поставлен крест, и это стало победой мадьярской политической элиты, которая вновь проявила изрядное лицемерие:
«В радикальных антиавстрийских лозунгах националистов, денно и нощно клявшихся именем легендарного Кошута, недостатка не было. Но и склонности к компромиссу с династией и Австрией у этих политиков было вполне достаточно».
(Исламов. Распад Австро-Венгерской монархии и его последствия// Пролог..., 352).

На выборах в мае 1906 г. Партия независимости и ее союзники получили подавляющее большинство голосов. Новый кабинет сформировал Ш. Векерле, министрами стали Ф. Кошут, Д. Андраши-младший и другие лидеры победившей коалиции. Политика мадьяризации при этом правительстве набирала обороты. Так называемый «закон Аппоньи» (1907) сделал обязательным изучение венгерского языка в невенгерскйх начальных школах. Тогда же знание венгерского стало вменяться в обязанность работникам железных дорог, в том числе в Хорватии, что противоречило Нагодбе. Наиболее сильно последствия политики мадьяризации ощущались в Словакии: число начальных школ с обучением на словацком языке с середины 80-х гг. XIX в. до 1914 г. снизилось в 3,5 раза; из 1664 государственных чиновников, работавших в 1910 г. в словацких районах, лишь 24 были словаками, из 750 врачей — только 26. В 1907 г. в словацкой деревне Чернова венгерские жандармы открыли огонь по толпе, убив 12 человек. Причиной была акция протеста местных жителей, не желавших, чтобы церковь в Чернове освящал венгерский, а не словацкий священник (последним, кстати, был А. Глинка, с 1912 по 1938 г. — лидер словацких националистов в Венгерском королевстве, а затем в Чехословацкой республике). С 1898 по 1908 г. по обвинениям в подстрекательстве к беспорядкам, оскорблении венгерского флага, антигосударственной пропаганде и т. п. в королевстве были осуждены 503 словака и 216 румын.

Тем не менее было бы недопустимым преувеличением говорить о каком-то организованном сопротивлении «непривилегированных» народов Венгрии политике правительства или об их стремлении к национально-государственному самоопределению в той форме, какую оно приобрело в 1918 г. Пожелания национальных меньшинств не шли далее федерализации габсбургского государства (см., например, вышедшую в Вене в 1906 г. книгу трансильванского политика, румына по национальности, А. Поповичи «Соединенные Штаты Великой Австрии») или возможности свободного развития собственной культуры. Сербский ирредентизм — стремление к воссоединению с Сербией в рамках единого национального государства — приобрел действительно широкое распространение среди сербов, живших в землях короны св. Стефана, лишь в последние годы перед мировой войной. Румынского ирредентизма в Трансильвании практически не было вплоть до 1914 г. — поскольку власти Румынии, долгие годы балансируя между Антантой и Тройственным союзом, не желали портить отношения с Австро-Венгрией и не оказывали существенной поддержки румынским националистам в государстве Габсбургов. Румынская национальная партия, постепенно приобретавшая все больший политический вес, до поры до времени ограничивалась лишь требованиями национального равноправия и ограниченной автономии. Таким образом, курс на мадьяризацию сыграл свою роль в обострении межнациональных противоречий, но вряд ли можно считать его одной из основных причин краха Австро-Венгрии. Мадьяризация была лишь следствием порочного принципа неравенства народов монархии, на котором — пусть не формально, но фактически — основывался дуализм.

К 1910 г. консервативно-националистическая коалиция Векерле — Аппоньи — Кошута стала трещать по швам. На политическую сцену вновь вернулись либералы во главе с И. Тисой — теперь под именем Национальной партии, которая одержала убедительную победу на выборах 1910 г. Тиса склонялся к мысли, что проведение необходимых экономических и социальных реформ возможно лишь при сильном правительстве, способном обуздать извечную венгерскую вольницу, грызню и столкновения противоборствующих группировок. Тиса, снова возглавивший венгерский кабинет в 1912 г., не был демократом и сопротивлялся введению всеобщего избирательного права. Однако именно он в конце концов провел реформу, расширившую электорат Венгерского королевства почти вдвое — с 1 до 1,9 млн. человек (1913).

Тем не менее общий характер государственно-политического устройства Венгрии эти половинчатые меры изменить не могли. Соглашение, достигнутое Францем Иосифом и политической элитой королевства в 1906 г., этот своего рода второй Ausgleich, продливший жизнь выдыхавшейся дуалистической системе, предопределил печальное будущее исторической Венгрии.
«Габсбурги и венгерские дворяне-землевладельцы никогда не были лучшими друзьями, но их интересы, нередко по взаимном кровопролитии, каждый раз совпадали в вопросе о сохранении монархии и существующего строя. Династия часто подстрекала крестьян и немадьярские народы к выступлениям против мятежного дворянства, но никогда и не думала о том, чтобы начать править без помощи последнего; хотя Франц Иосиф чувствовал сильную неприязнь по отношению к магнатам-оппозиционерам и вечно недовольной мелкой Шляхте, он понимал, что для сохранения великодержавного статуса [Австро-Венгрии] они необходимы».
(Kontler, 273—274).

Последнее, впрочем, было иллюзией: ставка на традиционную политическую элиту Венгрии не только осложняла отношения династии с «непривилегированными» народами королевства, но и ограничивала простор для действий Вены во внешней политике, поскольку венгерские правящие круги, боявшиеся «славянской угрозы», были ориентированы на теснейший союз с Германией. Это отлично сознавали и в Берлине. Еще в 1897 г. германский посол в Вене князь Лихновски писал Вильгельму II в одном из меморандумов:
«Нынешний [австрийский] централизм стоит на фундаменте дуалистической конституции. Дуалисты — наши друзья; это немцы — помимо мощного национального движения, большая часть... клерикалов, особенно в альпийских землях, — а также нынешние [политические] представители венгров и поляков. Основой дуалистической конституции служит владычество (Vorherrschaft) немцев, венгров и поляков в империи, следствием чего является союз с Германией».
Шанс провести радикальное реформирование государственно-политического устройства Венгрии (а затем и монархии в целом), первым шагом к которому могло стать введение всеобщего избирательного права в обеих частях габсбургского государства, — этот шанс, представившийся в 1906 г., был безвозвратно упущен. 76-летнему Францу Иосифу, усталому, разочарованному и очень осторожному, кардинальные преобразования были не по плечу — да старый император и не хотел их, мечтая лишь о спокойствии и стабильности. Между тем ситуация требовала прямо противоположного — решительных действий, поскольку
«вопрос о пересмотре дуалистического компромисса и преобразовании габсбургских владений в федерацию на этнической основе приобретал необычайную остроту... Такое преобразование могло быть успешным лишь в том случае, если бы монархия обеспечила себе поддержку низшей части среднего класса (lower middle classes), крестьян и рабочих разных национальностей по всей империи — может быть, утратив поддержку централистской бюрократии, крупных предпринимателей, офицерства и, возможно, церкви. Иными словами, монархия должна была решить вопрос о том, стоит ли сотрудничество с массами, чьи политические и социальные интересы не обязательно предполагали верность монархическому принципу, того, чтобы лишиться поддержки со стороны классов, которые традиционно служили опорой трона»
(Капп, 1, 140—141).

Так венгерский кризис стал предпоследней развилкой на пути Австро-Венгрии в небытие, предпоследней возможностью сойти с этой дороги. Самая же последняя ждала монархию и династию летом 1914 г.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Шаг за шагом к катастрофе

Новое сообщение ZHAN » 22 сен 2018, 13:34

...Короля и королеву изрубили саблями, а изуродованные тела выбросили из окна на каменные плиты двора. Так в ночь на 11 июня 1903 г. закончилось царствование сербской династии Обреновичей.
Изображение

Короля Александра, последнего представителя этой династии, и его жену Драгу убила группа офицеров-заговорщиков, недовольных самовластием взбалмошной и непопулярной королевы, под каблуком у которой находился слабый супруг, коррупцией и воровством, процветавшими при Обреновичах, и проавстрийской политикой Александра, который в этом отношении шел по стопам своего отца Милана.

После переворота, вызвавшего ужас и отвращение в европейских столицах, победившие заговорщики позвали на белградский трон уже немолодого принца Петра Карагеоргиевича — потомка «Черного Георгия» (Карагеоргия), героя борьбы за независимость Сербии, воевавшего против турок в начале XIX в.

Событиям в Белграде было суждено оказать немалое влияние на дальнейший ход европейской политики.

Новый король Петр I, напуганный страшной участью своего предшественника, находился под сильным влиянием военной верхушки, у которой большой популярностью пользовались идеи великосербского национализма, югославизма и панславизма.

Влияние Австро-Венгрии в Сербии стало стремительно уменьшаться, зато столь же быстро росло влияние России. Некоторые представители русских правящих кругов (например, Н. Гартвиг, занимавший пост посла России в Белграде с 1909 по 1914 г.) старательно поддерживали в горячих головах сербских политиков мечты о воссоздании средневековой «Великой Сербии» — с включением в нее Боснии и Герцеговины, а также всех земель монархии Габсбургов, населенных южными славянами. На Балканах завязался новый гордиев узел межгосударственных противоречий.

Резкому ухудшению отношений с Белградом способствовала и неразумная экономическая политика императорского правительства. До начала XX в. Сербия находилась в хозяйственной зависимости от Австро-Венгрии, куда направлялось до 90% сербского экспорта — живой скот, мясо, фрукты, некоторые виды тканей и т. п., в обмен на которые сербы получали разнообразную продукции) австрийских и венгерских предприятий — от ткацких станков до оружия. Но в 1906 г. сербское правительство заключило таможенное соглашение с Болгарией, несколько уменьшавшее зависимость рынка Сербии от товаров из дунайской монархии. В ответ Вена и Будапешт объявили Белграду таможенную войну, вошедшую в историю как «свиная» (из-за основной статьи сербского экспорта).

Это было колоссальной ошибкой, поскольку Сербия не только не была поставлена на колени, на что рассчитывали при венском дворе, но и сумела быстро найти замену импорту из государства Габсбургов. Так, на смену винтовкам чешского производства пришла продукция французской оружейной фирмы «Шнайдер — Крезо», а многие другие виды товаров, ранее ввозившиеся из Австро-Венгрии, сербы теперь покупали в Германии. В Вене могли сколько угодно сетовать на «вероломство» германского союзника, но факт оставался фактом: к 1910 г. сербский рынок для монархии был практически потерян, и министр сельского хозяйства Сербии Стоянович с удовлетворением отмечал, что
«нынешнее правительство находится в куда более благоприятном положении по отношению к Австро-Венгрии при заключении торговых соглашений, поскольку— последние годы показали, насколько несоразмерными были прежние австро-венгерские требования».
Габсбурги проиграли «свиную войну», утратив вместе с перспективным рынком сбыта и остатки политического влияния в Сербии.

Конечно, в столицах великих держав понимали, что дело не в Сербии, которая оставалась небольшим, довольно отсталым в экономическом и военном плане государством, вряд ли способным самостоятельно противостоять северному соседу в случае вооруженного конфликта (впрочем, как показали первые месяцы мировой войны, потенциал сербского сопротивления заметно недооценивался австрийцами). За спиной Белграда стояла Россия, рассматривавшая Сербию как своего рода таран, которым она проломит ворота, ведущие к господству на Балканах, включая вожделенную цель русской имперской политики — власть над Босфором и Дарданеллами, а их посредством — над всем восточным Средиземноморьем. Однако эта цель находилась в прямом противоречии с интересами Австро-Венгрии, для которой Балканский полуостров оставался «мягким подбрюшьем», местом, откуда исходила наибольшая угроза стабильности и самому существованию габсбургской монархии.

Благодаря вмешательству других великих держав Габсбургам в 1878 г. удалось предотвратить окончательное утверждение России на Балканах и создание там крупного православного государства, которое могло бы претендовать на роль «балканского Пьемонта» — потенциального объединителя южных славян. В начале XX в. благодаря русско-сербскому сближению призрак этого «Пьемонта» вновь стал пугать венских политиков.

Взаимное недоверие правящих кругов России и Австро-Венгрии оставалось глубоким, о чем свидетельствует замечание русского дипломата С. Сазонова, министра иностранных дел Российской империи в 1910—1916 гг.:
«Относительно чувств к нам Австрии, мы, со времен Крымской войны, не могли питать никаких заблуждений. Со дня ее вступления на путь балканских захватов (имеется в виду оккупация Боснии и Герцеговины в 1878 г.), которыми она надеялась подпереть расшатанное строение своей несуразной государственности, отношения ее к нам принимали все менее дружелюбный характер».
(Сазонов С. Д. Воспоминания. М., 1991).

Не меньше предрассудков по отношению к России было и у некоторых руководителей внешней политики Вены. Тем не Менее вплоть до 1908 г. русско-австрийские отношения развивались в режиме осторожного, но конструктивного диалога. Так, 2 октября 1903 г. в замке Мюрцштег было подписано соглашение о сотрудничестве двух держав в македонском вопросе. (Обстановка в Македонии, принадлежавшей Османской империи, обострилась настолько, что великие державы потребовали от султана Абдулхамида II провести в этой провинции реформы, которые учитывали бы интересы христианского населения.) Однако постепенно ситуация на Балканах менялась, и разрешить новые назревавшие противоречия Вена и Петербург оказались уже не в состоянии.

Серьезную озабоченность русского правительства вызывали дипломатические маневры габсбургской монархии в Болгарии и Румынии. Обе эти страны в Вене рассматривались в качестве противовеса усиливавшейся Сербии, а значит, и России. Соглашение с Румынией, дополненное в 1896 г. секретным протоколом по военным вопросам, вроде бы привело эту страну в германо-австрийский лагерь, однако здесь было сразу несколько «но».

Во-первых, союз был заключен с королем Румынии Каролем I, который происходил из младшей ветви рода Гогенцоллернов и был настроен прогермански, но не с румынским правительством и парламентом, где оставалось немало сторонников сближения с Россией и Францией.

Во-вторых, тот факт, что в состав дунайской монархии входила Трансильвания с ее многочисленным румынским населением, обращал друг к другу взоры румынских националистов по обе стороны границы и служил препятствием для подлинного союза Австро-Венгрии и Румынии. (В 1914—1916 гг. русская и французская дипломатии умело сыграли на националистических чувствах румын, что в конце концов привело Румынию в стан держав Антанты.)

Не менее сложной была и обстановка в Болгарии. Князь (с 1908 г. царь) Фердинанд I Саксен-Кобургский, лисья натура которого вызывала неприязнь у столь разных людей, как Франц Иосиф, Вильгельм II и Николай II, мечтал о превращении страны, на трон которой он был посажен в 1887 г., в балканского гегемона — и даже о возможном завоеваний Константинополя. (Фердинанд сфотографировался в костюме византийского императора, чем вызвал у своих коронованных собратьев одновременно возмущение и смех.)

Сил для этого у Болгарии пока не хватало, к тому же внутри страны шла постоянная борьба между сторонниками возвращения к союзу с Россией и политиками, ориентировавшимися на Вену и Берлин. Царь Фердинанд ловко маневрировал между ними, и за его страну вплоть до 1915 г. шла упорная дипломатическая борьба между блоками великих держав — пока наконец верх не взяли Германия и Австро-Венгрия.

Обстановка на Балканах, давно заслуживших репутацию «пороховой бочки Европы», с каждым годом все более накалялась. Помимо борьбы великих держав за сферы влияния, регион раздирали противоречия между молодыми независимыми государствами. Так, Болгария, Сербия и Греция враждовали из-за Македонии. Последняя пока находилась под властью турецкого султана, но внутренняя слабость Османской империи, которую в 1908 г. потрясла младотурецкая революция, давала каждому из ее соседей надежду на скорую поживу.

Между Румынией и Болгарией существовали противоречия из-за Добруджи — области в низовьях Дуная. Сербия и Черногория рассчитывали на расширение своей территории за счет населенной по преимуществу албанцами южной части адриатического побережья. На эти же земли зарилась и Италия. Претензии как сербов, так и итальянцев на господство в восточной Адриатике, в свою очередь, чрезвычайно беспокоили Австро-Венгрию. Балканский котел разогревался все сильнее.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Шаг за шагом к катастрофе

Новое сообщение ZHAN » 23 сен 2018, 11:36

В балканском вопросе дунайская монархия изначально была обречена на «игру черными», т. е. положение обороняющейся стороны. Военного и экономического потенциала Австро-Венгрии было недостаточно для того, чтобы рассчитывать на успех в возможной войне против России. Поскольку столкновение с Сербией также фактически означало бы конфликт с Россией, по отношению к южному соседу монархии нужно было вести себя предельно аккуратно. Поддержка Германии могла бы изменить соотношение сил на юго-востоке Европы в пользу Вены, но до поры до времени в Берлине не горели желанием воевать за интересы союзника на Балканах. Более того, германская экспансия на сербский рынок, потерянный австрийцами, несколько осложнила отношения между центральными державами. В качестве противовеса России Австро-Венгрия могла бы использовать Турцию, но последняя оказалась настолько ослаблена внутренними неурядицами, что ее сложно было рассматривать в качестве серьезного союзника.

Несмотря на все эти трудности, с 1906 г. внешняя политика Австро-Венгрии приобрела новый, наступательный характер. Инициатором изменения курса стал барон (впоследствии граф) Алоис Лекса фон Эренталь, сменивший на посту министра иностранных дел монархии умеренного и осторожного А. Голуховского. За плечами у Эренталя, небогатого дворянина родом из Богемии, была большая дипломатическая карьера. В последние годы перед назначением на Балльхаусплатц он служил послом в Петербурге, где выучился хорошо говорить по-русски и пользовался симпатиями при дворе Николая II. Сам Эренталь, в свою очередь, питал к России добрые чувства и полагал, что, несмотря на все противоречия, обе державы могут и должны сотрудничать.

Бернгард фон Бюлов, в 1900—1909 гг. занимавший пост канцлера Германии, писал в мае 1906 г. Вильгельму II, что
«многие при австрийском дворе, а особенно барон Эренталь, по-прежнему считают «союз трех императоров» своим политическим идеалом. Австрия будет тем сильнее стремиться к союзу с нами, чем более она будет уверена в том, что наши отношения с Россией в хорошем состоянии... и что Ваша дружба с царем не расстроилась, несмотря на серьезные внутренние трудности, с которыми столкнулось его правительство (имеется в виду русская революция 1905 года)».
Тот факт, что именно при Эрентале русско-австрийские отношения испортились окончательно, можно считать примером горькой иронии истории.

Между тем немецкая Weltpolitik, пришедшая на смену бисмарковскому курсу на поддержание равновесия в Европе, привела к противостоянию Германии и Великобритании. Отношения Германии с Францией оставались далекими от нормальных со времен франко-прусской войны 1870—1871 гг. Франция вышла из дипломатической изоляции, вступив в начале 90-х гг. в союз с Россией, антигерманская направленность которого была несомненна — несмотря на то, что между Петербургом и Берлином не было крупных геополитических противоречий. Эти противоречия появились позднее, когда резко усилилась активность немецкой дипломатии, военных и деловых кругов на Балканах, в первую очередь в Турции.

Невиданные темпы роста германской экономики в последние годы XIX — начале XX вв., впечатляющая программа развития и перевооружения сухопутных и военно-морских сил, осуществляемая Берлином, колониальная экспансия Германии в Африке, Китае и Океании — все это способствовало формированию англо-русско-французского военно-политического блока, вошедшего в историю как Антанта. Германия понемногу оказывалась в изоляции, поэтому дальнейшее сближение с Австро-Венгрией и Италией в рамках Тройственного союза было для берлинской дипломатии жизненно важным. Сознавая это, канцлер Б.Бюлов в 1908 г. прямо заявил, что
«на Балканском полуострове, где у нас есть лишь экономические интересы, определяющими для нас были и останутся пожелания, потребности и интересы дружественной и союзной нам Австро-Венгрии».
Тем самым Германия фактически благословила рискованную политику, которую стал проводить на Балканах Эренталь.

Кем был новый шеф австро-венгерской дипломатии — самонадеянным авантюристом, чьи безрассудные действия в конечном итоге привели монархию Габсбургов на порог войны, или решительным политиком, который последовательно защищал интересы своей страны и добыл для нее крупную дипломатическую победу? :unknown:

Однозначного ответа на этот вопрос историки не дают — да, наверное, такого ответа и не существует.

Утверждение о том, что боснийский кризис 1908— 1909 гг., спровоцированный Австро-Венгрией, сам по себе едва не привел к крупномасштабной войне и послужил прологом к Первой мировой, вряд ли может быть подвергнуто сомнению. Однако судить поступки действующих лиц 1908 г., зная о том, что произошло шесть лет спустя, нельзя — ведь ни Эренталь, ни его русские, немецкие, турецкие, сербские, британские и прочие партнеры об этом знать не могли.

В то время, когда Эренталь встал во главе австро-венгерского внешнеполитического ведомства,
«возникло редкое стечение обстоятельств, благоприятных для усиления позиций дунайской монархии. С одной стороны, изоляция вынудила Германию в большей степени учитывать интересы союзника, с другой — в лице Эренталя внешнюю политику Вены возглавил человек, который смог этой ситуацией воспользоваться. В отличие от некоторых своих предшественников он обладал инициативой, решительностью и ясным представлением о положении Австро-Венгрии в международной политике...»
(Skrivan A. Cisarskapolitika. Rakousko-Uhersko a Nemecko v evropske politice v letech 1906—1914. Praha, 1996).

Вот уже тридцать лет Босния и Герцеговина была фактически частью монархии Габсбургов, оставаясь номинально частью Османской империи. О последней в этой провинции напоминало немногое — разве что флаги с полумесяцем, которые вывешивались в людных местах в дни мусульманских праздников. Положение территорий, оккупированных Австро-Венгрией в 1878 г., в составе монархии было странным: ни Цислейтания, ни Венгерское королевство не захотели взять Боснию и Герцеговину под свою опеку, опасаясь дальнейшего обострения этнических и религиозных конфликтов — ведь население этой области на 42% составляли православные сербы, на 21% — хорваты-католики и на 34% — босняки, или славяне-мусульмане, чьи предки некогда под давлением турок приняли ислам. Поэтому управление Боснией и Герцеговиной осуществлялось императорским и королевским министерством финансов, глава которого граф Каллаи (министр с 1882 по 1903 г.) много сделал для экономического и социального развития отсталой провинции. Относительно спокойной была здесь и политическая обстановка, поскольку оккупационная администрация старалась не противопоставлять друг другу народы, населявшие Боснию.

Аннексия Боснии и Герцеговины, т. е. ее присоединение к монархии не только де-факто, но и де-юре, могла бы, по мнению Эренталя, укрепить позиции Австро-Венгрии в стратегически важной части Балканского полуострова. К немедленным действиям Вену побуждал и тот факт, что в результате переворота, осуществленного младотурками в июле 1908 г., в Османской империи было восстановлено действие конституции и назначены парламентские выборы. Поскольку Босния и Герцеговина формально оставалась частью османского государства, она также получила право послать своих депутатов в турецкий парламент. Это могло привести к ослаблению контроля Австро-Венгрии над провинцией и грозило в будущем непредсказуемыми последствиями.

19 августа 1908 г. на заседании кабинета министров Эренталь заявил, что настал выгодный момент для аннексии Боснии и Герцеговины. По его словам, это можно было сделать, не вызвав серьезных внешнеполитических осложнений. Экспансионистские планы министра иностранных дел были поддержаны начальником генштаба Конрадом фон Гетцендорфом и другими сторонниками решительных действий. Напротив, наследник престола Франц Фердинанд, еще недавно симпатизировавший и Конраду, и Эренталю, считал аннексию авантюрой:
«Я решительно против подобных демонстраций силы, учитывая неблагополучное состояние наших домашних дел... Я против мобилизации и не думаю, что мы должны приводить войска в повышенную боеготовность».
Старый император колебался. С одной стороны, соблазн окончательно закрепить за монархией некогда завоеванную территорию был велик. С другой стороны, конфронтация с Россией, которая могла стать следствием аннексии Боснии и Герцеговины, никак не входила в планы Франца Иосифа. Однако Эренталь заявил, что достигнет компромисса с русскими — и действительно, 16 сентября на переговорах в моравском замке Бухлау с министром иностранных дел России А. Извольским ему удалось добиться от последнего обещания, что Петербург не станет возражать против присоединения Боснии и Герцеговины к Австро-Венгрии. За пять дней до этого свидания заместитель Извольского Н. Чарыков, знавший о планах австрийцев, писал своему начальнику, что
«решение Вены в ближайшее время объявить об аннексии Боснии и Герцеговины представляется... окончательным и бесповоротным. Это решение... не касается ни наших стратегических, ни экономических интересов».
В самом деле, геополитическая ситуация на Балканах не должна была измениться кардинальным образом: Австро-Венгрия лишь окончательно забирала то, чем фактически владела уже 30 лет. Тем не менее реакция Петербурга на дальнейшие события оказалась бурной — благодаря некоторым обстоятельствам переговоров Эренталя и Извольского.

Александр Петрович Извольский, занимавший пост министра иностранных дел Российской империи в 1906—1910 гг., был человеком со сложным характером. Его преемник С. Сазонов, в целом относившийся к Извольскому положительно, пишет о нем следующее:
«Этот талантливый и в сущности добрый, несмотря на наружное бессердечие, человек имел слабость, которая чрезвычайно усложняла и портила жизнь как ему самому, так и всем его окружающим... Он усматривал во всем, что происходило в области как политической, так и частных отношений и что могло касаться его, хотя бы самым отдаленным образом, признаки личной к себе несправедливости и злого умысла».
(Сазонов, 13).

К тому же Извольский, видимо, страдал манией величия: он был очень высокого мнения о своих дипломатических способностях.

На встрече с Эренталем Извольский заявил, что Россия не станет возражать против аннексии Боснии и Герцеговины, если Австро-Венгрия, в свою очередь, поддержит требование Петербурга изменить статус Босфора и Дарданелл. (Россия уже давно добивалась свободного прохода своего военного флота через проливы.) Эренталь согласился, поскольку резонно полагал, что другие великие державы, в первую очередь Великобритания, не пойдут навстречу пожеланиям русских. Так и случилось: в Лондоне Извольского ждал холодный отказ.

Тем временем 6 октября 1908 г. Франц Иосиф официально объявил об аннексии. Этот шаг, а также тот факт, что шеф русской дипломатии согласился с экспансионистскими планами Вены, касавшимися земель, на которые претендовала Сербия, вызвал бурю негодования среди славянофильски настроенной русской общественности. Извольский подвергся резкой критике в Государственной Думе, а патриотическая печать обвиняла его чуть ли не в предательстве.

Почувствовав себя одураченным и обиженным, царский министр заявил, что Эренталь надул его, поскольку в Бухлау, мол, австрийский дипломат и словом не обмолвился о том, что Вена совершит аннексию в ближайшие дни, а говорил об этом лишь как о планах на будущее — без указания конкретных сроков. Извольский явно лгал, поскольку в конце сентября — т. е. в период между встречей в Бухлау и манифестом австрийского императора об аннексии — на переговорах с немецкими и итальянскими дипломатами он сам упоминал о том, что Эренталь, скорее всего, представит план аннексии в начале октября. Старательно растравляя в себе не очень-то обоснованное чувство обиды, русский дипломат дошел до того, что в разговоре с немецким канцлером Бюловом употребил по отношению к Эренталю совсем не дипломатические выражения, назвав его «грязным жидом» (ходили слухи, что предки австрийского министра были еврейскими торговцами).

Венская дипломатия, впрочем, тоже наделала немало глупостей. Так, австро-венгерский посол в Париже Кевенхюллер в разговоре с министром иностранных дел Франции Пишоном обронил фразу о возможности аннексии Боснии и Герцеговины и ее сроках за несколько дней до того, как об этом было объявлено. Информация просочилась в парижскую прессу, и изумленный Извольский, находившийся в то время во Франции, узнал о случившемся из французских газет, что привело его в состояние крайнего негодования. Схожие чувства испытал и Вильгельм II, которого глубоко задело то, что о планах ближайшего союзника он узнал позже, чем его заклятые враги — французы.

Но главные трудности ждали Австро-Венгрию впереди. Турция, естественно, не согласилась с потерей (пусть и формальной) обширной провинции. Будучи неспособной вести войну, Османская империя, однако, энергично протестовала у великих держав и объявила бойкот австро-венгерским товарам на турецком рынке.

Если учесть, что за день до объявления об аннексии Фердинанд Болгарский провозгласил себя царем, а свою страну — полностью независимой (с 1878 г. Болгария номинально имела статус автономного княжества под сюзеренитетом турецкого султана), обстановка на Балканах складывалась действительно непростая.

К тому же возмутилась Сербия, правящие круги которой повели себя так, будто это они, а не султан, потеряли Боснию и Герцеговину. Белградское правительство объявило мобилизацию резервистов и выделило дополнительно 16 млн. динаров на покупку оружия и другие военные расходы.

Мотивы поведения короля Петра и его правительства вполне понятны. Во-первых, окончательный переход под контроль Габсбургов Боснии и Герцеговины, где жило немало сербов, делал проблематичным создание в будущем великосербского государства, о чем не переставали мечтать в Белграде. Во-вторых, стратегическое положение Сербии в результате аннексии ухудшилось: теперь она была окружена австровенгерской территорией с трех сторон. Тем не менее, при всей показной решительности Белграда, сербское правительство действовало с оглядкой на Петербург и не пошло бы на столкновение с Австро-Венгрией без благословения России. Но, несмотря на все возмущение, вызванное аннексией у русской общественности, значительная часть которой ставила знак равенства между понятиями «патриотизм» и «панславизм», такого благословения сербы не дождались.

Россия, ослабленная неудачной войной с Японией и революцией 1905 года, не могла воевать — особенно с учетом того, что из Берлина прозвучали заверения в безусловной верности Германии союзу с дунайской монархией. Извольский, сгорая от злобы и ненависти к австрийцам, тем не менее, вынужден был успокаивать влиятельного сербского политика Н. Пашича, прибывшего в Петербург за поддержкой, и внушать ему, что Сербия должна проявить сдержанность. Однозначно против войны высказался и глава русского правительства П. А. Столыпин:
«Не можем мы меряться силами с внешним врагом, пока не уничтожены злейшие внутренние враги величия России — эсеры. Пока же не будет проведена полностью аграрная реформа, они будут иметь силу, пока они существуют, они никогда не упустят ни одного удобного случая для уничтожения могущества нашей Родины, а чем же могут быть созданы более благоприятные условия для смуты, чем войной?»
Единственное, что попыталась сделать Россия — это добиться некой территориальной компенсации для Сербии за «потерю» Боснии и Герцеговины. Эренталь резонно возражал, что сербы ничего не потеряли, однако его ссылки на международное право были в данном случае неубедительны, поскольку, совершив аннексию, Австро-Венгрия сама нарушила решения Берлинского конгресса.

Тем временем монархия начала военные приготовления. В начале 1909 г. между немецким и австро-венгерским генеральными штабами шли интенсивные консультации о возможных совместных действиях в случае столкновения с Россией и Сербией (а значит, и с Францией, связанной с Россией союзными обязательствами). Готовность центральных держав, особенно Австро-Венгрии, к войне была неполной. Поэтому Берлин прилагал дипломатические усилия к тому, чтобы нормализовать отношения между Веной и Петербургом.

Между тем дунайская монархия достигла компромисса с Турцией, которая в обмен на ряд экономических уступок и денежное вознаграждение смирилась как с аннексией Боснии и Герцеговины, так и с независимостью Болгарии. Соглашение с Османской империей стало важной победой Эренталя, поскольку тем самым аннексия превращалась из международной проблемы, подлежащей суду великих держав (как это предусматривала статья 25 Берлинского соглашения 1878 года), в проблему двусторонних отношений Австро-Венгрии и Турции. Претензии России и Сербии, равно как и неудовольствие, неоднократно выраженное британским кабинетом, теряли всякую обоснованность.

8 (20) марта под председательством Николая II состоялось заседание русского правительства, на котором предложение о проведении частичной мобилизации было решительно отвергнуто из-за неготовности страны к войне. День спустя посол Германии в Петербурге барон Пурталес получил от канцлера Бюлова срочную телеграмму. В ней шеф германской дипломатии поручал послу известить русского министра иностранных дел о намерении Германии оказать давление на Вену, с тем чтобы последняя официально попросила великие державы аннулировать вышеупомянутую 25-ю статью Берлинских соглашений. Тем самым боснийский кризис был бы разрешен в пользу Австро-Венгрии, но остальные державы получали возможность сохранить лицо. Немцы, однако, выдвигали условием своей посреднической миссии предварительное согласие России с ликвидацией статьи 25 — то есть фактически с аннексией Боснии и Герцеговины. В послании Бюлова содержались угрожающие строки о том, что Германия будет считать любой «неясный ответ» или выдвижение русской стороной каких-либо дополнительных условий «равносильным отказу» и в таком случае «предоставит события их естественному ходу; вся ответственность при этом падет на господина Извольского». Возможностей для дальнейшего сопротивления у Петербурга не было. Согласившись с предложением Германии, Россия проиграла, но сделала шаг к мирному разрешению боснийского кризиса.

Именно тон предложения Берлина, в целом достаточно разумного, впоследствии создал телеграмме Бюлова репутацию ультиматума. Россия, вне всякого сомнения, потерпела серьезное дипломатическое поражение, поскольку
«русскому правительству приходилось выбирать между двумя тягостными решениями: либо пожертвовать Сербиею, либо отказаться от определенно высказанного им взгляда на незаконность австрийского захвата. Оно выбрало второе, принеся в жертву свое самолюбие»
(Сазонов, 20).

Тем не менее, на наш взгляд, справедливо утверждение американского историка С.Фэя, считавшего шаг, сделанный правительством Германии, не ультиматумом, а
«попыткой... преодолеть пропасть между Россией и Австрией и предотвратить войну между Австрией и Сербией»
(Цит. по: Skhvan. Cisarskd politika..., 118).

Возможно, немецкое предложение было сделано не в самой мягкой и любезной форме. Но, в конце концов, нелепо упрекать державу, в силу обстоятельств оказавшуюся в более выгодном положении, чем ее партнер, в том, что она действует с позиции силы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Шаг за шагом к катастрофе

Новое сообщение ZHAN » 24 сен 2018, 08:37

После дипломатической капитуляции России Великобритания, пытавшаяся выступать в роли посредника между Веной и Белградом, посоветовала сербам смириться с требованиями Австро-Венгрии. Последняя настаивала на прекращении Сербией военных приготовлений, согласии с аннулированием 25-й статьи, роспуске националистических полувоенных формирований и обязательстве Белграда поддерживать с монархией Габсбургов «добрососедские отношения». 31 марта 1909 г. нота, в которой сербское правительство согласилось со всем вышеперечисленным, была передана австро-венгерскому министерству иностранных дел. Боснийский кризис завершился.

Эренталь мог торжествовать победу, однако победа эта была, несомненно, пирровой. Г. фон Лютцов, в те годы — посол Австро-Венгрии в Италии, перечислял политические, моральные и материальные потери, понесенные его страной в результате боснийского кризиса:
«54 миллиона крон наличными (в качестве компенсации туркам), мобилизация, нанесшая тяжелый ущерб нашим финансам, ...всеобщее недоверие к нашей политике и яростная враждебность России».
К этому стоит добавить внутриполитические осложнения: присоединение к Австро-Венгрии усилило националистические настроения боснийских сербов. Кроме того, император получил еще несколько миллионов славянских подданных, что вызвало, мягко говоря, настороженную реакцию австрийских немцев и венгров.

Плюсы тоже были, но куда менее крупные — в первую очередь укрепление союза с Германией, в котором более слабая Австро-Венгрия на какое-то время удивительным образом получила роль более активного партнера. Теперь уже Берлин шел за Веной, защищая ее интересы на Балканах и напрочь забыв о заветах Бисмарка, который когда-то не желал принести в жертву «восточному вопросу» ни одного померанского гренадера.

В последние шесть лет перед Первой мировой европейская политика представляла собой череду почти непрерывных кризисов. Соперничество между двумя военно-политическими блоками — Антантой и Тройственным союзом — становилось все более острым. При этом в руководстве великих держав как по одну, так и по другую сторону геополитической баррикады не было единства. Практически в каждой европейской столице наблюдалось противостояние «ястребов» и «голубей», тех, кто считал, что лишь меч может разрешить противоречия между странами-конкурентами, и тех, кто предпочитал дипломатические методы — или по крайней мере желал отложить военный конфликт до лучших времен.

В Вене после боснийского кризиса одним из лидеров умеренных неожиданно стал граф Эренталь. При всей своей склонности к силовой политике министр иностранных дел был реалистом и понимал, что большая война, особенно с Россией, могла бы стать для дунайской монархии последней. Тем самым Эренталь нажил себе врага в лице Конрада фон Гетцендорфа, который по-прежнему рвался в бой, если не с Россией, то по крайней мере с Сербией или Италией. Францу Иосифу, не желавшему внешнеполитических обострений, пришлось осадить ретивого начальника генштаба, напомнив ему, что политика мира, которую проводит Эренталь, — это его, императора, политика. Однако с началом второго десятилетия XX в. события понемногу приняли такой оборот, при котором от Австро-Венгрии, внутренне слабой и слишком прочно привязанной к германскому союзнику, в европейских делах зависело уже немногое.

В 1911 г. Германия вновь вернула себе положение лидера Тройственного союза, вступив в конфликт с Францией из-за политического и военного влияния в Марокко. Не вдаваясь в подробности марокканского кризиса, отметим лишь, что некоторое время военные трубы и барабаны звучали довольно громко как в Берлине, так и в Париже. Но, с одной стороны, программа перевооружения германских вооруженных сил еще не была завершена, а с другой — Россия, главная союзница Франций, по-прежнему давала понять, что воевать не готова. Оба этих фактора привели к тому, что воинственный пыл немцев и французов понемногу иссяк и им удалось достичь компромисса. Австро-Венгрии в ходе марокканского кризиса пришлось выступить в роли лояльного, но не слишком влиятельного союзника Германии, поддержав малообоснованные претензии последней. Независимость внешней политики, продемонстрированная Веной в 1908— 1909 гг., была вновь утрачена. К тому же события в Марокко показали, что рассчитывать на Италию как на надежного союзника центральные державы более не могут: Рим не выразил Берлину однозначной поддержки и стал откровенно заигрывать с Антантой. Поведение Италии было на руку Конраду и другим австрийским «ястребам», которые давно доказывали, что от итальянцев нельзя ожидать ничего, кроме предательства, и призывали к превентивной войне с ними.

30 ноября 1911 г. император, вызвав к себе Конрада фон Гетцендорфа, объявил ему об отставке с поста главы генштаба и назначении инспектором сухопутных войск. Узнав об этом, Эренталь с облегчением вздохнул. Однако время работало на воинственного генерала. Будучи человеком очень способным, он сумел доказать свою незаменимость, и уже год спустя, во время албанского кризиса, Франц Иосиф вернул Конрада на прежнюю должность. Этому способствовало и другое, трагическое обстоятельство: Эренталь, заболевший острой лейкемией, быстро угасал и в феврале 1912 г. скончался. Дипломатический противовес нараставшему влиянию военной верхушки со смертью Эренталя исчез.

В 1912 г. на первый план вновь вышли балканские проблемы. Оказалось, что далеко не все в этом взрывоопасном регионе зависит от воли великих держав. Небольшие балканские государства взялись продемонстрировать миру, что способны самостоятельно защищать свои интересы. Османская империя, «больной человек Европы», агонизировала: соседи отрывали от нее одну провинцию за другой. Вначале Италия атаковала турок в Ливии (Триполитании) и на Адриатике. Затем, летом 1912 г., Болгария, Греция, Сербия и Черногория создали направленный против Турции Балканский союз. Австро-венгерские дипломаты считали, что эта коалиция сколочена стараниями России, однако последующие события показали, что в Петербурге ничуть не меньше, чем в Вене, были удивлены и обеспокоены прытью «православных братьев». 8 октября 1912 г. черногорская армия начала наступление на турок в Албании, день спустя к ней присоединились союзники.

В ходе этой войны, вошедшей в историю как первая балканская, войска султана потерпели поражение, болгары вышли к предместьям Константинополя, греки заняли Салоники и значительную часть Македонии, сербы и черногорцы — Албанию и Косово.

В июне 1913 г. турецкое правительство было вынуждено подписать мир на условиях, продиктованных победителями, согласившись с утратой практически всех территорий, которые оставались у Турции на Балканском полуострове. Историческая эпоха, связанная с многовековым господством Османской империи на юго-востоке Европы, завершилась. Но последнюю точку в этой эпопее поставили не Габсбурги, начавшие при Леопольде I вытеснять османов обратно в Азию, а балканские государства, от которых никто не ожидал ничего подобного.

События развивались стремительно. Едва заключив мир с Турцией, победители переругались между собой. Болгария, внесшая наибольший вклад в победу над османами, претендовала на львиную долю добычи, стремясь вытеснить Грецию и Сербию из Македонии. В ночь на 30 июня 1913 г. болгары неожиданно атаковали недавних союзников. Последние оказали ожесточенное сопротивление и, кроме того, быстро нашли общий язык как с побежденной Турцией, так и с Румынией, которая решила отобрать у Болгарии Добруджу. Царь Фердинанд переоценил свои силы: его армия была остановлена и начала отступать. Полный разгром Болгарии, однако, не входил в планы великих держав, и при их активном посредничестве враждующие стороны подписали Бухарестский мир. В результате второй балканской войны Болгария утратила большую часть того, что приобрела после первой балканской. Зато территория Сербии увеличилась почти вдвое, Греции — на две трети, Турция же вернула себе Адрианополь (Эдирне) с окрестностями, слегка подсластив пилюлю недавнего поражения. Бухарестский мир выглядел настолько непрочным, что Франц Иосиф вскоре после его подписания сказал своему послу в Румынии О. Чернину:
«Этот мир удержать нельзя... Мы идем навстречу новой войне. Дай Бог, чтобы она ограничилась Балканами».
Опасения императора оказались, увы, оправданными.

Раскол между балканскими государствами был отчасти на руку Австро-Венгрии, поскольку исключал возможность такого развития событий, при котором, как писал Конрад фон Гетцендорф,
«победоносные балканские страны разделят завоеванные территории между собой и заключат союз, который приобретет значительный вес».
Однако другим, гораздо более существенным результатом балканских войн для дунайской монархии стало новое обострение отношений с Сербией. Поддержав идею создания независимого албанского государства (которое она заранее рассматривала как свой протекторат), Австро-Венгрия в конце 1912 г. вновь оказалась на грани войны с сербами, которые совместно с черногорцами заняли большую часть Албании. 24 ноября министр иностранных дел Л. Берхтольд официально заявил, что его страна не позволит Сербии получить выход к Адриатическому морю, поскольку это ущемляет государственные интересы Австро-Венгрии. Напряжение нарастало: начались угрожающие передвижения русских войск у венгерской границы, на что Франц Иосиф ответил приказом о переброске дополнительных воинских подразделений в северо-восточные районы монархии.

«Мы стоим перед выбором, — заявил в разгар албанского кризиса Берхтольд, — или отказаться от значительной части нашей балканской программы, не только поставив тем самым под угрозу жизненные интересы монархии, но и... ее престиж, или... прибегнуть в случае необходимости к военной силе с целью реализации этой программы».

Именно эта логика престижа в конце концов ввергла Австро-Венгрию в войну. Была ли такая логика ложной? Вряд ли. В конце концов, принадлежность к «концерту великих держав» являлась для дунайской монархии залогом не только ее внешнеполитического влияния, но и внутреннего единства. Так как между народами Австро-Венгрии нарастали противоречия, роль монархии как «европейской необходимости» становилась одной из основных гарантий ее существования. В эпоху национализма, разъедавшего ее изнутри, Австро-Венгрия должна была стремиться к тому, чтобы скрепить свое единство извне. Иными словами, она могла или быть великой державой — или не быть вовсе. Вопрос заключался лишь в том, насколько далеко готовы были зайти венские и будапештские политики в деле защиты престижа страны, способны ли были они вовремя остановиться, отделив оправданный риск от опасного упрямства и безрассудства.

В 1912—1913 гг. европейской войны снова удалось избежать. Россия, в отличие от боснийского кризиса, на сей раз занимала более воинственную позицию — в Петербурге тоже имелись свои «ястребы», внушавшие Николаю II, что пришла пора всей мощью Российской империи поддержать сербов. Однако Франция и особенно Великобритания не хотели ввязываться в общеевропейскую войну из-за конфликта, который казался им частным делом Австро-Венгрии и Сербии. В свою очередь, Вильгельму II тоже изменила его всегдашняя воинственность, и 9 ноября 1912 г. он заявил своим дипломатам, что «мы не собираемся из-за Албании выступать в поход на Париж и Москву». Парадоксальное сотрудничество Берлина и Лондона, равно заинтересованных в тот момент в сохранении мира, отдалило войну на полтора года.

Хотя монархии удалось добиться от великих держав того, что под их совместным нажимом сербы и черногорцы покинули Албанию, которая обрела формальную независимость, в целом императорская дипломатия не могла похвастаться успехами.

Во-первых, в результате второй балканской войны заметно укрепилась Сербия, которая обрела-таки черты пресловутого «балканского Пьемонта».

Во-вторых, австро-сербские отношения после албанского кризиса оказались испорчены еще сильнее, чем после боснийского.

В-третьих, столкновение Румынии и Болгарии в ходе второй балканской войны разрушило многие дипломатические комбинации австрийцев, связанные с этими странами.

В-четвертых, дороги Австро-Венгрии и Италии, формально остававшихся союзниками, расходились все дальше. «Альянс с нами был для каждого итальянца вынужденным, заключенным в момент изоляции и напряженности в отношениях с Францией, — писал австрийский дипломат Г. фон Лютцов. — Лишь незначительное, политически опытное меньшинство [итальянцев] понимало выгоды этого союза и положения великой державы, которым [благодаря нему] пользовалась Италия... В сердце каждого итальянца, который интересовался политикой, жила... тихая надежда на то, что Трентино... рано или поздно достанется Италии».

Круг сужался. В 1913—1914 гг. в Австро-Венгрии победоносная война представлялась возможным выходом из непростой внутри- и внешнеполитической ситуации уже не только Конраду фон Гетцендорфу. Но все ожидали от грядущего столкновения разного. Австро-немецкие националисты и мадьярская элита надеялись на решительную схватку со славянством, которая позволила бы наконец отбросить Россию далеко в Азию, обескровила славян в самой монархии и навеки подчинила их германскому и венгерскому влиянию. Радикальные славянские, особенно сербские лидеры, напротив, видели в войне возможность покончить с монархией и объединиться со своими соплеменниками в рамках «Великой Сербии». Славянские и румынские политики, лояльные Габсбургам, в свою очередь, рассчитывали «обменять» эту лояльность на расширение прав непривилегированных народов Австро-Венгрии и замену дуализма более справедливой системой.

Но подавляющее большинство обычных жителей Kakanien все-таки уповало на мирный исход. На то, что,император, вопреки призывам «ястребов», разрешит проблемы страны, Не прибегая к массовому кровопусканию, которое могло оказаться бесполезным, ибо победа в предстоящей войне была отнюдь не гарантирована. Немало людей связывали подобные надежды не с одряхлевшим Францем Иосифом, а с тем, кто в любой момент мог прийти ему на смену. С наследником, давно уже дожидавшимся своего часа в венском замке Бельведер, — Францем Фердинандом д’Эсте.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Наследник

Новое сообщение ZHAN » 25 сен 2018, 09:18

Необычная церемония проходила в старом габсбургском дворце Хофбург 28 июня 1900 г. В присутствии императора, всех совершеннолетних эрцгерцогов, премьер-министров Цислейтании и венгерского королевства, министра двора, высших церковных иерархов и знатнейших вельмож монархии 36-летний наследник Престола Франц Фердинанд торжественно отказывался от прав дальнейшего наследования за своих еще не рожденных детей и от прав и почестей, полагающихся австрийской эрцгерцогине и будущей императрице, — за свою невесту. Франц Фердинанд намеревался жениться по любви, а за это в монарших семьях часто приходится платить немалую цену.
Изображение

Хотя его избранница, богемская графиня София Хотек, принадлежала к древнему и довольно знатному, пусть и не очень богатому роду, по рождению она не могла и не должна была стать супругой Габсбурга, тем более будущего императора и короля. И стала ею лишь благодаря любви, настойчивости и упрямству Франца Фердинанда. По странному стечению обстоятельств старый император дал согласие на этот брак 28 июня — ровно за 14 лет до того, как пули сербского юноши Гаврилы Принципа оборвали жизни Франца Фердинанда и Софии. По христианскому поверью, только избранным и действительно любящим супругам дано умереть в один день. Впрочем, 28 июня 1900 г. наследник трона меньше всего думал о смерти. В конце концов, он совсем недавно победил ее, вылечившись от туберкулеза, что по тем временам, не знавшим спасительных вакцин, представляло собой почти подвиг.

В жизни эрцгерцога Франца Фердинанда д ’Эсте несчастья чередовались с успехами. Судьба была неравнодушна к этому человеку: она то вовсю улыбалась ему, то мрачно хмурилась. Старший сын эрцгерцога Карла Людвига, самого непритязательного и незаметного из братьев императора Франца Иосифа, появился на свет 18 декабря 1863 года в австрийском Штайре. Через семь с небольшим лет его мать, эрцгерцогиня Мария Аннунциата, дочь короля Обеих Сицилий Фердинанда II, умерла от болезни легких, которые всю жизнь оставались слабым местом ее старшего сына.

Горе? Конечно, однако два года спустя Карл Людвиг женился снова, и молодая мачеха, португальская принцесса Мария Тереза, стала одним из самых близких Францу Фердинанду людей. Еще два года — и 12-летний Франци получает наследство дальнего родственника, Франца V, низложенного герцога Модены и Эсте, последнего представителя одной из младших ветвей Габсбургов. Отныне Франц Фердинанд — один из самых состоятельных членов династии. Эрцгерцог подрастает, учеба дается ему довольно легко, затем, как почти все молодые Габсбурги, он поступает на военную службу.

Счастливчик? Вряд ли. В 80-е годы Франц Фердинанд сталкивается с первыми проблемами. Образ жизни молодого эрцгерцога, который любит гульнуть и часто отлучается из своего полка в Вену, вызывает недовольство старших членов семьи и самого императора. Кронпринц Рудольф, такой же кутила, в то время еще поддерживавший с двоюродным братом приятельские отношения (позднее они рассорились), спешит предупредить его: «Дорогой Франци!Хочу посоветовать тебе быть осторожным... Император сердится, правда, не столько на тебя..., сколько на командира твоего полка, который так часто дает тебе увольнительные. Ты, несомненно, должен избежать того, чтобы император наказал тебя». Эрцгерцог берет себя в руки, усердно командует одним из батальонов 102-го полка, размещенного в Праге, — и тут из Вены приходит известие о самоубийстве Рудольфа. Формально наследником престола становится пожилой, набожный и почти не интересующийся политикой Карл Людвиг, фактически — и все это понимают — его сын, Франц Фердинанд.

В 1896 г. право наследования переходит к нему и де-юре — после того, как Карл Людвиг, путешествуя по Святой земле, напился воды из священной реки Иордан, заразился кишечной инфекцией и вскоре скончался. Проблемы со здоровьем преследуют и Франца Фердинанда: молодой человек то и дело просыпается в холодном поту, на глазах слабеет и подозрительно кашляет. Врачи ставят диагноз — туберкулез. Начинается период его жизни, который сам эрцгерцог впоследствии не раз называл «адом». Император вынужден отправить наследника с военной службы в бессрочный отпуск. Франц Фердинанд ездит с курорта на курорт — Альпы, Истрия, Греция, Египет... Большую часть времени он вынужден проводить в постели, его окружают доктора и очень немногочисленные друзья, эрцгерцог тоскует, злится, подозревает...

Для этого были причины. Франц Иосиф, не очень-то жаловавший упрямого, вспыльчивого и неласкового племянника, приблизил к себе его младшего брата Отто — веселого шалопая, прославившегося щедростью, безудержным волокитством и невероятными выходками (как-то, вдрызг пьяный, он появился в холле одной из лучших гостиниц Вены абсолютно голый, но с саблей и орденом на шее). Как ни странно, сдержанный Франц Иосиф, в молодости не позволявший себе ничего подобного, прощал Отто эти эскапады, а когда болезнь Франца Фердинанда приняла угрожающий характер, стал давать младшему племяннику поручения, полагавшиеся по статусу наследнику престола. К неожиданному возвышению Отто приложил руку министр иностранных дел А. Голуховский, которого Франц Фердинанд терпеть не мог. Разъяренный наследник пишет из вынужденной ссылки одной из своих знакомых:
«Желаю милому Отто, который то и дело в слезах просит у меня прощения (трудно сказать, соответствовало ли это утверждение Франца Фердинанда действительности, однако отношения между братьями, несмотря ни на что, не испортились.), всего наилучшего и даже больше, но мне не дает покоя чувство несправедливости... По приказу Голуховского Отто теперь посвящают во всё, посылают в Берлин — одним словом, он должен изображать настоящего наследника престола, а меня вообще ни о чем не спрашивают, меня не замечают...»
Годы болезни, одиночества и отстраненности от государственных дел окончательно сформировали характер Франца Фердинанда. Получился человек не из приятных — подозрительный, суровый, нервный, но в то же время очень целеустремленный, упрямый и авторитарный. Наилучшим определением характера Франца Фердинанда будет, наверное, слово «страстный» — поскольку ко всему, что считал в этой жизни важным, эрцгерцог относился со страстной увлеченностью. Любил охоту — и превратил ее в беспощадное истребление животных: по приблизительным подсчетам, за свою жизнь Франц Фердинанд убил около ста тысяч (!) зверей и птиц. (Смерть эрцгерцога от пули может даже показаться мистическим воздаянием за эту многолетнюю стрельбу.) Поссорился в молодости с мадьярскими офицерами, не желавшими говорить по-немецки за обедом, — и перенес эту неприязнь, переросшую в глубокую ненависть, на весь венгерский народ. Познакомившись на балу, влюбился в графиню Хотек, не красавицу и уже далеко не юную, — и остался верен ей на всю жизнь. С детства глубоко религиозный, несмотря на выходки ранней молодости, наследник, которому к весне 1898 г. удалосъ-таки справиться с туберкулезом, стал чрезвычайно набожным, считая избавление от болезни благословением Божьим. Словом, Франц Фердинанд проявлял страстную последовательность во всем.

О романе наследника престола, завязавшемся, по утверждениям его биографов, еще перед болезнью, примерно в 1894 г., стало известно далеко не сразу. Согласно популярной, хоть и не стопроцентно достоверной версии, Франца Фердинанда выдал медальон, который он случайно забыл у своего дальнего родственника эрцгерцога Фридриха после очередного визита к последнему в Пресбург (Братиславу). Супруга Фридриха, эрцгерцогиня Изабелла, давно мечтала выдать за Франца Фердинанда одну из своих шести дочерей. Каково же было ее изумление и негодование, когда в забытом наследником медальоне она обнаружила портрет Софии Хотек — одной из своих придворных дам! Теперь стала ясна причина частых приездов Франца Фердинанда. Разразился скандал, и эрцгерцог, не собиравшийся отказываться от любимой женщины, был вынужден направить императору следующее письмо:
«В отчаянной ситуации, в которой нахожусь уже давно, обращаюсь к отцовскому сердцу Вашего Величества с горячей просьбой об исполнении моего единственного... и самого сокровенного желания, от которого зависит все мое будущее существование, мое счастье и мой покой... Брак с графиней — единственная для меня возможность стать тем, кем хочу и должен быть: человеком, который верен своему призванию, счастливым человеком... Иной брак заключить не могу и никогда не заключу, поскольку не мог бы соединиться без любви с другой, сделав несчастными ее и себя, в то время как мое сердце принадлежит графине и будет принадлежать вечно. Доброе сердце Вашего Величества не может взять на себя ответственность за то, что станет со мною, если... мне не будет позволено жениться на графине... Ваше Величество изволило заявить, что мой брак нанес бы ущерб монархии. Позволю себе покорнейше заметить, что именно заключив этот брак, я смогу наилучшим образом исполнять свои обязанности по отношению к монархии...
Ваше Величество может быть уверено, что ему никогда не придется сожалеть о милости, которую мне окажет».
Чего только нет в этом письме — мольба, гордость, которую Франц Фердинанд вынужден подавлять, проявляя подчеркнутую покорность воле дяди-императора, пафос, которому позавидовали бы и бульварные романисты, даже элементы шантажа по отношению к Францу Иосифу — мол, если не позволите мне жениться на графине Хотек, бог знает что со мной станет... Но прежде всего эрцгерцогом руководила крепкая, настоящая любовь — чувство, благодаря которому, наверное, каждый, кто изучал биографию этого противоречивого, неоднозначного Габсбурга, испытал к Францу Фердинанду д ’Эсте искреннюю человеческую симпатию. История знает примеры отказа от короны из-за любви. Так, в 1936 г. отрекся от престола британский король Эдуард VIII— поскольку двор, правительство и парламент не одобрили его намерение заключить брак с дважды разведенной американкой Уоллис Симпсон. Однако Франц Фердинанд был совсем другим человеком: он не собирался уступать право наследования никому.

Опасения, которые вызывал у Франца Иосифа морганатический брак наследника, были обоснованными с династической точки зрения. Если австрийское положение (статут) об императорской фамилии однозначно указывало на невозможность наследования престола потомками Габсбургов от неравного брака, то законы Венгерского королевства ничего подобного не предусматривали. Это означало, что «худородная» София Хотек не имела права стать австрийской императрицей, но вполне могла быть королевой Венгрии, а значит, и ее дети от Франца Фердинанда являлись бы полноправными наследниками короны св. Стефана! Возникшая таким образом секундогенитура (вторая линия наследования) рано или поздно исполнила бы давнюю мечту венгерских националистов и разделила дунайскую монархию — причем вполне законно — на два самостоятельных государства. Этого Франц Иосиф допустить не мог, а потому была изобретена церемония 28 июня 1900 г., на которой Франц Фердинанд провозгласил и скрепил своей подписью обязательство никогда не искать трона для своих будущих детей от брака с Софией Хотек — ни в Австрии, ни в Венгрии. Сам эрцгерцог при этом сохранил все права и полномочия наследника престола.

1 июля 1900 г. в Райхштадте (западная Богемия), где жила мачеха наследника, эрцгерцогиня Мария Тереза, состоялась свадьба Франца Фердинанда и Софии Хотек — наверное, самая скромная из всех свадеб габсбургских эрцгерцогов за много столетий. Из членов династии на ней присутствовали только упомянутая Мария Тереза и две ее дочери — сводные сестры жениха. Император, впрочем, проявил благосклонность, произведя в этот день Софию в княгини. Через несколько лет Франц Иосиф, который с чисто человеческой точки зрения не имел ничего против жены племянника, даровал ей титул герцогини фон Гогенберг. Но полноправным членом династии София Хотек не стала никогда.

Вышеописанные династические тонкости, несомненно, задевали эрцгерцога — ведь они касались его супруги, а затем и детей, которых у них было трое: София, Макс и Эрнст (будущие герцоги фон Гогенберг). Но так ли уж много все это значило для наследника по сравнению с тем фактом, что на 37-м году жизни ему наконец удалось стать счастливым человеком ? Выполнить другое свое заветное желание — стать императором — Францу Фердинанду д ’Эсте не будет суждено никогда.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Австро-Венгерская империя. Бельведер против Шёнбруна

Новое сообщение ZHAN » 04 окт 2018, 09:17

Замок Бельведер в южной части Вены, ставший официальной резиденцией наследника, понемногу превратился в центр власти, альтернативный императорским Хофбургу и Шёнбрунну. Вокруг Франца Фердинанда группировались политики, недовольные положением дел в стране и желавшие радикальных реформ, направленных на укрепление монархии. Эрцгерцог олицетворял для них надежду на сильную власть, был противовесом Францу Иосифу — как писал близкий к Францу Фердинанду словацкий политик М. Ходжа,
«рядом со старым и усталым императором наследник трона Представлял собой символ будущего».

Изображение

Эрцгерцог, в отличие от своего дяди, не был человеком компромиссов. Его страстность проявлялась и в политике — особенно во всем, что касалось Венгрии, которую наследник считал воплощением зла в монархии, источником сепаратизма и нестабильности. Это убеждение было следствием не столько трезвого анализа ситуации, сколько ряда субъективных впечатлений. К ним можно отнести упоминавшиеся столкновения Франца Фердинанда с националистически настроенными мадьярскими офицерами, холодность и гордость венгерской аристократии, которую наследник наблюдал во время своих немногочисленных поездок в Будапешт, наконец, сложность венгерского языка, который Францу Фердинанду не удалось освоить, — так что при своей болезненной подозрительности эрцгерцог не мог чувствовать себя уютно, когда вокруг разговаривали по-венгерски.

Вступив на трон, наследник намеревался обойтись с Венгрией так, чтобы навсегда покончить с всевластием мадьярской аристократии и мелкой шляхты и сделать наконец земли короны св. Стефана лояльными провинциями единой и гармоничной монархии Габсбургов. Для этого после восшествия на престол Франца II (под этим именем намеревался править Франц Фердинанд) предполагалось назначить главой венгерского кабинета кого-нибудь из преданных трону мадьярских генералов — примерно так, как сделал в 1906 г. Франц Иосиф с генералом Фейервари, — министра внутренних дел подобрать из политиков, представлявших национальные меньшинства, королевским указом ввести в Венгрии всеобщее избирательное право и затем, после избрания нового парламента, в котором мадьяры составили бы лишь одну из фракций, изменить венгерскую конституцию. Только после принятия всех этих мер, для проведения которых в жизнь Франц Фердинанд готов был даже ввести в Венгрии военное положение, новый король должен был короноваться в Будапеште. (Более ранняя коронация связала бы ему руки, поскольку составной частью древнего обряда являлась клятва короля в верности конституции и традиционным венгерским свободам.)

Программа действий нового императора была разработана в тиши кабинетов и салонов Бельведера в 1910—1911 гг. «альтернативным правительством» — кругом честолюбивых, в большинстве своем молодых гражданских и военных чиновников, окружавших Франца Фердинанда. Вряд ли кто-либо из них предполагал, что этим смелым планам суждено остаться только на бумаге.

Враждебность по отношению к венграм привела наследника престола к сближению с представителями национальных меньшинств королевства — упоминавшимся выше словаком М. Ходжей, румыном А. Поповичи и другими. К трансильванским румынам Франц Фердинанд относился особенно тепло, видя в этом многочисленном народе естественный противовес мадьярскому влиянию. (Эрцгерцог был разъярен, когда во время одной из поездок венгерские гонведы, охранявшие его поезд, в Трансильвании штыками отгоняли местных жителей, пришедших с букетами цветов поприветствовать наследника.) Автономистские планы некоторых трансильванских политиков соответствовали намерениям эрцгерцога федерализовать монархию. Для этого необходимо было сокрушить Венгрию, которая, по мнению Франца Фердинанда, слишком много выторговала для себя в 1867 г., став краеугольным камнем дуалистической системы. Кстати, именно сравнение с камнями использовал эрцгерцог, описывая свои представления об оптимальном устройстве монархии:
«Подобно тому, как при производстве надежно скрепляющего [конструкцию]... бетона крупные камни размельчаются, чтобы... получить гомогенную массу и создать из нее несокрушимый монолит, так и части федеративного государства должны быть одинаковыми и равноценными для того, чтобы было обеспечено единство целого».
Сложнее складывались отношения Франца Фердинанда с чехами — хотя именно в Чехии, недалеко от Праги, он приобрел в 1887 г. замок Конопиште, ставший позднее любимой резиденцией эрцгерцога и его семьи. Наследник действительно поддерживал рабочие и личные отношения со многими богемскими аристократами — князьями Ф. Туном и К. Шварценбергом, будущим министром иностранных дел графом О. Чернином и другими. Однако, как уже не раз говорилось выше, консервативная богемская аристократия оставалась именно богемской, а не чешской, национальное чувство было чуждо (за очень редким исключением) даже тем ее представителям, в жилах которых текла чешская кровь. Не чувствовала себя чешкой и жена наследника, принадлежавшая к одному из старых чешских дворянских родов. Поэтому нет ничего более далекого от истины, чем бредовые обвинения, выдвинутые позднее против Франца Фердинанда Гитлером в «Майн кампф»:
«Всеми возможными средствами... будущий правитель дуалистической монархии стремился к дегерманизации... Главной идеей этого нового Габсбурга, семья которого говорила только по-чешски... была постепенная подготовка к созданию в Центральной Европе славянского государства, которое для того, чтобы противостоять православной России, должно было стоять на фундаменте католицизма».
Кстати, по-чешски наследник, не очень способный к языкам, почти не говорил, и члены его семьи, конечно, тоже объяснялись между собой по-немецки. Но дело даже не в этом: либерально-демократические и зачастую антиклерикальные программы большинства чешских политических партий, сложившихся в начале XX в., не могли не отпугивать консервативного католика Франца Фердинанда. Более того, в конце 90-х гг., когда отношения между чехами и богемскими немцами резко обострились, наследник выступал против государственно-правовых притязаний чешских политиков, поскольку в тот момент считал осуществление их требований предпосылкой к крушению всего здания монархии.

«Славянофильская» репутация эрцгерцога сложилась не из-за его мнимого «чехолюбия», а главным образом благодаря планам наследника преобразовать дуалистическую монархию в триалистическую. Здесь Франц Фердинанд следовал по стопам Эренталя, выдвигавшего подобные проекты в 1906—1907 гг. Предполагалось даровать Хорватскому королевству, в состав которого должны были войти все земли монархии, населенные южными славянами, равные права с Цислейтанией и Венгрией. Таким образом под скипетром Габсбургов мог возникнуть противовес Сербии как потенциальному объединителю югославянских народов. Характерно, что ведущую роль в этом новом королевстве должны были играть хорваты, которых с Габсбургами сближала католическая религия. Вероятно, Франц Фердинанд рассматривал триализм как первый шаг на пути к дальнейшей федерализации монархии.

Однако, говоря о реформаторских планах наследника, нужно быть осторожным. Во-первых, они так и не были проработаны достаточно четко, а во-вторых, федерализация «а ля Франц Фердинанд», будь она осуществлена, скорее всего, имела бы мало общего с представлениями демократически настроенных политиков того времени. Эрцгерцог был консерватором, и та федерация центральноевропейских народов, о которой он мечтал, очевидно, стала бы собранием равных между собой автономных образований, объединенных общей и весьма сильной властью габсбургского монарха. Не было ничего более чуждого политическим взглядам Франца Фердинанда, чем демократическая концепция федерализма, согласно которой «федеративное государство может успешно развиваться прежде всего в условиях высокой степени демократии» (Рыкин В. С. Австрийский федерализм: история и современность// Новая и новейшая история. 1999. № 2).

Не исключено поэтому, что в конечном итоге такая модель оказалась бы удивительно похожа на баховский централизм 50-х гг. XIX в., т. е. никак не отвечала бы требованиям начала XX столетия. Об этом, конечно, мы можем только догадываться. Тем не менее планы радикального реформирования государственного устройства Австро-Венгрии будили надежды, о крахе которых деятели, когда-то близкие Францу Фердинанду, сожалели и через много лет после его гибели и крушения дунайской монархии.

«Возможность спасти монархию... зависела от готовности Франца Фердинанда править твердой рукой на конституционной основе федерацией автономных и свободных народов, — вспоминал М. Ходжа, — от того, удалось бы ему привести эту политику в соответствие с Новой политикой в Европе. Это была последняя возможность Установить переходный режим и тем самым способствовать мирному и постепенному разрешению национальных проблем в Центральной Европе».

Активность Франца Фердинанда, пугающий размах его планов и, откровенно говоря, скверный характер наследника привели к тому, что врагов и недоброжелателей у него всегда было больше, чем друзей и сподвижников. Так, воспитанный в немецкой культуре, защищавший, подобно Иосифу II, немецкий в качестве единственно возможного языка государственного аппарата и межнационального общения в дунайской монархии, не подвергавший сомнению необходимость союза с Германией, эрцгерцог тем не менее конфликтовал с австронемецкими националистами. Причиной тому была антигабсбургская и антикатолическая деятельность радикалов — в частности, пангерманистов Г. фон Шёнерера, которые выдвинули лозунг «Прочь от Рима» (Los von Rom), поскольку видели в протестантах Гогенцоллернах подлинно немецкую династию, призванную закончить дело объединения Великой Германии, включая австрийские земли. Франц Фердинанд не мог смириться с национализмом, даже если это был национализм его народа, — ведь националисты подрывали устои дунайской монархии, будущим правителем и одновременно слугой которой чувствовал себя наследник престола.

Во многих отношениях эрцгерцог был близок своему дяде-императору. «При всех различиях характеров и судеб их обоих объединяло самое главное — безусловная вера в высокую историческую миссию Габсбургов, монархов милостию Божьей, и убеждение в исключительности положения государя, который находится в центре всего происходящего. Франц Фердинанд д’Эсте тоже относился к «старой школе» и, подобно императору, всем образом своей жизни утверждал представления о... трудолюбивом «слуге государства», который полностью сознает важность своей роли» (Urban, 257). Тем не менее отношения между Францем Иосифом и его возможным преемником не были безоблачными. Оба, конечно, помнили о трагических обстоятельствах, которые привели к тому, что Франц Фердинанд стал наследником престола, и вполне вероятно, что племянник был для старого императора живым напоминанием о покойном Рудольфе и о собственной несостоятельности в роли отца. Мешала сближению и разница темпераментов обоих Габсбургов, и история с женитьбой Франца Фердинанда, которая могла казаться Францу Иосифу своего рода предательством — ведь племянник предпочел личное счастье династическим интересам.

Нет никаких свидетельств того, что Франц Фердинанд предпринимал какие-либо шаги, направленные на отстранение старого императора от власти — подобно тому, как в чрезвычайных обстоятельствах был некогда принужден к отречению от престола Фердинанд Добрый. И уж тем более вряд ли эрцгерцог, искренне и глубоко верующий человек, желал Францу Иосифу смерти. Тем не менее явное, хоть и тщательно скрываемое соперничество императора и наследника, нетерпение, проявляемое последним в ожидании момента, когда дядя наконец уступит ему трон, имели определенные политические последствия. Как говорил один из влиятельных сотрудников венского кабинета Рудольф Зигхарт,
«участь министров часто была незавидной. Принимая решения, они должны были оглядываться одновременно на Шёнбрунн и на Бельведер. Явно привыкнув к этому, они стали принимать такое косоглазие за подлинно государственный взгляд на вещи».
Стремясь направить активность наследника в определенное русло, Франц Иосиф поощрял его интерес к военным вопросам. После 1906 г. военная канцелярия Франца Фердинанда, шефом которой стал способный и энергичный майор А. Брош фон Ааренау, приобрела значение второго генерального штаба. Соперничество ее сотрудников с офицерами генштаба, возглавляемого Конрадом фон Гетцендорфом, было тем более острым, что взгляды Франца Фердинанда и Конрада на роль армии и военную политику монархии заметно отличались. При всей своей решительности наследник престола оставался последовательным противником военных авантюр и рассматривал армию как важнейший элемент внутреннего единства монархии, главную опору и оружие императора, которое необходимо держать всегда готовым к бою, — но в первую очередь с внутренним, а не с внешним врагом. Не будет большим преувеличением сказать, что наиболее вероятным противником императорских и королевских вооруженных сил эрцгерцог считал скорее венгров, нежели русских, сербов или итальянцев.

Поэтому вынашиваемые Конрадом планы превентивной войны против Сербии и Италии раздражали эрцгерцога, возможное же столкновение с Россией он и вовсе считал гибельным для обеих монархий:
«Война с Россией — это для нас конец... Неужели австрийский император и русский царь должны свергнуть друг друга и открыть путь революции?»
Пророческое замечание... В то же время осенью 1911 г., когда над Конрадом сгустились тучи, Франц Фердинанд отправил императору письмо в защиту начальника генштаба, в котором отмечал:
«Да не допустит Господь войны, — а я есть и всегда буду против нее, — однако мы должны быть готовы ко всему, а у меня нет никого, кроме генерал-фельдмаршала Конрада, кто бы пользовался [в этой области] моим полным доверием».
И Конрад, и Франц Фердинанд усердно заботились о перевооружении и боевой подготовке армии и флота. Последний являлся предметом особых забот наследника, который в 1902 г. был произведен императором в адмиралы. Во многом его стараниями на развитие флота выделялись дополнительные средства, на которые строились новые боевые корабли; один из них получил в 1909 г. имя «Эрцгерцог Франц Фердинанд». Два года спустя наследник участвовал в церемонии спуска на воду крупнейшего военного корабля в истории Австро-Венгрии — дредноута водоизмещением свыше 20 тысяч тонн. К началу Первой мировой войны под императорским флагом на Адриатике, в портах Пула и Котор, находились уже четыре дредноута («Святой Стефан», «Вирибус унитис», «Тегетхофф» и «Принц Евгений»), 8 линейных кораблей, 7 тяжелых крейсеров, 55 торпедных катеров и 6 подводных лодок. Конечно, этот флот не мог составить конкуренцию британскому или германскому, но его оказалось вполне достаточно для того, чтобы успешно противостоять главному сопернику Австро-Венгрии на море — Италии.

Эрцгерцог интересовался и внешней политикой, однако здесь у него было меньше простора для действий: Франц Иосиф считал дипломатию своей епархией и любил самостоятельно принимать важнейшие решения в этой области. Консервативное политическое мышление наследника престола отразилось и на его внешнеполитической концепции: Франц Фердинанд считал возможным и необходимым не только ставший традиционным союз с Германией, но и сближение с Россией, т. е. постепенный возврат к «союзу трех императоров». Неудивительно, что действия Эренталя, спровоцировавшего боснийский кризис, вызвали резкую критику со стороны эрцгерцога: «
К чему нам эти дешевые лавры, если из-за этого может возникнуть европейский конфликт, а затем, быть может, война на два или три фронта, которую мы вести не в состоянии?»
Наследник и в дальнейшем настаивал на необходимости мира для сохранения монархии и проведения назревших внутриполитических реформ.

С Вильгельмом II, чья империя оставалась главным союзником Австро-Венгрии, Франц Фердинанд поддерживал ровные приятельские отношения. Они были на «ты», хотя в переписке эрцгерцог обращался к императору «Ваше Величество». Вполне вероятно, что Вильгельм «купил» расположение Франца Фердинанда своим почтительным и благожелательным отношением к его жене, с которой многие Габсбурги вели себя демонстративно холодно. После этого эрцгерцог изменил свой взгляд на германского императора, о котором в молодости не раз отзывался довольно критически.

В то же время политические воззрения Гогенцоллерна и Габсбурга далеко не совпадали. Если Вильгельм II был ярым противником всего славянского и именно в славянах видел главную угрозу целостности дунайской монархии и интересам Германии, то Франц Фердинанд, как уже говорилось, опасался прежде всего венгров. Особенно неприязненным было отношение эрцгерцога к венгерскому премьер-министру И. Тисе, которого он считал воплощением надменности, национализма и сепаратистских устремлений мадьярской аристократии. Стань наследник императором и королем, эта разница во взглядах союзников могла бы оказать большое влияние на ход европейской истории...

В последний раз Вильгельм и Франц Фердинанд увиделись 12 июня 1914 г., когда кайзер побывал в гостях у эрцгерцога в Конопиште. Позднее в странах Антанты распространялись слухи о том, что во время этой встречи обсуждались агрессивные военные планы центральных держав и, по сути дела, была подготовлена Первая мировая война. Утверждалось даже, что Вильгельм и Франц Фердинанд якобы договорились
«о признании Германией одного из сыновей эрцгерцога будущим наместником или даже королем южной части триединой монархии Габсбургов»
(См., напр.: Писарев Ю. А. Сараевское убийство 28 июня 1914 года // Новая и новейшая история. 1970. № 5).

Вряд ли эти сведения хоть сколько-нибудь соответствуют действительности. Во-первых, сама обстановка не способствовала продолжительным серьезным переговорам: в Конопиште, помимо Вильгельма II, тогда съехалось множество знатных гостей, великолепный парк замка был открыт для доступа широкой публики, и обязанности хозяина дома то и дело заставляли эрцгерцога отвлекаться от беседы с императором. Во-вторых, нет никаких свидетельств того, что за полмесяца до смерти Франц Фердинанд вдруг сменил свои умеренно прорусские и явно антивенгерские взгляды на прямо противоположные, свойственные Вильгельму. Без совпадения же во взглядах на общего противника трудно всерьез разговаривать о совместных действиях на полях битв.

Какими бы теплыми ни представлялись окружающим отношения гермайского монарха с наследником короны Габсбургов, в них все же было гораздо больше рассудочного, чем сердечного. Как справедливо отмечал военный атташе австро-венгерского посольства в Берлине Й. Штюргк,
«дружба, связывавшая наследника трона с Вильгельмом II, была несомненной. Но... ею не двигала взаимная симпатия. Франц Фердинанд был... слишком австрийцем, привязанным к традициям своего дома, для того чтобы протянуть потомку сердце на ладони... Дружба с обеих сторон... основывалась на убеждении: мы очень нужны друг другу, а значит, должны быть друзьями».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49497
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пред.След.

Вернуться в Австрия

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron