Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, своих регионах. Здесь каждый вправе мнить себя пупом Земли!

Ленин. Человек, который изменил всё

Правила форума
О всех деятелях новейшего времени, кроме деятелей современности, для которых есть отдельный подраздел в разделе Политика

«Ваза» (3)

Новое сообщение ZHAN » 13 ноя 2020, 21:39

Крупская заметила, что с конгресса супруг вернулся очень довольный. Однако вскоре снова надо было собирать вещи. Российские спецслужбы все активнее проявляли себя в Финляндии.
Изображение

«На даче “Ваза” (в Куоккале) оставались еще Богдановы, Иннокентий (Дубровинский) и я, – писала Крупская. – Уже в Териоках были обыски, ждали их в Куоккале… Ильича товарищи отправили в глубь Финляндии, он жил в то время в Огльбю (небольшая станция около Гельсингфорса) у каких-то двух сестер-финок».

В Огльбю Ленин писал «Аграрную программу социал-демократии в первой русской революции».

Меж тем информированные коллеги предупредили, что его продолжают усиленно искать. Было решено уходить в дальнее зарубежье – через Швецию, что тоже было сопряжено с риском.

«Ехать обычным путем, садясь в Або на пароход, значило наверняка быть арестованным. Кто-то из финских товарищей посоветовал сесть на пароход на ближайшем острове… Ильича взялись проводить двое подвыпивших финских крестьян, которым море было по колено. И вот, пробираясь ночью по льду, они вместе с Ильичем чуть не погибли – лед стал уходить в одном месте у них из-под ног. Еле выбрались», – рассказала Крупская, которая добралась до Стокгольма менее экзотическим путем.

Пробыв там несколько дней, супруги двинулись на Швейцарию через Берлин. Вечер провели у Розы Люксембург. Та познакомила с гастрономическими достопримечательностями столицы Германии. Последствия были печальны.
«В гостиницу, где мы остановились, мы пришли вечером больные, у обоих шла белая пена изо рта, и напала на нас слабость какая-то. Как потом оказалось, мы, перекочевывая из ресторана в ресторан, где-то отравились рыбой. Пришлось ночью вызывать доктора… Провалялись мы пару дней и полубольные потащились в Женеву, куда мы приехали 7 января 1908 года (25 декабря 1907 г.)… Неприютно выглядела Женева. Не было ни снежинки, но дул холодный резкий ветер – биза… Город выглядел мертвым, пустынным… Ильич обронил:

– У меня такое чувство, точно в гроб ложиться сюда приехал.

Началась наша вторая эмиграция, она была куда тяжелее первой».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Путь на броневик. Антиэмпириомонист

Новое сообщение ZHAN » 14 ноя 2020, 10:54

Девятого января 1908 года Ленин писал Горькому:
«Здесь устраиваемся кое-как, пока временно, поэтому все плохо».
Настроение мрачное. 13 января – Луначарскому:
«Грустно, черт побери, снова вернуться в проклятую Женеву, да ничего не поделаешь! После разгрома Финляндии ничего не осталось, как перенести “Пролетарий” за границу… Наводим пока справки, но я-то лично думаю, что Женева и Лондон – единственные места, где свободно. А Лондон дорог».
Вновь нужно было, как говорила Крупская, «привыкнуть к эмигрантской атмосферке»:
«Целые дни ВИ просиживал в библиотеке, но по вечерам мы не знали, куда себя приткнуть. Сидеть в неуютной холодной комнате, которую мы себе наняли, было неохота, тянуло на людей, и мы каждый день ходили то в кино, то в театр, хотя редко досиживали до конца, а уходили обычно с половины спектакля бродить куда-нибудь, чаще всего к озеру».
К выбору в пользу Женевы склонило одно немаловажное обстоятельство, о котором писала Крупская:
«К нашему удивлению, мы узнали, что в Женеве от прежнего времени у нас оставалась наборная машина, что сокращало расходы и упрощало дело. Объявился прежний наборщик, набиравший ранее в Женеве “Вперед”, – т. Владимиров… К февралю уже съехались в Женеву все товарищи, посланные из России ставить “Пролетарий”, т. е. ВИ, Богданов и Иннокентий (Дубровинский)».
Ждали и Алексинского, который вместе с другими большевистскими депутатами Второй Думы был осужден на каторгу, но тот предпочел эмигрировать в Австро-Венгрию.

Горький, живший на Капри, звал к себе. 15 января Ленин отвечал:
«Вы это хорошо расписали, что, ей-богу, соберусь непременно и жену постараюсь с собой вытащить… К весне же закатимся пить белое каприйское вино и смотреть Неаполь и болтать с Вами. Я кстати по-итальянски начал учиться…»
Ленин приглашал к литературному сотрудничеству, и Горький вроде соглашался. Из письма 2 февраля:
«Все налажено, на днях выпускаем анонс. В сотрудники ставим Вас. Черкните пару слов, могли ли бы Вы дать что-либо для первых номеров (в духе ли заметок о мещанства из “Новой Жизни” или отрывки из повести, которую пишете, и т. п.».
И вновь 13 февраля:
«Ваш план писать маленькие вещи для “Пролетария” (анонс Вам послан) меня очень и очень радует. Но, разумеется, раз есть большая работа, не отрывайтесь… Меки выпустили здесь анонс о ежемесячном “Голосе Социал-Демократа” за подписью Плеханова, Аксельрода, Дана, Мартова, Мартынова… Борьба может обостриться. А Троцкий хочет стоять “выше борющихся фракций”…»
И тут в Европе разразился грандиозный скандал с теми самыми 500-рублевыми купюрами, которые были «экспроприированы» Сталиным и Камо в Тбилиси. В начале 1908 года, испытывая финансовые трудности, большевики попытались разменять эти деньги сразу в нескольких европейских городах. В организации размена принимал участие и осведомитель спецслужб Житомирский, участники операции были задержаны: Литвинов в Париже, будущая жена Зиновьева Ольга Равич – в Стокгольме. В Женеве по этому делу был арестован Семашко.

«Швейцарские обыватели были перепуганы насмерть, – свидетельствовала Крупская. – Только и разговоров было, что о русских экспроприаторах. Об этом с ужасом говорили за столом в том пансионе, куда мы с Ильичем ходили обедать».

Ленин заступался за Семашко. Вскоре его выпустят за недостатком улик. Но дискуссия внутри партии вокруг допустимости эксов резко обострилась.

В разгар скандала с купюрами – в феврале – вышел первый женевский номер «Пролетария». В нем Ленин утверждал:
«Нас недаром называли твердокаменными. Социал-демократы сложили пролетарскую партию, которая не падает духом от неудачи первого военного натиска, не увлечется авантюрами. Эта партия идет к социализму, не связывая себя и своей судьбы с исходом того или иного периода буржуазных революций… И эта пролетарская партия идет к победе».
В постреволюционные годы российская эмиграция резко разрасталась, за границу бежали люди «с истрепанными, надорванными нервами, без перспектив впереди и без гроша денег, без какой-либо помощи из России… Склоки, свары было больше чем достаточно». Остававшимся в России революционерам тоже становилось все сложнее. Партия за время революции разрослась, в ней было немало случайных, да и совсем не случайных людей: власть активно наводняла оппозиционные организации своей агентурой. Провал шел за провалом. Собрания и конференции стали невозможны. В апреле – мае 1908 года были арестованы Каменев, Зиновьев, Рожков.

А Ленин вновь обнаружил главных врагов среди ближайших сподвижников, крайне негативно отреагировав на их теоретические изыски. В первую очередь – Богданова. Он был человеком неординарным и с необузданной фантазией. Так, его перу принадлежал роман «Красная Звезда», посвященный марсианам – с огромными головами и глазами и атрофировавшимися телами. Они испытывают нехватку ресурсов, но, имея высокую форму общественной организации – естественно, коммунистическую, – способны путешествовать в космосе с помощью этеронефов (космолетов) и подумывают о колонизации Земли. Они захватывают на баррикадах Красной Пресни – для консультаций – революционера, которого отвозят на Марс. И далее в том же духе.

А философские взгляды Богданова помещались в тома под названием «Эмпириомонизм». Ленин, ознакомившись с 3-м выпуском «Эмпириомонизма» еще в 1906 году, кипел, но сдерживал себя.

«Прочитав, озлился и взбесился необычайно: для меня еще яснее стало, что он идет архиневерным путем, не марксистским, – объяснял Ленин Горькому. – Я написал ему тогда “объяснение в любви”, письмецо по философии в размере трех тетрадок».

Послание, иронично самим Лениным названное «объяснением в любви», замечал Валентинов,
«содержало так мало знания философии и столь много оскорбительных для Богданова слов, что последний возвратил его Ленину с указанием, что для сохранения с ним личных отношений следует письмецо считать “ненаписанным, неотправленным, непрочитанным”».
А тут еще вышли «Очерки по философии марксизма» – со статьями Богданова, Луначарского, Базарова, Суворова, Бермана, Юшкевича и Гельфонда, – вытерпеть которые Ленин уже не смог.
«Я с каждой статьей прямо бесновался от негодования… Нет, это не марксизм! И лезут наши эмпириокритики, эмпириомонист и эмпириосимволист в болото. Уверять читателя, что “вера” в реальность внешнего мира есть “мистика” (Базаров), спутывать самым безобразным образом материализм и кантианство (Базаров и Богданов), проповедовать разновидность агностицизма (эмпириокритицизм) и идеализма (эмпириомонизм), – учить рабочих “религиозному атеизму” и “обожанию” высших человеческих потенций (Луначарский), – объявлять мистикой энгельсовское учение о диалектике (Берман), – черпать из вонючего источника каких-то французских “позитивистов” – агностиков и метафизиков, черт их поберет, с “символической теорией познания” (Юшкевич)… Я себя дам скорее четвертовать, чем соглашусь участвовать в органе или в коллегии, подобные вещи проповедующей».
И Богданов уже не был так нужен Ленину, как в 1904 году.

Отношения с Богдановым испортились до предела, хотя до конца марта Старик считал возможным отделять философию от политики. Потом все изменилось. А у Ленина – после спада революции – появилась масса свободного времени. Он занялся философией с фанатизмом неофита. Именно Богданов – все еще второй человек в партии – становился для Ленина воплощением всего зла мироздания, начинал существовать для него исключительно как мишень.

«Товарищам-практикам, мало интересовавшимся философией, было не ясно, чего это так горячится Ленин, чего это он бешено так ругается, из-за чего рвет с недавними соратниками – Богдановым и Ко, чего ради блокируется он с Плехановым… Шла борьба за марксизм, за его основы», – объясняла Крупская.

Раскол дошел до логического конца, переключившись с философии на политическую идеологию и тактику, на личные отношения. Богданов группировал около себя крайне опасных в глазах Ленина «отзовистов», призывавших отказаться от деятельности думской фракции эсдеков. Соломон, сам сторонник отзовизма, объяснял его логику:
«Фракция качественно была очень слаба, и все ее выступления, по общему пониманию, были очень жалки… Однако, при всей своей качественной незначительности, фракция все время игнорировала указания Центрального комитета, обнаруживая крайнее самолюбие и основанную на невежестве “самостоятельность”… Сторонники лишения фракции мандата на партийном жаргоне именовались отзовистами».
Соломон вспоминал свои споры с Лениным:
«– Как?! По-вашему, лучше остаться в Думе без наших представителей? – с возмущением прервал меня Ленин. – Так могут думать только политические кретины и идиоты мысли, вообще все скорбные главой…

Я долго старался не обращать внимания на эти обычные его выпады и вести разговор только по существу, лишь внутренне морщась…

– Ну, Владимир Ильич, легче на поворотах. Ведь если и я применю Вашу манеру оппонировать, то и я, следуя Вашей системе, могу обложить Вас всякими ругательствами, благо русский язык очень богат ими.

Надо отдать ему справедливость, мой отпор подействовал на него. Он вскочил, стал хлопать меня по плечам, хихикая и все время повторяя “дорогой мой” и уверяя меня, что, увлеченный спором, забылся…»
В лагере «отзовистов» оказались все революционно настроенные большевики, включая и двух ближайших соратников – Богданова и Красина.

«Вместе с тайным триумвиратом распалась старая верхушка большевизма», – замечал Троцкий.

Крупская подтверждала, что
«с каждым днем становилось яснее, что скоро большевистская фракция распадется. В это тяжелое время Ильич особенно сблизился с Иннокентием (Дубровинским)».
Теперь именно Иосиф Федорович Дубровинский становился большевиком № 2. Борьба с недавними сподвижниками поглотила Ленина полностью. Он писал Горькому 16 марта:
«Газету я забрасываю из-за своего философского запоя: сегодня прочту одного эмпириокритика и ругаюсь площадными словами, завтра – другого и матерными».
Призывы Горького приехать на Капри становились все более настойчивыми. Именно там нашли пристанище Богданов, Базаров, Луначарский, и пролетарский писатель не оставлял надежды помирить их с лидером большевиков. Горький просил не поднимать много шума из ничего. Ленин 24 марта отвечал:
«Я бы не поднял шуму, если бы не убедился безусловно (и в этом убеждаюсь с каждым днем больше по мере ознакомления с первоисточниками мудрости Базарова, Богданова и Ко), что книга их – нелепая, вредная, филистерская, поповская вся, от начала до конца, от ветвей до корня, до Маха и Авенариуса… Какое уж тут “примирение” может быть, милый А.М.? Помилуйте, об этом смешно и заикаться. Бой абсолютно неизбежен».
И вновь 16 апреля:
«Ехать мне бесполезно и вредно: разговаривать с людьми, пустившимися проповедовать соединение научного социализма с религией, я не могу и не буду. Время тетрадок прошло. Спорить нельзя, трепать нервы глупо».
И вдруг… Ленин появился на Капри – на горьковской вилле Блезус. Лучше Горького об этом никто не расскажет:
«Тут у меня осталось очень странное впечатление: как будто ВИ был на Капри два раза и в двух резко различных настроениях. Один Ильич, как только я встретил его на пристани, тотчас же решительно заявил мне:

– Я знаю, вы, Алексей Максимович, все-таки надеетесь на возможность моего примирения с махистами, хотя я вас предупредил в письме: это – невозможно! Так уж вы не делайте никаких попыток.

По дороге на квартиру ко мне и там я пробовал объяснить ему, что он не совсем прав: у меня не было и нет намерения примирять философские распри, кстати – не очень понятные мне… Затем я сказал ему, что А. А. Богданов, А. В. Луначарский, В. А. Базаров – в моих глазах крупные люди, отлично, всесторонне образованные, в партии я не встречал равных им.

– Допустим. Ну, и что же отсюда следует?

Здесь он был настроен спокойно, холодновато и насмешливо, сурово отталкивался от бесед на философские темы и вообще вел себя настороженно. А. А. Богданов, человек удивительно симпатичный, мягкий и влюбленный в Ленина, но немножко самолюбивый, принужден был выслушивать весьма острые и тяжелые слова:

– Шопенгауэр говорит: “Кто ясно мыслит – ясно излагает”, я думаю, что лучше этого он ничего не сказал. Вы, т. Богданов, излагаете неясно. Вы мне объясните в двух-трех фразах, что дает рабочему классу ваша “подстановка” и почему махизм – революционнее марксизма?

Богданов пробовал объяснить, но он говорил действительно неясно и многословно.

– Бросьте, – советовал Владимир Ильич. – Кто-то, кажется – Жорес, сказал: “Лучше говорить правду, чем быть министром”, я бы прибавил: и махистом.

Затем он азартно играл с Богдановым в шахматы и, проигрывая, сердился, даже унывал, как-то по-детски… В другой раз он сказал:

– Луначарский вернется в партию, он – менее индивидуалист, чем те двое. На редкость богато одаренная натура. Я к нему “питаю слабость” – черт возьми, какие глупые слова: питать слабость!».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Путь на броневик. Антиэмпириомонист (2)

Новое сообщение ZHAN » 15 ноя 2020, 20:06

Спутница Горького актриса Андреева запомнила:
«Ежедневная рыбная ловля на море ни того, ни другого не укачивала, давала им возможность беседовать друг с другом без помехи: на лодке с ними были только рыбаки-каприйцы да я… Горький с увлечением показывал Ленину Помпеи, Неаполитанский музей… Они ездили вместе на Везувий и по окрестностям Неаполя».
Через несколько лет Ленин напомнит Горькому их тогдашний разговор:
«Помните, весной 1908 года на Капри наше “последнее свидание” с Богдановым, Базаровым и Луначарским? Помните, я сказал, что придется разойтись годика на 2–3, и тогда еще М.Ф., бывшая председателем, запротестовала бешено, призывая меня к порядку и т. п.!»
Для примирения потребуется куда больший срок.

Первого июля Ленин писал Воровскому в Одессу:
«Я не нервничаю, но положение у нас трудное. Надвигается раскол с Богдановым. Истинная причина – обида за резкую критику на рефератах (отнюдь не в редакции) его философических взглядов. Теперь Богданов выискивает всякие разногласия. Вытащил на свет божий бойкот вместе с Алексинским, который скандалит напропалую и с которым я вынужден был порвать все сношения. Они строят раскол на почве эмпириокритической-бойкотистской. Дело разразится быстро. Драка на ближайшей конференции неизбежна. Раскол весьма вероятен. Я выйду из фракции, как только линия “левого” и истинного “бойкотизма” возьмет верх».
Впрочем, Ленин не унывал.
«Обязательно устройте так, чтобы могли съездить за границу. Деньги вышлем на поездку всем большевикам… Убедительно просим писать для нашей газеты. Можем платить теперь за статьи и будем платить аккуратно».
Как видим, у Ленина появились деньги. Их успел завещать племянник Саввы Морозова Николай Павлович Шмидт, молодой большевик и бизнесмен, спонсор боевиков и «Новой жизни», умерший в тюрьме. Сестра его – через фиктивный брак с боевиком Игнатовым – тоже передала свою долю наследства большевикам. Эта доля насчитывала ¾ миллиона франков, на что имеются ленинские расписки. Плюс акции, которые Ленин держал, в частности в Национальном учетном банке Парижа, и распоряжался ими.

Ленин съездил в Лондон.

«Ильичу надо было достать некоторые материалы, которых не было в Женеве, да и склочная эмигрантская атмосфера здорово мешала Ильичу работать, поэтому он поехал в Лондон, чтобы поработать там в Британском музее и докончить начатую работу».

Теперь он был вооружен для критики эмпириокритиков. Вскоре по его возвращении, 24 июля, состоялся пленум ЦК. Было решено ускорить созыв партийной конференции.

«Организовывать конференцию поехал в Россию Иннокентий, – писала Крупская. – К этому времени ярко уже стала выявляться и крепнуть линия ликвидаторства, охватившая широкие слои меньшевиков».

«Ликвидаторством» большевики нарекли идеи правого, потресовского крыла, делавшего упор на легальную деятельность: публицистику, работу в профсоюзах, в Государственной думе, на превращение в социал-демократическую партию западноевропейского образца для отстаивания экономических интересов рабочего класса реформистскими методами. Ленин видел в этом исключительно стремление «уничтожить революционную партию нового типа». И требовал в своей газете «не допускать и духу господ потресовых и прочей швали».

Незначительная часть меньшевистской фракции во главе с Плехановым продолжала отстаивать идеи усиления борьбы с либерализмом, сохранения нелегальных структур, за что получила название меньшевиков-партийцев. С ними Ленин готов был сотрудничать. Впрочем, замечал он,
«даже среди плехановцев нет обвинения более страшного, ужасного, нестерпимого, чем обвинение в “помощи большевикам” или в работе “на большевиков” и т. п.»
«Примиренцами» внутри меньшевистской партии выступали Мартов, Аксельрод, Дан, да и Троцкий, который с небольшой группой своих сторонников с 1908 по 1912 год издавал в Вене внефракционную газету «Правда». Именно за свое «примиренчество» он заслужил тогда от Ленина ярлык «Иудушки».

Чего же хотел сам Ленин? Он образно объяснит:
«Мы научились во время революции “говорить по-французски”, т. е. вносить в движение максимум толкающих вперед лозунгов, поднимать энергию и размах непосредственной массовой борьбы. Мы должны теперь, во время застоя, реакции, распада, научиться “говорить по-немецки”, т. е. действовать медленно (иначе нельзя, пока не будет нового подъема)».
Сочетание легальных и нелегальных методов – ключ к успеху.

Ленин закончил работу над «Материализмом и эмпириокритицизмом» в сентябре 1908 года (в книжном виде она выйдет только в мае 1909 года).

«Поработал я много над махистами и думаю, что всех их (и «эмпириомонизма» тоже) невыразимые пошлости разобрал», – сообщал он сестре.

Ленин ставил задачей разыскать,
«на чем свихнулись люди, преподносящие под видом марксизма нечто невероятно сбивчивое, путаное и реакционное».
Результатом стал самый необычный ленинский труд.

Ленин писал, что
«за гносеологической схоластикой эмпириокритицизма нельзя не видеть борьбы партий в философии, борьбы, которая в последнем счете выражает тенденции и идеологию враждебных классов современного общества. Новейшая философия так же партийна, как и две тысячи лет тому назад. Борющимися партиями по сути дела, прикрываемой гелертерски-шарлатанскими новыми кличками или скудоумной беспартийностью, являются материализм и идеализм. Последний есть только утонченная, рафинированная форма фидеизма, который стоит во всеоружии, располагает громадными организациями и продолжает неуклонно воздействовать на массы, обращая на пользу себе малейшее шатание философской мысли. Объективная, классовая роль эмпириокритицизма всецело сводится к прислужничеству фидеистам в их борьбе против материализма вообще и против исторического материализма в частности».
Столпами советского материализма станут бессмертные ленинские мысли:
«Материя есть то, что, действуя на наши органы чувств, производит ощущение; материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении… Материя, природа, бытие, физическое есть первичное, а дух, сознание, ощущение, психическое – вторичное… Картина мира есть картина того, как материя движется и как “материя мыслит”… Мозг является органом мысли».
«Богданов утверждал, что по прочтении «Материализма и эмпириокритицизма» Плеханов сказал о его авторе: «Первоклассный философ. – И после паузы: – То есть еще в первом классе».

Рожков тоже был не в восторге:
«Критические замечания и собственные взгляды автора в большинстве случаев надо признать совершенно неосновательными».
Ленин
«бессильно пытается соединить несоединимое – наивный реализм с научным материализмом».
Лозовский писал, что
«Богданов добивался, после выхода книги Ильича, публичной с ним дискуссии, на что Ильич отвечал: «О чем я с ним буду дискутировать? Не о чем. Пути разошлись настолько, что не стоит время зря тратить».
Ильичи, казалось, уже обустраивались в Женеве. Подтягивалась молодежь, которая занимала место в очередной ленинской команде.

«Приехала моя мать, и мы устроились по-домашнему – наняли небольшую квартиру, завели хозяйство. Внешне жизнь как бы стала входить в колею. Приехала из России Мария Ильинична, стали приезжать и другие товарищи… Приехали из России Зиновьев и Лилина. У них родился сынишка, занялись они семейным устройством. Приехал Каменев с семьей. После Питера все тосковали по этой маленькой тихой мещанской заводи – Женеве».

Однако и в этой «заводи» Ленин и Крупская не задержались.
«Хотелось перебраться в крупный центр куда-нибудь. Меньшевики, эсеры перебрались уже в Париж. Ильич колебался: в Женеве-де жить дешевле, лучше заниматься. Наконец, приехали из Парижа Лядов и Житомирский и стали уговаривать ехать в Париж. Приводились разные доводы: 1) можно будет принимать участие во французском движении, 2) Париж большой город – там будет меньше слежки. Последний аргумент убедил Ильича».
По иронии судьбы этот аргумент прозвучал из уст известного нам Житомирского, работавшего на спецслужбы. Им, наоборот, было удобнее следить за руководством большевиков именно в Париже, где существовала более разветвленная агентурная сеть, чем в Женеве.

В конце осени руководство большевиков потянулось в Париж.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Париж, Инесса…

Новое сообщение ZHAN » 16 ноя 2020, 20:42

Ленин сообщал 19 декабря 1908 года Анне Ильиничне:
«Нашли очень хорошую квартиру, шикарную и дорогую: 840 frs. + налог около 60 frs. + консьержке около того в год. По-московски это дешево (4 комнаты + кухня + чуланы, вода, газ), по-здешнему дорого. Зато будет поместительно и, надеемся, хорошо. Вчера купили мебель для Маняши. Наша мебель привезена из Женевы. Квартира на самом почти краю Парижа, на юге, около парка Montrouris. Тихо, как в провинции. От центра очень далеко, но скоро в двух шагах от нас проводят metro – подземную электричку, да пути сообщения вообще имеются. Парижем пока довольны».
Квартира на улице Бонье, недалеко от парка Монсури, замечала Крупская,
«была большая, светлая и даже с зеркалами над каминами (это было особенностью новых домов). Была там комната для моей матери, для Марии Ильиничны, которая приехала в это время в Париж в Сорбонну, учиться языку, наша комната с ВИ и приемная».


В Париже в ленинском антураже закрепился Лозовский:
«Мы (Ленин, Зиновьев, Каменев, Семашко, Владимиров, Владимирский, пишущий эти строки и др.), как руководящая группа парижских большевиков, часто собирались для того, чтобы предварительно обсуждать все вопросы. Собирались мы не раз на квартире доктора Якова Житомирского, который впоследствии оказался провокатором».
В декабре в Париже была созвана Пятая (Общероссийская) конференция РСДРП, где удалось наметить некоторую общую линию. По предложению Ленина было осуждено ликвидаторство, то есть попытки
«ликвидировать существующую организацию РСДРП и заменить ее бесформенным объединением в рамках легальности во что бы то ни стало, хотя бы последняя покупалась ценою явного отказа от программы, тактики и традиций партии».
«Социал-демократ» должен был стать общепартийным органом. На пленуме, состоявшемся после конференции, сформировали его новую редакцию: Ленин, Зиновьев, Каменев, Мартов, Мархлевский.
«В течение года выпустили девять номеров. Мартов в новой редакции был в одиночестве, но часто забывал о своем меньшевизме… ВИ с довольным видом говорил, что с Мартовым хорошо работать, что он на редкость талантливый журналист».
В том же декабре в Париже – «юнцом наивным и восторженным прямо из Бутырской тюрьмы» – оказался Илья Эренбург.
«Утром приехал, а вечером сидел уже на собрании в маленьком кафе “Avenue d’Orleanes”. Приземистый лысый человек за кружкой пива, с лукавыми глазками на красном лице, похожий на добродушного бюргера, держал речь. Сорок унылых эмигрантов, с печатью на лице нужды, безделья, скуки слушали его, бережно потягивая гренадин. „Козни каприйцев“, „легкомыслие впередовцев, тож отзовистов“, „соглашательство троцкистов, тож правдовцев“, „уральские мандаты“, „цека, цека, ока“ – вещал оратор, и вряд ли кто-либо, попавший на это собрание не из „Бутырок“, а просто из Москвы, понял бы сии речи. Но в те невозвратные дни был я посвящен в тайны партийного диалекта и едкие обличения „правдовцев“ взволновали меня. Я попросил слова. Некая партийная девица, которая привела меня на собрание, в трепете шепнула:
– Неужели вы будете возражать Ленину?..

Краснея и путаясь, я пробубнил какую-то пламенную чушь, получив в награду язвительную реплику „самого“ Ленина… Ленинцы, т. е. „сам“, Каменев, Зиновьев и др., страстно ненавидели „каприйцев“, т. е. Луначарского с сотоварищами, те и другие объединялись в общей ненависти Троцкого, издававшего в Вене соглашательскую „Правду“. Какое же вместительное сердце надо иметь, чтоб еще ненавидеть самодержавие».
Отношения Эренбурга с Лениным явно не заладятся. Т. И. Вулих вспоминала:
«В то время выходил в Париже журнал под названием “Les homes d’aujourd’hui” (“Люди сегодня”), издаваемый одним карикатуристом – поляком. По-видимому, Эренбург и Ко вошли с ним в соглашение на каких-то условиях, и те предоставили им своих сотрудников-художников. Помню, что на одно заседание Эренбург явился с пачкой настоящего журнала (по формату и вообще внешнему виду совершенно тождественного с французским) под заглавием “Les homes d’hier” – “Люди вчера”. Запомнила только сценку в школе Ленина.

Ленин вызывает Каменева и задает какой-то вопрос, на который Каменев отвечает не совсем в духе Ленина. Тогда Зиновьев вызывается ответить и отбарабанивает слово в слово по какой-то книге Ленина. Мы стали расхватывать этот журнал, тут же читать, раздались шутки, смех. Ленин тоже попросил один номер. Стал перелистывать, и по мере чтения все мрачнее и все сердитее делалось его лицо, под конец, ни слова не говоря, отшвырнул буквально журнал в сторону. Потом мне передали, что Ленину журнал ужасно не понравился и особенно возмутила карикатура на него и подпись. И вообще не понравилось, что Эренбург отпечатал и, по-видимому, собирался широко распространять».
Это подтверждает в своих воспоминаниях Зиновьев:
«Нас “поливали” не только Мартов и Дан, но и сторонники Плеханова – вплоть до Эренбурга (его звали тогда Илья Лохматый, он не был еще известным писателем, а не так давно отошел от большевиков и пробовал теперь свои силы на издании юмористического журнала “Бывшие люди”, листков против Ленина и проч.)».

«Эмигрантская публика, среди которой преобладала меньшевистская интеллигенция, относилась к нам злобно-враждебно. Она утверждала, что мы маленькая секта, что нас можно пересчитать по пальцам… Что-де полцарства предлагаем тому, кто назовет четвертое большевистское имя, кроме Ленина, Зиновьева и Каменева».
Теперь Ленин горел внутрипартийными склоками. Рассказывала Крупская:
«Помню, пришел раз Ильич после таких разговоров с отзовистами домой, лица на нем нет, язык даже черный какой-то стал. Решили мы, что поедет он на недельку в Ниццу, отдохнет там вдали от сутолоки, посидит на солнышке. Поехал, отошел».
В Ницце, где Ленин пробыл с 13 по 23 февраля (26 февраля – 8 марта) 1909 года, и в конце зимы действительно светит солнце.

В мае после выхода книжки «Материализм и эмпириокритицизм» Ленин по ее мотивам прочитал в клубе «Пролетария» реферат на тему «Религия и рабочая партия», а также отметился серией статей на эту тему. В июне в Париж стали съезжаться делегаты на расширенную редакцию «Пролетария». Так «назывался по сути дела Большевистский центр, куда в то время входили также и впередовцы». Именно на этом совещании редакции Ленин уже официально отлучил от фракции большевиков всех «отзовистов». Произошло это после обсуждения вопроса о Каприйской школе – социал-демократической пропагандистской школе для рабочих, – которую организовали Богданов, Алексинский, Горький, Луначарский, Покровский, Менжинский. Совещание осудило школу как попытку создать новую, антибольшевистскую фракцию.
«Богданов заявил о своем неподчинении решениям совещания и был исключен из большевистской фракции. На его защиту встал Красин. Большевистская фракция распадалась».
Нервов опять потрепали друг другу достаточно. Очередной раж, сменившийся очередной депрессией.

«Совещание взяло немало сил у Ильича, и после совещания необходимо было поехать и ему куда-нибудь пожить на травке, туда, где не было эмигрантской склоки и сутолоки, – зафиксировала супруга. – Ильич стал просматривать французские газеты, отыскивая объявления о дешевых пансионах. Нашел такой пансион в деревушке Бомбон, в департаменте Сены и Марны… В Бонбоне Ильич не занимался и о делах мы старались не говорить. Ходили гулять, гоняли чуть не каждый день на велосипедах в Кламарский лес за 15 километров. Наблюдали также французские нравы».

Интересно, какие? :unknown:

В это время Ленин увидел возможность укрепить свои позиции союзом с Троцким, однако безуспешно.

«Мы ему предложили идеально выгодные условия, самым искренним образом желая блока с ним: содержание ему, покрытие дефицита “Правды”, равенство в редакции, переезд сюда; он не соглашался, требуя большинства в редакции (два троцкиста и один большевик!), – поведал Ленин в сентябре Томскому. – Понятно, что содержать не партийную, а троцкистскую газету в другом городе мы не в состоянии. Троцкий хочет не партию строить вместе с большевиками, а создавать свою фракцию».

И далее Ленин выступил как пророк:
«“Своей” фракцией он отобьет кое-кого у меньшевиков, немного у нас, а в конце концов неизбежно приведет рабочих к большевизму».
Отдохнув весь август и первую половину сентября в Бонбоне, вернулись в Париж. Мария Ильинична уехала в Россию, квартира показалась слишком большой. Осенью переселились на улицу Мари-Роз – две главные комнаты, окна в сад.
«“Приемной” нашей теперь была кухня, где и велись все задушевные разговоры. С осени у ВИ было рабочее настроение. Он завел “прижим”, как он выражался, вставал в 8 часов утра, ехал в Национальную библиотеку, возвращался в 2 часа. Много работал дома. Я усиленно охраняла его от публики».
Той осенью Ленин вновь оказался в одном рукопожатии от Маркса, встретившись с его дочерью и зятем.
«Лафарги встретили нас очень любезно. Владимир стал разговаривать с Лафаргом о своей философской книжке, а Лаура Лафарг повела меня гулять по парку».
Из воспоминаний Надежды Константиновны хорошо видно, что парижское житие ее стало очевидно томить. «В Париже жилось очень тоскливо». Или: «В Париже пришлось провести самые тяжелые годы эмиграции». Не думаю, потому что у Ленина там украли велосипед около Национальной библиотеки. Если не для Ленина, то для Крупской уж точно наступали черные времена.

В Париже появилась Инесса.

Ленин скажет встречавшейся с ним – после революции – Софье Ивановне Аничковой (баронессе Траубе):
«Для истинного революционера никакая женщина не может соперничать с революцией».
Похоже, для себя Ленин сделал одно исключение.

Крупская скупо сообщала:
«В 1910 г. в Париж приехала из Брюсселя Инесса Арманд и сразу же стала одним из активных членов нашей Парижской группы. Вместе с Семашко и Бритманом (Казаковым) она вошла в президиум группы и повела обширную переписку с другими заграничными группами. Она жила с семьей, двумя девочками – дочерями и сынишкой. Она была очень горячей большевичкой, и очень быстро около нее стала группироваться наша парижская публика».
Далеко не последним среди сгруппировавшихся был Ленин. Похоже, они встретились в декабре 1909 года (в литературе называются и другие даты и даже города) в том же кафе на авеню д’Орлеан, где Ленина слушал Эренбург. В Париже
«уже были наслышаны о молодой энергичной “русской француженке”, ярко проявившей себя в недавней революции и побывавшей в царской тюрьме… Барышня из легенды оказалась хрупкой, изящной, с нежным лицом, что называется “тонкой работы”. Одевалась она по парижской моде – строго, но с большим вкусом. Пожалуй, только глаза, эти “окна души”, и выдавали пылающий в обманчивой оболочке костер мятежного сердца».
Французский марксист Карл Раппопорт оставил зарисовку встречи:
“Ленин не мог оторвать своих горящих монгольских глаз от этой маленькой француженки”.
Инесса Федоровна Арманд, урожденная Элизабет Пешё д’Эрбранвилль, была дочерью оперного певца, носившего сценический псевдоним Теодор Стефан, и комической актрисы и оперной певицы англо-французского происхождения, но русского подданства, Натали Вильд. В 15 лет Инесса с сестрой приехала в Россию к своей тетушке, которая давала уроки французского языка и музыки в семье текстильных промышленников Арманд. В 19 лет Инесса была уже замужем за Александром Армандом – сыном купца первой гильдии. А затем ее сестра стала женой его брата – Николая Арманда (советский кинорежиссер Павел Арманд – их сын).

Инесса прожила с Александром 9 лет и родила ему двух сыновей и двух дочек. Но в 1902 году резко с ним порвала и ушла к его 18-летнему младшему брату Владимиру, от которого у нее был еще один сын. Владимир Арманд был романтиком и симпатизировал эсерам, в среду которых и затянул уже не юную жену. Однако, начитавшись книги неизвестного ей тогда Ильина «Развитие капитализма в России», в 1904 году Инесса вступила в РСДРП. Во время революционных битв
«в качестве агитаторши и пропагандистки она выступает сначала в Пушкино, потом в Москве. Те, кому приходилось ее видеть в Москве в 1906 году, надолго запоминали ее несколько странное, нервное, как будто асимметричное лицо, очень волевое, с большими гипнотизирующими глазами».
Она попала в ссылку в Мезень, оттуда в 1908 году бежала в Петербург, а затем с помощью эсеров по подложному паспорту – в Швейцарию. Там у нее на руках от туберкулеза скончался супруг Владимир. Инесса переехала в Бельгию, где за год успешно прошла полный курс экономического факультета Брюссельского университета и получила ученую степень лиценциата экономических наук. Инесса нисколько не стеснялась адюльтера. Лениным увлекались многие дамы с революционными взглядами и не менее революционным поведением. Только он никогда раньше не принимал предлагавшейся ему любовной игры. Поэтому неудивительно, что
«Надежда почувствовала опасную соперницу в очередной прибывшей из России революционерке и феминистке не сразу… Почти невозможно было представить себе помешанного на работе сорокалетнего педанта и циника активно флиртующим с дамой сердца и по-юношески беззаботно наслаждающимся любовной романтикой – особенно если принять во внимание его вечную занятость, маниакальное стремление жить по строгому распорядку и душевную сухость. К тому же тридцатипятилетняя Арманд была многодетной матерью».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Париж, Инесса… (2)

Новое сообщение ZHAN » 17 ноя 2020, 19:46

Что чувствовала Крупская? У историков не принято заглядывать в чувства действующих лиц. Зато это часто и порой мастерски делают писатели как знатоки человеческих душ. Как это сделал, к примеру, Солженицын:
«Когда это все началось, даже раньше, когда студентка Сорбонны с красным пером на шляпе (как никогда не осмелилась бы ни одна русская революционерка), хотя и с двумя мужьями и пятью детьми за спиной, Инесса в первый раз вошла в их парижскую квартиру, а Володя только еще привстал от стола, – как от удара ветра открылось Наде все, что будет, все, как будет. И своя беспомощность помешать. И свой долг не мешать.

Надя первая сама и предложила: устраниться. Не могла она взять на себя быть препятствием в жизни такому человеку, довольно было препятствий у него всех других. И не один раз она порывалась – расстаться. Но Володя, обдумав, сказал: “Оставайся”. Решил. И – навсегда. Значит – нужна. Да и правда, лучше ее никто бы с ним не жил. Смириться помогало сознание, что на такого человека и не может женщина претендовать одна… А оставшись – осталась никогда не мешать. Не выказывать боли. Даже приучиться не ощущать ее».

Изображение

Зима была теплой, располагала к прогулкам в Булонском лесу, к рождественскому веселью. «Вообще на праздниках мы загуляли: были в музеях, в театре… Собираюсь и сегодня в один увеселительный кабачок на goguette revolutionnaire [Революционные песенки] к “песенникам” (неудачный перевод chansonniers). Жалею, что летом не воспользовался болтовней с французами для систематического изучения французского произношения, – теперь, взяв некоторые книги по фонетике, вижу, насколько я тут слаб», – сообщал Ленин Марии Ильиничне 2 января 1910 года.

С велосипедами в Париже Ленину очевидно не везло. Повадился он ездить в Жювизи, где был аэродром: любоваться на полеты самолетов, которые влекли его, как и все новое. Правда, сам в воздух Ленин так никогда и не поднимется. А смотреть, как это делают другие, любил. Так вот. Из письма матери в Москву в январе 1910 года:
«Сужусь. Надеюсь выиграть. Ехал я из Жювизи, и автомобиль раздавил мой велосипед (я успел соскочить). Публика помогла мне записать номер, дала свидетелей. Я узнал владельца автомобиля (виконт, черт его дери) и теперь сужусь с ним (через адвоката). Ездить теперь все равно не стал бы: холодно (хотя зато хорошая зима, прелесть для прогулок пешком)».
В эти дни Ленин в очередной (и последний) раз был обуян объединительным пылом, решив, что наступило время вновь слиться в объятьях со старыми коллегами по РСДРП. Объединительный пленум ЦК проходил в Париже 2–23 января (15 января – 5 февраля) 1910 года. Ленин назвал его «долгим пленумом» – «три недели маета была, издергали все нервы, сто тысяч чертей!». С решающим голосом было 14 делегатов, с совещательным голосом присутствовала вся редакция ЦО. Плеханов не приехал, сославшись на нездоровье.

Ленин и Зиновьев подготовили проект резолюции:
«Констатируя, что: 1) в широких партийных кругах без различия течений все более усиливается стремление установить фактическое единство партии и добиться уничтожения организованных фракций; 2) что ЦК единогласно принят ряд важных резолюций, определяющих характер предстоящей полосы партийной работы; 3) что представители большевистской фракции заявили о распущении ими своей фракционной организации, ЦК призывает и представителей меньшевистской фракции вступить решительно на путь восстановления фактического партийного единства и прекращения фракционной борьбы».
Резолюция была принята единогласно. Ленин – можете себе это представить! – заявил о ликвидации Большевистского центра и роспуске большевистской фракции. Крупская объясняла:
«Ильич считал, что надо было, не сдавая ни на йоту принципиальной позиции, идти на максимальные уступки в области организационной. Фракционный большевистский орган “Пролетарий” был закрыт. Оставшиеся пятисотки сожжены… Каменев был отправлен в Вену, где должен был являться представителем большевиков в троцкистской “Правде”».
Передали в общепартийную кассу – под контроль «держателей» – свои денежные средства. Этими держателями выступали Карл Каутский, Франц Меринг и Клара Цеткин.

Сам Ленин расскажет Каутскому о принятых решениях:
«Наша большевистская фракция заключила с Центральным комитетом договор о том, что мы распускаем нашу фракцию и передаем имущество нашей фракции Центральному комитету при условии, что все фракции сделают то же самое… Такой роспуск всех фракций был возможен при условии, что большевики отвергают “отзовистов” (т. е. тех, кто хочет отозвать рабочих депутатов из Думы и вообще бойкотировать III Думу), а меньшевики со своей стороны отказываются от “ликвидаторов”».
Разочарование наступило очень скоро. Партия приходила в упадок. В Россию были командированы Дубровинский и Ногин – «организовывать русскую коллегию Центрального Комитета». Но Ногин оказался примиренцем, а Дубровинского арестовали (он погибнет в ссылке).
«С русским ЦК дело было в 1910 г. хуже не надо».
Ленин отмечал «громадный упадок организации повсюду, почти прекращение во многих местах. Повальное бегство интеллигенции. Остались кружки рабочих и одиночки».

За границей ситуация не лучше. Ленин с горечью писал Горькому 11 апреля:
«Вот и выходит так, что “анекдотическое” в объединении сейчас преобладает, выдвигается на первый план, подает поводы к хихиканью, смешкам и пр. … Сидеть в гуще этого “анекдотического”, этой склоки и скандала, маеты и “накипи” тошно; наблюдать все это – тоже тошно… Вышел ребенок с нарывами. Теперь вот и маемся. Либо – на хороший конец – нарывы вскроем, гной выпустим, ребенка вылечим и вырастим. Либо – на худой конец – помрет ребенок. Тогда поживем некоторое время бездетно (сиречь: опять восстановим большевистскую фракцию), а потом родим более здорового младенца».
В таком настроении Ленин опять решил заехать к Горькому на Капри. Открытка матери 18 июня (1 июля):
«Шлю большой привет из Неаполя. Доехал сюда пароходом из Марселя: дешево и приятно. Ехал как по Волге. Двигаюсь отсюда на Капри ненадолго».
На острове Ленин встречался у Горького с Богдановым, Луначарским и другими. Никаких признаков публицистической или иной деятельности не зафиксировано.

«Касательно этого второго двухнедельного визита единодушны даже советские биографы: отпуск в чистом виде. Ленин поднимается на зловещий Везувий (Горький обычно цитировал приезжим Гёте: «Адская вершина посреди рая»), осматривает Помпеи, наслаждается замечательной инфраструктурой для пеших прогулок, загорает, купается». Уехал 1 (14) июля 1910 года. Сейчас недалеко от каприйской виллы Горького – между Садами Августа и тропой виа-Крупп – стоит памятник Ленину.

Затем Ленин с женой и тещей отдыхали во французском Порнике на берегу Бискайского залива. Писал оттуда Марии Ильиничне 28 июля: «Отдыхаем чудесно. Купаемся и т. д.». Крупская подтверждала:
«Много купался в море, много гонял на велосипеде – море и морской ветер он очень любил, – весело болтал о всякой всячине с Костицыным, с увлечением ел крабов».
Отдохнув вволю, Ленин 10 (23) августа отбыл на VIII конгресс II Интернационала в Копенгаген. На одном из вокзалов его пути пересеклись с Троцким.
«Нам пришлось дожидаться около часу, и у нас вышел большой разговор, очень дружелюбный в первой части и мало дружелюбный во второй».
Перед этим Троцкий опубликовал статью с осуждением большевистских экспроприаций.
«Ленин пытался добиться в российской делегации осуждения моей статьи. Это был момент наиболее острого нашего столкновения за всю жизнь. Ленин был к тому же нездоров, страдал от острой зубной боли, вся голова была у него перевязана».
Российская делегация на Копенгагенском конгрессе насчитывала 20 человек, среди которых 10 социал-демократов (Плеханов, Ленин, Зиновьев, Каменев, Мартов, Варский, Мартынов; с совещательным голосом – Троцкий, Луначарский, Коллонтай), 7 эсеров и 3 профсоюзных деятеля. На конгрессе, заметила Мария Ильинична,
«резко выявились все раздражение и вся злоба представителей различных течений в русской секции конгресса против ВИ. Он был страшно одинок, но не хотел сделать ни шагу по пути соглашения со своими противниками, выступавшими довольно сплоченным фронтом. И это особенно выводило их из себя».
Итоги Копенгагенского конгресса устроили Ленина гораздо меньше, чем Штутгартского. Никакой эйфории в этот раз:
«Разногласия с ревизионистами наметились, но до выступления ревизионистов с самостоятельной программой еще далеко. Борьба с ревизионизмом отсрочена, но эта борьба придет неизбежно».
При этом в дни конгресса Ленин в очередной – последний – раз сблизился с Плехановым. Ленин сделал широкий жест, попросив Международное социалистическое бюро считать представителем РСДРП в этой организации не только Ленина, но и Плеханова.

Договорились издавать за границей популярную «Рабочую газету» и, если получится, газету и журнал социал-демократической фракции в Государственной думе. Плеханов даже даст статью для первого номера «Рабочей газеты». Но затем кампанию против издания затеет Троцкий, объявив ее узкофракционным органом, из-за чего Каменев выйдет из редколлегии «Правды» Троцкого. Все опять жестко переругаются.

Из Копенгагена Ленин направился в Стокгольм, куда приехали и мать с сестрой Анной из Финляндии, где они проводили лето. Повидаться с матерью удалось с 30 августа по 12 сентября (12–25 сентября).
«Обычно после партсъездов брат брал на пару недель отпуск, для отдыха в данном случае: кроме того, он использовал его и для занятий в Стокгольмской библиотеке».
Ленин последний раз виделся с матерью. Предчувствовал ли он, что больше ее не увидит? Крупская скупо пишет, что
«предвидел он это и грустными глазами провожал уходящий пароход».
Из Стокгольма вновь в Париж. В ноябре 1910 года Ленин жаловался Горькому на тяжелое финансовое положение:
«У нас здесь все по-старому. Куча мелких делишек и всяческих неприятностей, связанных с борьбой разных “уделов” внутри партии. Бррр!.. А хорошо, должно быть, на Капри… В виде отдыха от склоки занялись мы давним планом издания “Рабочей газеты”. Собрали 400 frs. с трудом. Вчера вышел наконец № 1. Посылаю его Вам вместе с листком и подписным листом. Сочувствующие такому предприятию (и «сближению» большевиков с Плехановым) члены каприйско-неаполитанской колонии приглашаются оказывать всяческое содействие».
Думская фракция эсдеков просила денег на свою прессу. 28 октября (10 ноября) Ленин отвечал Полетаеву:
«Деньги (1000 р.) Вам посланы телеграфом через Лионский кредит на имя Чхеидзе в ту же среду, как было обещано… Пусть и он с своей стороны немедленно отправится в С.-Пб. Лионский кредит и похлопочет. Вторую тысячу от нас получите скоро, если дело пойдет хорошо».
Дело пошло. С декабря 1910 года в Санкт-Петербурге выходила легальная газета «Звезда» и философский и общественно-политический журнал «Мысль». «Звезда» считалась органом думской фракции РСДРП, и в ее редакцию входили большевик Бонч-Бруевич, плехановец Иорданский и депутат Покровский, сочувствовавший большевикам. Крупская помнила:
«В связи со смертью Л. Толстого начались демонстрации, вышел № 1 газеты “Звезда”, в Москве стала выходить большевистская “Мысль”. Ильич сразу ожил».
Его статья, написанная 31 декабря, дышала безграничным оптимизмом:
«В первой русской революции пролетариат научил народные массы бороться за свободу, во второй революции он должен привести их к победе».
В письме Горькому 3 января 1911 года Ленин не скрывал удовлетворения:
«Что студентов начали бить, это, по-моему, утешительно, а Толстому ни “пассивизма”, ни анархизма, ни народничества, ни религии спускать нельзя».
Объединительные интенции Ленина окончательно покинули. Теперь он прикладывал основные усилия к тому, чтобы вернуть деньги, столь опрометчиво отданные немецким «держателям». Тяжбой непосредственно со стороны большевиков занимался Адоратский:
«Германские социал-демократы вообще и в частности Каутский, совсем не разбираясь в русских делах, воображали тем не менее, что они призваны играть роль третейских судей…»
В ответ меньшевики вновь активизировали обвинения Ленина в раскольнической деятельности и склочничестве. В марте 1911 года он объяснял депутату Думы Полетаеву, что «это компания ликвидаторов, враги социал-демократии, их идеи – идеи изменников». И Горькому 27 мая:
«Объединение нас с меньшевиками вроде Мартова абсолютно безнадежно, как я Вам здесь и говорил. Ежели мы станем учинять “съезд” для столь безнадежного плана, – выйдет один срам (я лично даже на совещание с Мартовым не пойду)… Притом, если намечать объединение плехановцев + наше + думской фракции, то это грозит дать перевес Плеханову, ибо в думской фракции преобладают меньшевики. Желательно ли и разумно давать перевес Плеханову?»
При этом раскольниками в партии Ленин видел именно меньшевиков, а не себя.

«О расколе надо говорить потоньше, всегда выбирая такие формулировки, что-де ликвидаторы порвали, создали и объявили безоговорочный разрыв, а партия напрасно их терпит…» – наставлял он Каменева.

Ленину срочно были нужны новые, молодые кадры крепких большевиков. И он начал их готовить. Весной 1911 года Ленину удалось организовать собственную партшколу – в местечке Лонжюмо, в 15 км от Парижа. Крупская объясняла:
«В Лонжюмо был небольшой кожевенный заводишко, а кругом тянулись поля и сады. План поселения был таков: ученики снимают комнаты, целый дом снимает Инесса. В этом доме устраивается для учеников столовая. В Лонжюмо поселяемся мы и Зиновьевы».
Наверное, самым известным из вольнослушателей окажется Серго Орджоникидзе. Менее известным был Иван Степанович Белостоцкий, питерский рабочий, который рассказывал:
«В конце мая съехались все ученики, и партийная школа в Лонжюмо начала свои занятия. ВИ преподавал политическую экономию, Надежда Константиновна – газетное издательство и связь, А. В. Луначарский – литературу и искусство… После лекций, которые нам читал Луначарский, мы часто бывали на экскурсиях в Лувре».
Ленин преподавал там не только политэкономию, но также аграрный вопрос и теорию и практику социализма. Семинарские занятия по политэкономии – за Лениным – вела Инесса. Зиновьев, Каменев и Семашко читали историю партии, Рязанов – историю западноевропейского рабочего движения, Шарль Раппопорт – историю движения французского, Стеклов и Финн-Енотаевский – государственное право и бюджет, Станислав Вольский – газетную технику.
«Занимались много и усердно. По вечерам иногда ходили в поле, где много пели, лежали под скирдами, говорили о всякой всячине. Ильич тоже иногда ходил с ними».
Другой слушатель – Александр Иванович Догадов – добавлял детали:
«Занимались мы в сарае, расположенном в саду, причем одна дверь выходила в сад. ВИ читал лекции спиной к двери; душный летний день и девушки – дочери владельца сарая – соблазняют нас, показывая за спиной ВИ яблоки, сорванные тут же в саду… Но вот кончились часы занятий, и вечером мы во главе с ВИ направляемся в кафе. Школьник Андрей (оказавшийся провокатором) – сильный баритон, ученик консерватории – организует хор, и 40 здоровых глоток поют “Стеньку Разина”, “Дубинушку” и пр. … В часы отдыха ВИ становился просто товарищем и принимал участие в наших прогулках, купании… В течение 4 месяцев ВИ жил вместе с нами – школьниками».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Париж, Инесса… (3)

Новое сообщение ZHAN » 18 ноя 2020, 22:31

«Белостоцкий как-то на прогулке посетовал Ленину на его несправедливость к меньшевикам. Ильич наклонился к нему, сидящему на лавочке, и сказал:

– Если вы схватили меньшевика за горло, так душите.

– А дальше что?

Ленин наклонился еще ниже и ответил:

– А дальше послушайте: если дышит, душите, пока не перестанет дышать, – и укатил на велосипеде».
Крупская утверждала, что Ленин был «очень доволен работой школы».

«Володя пользуется летом недурно, – информировала Надежда Константиновна свекровь. – Пристроился заниматься в поле, очень много ездит на велосипеде, купается и дачей доволен. На этой неделе мы с ним носились на велосипеде без памяти. Сделали три прогулки по 70–75 километров каждая, три леса обрыскали, было очень хорошо. Володя страшно любит такие прогулки, чтобы уехать часов в 6–7 и вернуться поздно вечером. Зато благодаря этим прогулкам дела стоят не сделаны. Ну, не беда».

К концу августа вернулись обратно в Париж.

В этом выпуске ленинской партшколы были два осведомителя спецслужб – Роман Малиновский и Искрянистов.

Из Ланжюмо в июне Ленин написал подробнейшее кляузное письмо Каутскому, которое начиналось так:
«Очень сожалею, что мы вынуждены помешать Вашей научной работе и обратиться к Вам, а также к товарищам Мерингу и Кларе Цеткин с просьбой незамедлительно разрешить наш спорный вопрос. Кризис в нашей партии продолжается уже в течение 1 ½ лет, и в течение 7 месяцев, с 5 декабря 1910 г., мы требуем возвратить имущество нашей фракции, которое мы передали Центральному комитету только на определенных условиях».
И далее на несколько страниц в том же духе.

Ответа не было. 4 (17) июля Ленин написал Каутскому, Мерингу и Цеткин еще одно письмо:
«В настоящее время процесс решения денежного вопроса породил в нашей партии, особенно среди заграничных фракций, групп и группок, своего рода охоту за деньгами… В этих условиях мы имеем полное право требовать возвращения наших фракционных денег – поскольку существовала договоренность: все помогают ЦК и только ЦК… Никто и нигде не предпринимал ни малейшего усилия для роспуска фракций».
Денег Ленин так и не получит.

В ноябре 1911 года покончили с собой супруги Лафарг. Серафима Ильинична Гопнер рассказывала:
«В день похорон десятки тысяч французских пролетариев под красными знаменами двинулись за двумя гробами на кладбище Пер-Лашез. Зал крематория не мог вместить всего народа, и траурный митинг прошел под открытым небом, на площадке перед зданием крематория. После нескольких ораторов Ленин выступил от имени РСДРП, представителем которой он был в Международном социалистическом бюро».
«Под знаменем марксистских идей сплотился передовой отряд русских рабочих, нанес своей организованной борьбой удар абсолютизму и отстаивал и отстаивает дело социализма, дело революции, дело демократии вопреки всем изменам, шатаниям и колебаниям либеральной буржуазии. Русская революция открыла эпоху демократических революций во всей Азии, и 800 миллионов людей входят теперь участниками в демократическое движение всего цивилизованного мира».

После похорон Ленин решил в очередной раз смотаться в Лондон, откуда писал Каменеву 10 ноября:
«Сижу в Британском музее и с увлечением читаю брошюры Швейцера 60-х годов…»
Тот напоминал ему современных отзовистов.

Вернувшись, перед Новым годом Ленин собрал в Париже совещание заграничных большевистских групп.
«Настроение было бодрое, хотя нервы у всех порядком-таки расшатала эмиграция».
Наш герой объявил сформированную из большевиков и меньшевиков-партийцев организационную комиссию по подготовке новой партийной конференции «фактически единственным и вполне правомочным центром с.-д. партийной работы» и приступил к окончательному размежеванию с остальными течениями в социал-демократии.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

В Австро-Венгрии

Новое сообщение ZHAN » 19 ноя 2020, 19:30

Ленин готовил сепаратную конференцию большевиков. Где собраться так, чтобы не прогнали и чтобы российские спецслужбы не мешали. Впервые решили попробовать Австро-Венгрию, страну, откровенно враждебную России, которая была основным центром антироссийской подрывной деятельности. Вплоть до начала Первой мировой войны Германия проявляла известную осторожность в выражении антироссийских чувств на официальном уровне. Вена же достаточно откровенно поддерживала революционные и сепаратистские движения в России.

На Австро-Венгрию приходилась пятая часть заселенных украинцами земель – Закарпатье, Восточная Галиция и Северная Буковина – с населением 4 млн человек. В первую очередь именно там не без поддержки официальной Вены, активно соперничавшей с Россией за умы, сердца и территории славян, активно разрабатывалась теория самостоятельной украинской нации. Именно в Австро-Венгрии, во Львове, в 1899 году была создана первая украинская политическая партия – Украинская национал-демократическая партия (УНДП). Во главе стояли Михаил Грушевский, писатель Иван Франко и другие. Австро-Венгрия, в состав которой входила и значительная часть польских земель, также активно занималась подготовкой польского восстания в Российской империи.

Где еще Ленин мог встретить более теплый прием? :unknown:

Первого ноября 1911 года из Парижа он писал Антонину Немецу, который представлял чешскую социал-демократию во II Интернационале и депутатствовал в венском Имперском совете:
«Ряд организаций нашей партии намерен собрать конференцию (за границей – конечно). Число членов конференции около 20–25. Не представляется ли возможным организовать эту конференцию в Праге… Самым важным для нас является возможность организовать дело архиконспиративно. Никто, никакая организация не должны об этом знать. (Конференция социал-демократическая, значит, по европейским законам легальная, но большинство делегатов не имеют паспортов и не могут назвать своего настоящего имени»»).
Немец оказал полную поддержку.

Воронский, входивший в оргкомитет конференции, вспоминал:
«Мы послали пригласительные письма Плеханову, Троцкому, Богданову, Луначарскому, Алексинскому. За это приехавший в Прагу Ленин устроил форменный разнос оргкомитету и Орджоникидзе лично.

– Вольному воля. Вы объединяйтесь, а мы будем разъединяться. Вы открывайте свою конференцию, а мы откроем свою, другую, новую, не с вами, а против вас. До свиданья!

Еле уговорили остаться. К счастью для организаторов, все приглашенные небольшевики от участия в конференции отказались. «В Центральном Органе меньшевики напечатали злобную статью, где нас, собравшихся делегатов, окрестили самозванцами и “ленинскими молодцами”. По поводу этих ответов Ленин за общим обедом, собрав лукавые морщинки вокруг левого глаза, промолвил:

– А пожалуй, это даже не плохо в конце концов, что вы послали пригласительные письма, а наши противники отказались иметь с вами дело. Выходит, мы – за объединение, они – за раскол».
Конференция заседала в пражском Народном доме. «Там же, в ресторане, делегаты столовались, а жили все у чешских рабочих, членов социал-демократической партии. Конференция заседала очень долго – недели две».

Собрались 16 делегатов от большевиков. Среди них были два агента российских спецслужб – Роман Малиновский и бывший каприец Романов (Аля Алексинский). Два делегата от меньшевиков-партийцев: «от Киева – держался архикорректно и шел в общем вместе. От Екатеринослава – держался архисклочно…». Делегаты конституировали себя в качестве VI Всероссийской конференции РСДРП, «верховного органа партии, обязанного создать правомочные центральные учреждения и помочь повсюду восстановлению партийных организаций и партийной работы».

Воронскому происходившее казалось сюрреалистичным:
«При открытии конференции Ленин с особым упорством настаивал, чтобы мы объявили ее всероссийской с правом избрания Центрального Комитета и Центрального Органа. Это означало, что все остальные социал-демократические группы и направления исключаются из партии, конференции присваиваются функции съезда. И мы, двадцать делегатов, являемся единственными подлинными представителями революционных рабочих России… С первого взгляда наше решение казалось узурпаторским и безумным. Из отчетов и докладов было видно, что мы представляем небольшие, разрозненные, почти не связанные друг с другом подпольные группы и кружки. Даже в таких городах, как Одесса, Киев, Николаев, Саратов, Екатеринослав, наши организации насчитывали тридцать, сорок, изредка пятьдесят человек. У нас не было ни открытых газет, ни денег, нам не хватало работников, у нас отсутствовала интеллигенция. Против нас стояла косная, казавшаяся победоносной, сила самовластья. Против нас боролись тогда все буржуазно-помещичьи партии. Нас не признавали такие марксисты, как Плеханов, Аксельрод, Мартов. Мы шли наперекор всем нелегальным партиям. Социалисты других стран считали нас ничтожной кучкой сектантов. И мы брали на себя смелость объявить, что мы – единственный верный оплот грядущей революции… Мы шли покорять мир, двадцать делегатов, имея пока лишь мужественность, уверенность и Ленина».
Конференция конституировала явочным порядком РСДРП (большевиков). Вновь избранный ЦК составили Ленин, Голощекин, Зиновьев, Орджоникидзе, Сурен Спандарян, Виктор (Ордынский), Роман Малиновский. На состоявшемся позднее пленуме ЦК в его состав были кооптированы Сталин, в очередной раз отбывавший ссылку, и Белостоцкий (позднее к ним добавились еще Григорий Петровский и Яков Свердлов).

Свою оценку Пражской конференции Ленин дал в письме Горькому:
«Наконец удалось – вопреки ликвидаторской сволочи – возродить партию и ее Центральный комитет. Надеюсь, Вы порадуетесь этому вместе с нами». Шкловскому Ленин объяснял диспозицию: «С ликвидаторами мы порвали, партия порвала. Пусть попробуют создать иную РСДРП с ликвидаторами! Смеху достойно. Фракция думская с.-д. прямо ни за нас, ни за тех… Все приняли резолюцию протеста против конференции (и плехановцы, и голосовцы, и впередовцы, и примиренцы, и tuttiquanti [Им подобные]), и еще что-то вроде исключения меня из Межд. Соц. бюро… Разумеется, все это смеху достойно».
Естественно, что остальные социал-демократы не признали правомочности Пражской конференции и на собственном форуме, который прошел в августе под председательством Троцкого в Вене, осудили ее как «ленинский переворот» и оформили свой «августовский блок». Ленин, в свою очередь, не признал «конференцию ликвидаторов», которая, по его мнению, «ни в коем случае не была конференцией русских партийных организаций. Русские рабочие центры на этой конференции вообще не были представлены».

Возмущенному раскольнической деятельностью Ленина секретарю II Интернационала Гюисмансу Ленин отвечал:
«Насколько легко голосовать за ругательные резолюции в Париже, настолько же трудно совершить что-нибудь реальное в России. И уж конечно не Парижу, Вене и т. д. принадлежит право говорить от имени России… Для того чтобы установить наличие раскола, надо установить существование двух – по меньшей мере! – Центральных комитетов в России. Пока этого нет».
Большевики взялись за претворение решений Пражской конференции в жизнь. В России этим занялось впервые созданное Русское бюро ЦК в составе Сталина, Орджоникидзе, Спандаряна, Голощекина и Елены Стасовой. Ленин же из Праги отправился в Лейпциг на совещание с депутатами Думы Полетаевым и Шуркановым. Последний, кстати, тоже работал на Департамент полиции. Войну Ленин вел тогда с редакцией «Звезды», которая никак не хотела с необходимой ему жесткостью вести борьбу с ликвидаторством. И подвигал депутатов к изданию новой – уже чисто большевистской газеты. Те согласились попробовать.

Из Лейпцига – в Берлин, ругаться с «держателями» о возвращении денег. Безрезультатно.

«Уехав из Берлина, Владимир Ильич решил предъявить Каутскому иск и взыскать с него деньги судом», – подтверждал Адоратский.

А в Бюро ЦК Ленин написал:
«Насчет денег пора перестать наивничать с немцами. Там Троцкий теперь царит и ведет бешеную борьбу. Обязательно пришлите мандат вести дело судом, иначе ничего не получить».
Ленин 28 марта интересовался у Орджоникидзе, Спандаряна и Стасовой судьбой Сталина:
«От Ивановича ничего. Что он? Где он? Как он? Дьявольски необходим легальный человек в Питере или около Питера, ибо там дела плохи. Война бешеная и трудная. У нас ни информации, ни руководства, ни надзора за газетой».
Сталин тогда в очередной раз совершил побег и занялся организацией партийной печати.

«Звезда» продолжала выходить еженедельно, редакционную работу вели Николай Батурин (Замятин), Константин Еремеев и Ольминский. В начале 1912 года в «Звезде» появился новый сотрудник – Вячеслав Михайлович Скрябин, который войдет в историю как Молотов. Он был выходцем из мещанско-купеческой семьи, исконно жившей в Вятской губернии. Не успел закончить обучение в Казанском реальном училище и был арестован в составе студенческой марксистской группы, куда входили и его приятели Виктор Тихомирнов и Александр Аросев. Скрябин отбыл ссылку в Вологодской губернии, где окончил курс реального училища, а затем поступил на экономическое отделение Петербургского политехнического института. Уже первокурсником он оказался на журналистской и редакторской работе в «Звезде». Борис Бажанов, который позднее работал помощником и Молотова, и Сталина, писал, что Тихомирнов
«жертвует очень большую сумму денег партии, что позволило издание “Правды”, а Молотова произвело в секретари редакции “Правды”, так как возможность издания пришла через него».
Тихомирнову, рассказывал мне дед, пришлось продать один из унаследованных им от отца домов, выручив и пожертвовав на газеты 3 тыс. рублей.

1912 год ознаменовался резким подъемом забастовочной активности в России. Сильным толчком для развертывания протестов стало убийство в апреле 150 рабочих (еще 250 были ранены) на золотых приисках английской компании Лена Голдфилдс. Ленин обнаружил «в России революционный подъем, не какой-либо, а именно революционный».

Политический всплеск, вызванный Ленским расстрелом, стал тем фоном, на котором завершалась подготовка к выпуску «Правды».

«Это было в середине апреля 1912 года, – вспоминал Сталин, – вечером, на квартире у тов. Полетаева, где двое депутатов Думы (Покровский и Полетаев), двое литераторов (Ольминский и Батурин) и я, член ЦК (я, как нелегал, сидел в «бесте» у «неприкосновенного» Полетаева), договорились о платформе “Правды” и составили первый номер газеты…».

Были арендованы под редакцию три комнаты в доме № 37 по Николаевской улице. О печатании газеты договорились с типографией черносотенной «Земщины» на Ивановской улице. В день выхода первого номера газеты – 22 апреля – Сталин был арестован по наводке Малиновского и после нескольких месяцев заключения в тюрьме сослан на три года в Нарымский край.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

В Австро-Венгрии (2)

Новое сообщение ZHAN » 20 ноя 2020, 19:21

В числе сотрудников «Правды» числилось целых 8 депутатов Государственной думы, какое-то отношение к ее выходу действительно имели только Полетаев, Покровский и Малиновский. Реальную работу вели Ольминский, Степан Степанович Данилов, Еремеев, Федор Федорович Ильин (Раскольников), Молотов. Всего у «Правды» в 1912–1914 годах сменилось 10 официальных издателей и 44 главреда, большинство из которых из редакционного кабинета безропотно отправлялись прямо в тюрьму. Только за первый год своего существования тираж газеты конфисковывался 41 раз, ее оштрафовали в общей сложности на 7800 рублей.

Но сам факт выхода крайней оппозиционной газеты на протяжении столь длительного времени был достаточно примечательным. И дело здесь не в ловкости «правдистов», водивших власти за нос, не в депутатской неприкосновенности некоторых учредителей газеты, но и в игре российских спецслужб. Считалось необходимым беречь те революционные организации, куда удалось внедрить секретного агента, чтобы иметь возможность в любой момент парализовать наиболее вредные проявления ее деятельности и арестовывать самых опасных радикалов. В большевистской партии таких агентов была масса. В марте 1912 года директором Департамента полиции был назначен Белецкий, который внедрил еще одну тактическую идею:
«Революционные организации представляют меньше опасности для самодержавия, чем умеренные оппозиционные группы…».
Именно Белецкому приписывается вербовка Романа Малиновского, к тому времени отбывшего три тюремных срока за воровство и кражи со взломом. Как говорил сам Белецкий, «Малиновскому были даны указания, чтобы он, по возможности, способствовал разделению партии» социал-демократов. Впрочем, в этом вопросе позиции Белецкого и Ленина и так совпадали.

Игра спецслужб шла и по другую сторону российской границы, особенно в Австро-Венгрии, куда Ленин и направит свои стопы после выхода первого номера «Правды». Новым местом дислокации большевистского штаба был выбран Краков. Как объясняла Крупская, этот город
«был во многих отношениях удобнее Парижа. Удобнее в полицейском отношении. Французская полиция всячески содействовала русской полиции. Польская полиция относилась к полиции русской, как ко всему русскому правительству, враждебно. В Кракове можно было быть спокойным в том отношении, что письма не будут вскрываться, за приезжими не будет слежки».
Ленин долго сомневался в целесообразности переезда, опасался ареста на новом месте. Яков Станиславович Ганецкий (Фюрстенберг) развеял сомнения:
«Австро-Венгрия при деятельном участии Германии усиленно готовилась к войне с Россией. Австрийские власти не были поэтому заинтересованы в облегчении царскому правительству его борьбы с русскими революционерами. Учитывая это, я был уверен, что Ленин может спокойно переехать в Краков. В беседах с местными политическими деятелями, которые выяснили положение у властей, я убедился в своей правоте и написал об этом Ленину».
Теперь уже Ленин объяснял Горькому выбор нового места жительства:
«Войны, верно, не будет, и мы пока остаемся здесь, “используя” отчаянную ненависть поляков к царизму».
В Краков приехали 9 (22) июня. Поселились в районе Звежинец вместе с Зиновьевыми.

«Грязь там была невероятная, но близко была река Висла, где можно было великолепно купаться, и километрах в пяти Вольский ляс – громадный чудесный лес, куда мы частенько ездили с Ильичем на велосипедах».

С властями сразу поладили. Слова Крупской о том, что местным спецслужбам не было до них дела, далеки от истины. Ганецкий писал с полным знанием дела:
«Краковская полиция хорошо знала ВИ и не могла сомневаться, что ВИ даже во время войны останется непримиримым врагом царизма… Краковская полиция имела Ленина постоянно на примете и знала, что у ВИ генеральный штаб российской революции, но что он в австрийские дела не вмешивается, – и была спокойна».
Работа «Правды» закипела. Молотов повествовал:
«Почти ежедневно приходили увесистые пакеты со статьями и небольшими заметками для “Правды” от В. И. Ленина. Вместе с ними были и статьи Г. Зиновьева, жившего в это время вместе с Лениным и много писавшего для “Правды”… Статьи В. И., естественно, были во многих случаях остро полемическими… В отдельных случаях Ленину приходилось нажимать и на редакцию “Правды”, когда с ее стороны делались попытки уменьшить количество полемических статей против кадетов и ликвидаторов и дать в газете больше статей не полемического, “положительного” характера…»
Помню, меня, воспитываемого на священном уважении к ленинским текстам как к каноническому писанию, приводили в оторопь рассказы деда о том, что ответственному секретарю и редакторам «Правды» частенько доводилось править статьи Ленина или вообще не ставить их в номер. Как подсчитали потом историки, редколлегия «Правды» в 1912–1914 годах опубликовала 284 ленинских работы и 47 – отвергла. Причин тому было несколько. Первая – цензурная. Ленин не всегда принимал во внимание, что можно, а что нельзя писать в открытой печати. И настаивал:
«Обходя “больные вопросы”, “Звезда” и “Правда” делают себя сухими и однотонными, неинтересными, небоевыми органами».
Вторая – учет аудитории газеты. Ленинские статьи, особенно излагавшие детали теоретических разборок внутри РСДРП, читатели порой просто не могли понять. Третья – конъюнктурная, описанная Молотовым:
«К сожалению, не все эти статьи могли быть напечатаны в газете, поскольку они приходили из Поронина не раньше, чем на третий день после отправки, а в политических событиях за три дня нередко происходят такие изменения, которые невозможно учесть заранее или когда по данному вопросу газета уже успела опубликовать другие статьи и материалы».
Сюда следует добавить, что и до Ленина известия о событиях в России доходили с тем же как минимум трехдневным опозданием, а газета ежедневная.

Авторские чувства были оскорблены, Ленин предупреждал, что «сотрудников вообще вы разгоните, если будете не помещать и даже не отвечать и не отсылать назад статей…». Его тогдашняя переписка с Молотовым местами напоминает откровенную склоку. Особенно Ленина возмущало, «отчего же “Правда” упорно, систематически вычеркивает и из моих статей, и из статей других коллег упоминания о ликвидаторах?».

Сильно не нравилось Ленину и отсутствие гонораров.

«За конторой уже долг 200 р.», – возмущался Ленин в июле. Молотов вспоминал, что Ленину платили по три копейки за строчку, меньше, чем другим авторам, пользовавшимся особой популярностью у читателей. Так, Демьян Бедный, по-мужицки прямо и с народным юмором писавший свои рассказы и стихи, получал 25 копеек за строку, да и то сбежал в журнал «Современный мир», где обещали 50 (но не заплатили, и он вернулся). 25 копеек за строчку Ленин от имени правдистов предлагал и Горькому.

В августе Ленин командировал в Петербург Инессу Арманд, которая провела специальное заседание редакции с членами Северного областного бюро с целью искоренения скверны в «Правде». Хотя в официальной советской «Истории КПСС» и написано, что после приезда Арманд и прошедшего совещания «позиция “Правды” стала выправляться», вряд ли ей было по силам всерьез поколебать сложившийся алгоритм работы редколлегии. Ленин продолжит баталии с правдистами.

Большой скандал затеял Троцкий, который в по-прежнему издававшейся венской «Правде» обвинил большевиков в беспардонном присвоении названия его газеты и стал заваливать «Правду» петербургскую возмущенными письмами с требованием сменить название. При этом он клеймил
«ленинский кружок, воплощение фракционный реакции и раскольнического своеволия… интересы которого противоречат потребностям развития партии (и который) только смутой и хаосом может жить и питаться».
Редакция в своих отношениях с Троцким руководствовалась прямым указанием Ленина: «Гнусная кампания Троцкого против “Правды” есть сплошная ложь и кляуза». А письма Троцкого в редакцию «Правды» они сберегли – в 1920-е годы те сильно пригодятся.

Внутрипартийная драка шла непримиримая, причем теперь уже на уровне легальных СМИ и в самой России, и за рубежом. Горький, которому слали свои издания и те и другие, был в сильном недоумении, чего не скрывал от Ленина. Тот был резок:
«…Нехорошую Вы манеру взяли, обывательскую, буржуазную – отмахиваться: “все вы склокисты”… О “склоке” у с.-д. любят кричать буржуа, либералы, эсеры, которые к “больным вопросам” относятся несерьезно, плетутся за другими, дипломатничают, пробавляются эклектизмом. Разница социал-демократов от всех них та, что у с.-д. склокой облечена борьба групп с глубокими и ясными идейными корнями, а у них склока внешне приглажена, внутренне пуста, мелочна, мизерна».
Окрестности Кракова «стали настоящей ставкой нашей армии. Сюда постоянно съезжались полководцы отдельных наших частей». Было это несложно. Багоцкий
«научил нас, как пользоваться полупасками (так назывались проходные свидетельства, по которым ездили жители приграничной полосы и с русской, и с галицийской стороны). Полупаски стоили гроши, а самое главное – они до чрезвычайности облегчали переезд через границу нашей нелегальной публике… Очень быстро налажен был и нелегальный переход через границу. С русской стороны были налажены явки через т. Крыленко, который жил в это время недалеко от границы – в Люблине. Таким путем можно было переправлять и нелегальную литературу».
Одним из посетителей был Николай Иванович Бухарин. Сын московского учителя, он рано занялся революционной деятельностью, вступил в РСДРП в 1906 году, не закончил экономическое отделение в Московском университете, арестовывался, ссылался, бежал из ссылки. С 1911 года он находился за границей, жил в Ганновере, Вене, Лозанне, Стокгольме, Копенгагене. Невысокого роста, подвижный, рыжеволосый, с редкой бородкой на мальчишеском лице и серо-голубыми глазами под высоким лбом, почти всегда в высоких русских сапогах и кепке.

«Он имел внешность скорее святого, чем бунтаря и мыслителя», – замечала знакомая эмигрантка.

Ленин его ценил. «К числу многочисленных ценнейших качеств тов. Бухарина, – считал он, – принадлежит его теоретическая способность и интерес к тому, чтобы доискиваться теоретических корней во всяком вопросе».

Тогда же Бухарин искал Ленина.
«На маленькой грязной улице Кракова нужно было найти квартиру Ульяновых. Иду, шарю глазами по окнам. И вдруг вижу купол огромного черепа, необыкновенную голову. Ну, конечно, это Старик!»
Меж тем приближались выборы в Четвертую Думу, и основное внимание Ленина переключилось на выборы депутатов по рабочей курии. Для организации этой деятельности был восстановлен Петербургский комитет (ПК) большевиков, который, по свидетельству спецслужб, «широко развил выборную кампанию». Ленин писал 2 августа в редакцию ЦО:
«Избирательная кампания в Питере начата успешно – гегемония завоевана “Звездой” и “Правдой” – надо не выпускать ее из рук и довести дело до конца».
«Правда» к началу избирательной кампании выходит 40-тысячным тиражом. Троцкий писал:
«Ленин был едва ли не единственным марксистом, который великолепно изучил все силки и петли столыпинского избирательного закона. Политически вдохновляя избирательную кампанию, он и технически руководил ею изо дня в день. На помощь Петербургу он посылал из-за границы статьи, инструкции и тщательно подготовленных эмиссаров…»
В Петербурге выборы уполномоченных по рабочей курии были назначены на 16 сентября. 12 сентября в Питер прибыл в очередной раз бежавший из ссылки Сталин. Успел написать предвыборный «Наказ Петербургских рабочих». 14 сентября была арестована Инесса.

Ленина больше волнуют выборы. В начале октября он сообщал Горькому:
«Мы теперь сидим по уши в выборах… От исхода выборов зависит очень многое для строительства партии».
Выборы по рабочей курии в столице и в других крупных промышленных центрах социал-демократы выиграли. В ноябре Ленин отправил в Международное социалистическое бюро свой анализ прошедшей кампании:
«В результате мы имеем еще более “черную”, еще более правую Думу, но побежденными на сегодняшний день оказываются октябристы».
Это он писал о Думе, которая в большинстве своем перейдет в оппозицию Николаю II и примет деятельное участие в его свержении. Социал-демократов насчитывалось 13, трудовиков, среди которых восходила звезда Керенского, – 11 из 442 избиравшихся депутатов.

Ленина волнует не столько мощь социал-демократической фракции (или отсутствие такой мощи), а исключительно преобладание в ней его сторонников. Не вышло: во фракции оказалось семь меньшевиков и шесть большевиков. Ленин утешал себя тем, что если меньшевиков опять представляли выходцы в основном из Закавказья и Северного Кавказа, то ленинцев – рабочие из столиц и ряда крупных промышленных центров. Однако его категорически не устраивало, что депутаты социал-демократы готовы были работать как единая фракция. Шли также переговоры о слиянии «Правды» и меньшевистского «Луча» в «нефракционную рабочую газету». В результате мнением Ленина пренебрегли:
«сама “шестерка” ставит единство с объявленными “вне партии” ликвидаторами выше собственной политической независимости».
Было заявлено о вхождении всех семи депутатов-меньшевиков в состав сотрудников «Правды», а большевиков Бадаева, Петровского, Самойлова и Шагова – в редакцию «Луча». 7 (20) декабря на заседании Государственной думы была оглашена совместная программная декларация социал-демократической фракции. Ленин назвал оглашение декларации «публичным позорищем», обвинил меньшевиков в «жульничестве» и заверил Сталина и других членов ЦК, что «ни во что общее мы не войдем».

Ленин хочет лично работать с каждым из депутатов. 16 декабря он наставлял Сталина:
«Устройте при себе свидание всех шести, не дав им разбежаться».
И настаивал на их коллективном визите к нему на дом – в Краков.
«Крайне важно одновременное участие всех, ибо иначе будут опять не решения, не организованность, а только обещания, только разговоры».
Депутаты и партактив потянулись в Краков. 26 декабря (8 января) Ленин сообщал Каменеву:
«Публика здесь уже почти вся… Первое впечатление (sous toutes reserves [Не ручаясь за дальнейшее (фр.)]) – самое благоприятное. Нет ни тени “ужимок”. Начинаем сегодня совещание и надеемся на большие успехи… Пришло приглашение на объединительную конференцию: ЦК + ОК + Плеханов + думская фракция + P.S.D [Социал-демократическая партия Германии]. Пошлем к черту».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

В Австро-Венгрии (3)

Новое сообщение ZHAN » 21 ноя 2020, 13:11

Cовещание ЦК РСДРП с партийными работниками, названное в конспиративных целях февральским, прошло на рождественские праздники. Собрались Ленин, Крупская, Зиновьев, Сталин, артиллерийский поручик Трояновский с супругой, депутаты Малиновский, Петровский, Бадаев, рабочий Медведев и Лобова. Екатеринославский пролетарий и революционер Григорий Петровский уверял:
«Мы, рабочие депутаты, были поражены скромностью и простотой Владимира Ильича, в квартире которого работало совещание и где мы также обедали…»
Ленин тоже был доволен пополнением и писал Горькому:
«Малиновский, Петровский и Бадаев шлют Вам горячий привет и лучшие пожелания. Парни хорошие, особенно первый. Можно, ей-ей можно, с такими людьми построить рабочую партию… Вполне “окупился” (с точки зрения дела) наш переезд в Краков».
И Каменеву 28 декабря (10 января):
«У нас разгар совещания: участвует 11 человек. Дело идет на лад… В шестерке были колебания примиренческие, но с главным “примиренцем” из них, Петровским, спеваемся пока все лучше и лучше. Главный вопрос будет об “объединении”. Решим его, вероятно, так: снизу рабочих милости просим, группе ликвидаторов в “Луче” – война».
Обсуждали тактику большевиков в Госдуме. Бадаев интересовался у Ленина в отношении законодательных приоритетов фракции.
«ВИ, как обычно, рассмеявшись, ответил:
– Никаких законов, облегчающих положение рабочих, черносотенная Дума никогда не примет… Выступления должны сводиться к одному: надо клеймить царский строй, показывать весь ужасающий произвол правительства, говорить о бесправии и жесточайшей эксплуатации рабочего класса. Вот это будет действительно то, что должны слышать рабочие от своего депутата».
Письмо Каменеву 7 (14) января:
«Петровский теперь вполне наш – шестерка тоже – в Россию вернулась пара хороших нелегалов. Одно “облачно” (туча): денег нет и нет. Крах полный».
В тот же день состоялось «закрытое заседание ЦК» по вопросу о «Правде». Досталось прежде всего Сталину и Молотову. Как замечала Элен Каррер д’Анкосс, они вдвоем
«отстаивали, вопреки Ленину, линию на примирение. За это они поплатились тем, что их назвали “рохлями” и заменили на Свердлова, который вновь направил газету в направлении, указанном Лениным».
На Сталина, который лично приехал в Краков, и было излито накопленное недовольство лидера большевиков.

Секретарем редакции была назначена Конкордия Самойлова. Одним из руководителей редакции стал еще один осведомитель спецслужб – Мирон Черномазов. Ленин в восторге пишет в редакцию:
«Тысячу приветов, поздравлений и пожеланий успеха. Наконец-то удалось приступить к реформе. Вы не можете вообразить, до какой степени мы истомились работой с глуховраждебной редакцией».
Ленин задержал Сталина в Кракове, засадив писать труд про марксизм и национальный вопрос. Крупская рассказывала:
«На этот раз Ильич много разговаривал по национальному вопросу, рад был, что встретил человека, интересующегося этим вопросом, разбирающегося в нем. Перед этим Сталин месяца два прожил в Вене, занимаясь национальным вопросом, близко познакомился там с нашей венской публикой, с Бухариным, Трояновскими».
А Ленин написал Горькому:
«У нас один чудесный грузин засел и пишет для “Просвещения” большую статью, собрав все австрийские и пр. материалы. Мы на это наляжем».
По настоянию Ленина депутаты-большевики покинули редакцию «Луча». Какое-то время они еще оставались в единой думской фракции РСДРП, которую по-прежнему возглавлял Чхеидзе. Но все чаще собирались отдельно под руководством Малиновского. Молотов вспоминал, что меньшевики неоднократно предупреждали Ленина о ненадежности Малиновского. Но лидер большевиков считал, что его пытаются обмануть. Действительно, Малиновский был лучшим большевистским оратором в Думе и на рабочих митингах. И немудрено. Его думские выступления готовили лично Сталин, Ленин и Зиновьев, а редактировали в Департаменте полиции.

В инструкции, которую Ленин давал Каменеву, направлявшемуся в Базель на Чрезвычайный международный социалистический конгресс II Интернационала в качестве главы делегации, было сказано:
«О Малиновском сделайте доклад своим членам делегации… Скажите, что был в Кракове, что выдающийся лидер, передовой рабочий, вполне на нашей стороне и т. д. Общее наше впечатление от 3-дневных бесед с ним превосходное».
Звезда Малиновского взошла еще выше после того, как по возращении в Россию 22 февраля в Петербурге арестовали Сталина. Ленин 29 марта писал Каменеву:
«У нас аресты тяжкие. Коба взят. С Малиновским переговорили о необходимых мерах. В “Правде” тираж 30–32 тыс. в будни и 40–42 тыс. в праздники. Вой всеобщий – людей нет. У ликвидаторов куча интеллигенции, а у нас берут всех… Несомненное оживление в соц. – демократии. Снова стали давать (понемногу) деньги… Коба успел написать большую (для трех номеров “Просвещения”) статью по национальному вопросу. Хорошо! Надо воевать за истину против сепаратистов и оппортунистов из Бунда и из ликвидаторов».
Лениным овладела охота к перемене мест. «К библиотекам краковским ВИ плохо приспособился. Начал было кататься на коньках, да пришла весна. Под пасху мы пошли с ним в “Вольский ляс”, – замечала Крупская. А в мае она писала свекрови в Феодосию:
«Мне уже хочется скорее перебраться в деревню. Хотя живем мы на краю города, против окон огород и третьего дня даже соловей пел, но все же город, ребята орут, солдаты ездят взад, вперед, телеги…»
Деревней стал Поронин – в семи километрах от первоклассного курорта Закопане, – где Ленин поселился на несколько месяцев. Сергей Юстинович Багоцкий – в то время помощник Ленина – рассказывал:
«Тишина, дешевизна жизни и в то же время возможность многочисленных прогулок в горы его очень соблазняли… Наняв небольшой крестьянский домик, состоявший из двух комнат и кухни, Ульяновы уже в мае туда переехали. В другом конце деревни поселились Зиновьевы… По утрам мы часто ходили купаться в протекавшую около квартиры Ульяновых речку Дунаец, а по вечерам нередко собирались у Ульяновых или Зиновьевых, где велись бесконечные разговоры о событиях в России».
Ленин в письме матери в Вологду расходился с Багоцким в оценке размера дачи.
«Нанял дачу (громадную – слишком велика!) на все лето до 1.Х нового стиля, и с большими хлопотами перебрались. Место здесь чудесное. Воздух превосходный – высота около 700 метров. Никакого сравнения с низким местом, немного сырым в Кракове. Газет имеем много, и работать можно… Деревня – типа почти русского, соломенные крыши, нищета. Босые бабы и дети. Мужики ходят в костюме гуралей – белые суконные штаны и такие же накидки – полуплащи, полукуртки. Место у нас некурортное (Закопане – курорт) и потому очень спокойное. Надеюсь все же, что при спокойствии и горном воздухе Надя поправится. Жизнь мы здесь повели деревенскую – рано вставать и чуть не с петухами ложиться. Дорога каждый день на почту да на вокзал».
Ходили в горы. Зиновьев подтверждал, что Ленину
«ничего не стоило подбить нас съездить из галицейской деревушки верст за сто в Венгрию затем, чтобы оттуда в качестве трофея привезти… одну бутылку венгерского вина».
Между тем у Крупской произошло обострение базедовой болезни. Лечить ее тогда еще не умели, эндокринные заболевания и функции щитовидной железы были еще плохо изучены.
«Базедова болезнь сказалась и на характере, и на внешности Надежды Константиновны: несоразмерно толстая шея, выпученные глаза плюс суетливость, раздражительность, плаксивость».
Ленин, подтверждал Багоцкий,
«настоял не только на произведении операции, но и на поездке в Берн, где в это время был лучший специалист по этим операциям профессор Кохер».
Отправились в середине июня,
«по дороге заезжали в Вену, побывали у Бухариных… Повидали мы некоторых товарищей венцев, побродили по Вене… В Берне попали под шефство Шкловских, которые с нами всячески возились».
Инженер-химик Григорий Львович Шкловский был единственным из всей большевистской братии «солидным» человеком.
«Он имел большую семью, достаточные средства к жизни, занимал приличную квартиру в буржуазном квартале. Местные буржуа считали его “своим”».
В Берне – в связи с операцией Крупской – Ленин оставался с 12 (25) июня по 22 июля (4 августа).
«Я пробыла около трех недель в больнице. Ильич полдня сидел у меня, а остальное время ходил в библиотеки, много читал, даже перечитал целый ряд медицинских книг по базедке, делал выписки… Пока я лежала в больнице, он ездил с рефератами по национальному вопросу в Цюрих, Женеву и Лозанну».
Ленин действительно предпринял небольшой чес – с деньгами были проблемы, – прочтя платные лекции. В Берне – уже после выписки Крупской из больницы – состоялась конференция заграничных групп партии. Заезжали на обратном пути в Мюнхен. В Татры вернулись в начале августа.
«В Поронине нас встретил привычный поронинский дождь, Лев Борисович Каменев и целый ряд новостей… Каменев поселился у нас наверху, и по вечерам долго после ужина они с Ильичем засиживались в нашей большой кухне…».
«Правду» закрыли 5 (18) июля 1913 года. Большевики были вынуждены теперь издавать клоны – «Рабочую Правду», «Северную Правду», «Правду труда», «За Правду». Ленин на сей раз – редкий случай – призывал к сдержанности:
«Если “За Правду” закроют, надо во что бы то ни стало впятеро спустить тон, стать легальнее и смирнее».
Шла подготовка партийной конференции. В начале октября 22 делегата, включая депутатов-большевиков, приехали к Ленину в Поронин, на совещание, названное «августовским». Ленин говорил Петровскому:
«В то время, как большевики, депутаты III Государственной думы, боялись ездить к нам за границу – калачом, бывало, их не заманишь на совещания, вы… так часто ездите к нам, иногда и без приглашения, что мы уже боимся, как бы вас за это прежде времени не арестовали».
На совещании совмещали приятное с полезным. «Почти ежедневно мы совершали с Ильичем пешеходные прогулки в небольшое курортное местечко Закопане», – писал Муранов.
«В середине конференции приехала Инесса Арманд. Арестованная в сентябре 1912 г., Инесса сидела по чужому паспорту в очень трудных условиях, порядком подорвавших ее здоровье, – у ней были признаки туберкулеза, – но энергии у ней не убавилось…»
В соответствии с решением Поронинского совещания депутаты-большевики в октябре вышли из объединенной социал-демократической фракции и образовали самостоятельную большевистскую фракцию.

«Малиновский, исполняя директивы Ленина и департамента полиции, добился того, что в октябре 1913 г. “семерка” и “шестерка” перессорились окончательно», – читаем у генерала Спиридовича из Департамента полиции. Заявление шестерки – Малиновский, Бадаев, Петровский, Муранов, Самойлов, Шагов – («Ответ 7-ми депутатам») о создании самостоятельной Российской социал-демократической рабочей фракции в Думе было опубликовано в газете «За Правду» 29 октября. Ленин поздравлял «от души всех марксистских работников с победой дела большинства против дезорганизаторов, с конструированием фракции, не желающей срывать волю большинства».

В конце 1913 года на сессии Международного социалистического бюро II Интернационала по предложению Каутского была принята резолюция с поручением исполкому МСБ созвать примирительное совещание представителей «всех фракций рабочего движения в России, включая и русскую Польшу… для взаимного обмена мнений по поводу разделяющих их вопросов». Ленин в печати назвал выступление Каутского на эту тему «чудовищным».

В Поронине Ленин со товарищи оставались до 7 (20) октября, после чего перебрались в Краков.

«После совещания мы прожили в Поронине еще около двух недель, много гуляли, ходили как-то на Черный Став, горное озеро замечательной красоты, еще куда-то в горы, – повествовала Крупская. – Осенью мы все, вся наша краковская группа, очень сблизились с Инессой. В ней много было какой-то жизнерадостности и горячности. Мы знали Инессу по Парижу, но там была большая колония, в Кракове жили небольшим товарищеским замкнутым кружком. Инесса наняла комнату у той же хозяйки, где жил Каменев. К Инессе очень привязалась моя мать, к которой Инесса заходила часто поговорить, посидеть с ней, покурить. Уютнее, веселее становилось, когда приходила Инесса.

Вся наша жизнь была заполнена партийными заботами и делами, больше походила на студенческую, чем на семейную, жизнь, и мы рады были Инессе. Она много рассказывала мне в этот приезд о своей жизни… Мы с Ильичем и Инессой много ходили гулять. Зиновьев и Каменев прозвали нас «партией прогулистов». Ходили на край города, на луг (луг по-польски – «блонь»), Инесса даже псевдоним себе с тех пор взяла – Блонина. Инесса была хорошая музыкантша, сагитировала сходить всех на концерты Бетховена, сама очень хорошо играла многие вещи Бетховена».

Сначала предполагалось, что Инесса «останется жить в Кракове, выпишет к себе детей из России». Но «не на чем было в Кракове развернуть Инессе свою энергию, которой у ней в этот период было особенно много. Решила она объехать сначала наши заграничные группы, прочесть там ряд рефератов, а потом поселиться в Париже, там налаживать работу нашего комитета заграничных организаций».

Нет сомнений, что отъезд Инессы был связан с каким-то очень серьезным выяснением отношений с Лениным и принятыми по итогам решениями. Вот письмо Арманд, написанное в декабре в Париже:
«Суббота, утро. Дорогой, вот я и в ville Lumiere, и первое впечатление самое отвратительное. Все раздражает в нем – и серый цвет улиц, и разодетые женщины, и случайно услышанные разговоры, и даже французский язык. А когда подъехала к boulevard St. Mechel, к орлеанке и пр., воспоминания так и полезли изо всех углов, стало так грустно и даже жутко. Вспоминались былые настроения, чувства, мысли, и было жаль, потому что они уже никогда не возвратятся вновь. Многое казалось зелено-молодо – может быть, тут и пройденная ступень, а все-таки жаль, что так думать, так чувствовать, так воспринимать действительность уже больше никогда не сможешь, – ты пожалеешь, что жизнь уходит… Расстались, расстались мы, дорогой, с тобой! И это так больно. Я знаю, я чувствую, никогда ты сюда не приедешь! Глядя на хорошо знакомые места, я ясно сознавала, как никогда раньше, какое большое место ты еще здесь, в Париже, занимал в моей жизни, что почти вся деятельность здесь, в Париже, была тысячью нитями связана с мыслью о тебе. Я тогда совсем не была влюблена в тебя, но и тогда я тебя очень любила. Я бы и сейчас обошлась без поцелуев, только бы видеть тебя, иногда говорить с тобой было бы радостью – и это никому бы не могло причинить боль. Зачем было меня этого лишать? Ты спрашиваешь, сержусь ли я на то, что ты “провел” расставание. Нет, я думаю, что ты это сделал не ради себя.

Много было хорошего в Париже и в отношениях с Н.К. В одной из наших последних бесед она мне сказала, что я ей стала особенно дорога и близка лишь недавно. А я ее полюбила почти с первого знакомства. По отношению к товарищам в ней есть какая-то особая чарующая мягкость и нежность. В Париже я очень любила приходить к ней, сидеть у нее в комнате. Бывало, сядешь около ее стола – сначала говоришь о делах, а потом засиживаешься, говоришь о самых разнообразных материях. Может быть, иногда и утомляешь ее. Тебя я в то время боялась пуще огня. Хочется увидеть тебя, но лучше, кажется, умерла бы на месте, чем войти к тебе, а когда ты почему-либо заходил в комнату Н.К., я сразу терялась и глупела. Всегда удивлялась и завидовала смелости других, которые прямо заходили к тебе, говорили с тобой. Только в Longjumeau и затем следующую осень в связи с переводами и пр. я немного попривыкла к тебе. Я так любила не только слушать, но и смотреть на тебя, когда ты говорил. Во-первых, твое лицо так оживляется, и, во‑вторых, удобно было смотреть, потому что ты в это время этого не замечал…

Воскресенье, вечером. Ну, дорогой, на сегодня довольно, хочу послать письмо. Вчера не было письма от тебя! Я так боюсь, что мои письма не попадают к тебе – я тебе послала три письма (это четвертое) и телеграмму. Неужели ты их не получил? По этому поводу приходят в голову самые невероятные мысли. Я написала также Н[адежде] К[онстантиновне], Брату, Зине и Степе. Неужели никто ничего не получил! Крепко тебя целую. Твоя Инесса».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

В Австро-Венгрии (4)

Новое сообщение ZHAN » 22 ноя 2020, 13:35

Зря Инесса полагала, что Ленин никогда не появится в Париже. Появится, и очень скоро.

Европейский Новый – переломный для мировой истории – 1914 год, писала Крупская свекрови, «мы встречали вдвоем с Володей, сидючи над тарелками с простоквашей, а русского Нового года и вовсе встречать не будем, так как Володя уезжает на месяц-полтора позаниматься в библиотеке». Стоит ли говорить, что «библиотека» располагалась Париже. Сама же Надежда Константиновна расскажет:
«В январе 1914 г. приехал в Краков Малиновский, и они вместе с ВИ поехали в Париж, а оттуда в Брюссель, чтобы присутствовать на IV съезде Социал-демократии Латышского края… В Париже Малиновский сделал очень удачный – по словам Ильича – доклад о работе думской фракции, а Ильич делал большой открытый доклад по национальному вопросу, выступал на митинге, посвященном 9 января… Четвертый съезд Социал-демократии Латышского края дал победу большевикам…».
Из Парижа Ленин писал матери, что «прокатился недурно. Париж – город очень неудобный для жизни при скромных средствах и очень утомительный. Но побывать ненадолго, навестить, прокатиться – нет лучше и веселее города. Встряхнулся хорошо». Даже не сомневаюсь.

Вернулся в Краков – к российским делам. Они шли плохо. 2 марта Ленин писал Инессе:
«У нас все еще тяжелое время: газеты нет».
В бюро ЦК 4 марта:
«Дела стоят неважно. В сущности, ведь за последние месяцы после арестов у вас нет… коллегии для организационной работы. Это прямо невозможное положение».
Ленин решил отправить в Россию Каменева – для руководства «Правдой» и думской фракцией – и делится радостью с Инессой:
«А как похорошела «Правда» при brother, прямо красавицей становится! Смотреть приятно. Впервые видно руководство интеллигентного, понимающего редактора на месте».
Лето 1914 года Ленин намеревался опять провести в Татрах. Крупская 16 марта извещала свекровь:
«Мы уже приготовили старую дачу, думаем с 1-го мая перебраться туда. Немного великовата эта дача для нас, далековато от лавок, но зато хорошие комнаты, с печами, две веранды, в стороне от дороги. Может, там отдышусь».
22 апреля ВИ пишет матери из Кракова:
«В общем, как ни глух, как ни дик здешний наш город, а я все же больше доволен здесь, чем в Париже… Из всех мест моего скитания я бы выбрал Лондон или Женеву, если бы оба не были так далеко. Женева особенно хороша общей культурностью и чрезвычайными удобствами жизни. А здесь, конечно, о культуре уже говорить не приходится… почти как Россия, – библиотека плоха и архинеудобна, но мне почти и не доводится в ней бывать».
Переехали из Кракова в Поронин 22–23 апреля (5–6 мая). Из России пошли новости о новом забастовочном подъеме. Ленин вновь доволен и 18 мая пишет Накорякову:
«Поздравляю с прекрасной маевкой в России: 250 000 в одном Питере!!. Вообще вести из России свидетельствуют о росте революционных настроений не только в рабочем классе».
И здесь… удар ниже пояса. 8 (21) мая 1914 года Зиновьев получил срочную телеграмму от Петровского:
«Малиновский без предупреждения сложил полномочия, дать объяснения отказался, выехал за границу».
В петербургских газетах тут же появились публикации с обвинениями его в провокаторстве. Было от чего прийти в отчаянье. А произошло вот что. Товарищем министра внутренних дел был назначен генерал Джунковский, который имел свои представления о сыске и чести. Узнав о роли Малиновского, он счел нужным проинформировать председателя Государственной думы Родзянко. Департамент полиции настоял на уходе Малиновского из Думы, опасаясь, что скандал с разоблачением секретного агента нанесет более серьезный ущерб правительству и его репутации, чем потеря даже столь ценного агента.

В глубине души Ленин мог догадываться, что произошло. 12 (25) мая он сообщал Шкловскому:
«Мы вне себя от этого идиотизма. Малиновского нет. Это “бегство” питает худшие мысли».
Но на публику Ленин предпочел занять позицию возмущенной невинности. 9 (22) мая он пишет:
«Мы можем только догадываться, что крайнее нервное возбуждение и переутомление, на которое давно жаловался Малиновский, сыграло роковую роль».
Вскоре Петровскому:
«Пожелание тверже перенести взбалмошный уход Малиновского и не нервничать. Исключать не надо. Устранился сам. Осужден. Политическое самоубийство. Чего тут карать еще? К чему?.. Чего же еще сосать и терять время? За работу и долой помойных литераторов!»
Малиновский 15 (28) мая объявился в Поронине. Там как раз гостил Бухарин, который напишет:
«“Спал” я очень плохо, поминутно просыпался, еще бы! Ведь дело шло о провокаторстве лидера нашей думской фракции! И я отчетливо слышу: внизу ходит Ильич. Он не спит. Он выходит на террасу… Он шагает и шагает, останавливается и снова шагает».
Ленин отмел предложения исключить Малиновского из партии как «неразумные», но «назначил особую комиссию под председательством Ганецкого, куда вошли Ленин и Зиновьев». Комиссия установила, что «все слухи о провокации Малиновского абсолютно вздорны».

Крупская рассказывала:
«Совершенно выбитый из колеи, растерянный, Малиновский околачивался в Поронине. Аллах ведает, что переживал он в это время. Куда он делся из Поронина – никто не знал».
Здесь опытная конспираторша Крупская сильно лукавила, будучи уверенной, что в СССР никогда не будет предана гласности переписка Ленина с Малиновским. А она была и сейчас вполне доступна. Чтобы потом не отвлекаться, проследим судьбу Малиновского и его отношения с Лениным до конца.

После «реабилитации» Малиновский пробрался в Варшаву, где был мобилизован в русскую армию. В ноябре 1914 года в бою был контужен и попал в германский плен. Но в прессе прошла информация о его гибели. На это сообщение Ленин и Зиновьев отметятся некрологом: «Но одно мы обязаны выполнить, в особенности после его смерти. Это – уберечь его память от злостной клеветы, очистить его имя и его честь от позорящих наветов». Затем выяснится, что Малиновский жив, и 31 октября (13 ноября) 1915 года Ленин ему напишет:
«Можно ли послать Вам что-либо и в чем нуждаетесь? Читаете ли русское газеты и книги? Как послать их? Жена очень просит Вам кланяться, знакомые тоже».
Переписка продолжалась. 9 (22) декабря 1915 года:
«Дорогой друг Роман Вацлавович! Получил Ваше письмо и передал здешнему комитету Вашу просьбу о присылке кое-каких вещей. Получил от них – через посредство знакомого товарища – сообщение, что Вам все послано… Очень рады были узнать, что у Вас есть там библиотека и возможность заниматься, читать лекции».
В письме Зиновьеву Малиновский информировал:
«Дорогой Гриша! Посылку с медом, какао, молоком и т. д. получил, спасибо».
Из письма Ленина Малиновскому 1 (14) ноября 1916 года:
«От Вас что-то никаких вестей так и нет. Мы с Надей писали Вам осенью… Все ждали Вашего нового адреса».
Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства уже в 1917 году установит факт работы Малиновского на российские спецслужбы. Малиновский вернется в Россию с очередной порцией военнопленных 22 октября 1918 года. Он предстанет перед Военным революционным трибуналом при ВЦИК и после короткого процесса будет расстрелян.

Канун Первой мировой войны – помимо дела Малиновского – Ленин посвятил разборкам с европейской социал-демократией. Председатель II Интернационала Вандервельде предложил провести в начале июля в Брюсселе объединительное совещание двух фракций:
«Прикрываясь разговорами о необходимости установления единства рабочего класса, он хотел “устранить” раскол между большевиками и меньшевиками».
«Инесса на лето выписала детей из России и жила в Триесте у моря». Ленин подобной идиллии вытерпеть не мог. Ему срочно понадобилась Арманд – для поездки в Брюссель. Последовал ежедневный поток писем упрямившейся Инессе. Начал довольно издалека:
«По поручению ЦК обращаюсь к тебе с просьбой согласиться войти в делегацию. Расходы на поездку оплатим».
Но вскоре раскрыл карты:
«У Григория больна жена. Я ехать не хочу “принципиально”. Видимо, немцы (озлобленный Каутский и К0) хотят нам досадить».
Действительно, пусть выместят досаду не на Ленине, а на Инессе.

Он все более настойчив:
«Дорогой друг! Вчера я совершил прогулку в горы (после того как целые недели шли дожди, погода хорошая) и потому вчера не ответил на Ваше письмо… Возможно, что тебе придется быть членом “конференции” (всех “фракций”) и выступать публично в качестве обвинителя ликвидаторов и в качестве сторонника партии (более того, в качестве представителя ЦК)».
У этого письма была и концовка, которую не включали в собрания сочинений:
«Никогда, никогда я не писал, что я ценю только трех женщин. Никогда!! Я писал, что самая моя безграничная дружба, абсолютное уважение посвящены только 2–3 женщинам. Это совсем другая, совсем-совсем другая вещь. Надеюсь, мы увидимся здесь после съезда и поговорим об этом. Пожалуйста, привези, когда приедешь (т. е. привези с собой), все наши письма (посылать их заказным сюда неудобно: заказное письмо может быть весьма легко вскрыто друзьями), и так далее… Пожалуйста, привези все письма сама, и мы поговорим об этом».
Будущие историки, биографы Ленина и читатели их книг так и не узнают, что было в этих письмах.

Инесса позволила себя уговорить.
«Конечно, кроме прекрасного французского нужно понимание сути дела и такт. Кроме тебя, никого нет… Доклад ЦК мы напишем. Твое дело будет перевести и прочесть с комментариями, о коих мы условимся».
И ведь напишет. На 45 страниц в ПСС.
«Готовлю тебе еще кучу советов: уверен, что ты чудесно расшибешь и Плеханова (едет!!), и Каутского (едет). Мы их проучим… великолепно!»
Ленин понимал, что Инессе придется несладко.
«Ты должна знать, что все будут очень злиться (я очень рад!), увидев, что я отсутствую, и, вероятно, захотят отомстить тебе. Но я уверен, что ты покажешь свои “ноготки” наилучшим образом. Заранее восторгаюсь при мысли, как они нарвутся публично, встретив холодный, спокойный и немного презрительный отпор».
В Брюссель отправился и Ганецкий – как делегат от польских «разломовцев», – который рассказывал:
«Собираются делегаты. Постепенно появляются и товарищи большевики Инесса Арманд, Владимирский, Попов и занимают крайнюю левую… Появляются светила Интернационала: Вандервельде, Гюисманс, Каутский. Тут – и Плеханов, и Роза Люксембург. Все косятся в сторону большевиков, – нет еще Ленина, очевидно, запоздал, появится завтра… Торжественное настроение портят большевики. Подобной “наглости” не ожидали. Пошла бешеная ругань, чуть не дошло до кулачной расправы… Это была последняя встреча большевиков со II Интернационалом».
Большевики и латышские социал-демократы отказались участвовать в голосовании по предложенной Каутским итоговой резолюции об отсутствии принципиальных разногласий между большевиками и меньшевиками и подчиняться решениям совещания.

Ленин от всего происшедшего пришел в восторг.

«Ты лучше провела дело, чем это мог бы сделать я, – благодарил он Арманд 19 июля. – Помимо языка, я бы взорвался, наверное. Не стерпел бы комедиантства и обозвал бы их подлецами… У вас же и у тебя вышло спокойно и твердо».
«Попов пишет, что ты была больна. Твой голос был очень слабый. Что у тебя за болезнь? Пожалуйста, пиши подробнее!! Иначе я не могу быть спокойным».
Собственно, на натаскивание Арманд и разбор ее выступления на конференции и ушел у Ленина месяц, предшествовавший Великой войне. У него были планы. Связанные с предстоявшим конгрессом II Интернационала в Вене, на который большевикам удалось получить большинство мандатов от России. И с очередным съездом партии.

«Наш съезд состоится в августе, – сообщал он Инессе. – Почти все необходимые деньги уже в наших руках».

Где деньги, там и власть. Это, по мысли Ленина, будет чисто большевистский съезд. Шкловскому:
«Ясно, что мы путаться с “общим съездом” – ликвидаторы + Розы + Алексинские + Плехановы – не будем».
Инессе:
«Ты должна быть делегатом… Лучше бы, если ты приехала раньше. Дел куча. Давай спишемся заранее».
Увидятся они позже и в другом месте.

События развивались стремительно. 16 (29) июня фельдъегерь поручик Скуратов поднялся на борт императорской яхты «Штандарт» и вручил Николаю II конверт с известием о том, что накануне в боснийском городе Сараево выстрелами из револьвера молодой серб Гаврила Принцип убил австро-венгерского престолонаследника Франца Фердинанда и его супругу Софи фон Гогенберг. «Штандарт» на предельной скорости развернулся на Петергоф. Смысл происшедшего был очевидным для посвященных в тонкости европейской дипломатии: от столкновения могло спасти только чудо.

Ленин 12 (25) июля писал Арманд:
«Сегодня вечером в шесть часов будет решен вопрос о войне между Австрий и Сербией… Это лето чрезвычайно неудачно: сначала “дело” Малиновского, затем совещание в Брюсселе. А теперь, после событий в СПб, совершенно неизвестно, будет ли возможным общий съезд нашей партии».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пораженец

Новое сообщение ZHAN » 23 ноя 2020, 20:27

Ленин прозевал нарастание мировой войны, которая изменит судьбу человечества, и ее начало. Хотя и мечтал о ней.

«Война Австрии с Россией, – писал он Горькому в начале 1913 года, – была бы очень полезной для революции (во всей Восточной Европе) штукой, но мало вероятия, чтобы Франц Иосиф и Николаша доставили нам сие удовольствие».

Или не верил своему счастью: что схватка крупнейших держав между собой, на которую надеялись еще Маркс и Энгельс как на предпосылку мировой революции, наконец-то начнется.

Обстоятельства начала войны хорошо известны, причины ее до сих не выяснены.

«Даже в ретроспективе трудно понять, почему война началась и за что она велась… Первая мировая война, очевидно, была не в интересах кого-либо, но она все равно случилась», – фаталистски замечает глава американского Совета по международным отношениям Ричард Хаас.

Николай II не хотел войны. Но не мог вырваться из клубка противоречий между великими державами и уз союзнических обязательств. В Европе лицом к лицу стояли две военно-политические группировки – Антанта России, Франции и Великобритании и Тройственный союз – военно-политический блок Германии, Австро-Венгрии и Италии.

В Вене и Берлине Николая II подозревали (не без оснований) в намерениях воссоединить под своей эгидой славянские народы, усилиться на Балканах, обрести черноморские проливы, утвердив православный крест на Святой Софии в Константинополе (Стамбуле), присоединить Турецкую Армению. Германия, опоздавшая к колониальному разделу мира, резко наращивала свою сухопутную военную мощь, бросая вызов британской монополии на морях. В Берлине и Вене были распространены теории «превосходства высшей расы» и взгляды на славянство как «этнический материал» для обеспечения ее процветания. У Берлина были и долгосрочные геополитические планы: обретение доступа к природным и продовольственным ресурсам России, превращение ее в зависимое от Германии государство, присоединение Прибалтики, установление протектората над Польшей, Украиной и даже Грузией.

Россия и Германия сошлись в клинче. Германия объявила войну Франции. Английский кабинет колебался, но только до 23 июля (5 августа), когда Германия, нарушив нейтралитет Бельгии, вступила на ее территорию. Вслед за Великобританией войну рейху объявят английские доминионы – Австралия, Новая Зеландия, Канада, Южно-Африканский Союз. На стороне Антанты выступят также Бельгия, Сербия, Япония, Португалия, Египет, Китай, Греция, латиноамериканские республики и, наконец, США. Италия с 1915 года перейдет на сторону Антанты. К Германии и Австро-Венгрии присоединятся Турция и Болгария, создав Четверной союз. В историю человечества впервые пришла мировая война.

Ее начало повсеместно породило прилив патриотических чувств.

«Когда Петербург узнал о войне, свершилось чудо. Баррикады исчезли, забастовки прекратились, рабочие – вчерашние революционеры – шли толпами принимать участие в грандиозных манифестациях перед союзными посольствами. На той самой площади перед Зимним дворцом, где произошла трагедия 9 января 1905 года, несметные толпы простого народа устраивали овации стоявшему на балконе государю и пели “Боже, царя храни”», – писал Керенский. Столицу немедленно переименовали из Петербурга в Петроград.

В России на призывные участки явилось 96 % получивших повестки. В считаные дни численность армии была увеличена с 1,4 млн до 5,3 млн человек. Мужчины записывались в добровольцы. Молодые женщины осаждали курсы сестер милосердия, состоятельные люди жертвовали свои дворцы под госпитали. Войну с самого начала называли Второй Отечественной – по аналогии с войной 1812 года. Это была благородная борьба за правду Святой Руси против немецкого милитаризма, экспансии, гегемонизма, «тевтонского варварства», «грубой силы бронированного кулака». Именно такие идеи тиражировалась в сохранившейся печати, в публицистике, в кинофильмах, на театральных подмостках, звучали в храмах.

Самые ярые оппозиционеры объявили о безоговорочной поддержке правительства. Сотни эмигрантов из России записывались добровольцами в армии стран Антанты, среди них было и около тысячи российских социал-демократов. Но были и небольшие исключения: некоторые представители социалистической и либеральной интеллигенции, желавшие провала России как «самодержавной диктатуре» и «тюрьме народов».

Война! Ленин погрузился в раздумья.

«Он осунулся, мало говорил, – все думал и думал», – помнил Ганецкий. Ленину было все равно, кто на кого и зачем напал.

«Вопрос о том, какая группа нанесла первый военный удар или первая объявила войну, не имеет никакого значения при определении тактики социалистов, – напишет он. – Фразы о защите отечества, об отпоре вражескому нашествию, об оборонительной войне и т. п. с обеих сторон являются сплошным обманом народа».

Однако многие большевики в России думали совсем иначе. Их думская фракция призвала пролетариат «защищать культурные блага народа от всяких посягательств, откуда бы они ни исходили – извне или изнутри». Новость о том, что краса и гордость мировой социал-демократии – СДПГ – проголосовала в рейхстаге за военный бюджет, возмутила Ленина куда больше, чем факт начала войны против России».

«Он не находил достаточно крепких слов для вождей немецкой социал-демократии, – свидетельствовал Багоцкий. – Вне себя он произнес свою историческую фразу:
– С сегодняшнего дня я перестаю быть социал-демократом и становлюсь коммунистом».

Но прежде, чем стать коммунистом, Ленину опять пришлось стать заключенным. Австро-венгерские власти, как и остальных воевавших стран, призвали людей к бдительности. Подозрительнее Старика с его русской компанией во всех Татрах не было никого. Вечером 25 июля (7 августа) Ганецкий был в депрессии.
«Проливной дождь. Настроение угнетенное… Вдруг на велосипеде появляется ВИ:
– Только что у меня был обыск. Проводил здешний жандармский ротмистр. Приказал утром явиться к поезду и поехать с ним вместе в Новый Тарг к старосте… Дурак, всю партийную переписку оставил, а забрал мою рукопись по аграрному вопросу. Статистические таблицы в ней принял за шифр… Да, в хламе нашел какой-то браунинг, – я не знал даже, что имеется… Как думаете, арестуют завтра в Новом Тарге или отпустят?».
Кипучая энергия Ганецкого в итоге спасла ситуацию. Он поставил в известность социал-демократических депутатов австро-венгерского парламента, которые, в свою очередь, начали хлопоты в поддержку Ленина. Сам он послал телеграмму в краковскую Дирекцию полиции:
«Здешняя полиция подозревает меня в шпионаже. Живу два года в Кракове, в Звежинце, 51, ул. Любомирского. Лично давал сведения комиссару полиции в Звежинце. Я эмигрант, социал-демократ. Прошу телеграфировать Поронин и старосте Новый Тарг во избежание недоразумений».
И в тот же вечер в жандармерию Поронина и Нового Тарга ушла за подписью Директора полиции телеграмма:
«Против Ульянова не имеется здесь ничего предосудительного в области шпионажа».
Утром Ленин отправился в Новый Тарг, где его вместе с Зиновьевым все-таки арестовали. Что ему инкриминировали? Вахмистру Матыщуку донесли на Ленина местные крестьяне, что он ходил на возвышенности и фотографировал дороги. Кроме того, были подозрения в отношении его французского удостоверения личности (другого не было), получаемых из России денег, наличия в его писаниях оценок экономического потенциала Австро-Венгрии и Германии, его постоянных встреч с большим количеством соотечественников, незаконного владения оружием.

Материалы были переданы и в уездный суд, и военным властям. Дело затягивалось. Ганецкий писал, что Ленин «сразу стал душой общества в этой тюрьме», зэки сделали его «чем-то вроде старосты, и он с величайшей готовностью отправлялся под конвоем начальства покупать махорку для всей этой компании», а также «разъяснял арестованным галицийские законы».

Свидетельство крайне сомнительное. Ленин был подавлен.

«В Новом Тарге я получила свидание с Ильичем, – рассказывала Крупская. – Нас оставили с ним вдвоем, но Ильич мало говорил – была еще полная неясность положения».

Меж тем за него хлопотали депутаты рейхстага, и не без успеха. Министерство внутренних дел Австро-Венгрии 4 (17) августа наставляло краковскую полицию на путь истинный:
«Члены парламента д-р Адлер и д-р Диаманд явились сюда и заявили следующее: Ульянов – решительный противник царизма – посвятил свою жизнь борьбе против русских властей, и если бы он появился в России, с ним поступили бы по всей строгости и, возможно, казнили бы. Он пользуется европейской известностью благодаря своей борьбе против русского царизма».
6 (19) августа в окружной суд Нового Тарга поступает телеграмма за подписью военного прокурора при императорском военном командовании:
«Владимир Ульянов подлежит немедленному освобождению».
Крупскую «даже пустили в тюрьму помочь взять вещи; мы наняли арбу и поехали в Поронин. Пришлось там прожить около недели, пока удалось получить разрешение перебраться в Краков. В Кракове мы пошли к той хозяйке, у которой нанимали раньше комнаты Каменев и Инесса».

Австро-Венгрия была на военном положении. Железные дороги перевозили почти исключительно военные грузы. Для поездок частных лиц требовались специальные разрешения большого начальства. «Владимир Ульянов с родственниками, 3 лица» стремительно получили от Императорского пересыльно-станционного управления, Советника Двора и Директора полиции все необходимые проездные документы.

Лидеры большевиков отправились для начала в столицу Австро-Венгрии, воевавшей с Россией, город Вену. Теща Ленина получила приличное наследство – 4000 рублей плюс имущество – от сестры, умершей в Новочеркасске. Вызволить эти деньги, переведенные в краковский банк из вражеской страны, было делом не простым, но венский маклер взялся за него за половину суммы.

«В Вене останавливались мы на день, чтобы получить нужные удостоверения, устроить дело с деньгами, телеграфировать в Швейцарию, чтобы получить чье-либо поручительство, без чего не пустили бы в Швейцарию, – писала Крупская. – Поручился Герман Грейлих, парламентарий и старейший член социал-демократической партии Швейцарии. В Вене Рязанов возил ВИ к В. Адлеру, который помог вызволить Ильича из-под ареста».

Оттуда – в Швейцарию.

«Ехали мы из Кракова до швейцарской границы целую неделю. Долго стояли на станциях, пропуская военные поезда… Вагоны были испещрены разными надписями – директивами, что делать с французами, англичанами, русскими: “Jedem Russein Schuss” (Каждого русского пристрели!)».

Но этих русских стрелять и не думали.

В нейтральную Швейцарию супругов выпустили по «зеленому коридору». Ленин пишет Адлеру:
«Благополучно прибыл со всем семейством в Цюрих. Legitimationen [Документы] требовали только в Инсбруке и Фельдкирхе. Ваша помощь, таким образом, была для меня очень полезна. Для въезда в Швейцарию требуют паспорта, но меня впустили без паспорта, когда я назвал Грейлиха».
На вокзале в Берне встречал Шкловский:
«Мне в упор был задан вопрос:
– Како веруешь?

Для знавших Ильича такой вопрос не мог быть неожиданным, и я принялся докладывать ему о положении дел… Отчаяние, растерянность, разброд, вступление добровольцами в армию – вот картина в первые дни империалистической войны среди всей эмиграции, не исключая даже доброй части большевиков, вот картина, которую застал ВИ».
Русские эмигранты переживали за Россию. План военной кампании, который разрабатывался под руководством дяди императора великого князя Николая Николаевича, назначенного Верховным главнокомандующим, предусматривал нанесение основного удара по Австро-Венгрии. Однако почти сразу же потребовалось вносить коррективы: Германия атаковала Францию, намереваясь разгромить ее в блицкриге. Чтобы оттянуть немецкие части, уже угрожавшие Парижу, не завершившая сосредоточения русская армия вынуждена была начать операцию и против немцев в Восточной Пруссии. 4 августа наша 1-я армия Северо-Западного фронта генерала Ренненкампфа втянулась в Гумбиннен-Гольдапское сражение с 8-й немецкой армией, нанеся ей ощутимое потери. Через три дня в дело вступила 2-я армия генерала Самсонова, начавшая охват Восточной Пруссии с юга.

Войска Юго-Западного фронта под командованием генерала Иванова (начальник штаба генерал Михаил Алексеев), развернутые против Австро-Венгрии, выступили 6 августа. Между Днестром и Вислой развернулось грандиозное Галицийское сражение с четырьмя австро-венгерскими армиями, поддержанными германскими частями. Русскими войсками был занят Львов, передовые части перевалили Карпаты и приблизились к Кракову. Германское командование было вынуждено спешно начать переброску подкреплений с Западного фронта. Это помогло французам выиграть сражение на Марне и сорвать немецкий план блицкрига. Но появление мощных немецких сил на Восточным фронте меняло ход войны. Началась переброска наших войск из Галиции для защиты Варшавы. Результатом стала успешная Варшавско-Ивангородская операция. Эти столкновения Великой войны, мужество и героизм русских солдат, проливавших кровь за Родину, Ленина мало интересовали и трогали.

Он обосновался в Берне, откуда писал 1 (14) сентября сестре Анне:
«Пленение мое было совсем короткое. 12 дней всего, и очень скоро я получил особые льготы, вообще отсидка была совсем легонькая, условия и обращение хорошие. Теперь понемногу осмотрелся и устроился здесь. Живем в 2-х меблированных комнатах, очень хороших, обедаем в ближайшей столовке. Надя чувствует себя здоровой, Е.В. тоже, хотя и состарилась уже очень. Я кончаю статью для словаря Граната (о Марксе) и посылаю ему ее на днях. Пришлось только бросить часть (большую, почти все) книг в Галиции…»
Инесса тоже в тот момент проживала в Швейцарии, но не в Берне, а в Лез-Аване, куда писал ей Ленин:
«Я боюсь, что современный кризис заставил многих, слишком многих социалистов потерять голову (если можно так выразиться) и что в конечном итоге в этом необычайном “позоре” европейского социализма виноват оппортунизм… Григорий с семьей приехал. Остаемся в Берне. Маленький скучный городишко, но… лучше Галиции все же и лучшего нет!! Ничего. Приспособимся. Шляюсь по библиотекам: соскучился по ним».
Теперь Ленин проявлял повышенную осторожность, опасаясь уже и властей Швейцарии.
«Есть все основания ждать, что швейцарская полиция и военные власти (по первому жесту послов русского и французского и т. п.) учинят военный суд или высылку за нарушение нейтралитета и т. п.».
На другой день по приезде Ленина в Берн все наличные большевики – Шкловский, Сафаровы, депутат Думы Самойлов, Харитонов и другие – собрались не на чьей-то квартире и не в ресторане, а в лесу. Там Ленин развил свою точку зрения, легшую в основу программного заявления:
«С точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России, наименьшим злом было бы поражение царской монархии и ее войск, угнетающих Польшу, Украину и целый ряд народов России…»
Да, ему очень не нравился «германский империализм», но еще меньше нравились российское самодержавие и «буржуазный пацифизм». Поэтому, с одной стороны, «царизм во сто раз хуже кайзеризма», а с другой –
«превращение современной империалистической войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг».
Через день-другой состоялось хрестоматийное Бернское совещание большевиков на квартире Шкловского, который рассказывал:
«Кроме Ильича, Зиновьева и НК присутствовали еще товарищи Самойлов, Сафаров, Лилина, возможно, и тов. Инесса. На этом совещании тезисы Ильича никаких возражений ни в ком не вызвали, и они были целиком приняты. С этими тезисами уехал через несколько дней через Италию и Балканы в Россию Ф. Н. Самойлов».
Тезисы эти отнюдь не встретили в партии общего восторга.
«Больше всего было возражений против лозунга “поражения”».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пораженец (2)

Новое сообщение ZHAN » 24 ноя 2020, 21:55

Но Плеханов?! Он стал для Ленина еще большим разочарованием, чем СДПГ, тоже выступив за защиту Отечества. Чтобы окончательно прояснить позиции и расставить точки над «i», Ленин 11 октября отправился в Лозанну, где было назначено выступление Плеханова с рефератом о войне.

«Стянулась на реферат наша публика из разных концов. Из Берна – Зиновьев, Инесса, Шкловский; из Божи над Клераном – Розмирович, Крыленко, Бухарин и товарищи-лозанцы», – вспоминала Крупская.

Большевик Федор Николаевич Ильин рассказывал:
«Мы трое – тов. Бухарин, Ривлин и я – поспешили на вокзал. Бернский поезд подходил… Увидев нас, ВИ, оглядываясь по сторонам, слегка согнувшись и втянув голову в плечи, торопливой походкой подошел к нам и, не успев поздороваться, недовольным тоном прошептал:

– Ну что все приперли?

Мы удивились было такому приветствию. ВИ сказал нам:

– Ведь нас могут заметить меньшевики. Вы знаете, что, если Плеханов узнает о нашем приезде, он может отказаться от реферата…

Убедившись, что никого из меньшевиков на вокзале нет, мы двинулись пешком в город».
Плеханов выступал в Народном доме.
«ВИ юркнул в зал и быстро занял место на предпоследней скамье, у самой стены… Было человек 60–70… ВИ сидел, не снимая шляпы, согнувшись, опираясь локтями в колени, держа в руках какую-то бумажку, которую он, казалось, внимательно изучал».
Михаил Сергеевич Кедров, издатель и революционер, писал:
«Успех Плеханов имел большой… Льстила основная мысль Плеханова о спасении при помощи русских казаков и свободных республиканских войск Франции западноевропейской цивилизации, попираемой германским фельдфебельским сапогом… Но вот Плеханов окончил свой доклад, и не успели смолкнуть бурные аплодисменты, как ВИ вскочил на стул и попросил слово…»
Ему было предоставлено 10 минут: Плеханов спешил на поезд. Бухарин весь внимание:
«Напряжение у всех достигло максимума. Сердца бились, руки тряслись. Ильич сам страшно волновался, и его лицо сделалось гипсовым. Когда он стал громить социал-патриотов, когда зазвучала бичующая, гневная, настоящая марксистская речь среди патриотического паскудства и блуда, наши души точно свела судорога облегчения. Как сейчас вижу: вот сидит Абрам (Н. В. Крыленко), весь трясется, и слезы льются у него из глаз. Наконец-то мы снова берем меч против изменников».

«Ленин кончил… Раздались редкие, единичные хлопки».
Ильин замечал:
«Заключительное слово Плеханова также вызвало единодушные аплодисменты. “Победа” была за Плехановым. ВИ тотчас же решительно заявил нам:

– Ставьте завтра мой реферат.

Посоветовавшись с товарищами, мы решили устроить реферат через два дня в том же помещении».
Ленин жаждал реванша.

«Зал в Народном дом был набит битком задолго до открытия собрания, – писал Ильин. – Доклад ВИ был блестящий. Редко можно было видеть его в таком боевом приподнятом настроении… Он, видимо, решил преследовать Плеханова по пятам и на другой же день приехал в Женеву, где уже был объявлен его реферат, а через несколько дней мы уехали с нем в Монтрё, где его реферат… несмотря на курортную буржуазную публику, имел огромный успех».

Из Монтрё – в Цюрих, где семинар организовывал Моисей Маркович Харитонов.
«Реферат был устроен в большом зале “Eintracht’a” и собрал большое при тогдашних условиях количество народа (от 300 до 400 человек)… Каждый раз, когда Владимир Ильич употреблял слово “изменник” или “предатель” по адресу Каутского, так и чувствовалось, что по всему залу покатывается волна резкого недовольства. Эти слова резали ухо даже наиболее лево настроенных слушателей не большевиков:

– А не плохо было бы, если бы немцы взяли Ригу, Ревель и Гельсингфорс…

После реферата начались оживленные прения, которые отняли остаток вечера и весь вечер следующего дня. Первым выступил тов. Троцкий».
Согласившись с Лениным в основном, он затем выдвинул множество возражений, касавшихся как оценок Каутского, так и использования лозунга поражения собственной страны в войне.

Тем не менее альянс с троцкистами встал на повестку дня. Сотрудничать Ленин счел возможным также с меньшевиками-интернационалистами во главе с Мартовым, критиковавшими мировой империализм, русский царизм, буржуазию и социалистов-оборонцев всех воюющих стран. Но с остальной частью РСДРП Ленин рвал бесповоротно.

«С беспощадной смелостью он поднимает кучи социал-демократического навоза и отшвыривает их в сторону, – горячится Бухарин. – Коммунизм начинает свой путь».

Война разделила и эсеров. Авксентьев и его сторонники оказались в лагере оборонцев. Савинков стал военным корреспондентом, вошел во французские офицерские круги. Чернов и Натансон, напротив, были в числе «интернационалистов» и вместе с Лениным примут участие в конференциях интернационалистов в Циммервальде и в Кинтале.

Как вспоминала Крупская,
«голоса интернационалистические звучали еще очень слабо, разрозненно, неуверенно, но Ильич не сомневался, что они будут все крепнуть. Всю осень у него был приподнятое, боевое настроение… Осень в тот год стояла чудесная. В Берне мы жили на Дистельвег – маленькой, чистенькой, тихой улочке, примыкавшей к бернскому лесу… наискосок от нас жила Инесса, в пяти минутах ходьбы – Зиновьевы, в десяти минутах – Шкловские. Мы часами бродили по лесным дорогам, усеянным осыпавшимися желтыми листьями. Большей частью ходили втроем – ВИ и мы с Инессой».
Контактов с Россией долго не было вообще. Шкловский писал:
«Только в середине октября удалось установить первую связь через тов. Александра (Шляпникова), приехавшего для этой цели в Стокгольм. За эту связь ВИ держался цепко, ежеминутно боясь, что и она оборвется».
По возвращении из «рефератной поездки» Ленин разъяснял Шляпникову диспозицию в социал-демократии:
«Плеханов… стал шовинистом-французом. У ликвидаторов, видимо, разброд. Алексинский, говорят, франкофил, Косовский (бундист, правый, я слышал его реферат) – германофил. Мартов всех приличнее в “Голосе”. Но устоит ли Мартов? Не верю. Похоже на то, что средней линией всего “брюссельского блока” гг. ликвидаторов с Алексинским и Плехановым будет приспособление к Каутскому, который теперь вреднее всех… Наша задача теперь – безусловная и открытая борьба с оппортунизмом международным и его прикрывателями (Каутский). Это мы и будем делать в Центральном Органе, который выпустим вскоре (2 странички, вероятно)… Неверен лозунг “мира” – лозунгом должно быть превращение национальной войны в гражданскую войну».
В эти дни в войну с Россией вступила Оттоманская империя. 16 (29) октября турецкий флот при поддержке немецких кораблей «Бреслау» и «Гебен» обстрелял Севастополь, Одессу, Феодосию, Керчь, Ялту, Новороссийск. На манифест султана о вступлении Турции в войну Николай II ответил приказом Главнокомандующему Кавказской армией графу Воронцову-Дашкову (начальник штаба генерал Юденич) перейти турецкую границу. Русские войска заняли крепость Баязет.

Для Ленина это не меняет ничего. 18 (31) октября он писал Шляпникову:
«В каждой стране – в первую голову борьба с шовинизмом данной страны, возбуждение ненависти к своему правительству, призывы (повторные, настойчивые, многократные, неустанные) к солидарности рабочих воюющих стран, к совместной их гражданской войне против буржуазии».
Именно об этом шла речь в передовице и основных статьях возобновившегося 19 октября (1 ноября) «Социал-демократа». Газета стала выходить относительно регулярно, сдерживаемая в первую очередь возможностями и настроением… Кузьмы – наборщика.
«Кузьма набирал решительно все, что угодно и для кого угодно. Всех заказчиков он добродушно называл “сочинителями” и удовлетворял по возможности каждого… Работал Кузьма один. А тут, как на грех, приехала к нему неизвестно откуда взявшаяся жена, не раз упоминаемая в письмах ВИ Кузьмиха. Эта ворчливая красноносая старуха непрестанно ругала несчастного Кузьму за то, что он связывается с разными “аховыми” заказчиками, вместо того чтобы поступить на постоянную работу в швейцарскую типографию».
Тиражами похвастаться не могли, не было ни денег, ни подписчиков – 300–500 экземпляров, на пике – 2 тысячи.

«Тираж небольшой, ибо при нашем направлении на обывателя рассчитывать нельзя», – объяснял Ленин.

В первом же номере Ленин выдвигает программу создания III Интернационала, которому
«предстоит задача организации сил пролетариата для революционного натиска на капиталистические правительства для гражданской войны против буржуазии всех стран за политическую власть, за победу социализма».
Но когда большевики в Петрограде попытались начать реализовывать пораженческую политику на практике, это кончилось для них печально. Депутат Думы Покровский получил от Шляпникова письмо и посылку – пару ботинок – из Стокгольма, в каблуках которых были свернуты два номера «Социал-демократа» с известными нам ленинскими подрывными текстами. Их с интересом прочли на большевистском совещании в Озерках, которое проходило 2–4 (15–17) ноября.

«Совещание уже заканчивалось, когда в квартиру ворвалась полиция и охранники, – рассказывал Петровский. – Я и Муранов не дали себя обыскивать… Только когда приехал жандармский генерал с жандармами, нас схватили за руки и силой обыскали».

Весь состав большевистской фракции IV Государственной думы был арестован. Рассказывал Муранов:
«Главным козырем обвинения на процессе являлись отобранные у нас при аресте тезисы Ленина “Задачи революционной социал-демократии в европейской войне” и манифест ЦК РСДРП “Война и российская социал-демократия”».
Ленин 15 (28) ноября писал Шляпникову:
«Ужасная вещь. Правительство решило, видимо, мстить РСДР Фракции и не остановится ни перед чем… Во всяком случае, работа нашей партии теперь стала в 100 раз труднее. И все же мы ее поведем! “Правда” воспитала тысячи сознательных рабочих, из которых, вопреки всем трудностям, подберется снова коллектив руководителей – русский ЦК партии. Теперь особенно важно, чтобы Вы остались в Стокгольме (или около Стокгольма) и налегли изо всех сил на завязывание связей в Питере».
Сам же Ленин 9 (22) декабря сообщал Марии Ильиничне (что можно было написать в условиях ужесточившейся с началом войны цензуры):
«Мы живем ничего себе, тихо, мирно в сонном Берне. Хороши здесь библиотеки, и я устроился недурно в смысле пользования книгами. Приятно даже почитать – после периода ежедневной газетной работы. Надя имеет здесь еще педагогическую библиотеку и пишет педагогическую работу. Писал Анюте насчет того, нельзя ли найти издателя для аграрной книги: я написал бы здесь. Ежели будет случай, узнай и ты».
Заканчивал и статью о Марксе для словаря Граната.

Арманд, сопровождавшая Ленина в рефератной поездке, уехала к детям. И стала его основным корреспондентом. Он пишет ей, бывает, больше одного письма в день. Правда, перейдя почему-то на «вы» и обсуждая далеко не только вопросы войны. 11 (24) января 1915 года:
«Требование свободы любви неясно и – независимо от Вашей воли и желания… – явится в современной общественной обстановке буржуазным, а не пролетарским требованием. Вы не согласны. Хорошо. Рассмотрим дело еще раз… “Даже мимолетная страсть и связь” “поэтичнее и чище”, чем “поцелуи без любви” (пошлых и пошленьких) супругов. Так Вы пишите… Прекрасно. Логичное ли противопоставление? Поцелуи без любви у пошлых супругов грязны. Согласен. Им надо противопоставить… что?.. Казалось бы: поцелуи с любовью? А Вы противопоставляете “мимолетную” (почему мимолетную?) “страсть” (почему не любовь?) – выходит, по логике, будто поцелуи без любви (мимолетные) противопоставляются поцелуям без любви супружеским… Странно. Для популярной брошюры не лучше ли противопоставить мещански-интеллигентски-крестьянский… пошлый и грязный брак без любви – пролетарскому гражданскому браку с любовью (с добавлением, если уже непременно хотите, что и мимолетная связь-страсть может быть грязная, может быть и чистая)».
К концу 1914 года армии противников, обессиленные, остановились друг против друга, не имея возможности идти вперед из-за огромных потерь в живой силе и нехватки боеприпасов. В начале 1915-го германское командование, поставив главной задачей вывод России из войны, остановило операции на Западном фронте и начало наступление с целью окружения русских частей в Польше. Отход частей 10-й русской армии, по которой пришелся основной удар, прикрывал ХХ корпус, который несколько дней сражался в полном окружении в Августовских лесах и геройски погиб под огнем артиллерии, опрокинув перед этим в штыковой атаке германскую пехоту. В марте русские войска в ходе Праснышской операции вновь отбросили врага к границам Пруссии, а войска Юго-Западного фронта, взяв крепость Перемышль, овладели проходами через Карпатский хребет.

На этом фоне шел процесс над большевистскими депутатами-пораженцами.

«Власти предъявили арестованным обвинение в измене. Во время следствия Каменев и депутаты, кроме одного Муранова, отреклись от тезисов Ленина. На суде… подсудимые держались той же линии… К великому негодованию Ленина, чисто оборонительная тактика подсудимых чрезвычайно ослабила агитационную силу процесса», – замечал Троцкий.

10 февраля все депутаты-большевики, а с ними и Каменев, были приговорены к ссылке на поселение. Ленин назвал поведение Каменева «недостойным революционного социал-демократа».

Приходилось сплачивать то, что осталось от заграничных большевистских организаций.

«В конце февраля была созвана в Берне конференция заграничных групп, – замечала Крупская. – Кроме швейцарских групп была еще Парижская; от парижан приехал Гриша Беленький… Лондонцы приехать не смогли, передоверили свой мандат. Божийцы долго колебались – ехать им или не ехать – и приехали только к концу. Вместе с ними приехали “японцы”. Так прозвали мы киевлян – тт. Пятакова и Бош (сестру Е. Ф. Розмирович), которые бежали из сибирской ссылки через Японию и Америку…»

Далеко не все согласились с докладчиком по вопросу о войне и наших лозунгах – Лениным.

«Помнится, что весьма оживленные прения велись вокруг лозунга “поражение”, – напишет он. – Кому-то этот лозунг вначале был непонятен, кое-кто сбивался на аргументацию меньшевиков»…

Серьезные дискуссии вызывал и ленинский тезис о Соединенных Штатах Европы. Главным оппонентом по этому пункту выступала Арманд. Для Ленина лозунг СШЕ был из числа тех интеллектуальных игрушек, от которых он с легкостью отказывался. Тем более что эта конкретная игрушка не понравилась Инессе.

Слышать оппонентов Ленин не хотел. Евгения Готлибовна Бош запомнила:
«Все возражения ВИ слушал спокойно, но без особого интереса, как бы заранее зная все мысли и соображения выступавших, и только во время речи тов. Бухарина заметно оживился… Насмешливый огонек вспыхнул в зрачках ВИ, и казалось, что внутренне он хохочет добрым смехом взрослого над шалостями ребенка».
О единогласии в большевистских рядах говорить было нельзя. Что ж.
«Выбрали новый КЗО из бернцев: Шкловского, Каспарова, Инессы Арманд, Лилиной, Крупской».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пораженец (3)

Новое сообщение ZHAN » 25 ноя 2020, 23:08

После конференции – несчастье. Скончалась теща. Хоронили Елизавету Васильевну 10 (23) марта 1915 года на Бренгартенском кладбище в Берне. На могиле тещи Ленин посадил молодое дерево.

После смерти матери у Надежды Константиновны
«сделался рецидив базедовой болезни, и доктора направили меня в горы. Ильич разыскал по публикациям дешевый пансион в немодной местности, у подножия Ротхорна, в Зёренберге, в отеле “Мариенталь”, и мы прожили там все лето… В Зёренберге устроились мы очень хорошо, кругом был лес, высокие горы, наверху Ротхорна даже лежал снег. Почта ходила со швейцарской точностью. Оказалось, в такой глухой горной деревушке, как Зёренберг, можно было бесплатно получать любую книжку из бернских или цюрихских библиотек… На Ротхорн взбирались редко, хотя оттуда открывался чудесный вид на Альпы. Ложились спать с петухами, набирали альпийских роз, ягод, все были отчаянными грибниками – грибов белых была уйма…».
Ленин жаловался Инессе, остававшейся в Берне:
«У нас опять дожди. Надеюсь, небесная канцелярия выльет всю лишнюю воду к Вашему приезду и тогда будет хорошая погода… Еще одно поручение: на случай, если мы с Вами предпримем большие прогулки (это не наверное, но может быть, и удастся изредка), хорошо бы знать, какие условия в Hütten (Cabanes) – домики на горах с кроватями – устроенными швейцарским клубом альпинистов. Зайдите в бюро этого клуба в Берне… возьмите проспекты».
Если в начале войны позиции оборонцев были неизменно сильнее, то постепенно баланс сил стал меняться из-за затягивания боевых действий и роста числа жертв. Даже западная социал-демократия начала поговаривать о мире. Правда, Ленина это не сильно впечатлило. О тогдашних его настроениях хорошее представление дает июньское письмо Радеку:
«Мое мнение, что “поворот” Каутского + Бернштейн + Ко … есть поворот говна, которое почуяло, что массы дольше не потерпят, что “надо” повернуть налево, дабы продолжать надувать массы».
Патриотический дух начал испаряться и в России. 2 мая немецкие части перешли в наступление в Южной Польше силами десяти лучших дивизий, снятых с Западного фронта. Одновременно Карпатский фронт был порван у Горлице, австро-венгры к концу июня вернули Львов и всю Западную Галицию. Перед угрозой окружения в «польском мешке» российское командование предпочло отвести войска. В начале августа пала Варшава. За три месяца «великого отступления» наша армия потеряла 1,4 млн человек убитыми или ранеными, около миллиона попало в плен. К осени фронт стабилизировался. Но внутренний фронт начал давать трещины.

В июле в Петрограде состоялось совещание меньшевиков, эсеров, энесов и Трудовой группы в Государственной думе, которое пришло к выводу о наступлении момента для борьбы за решительное изменение государственного строя и демократический мир. Ленин не видит возможности сотрудничества. Он пишет Шляпникову в Стокгольм:
«Между революционерами-шовинистами (революция для победы над Германией) и революционерами-пролетарскими интернационалистами (революция для пробуждения пролетариата других стран, для объединения его в общей пролетарской революции) – пропасть слишком велика, чтобы тут могла идти речь о поддержке».
Активизировалась либеральная оппозиция, которая начала требовать создания ответственного перед Думой правительства. Но император пошел другим путем – занял пост Верховного главнокомандующего. Это позволило объединить усилия фронта и тыла и улучшить ситуацию, но вызвало дружный протест элитных кругов. Ленин 10 (23) августа из своего альпийского курорта не без удовольствия пишет Шляпникову:
«События в России вполне подтвердили нашу позицию, которую дурачки социал-патриоты (от Алексинского до Чхеидзе) окрестили пораженчеством. Факты показали нашу правоту!! Военные неудачи помогают расшатывать царизм и облегчают союз революционных рабочих России и других стран… Было бы крайне важно, чтобы сплотились в 2–3 центрах руководящие группы (архиконспиративно), связались с нами, восстановили бюро ЦК (уже есть в Питере, кажись) и самый ЦК в России».
Не покидая Зёренберг, Ленин формировал новый состав ЦК своей волей: «Постарайтесь повидать Беленина и передайте ему, пожалуйста, что он кооптирован в члены Центрального Комитета РСДР Партии, – писал он Шляпникову, который и носил псевдоним Беленина… – Надо создать группы в России (из старых, опытных, умных, вполне разобравшихся в вопросе о войне правдистов-рабочих), лучших из них (2–3) взять в ЦК».

Поручение Ленина воссоздать Русское бюро ЦК Шляпников долго не мог выполнить.

Ленин ненадолго спустился с гор, чтобы вновь туда подняться – для участия в Циммервальдской конференции, которую организовал бернский социалистический лидер Гримм.

«Он подготовил для конференции помещение в десяти километрах над Берном, в небольшой деревушке Циммервальд, высоко в горах. Делегаты плотно уселись на четырех линейках и отправились в горы… Сами делегаты шутили по поводу того, что полвека спустя после основания I Интернационала оказалось возможным всех интернационалистов усадить на четыре повозки», – иронизировал Троцкий.

Конференция прошла 5–8 (18–21) сентября. Всего было 38 человек из 11 стран.

«Дни конференции были бурными днями, – продолжал Троцкий. – Революционное крыло, возглавляемое Лениным, и пацифистское, к которому принадлежало большинство делегатов, с трудом сошлись на общем манифесте, проект которого был выработан мною… Ленин стоял на крайнем левом фланге конференции. По ряду вопросов он оставался в единственном числе внутри циммервальдской левой, к которой он формально не принадлежал, хотя по всем основным вопросам был близок к ней. В Циммервальде Ленин туго накручивал пружину для будущего международного действия».

Ленин доказывал:
«Дело обстоит так: или действительно революционная борьба, или только пустая болтовня».
К Циммервальдской левой примыкали 9 человек – Ленин, Зиновьев, Берзин, Радек, Хёглунд, Нерман, Борхард, Платтен, Роланд-Гольст. Они создали свое бюро и оформились как самостоятельная группа. Остальные из присутствующих россиян – Аксельрод, Мартов, Натансон, Чернов – предпочли остаться в стороне. Как и Троцкий, что не помешает ему написать в мемуарах:
«Левое крыло циммервальдской, а затем и кинтальской конференции явилось, под руководством Ленина, основным ядром будущего Коммунистического Интернационала…»
Тогда конференция Ленина разочаровала:
«Медленно движется вперед развитие социалистического движения в эпоху неимоверно тяжелого кризиса, вызванного войной».
Приехал он с конференции, запомнила Крупская,
«порядочно-таки нервным… Надо было несколько дней ходьбы по горам и зёренбергской обстановки, чтобы Ильич пришел в себя… В начале октября мы вернулись в Берн».
Ленин 24 сентября (7 октября) писал матери:
«Хотели было подольше остаться в Sorenberg’e, но там уже выпал снег, и холод стал невозможный. Осень нынче холодная, а в Sorenberg’e климат горный. Здесь нашли хорошую комнату, с электричеством и ванной за 30 франков. Надя поправилась недурно; прошли сердцебиения; могла даже в горы ходить; лишь бы не повторилась базедка».
В Берне с Лениным встречался Парвус (по свидетельству Радека, это было раньше – в мае), который напишет:
«Ленин сидел в Швейцарии и пописывал статьи, почти никогда не выходившие за рамки обсуждения в эмигрантских кругах. Как в закупоренной бутылке, он был полностью отрезан от России».
Крупская нашла, что осень в Берне
«была душновата… В Швейцарии повсюду царило ярко выраженное мещанство… Осень 1915 г. мы усерднее, чем когда-либо, сидели в библиотеках, ходили по обыкновению гулять, но все это не могло стереть ощущения запертости в этой мещанской демократической клетке… Помню, как Инесса ездила во Французскую Швейцарию завязывать связи с швейцарскими левыми».
Письма в ее адрес из Берна пошли одно за другим. 3 (16) января 1916 года:
«Дорогой друг!.. Сегодня великолепный солнечный день со снежком. После инфлюэнцы мы с женой первый раз гуляли по той дороге в Frauen-Kappelen, по которой – помните? – мы так чудесно прогулялись однажды втроем. Я все вспоминал и жалел, что Вас нет. Кстати. Дивлюсь немного, что нет от Вас вестей. Покаюсь уже заодно: у меня, грешным делом, мелькает мысль – не “обиделись” ли уже Вы, чего доброго, на то, что я не пришел Вас проводить в день отъезда? Каюсь, каюсь и отрекаюсь от этих мыслей, я уже прогнал их прочь».
Через три дня:
«Погода прекрасная. В последнее воскресенье мы предприняли великолепную прогулку на “нашу” маленькую гору. Вид на Альпы был необычайно красивым; я очень жалел, что Вас не было с нами».
Ленин, помимо Инессы, был тогда поглощен мыслями о глобальном. Он размышлял о мировой революции, о судьбах капитализма на Западе:
«Соединенные Штаты Европы, при капитализме, либо невозможны, либо реакционны… Соединенные Штаты Европы, при капитализме, равняются соглашению о дележе колоний».
Соединенные Штаты мира:
«Соединенные Штаты мира (а не Европы) являются той государственной формой объединения и свободы наций, которую мы связываем с социализмом, – пока полная победа коммунизма не приведет к окончательному исчезновению всякого, в том числе и демократического, государства. Как самостоятельный лозунг, лозунг Соединенные штаты мира был бы, однако, едва ли правилен, во‑первых, потому, что он мог бы породить неправильное толкование о невозможности победы социализма в одной стране и об отношении такой страны к остальным».
Ленин развил эту тему:
«Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой капиталистической стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран».
Более того, через год Ленин придет к выводу, что
«социализм не может победить одновременно во всех странах. Он победит первоначально в одной или нескольких странах, а остальные в течение некоторого времени останутся буржуазными или добуржуазными».
Эта идея – о возможности победы социализма в одной стране – станет одной из ключевых во внутрипартийной борьбе 1920-х годов.

Военные операции 1916 года вновь диктовались не столько интересами собственного фронта, сколько велись для оказания срочной помощи Сербии, Франции, Италии, Румынии. 21 февраля немецкие войска начали массированное наступление против Вердена, угрожая Парижу. Было принято решение о проведении – в весеннюю распутицу – экстренной и весьма успешной наступательной операции на стыке Западного и Северного фронтов. В конце апреля немцы, перебросив войска из-под Вердена, вернули утраченные позиции. На Кавказском фронте в середине февраля российская ударная группа штурмом овладела крепостью Эрзерум, уничтожив половину 3-й турецкой армии. За этим последовала операция по овладению Трапезундом. Наша армия перешла Курдское нагорье, выбила турок из Персии.

А Ленин творил «Империализм как высшую стадию капитализма». Он родился из предложения написать предисловие к серии марксистских брошюр о развитии основных стран мира, затеянной Горьким и Покровским в издательстве «Парус». Бернских библиотек Ленину перестало хватать, двинулись в Цюрих.

«Мы поехали туда на пару недель, а потом все откладывали да откладывали свое возвращение в Берн, да так и остались жить в Цюрихе, который был поживее Берна, – писала Крупская. – В Цюрихе было много иностранной революционно настроенной молодежи, была рабочая публика, социал-демократическая партия была более лево настроена…»

Поселились в старом городе в узеньком переулке Spiegelgasse. Как писал сам Ленин, жил он в Цюрихе «потихоньку».

Пришлось озаботиться заработками, и он вновь взялся за платные семинары. 13 (26) февраля выступил в одном из ресторанов с рефератом по нацвопросу.

«Народу было и на сей раз довольно много, хотя значительно меньше, чем на докладе в начале войны, – свидетельствовал секретарь большевистской организации Цюриха Моисей Маркович Харитонов. – Зал был меньше, да и русских в это время в Цюрихе было меньше, чем тогда».

Дискуссии избежал – не хотел сталкиваться с присутствовавшими поляками и меньшевиками, – дотянув свое трехчасовое выступление до 12 ночи, когда наступал комендантский час. Выступать понравилось. 17 февраля (1 марта) тот же реферат Ленин прочел в Женеве, планировал прочесать и Лозанну.

«Обедал ВИ вместе с НК в дешевом ресторане, часто в Alkoholfreirestaurant… А под вечер ВИ вместе с НК почти каждый день отправлялись на прогулку в Zurichberg или куда-нибудь в другое место, подальше от центра города, по направлению к лесу или в горы», – замечал Харитонов.
«С русской колонией ВИ никаких сношений, кроме, разумеется, как с членами нашей секции, не имел. В отличие от Мартова, который иногда по многу часов просиживал в русской читальне за газетами и журналами и часто приходил на разные собрания, рефераты и т. п., ВИ ни разу за все время своего пребывания в Цюрихе на рефератах, читанных другими, не был. Не ходил он и в русскую читальню, и колония его вообще не видала».
Раскол внутри РСДРП проходил теперь уже по семье Ульяновых.

«Что касается Джемса, то он никогда не разбирался в политике, всегда стоял против раскола, – писал он Шляпникову в марте 1916 года. – Прекрасный человек – Джемс, но на эти темы его суждения неверны глубоко. У нас в России (а теперь и в новом Интернационале) вопрос о расколе основной. Все колеблющиеся на этот счет – враги пролетариата…»

Джемсом величали родную сестру Ильича – Анну Ильиничну.

Работа над «Империализмом» была прервана 11–17 (24–30) апреля Кинтальской (II Циммервальдской) конференцией. Состав участников стал чуть более радикальным – Циммервальдская левая насчитывала уже аж 12 человек. Ленин 28 апреля доказывал оппонентам:
«Вы отрицаете раскол секций старого Интернационала, но этот раскол является фактом. Сегодня мы фактически имеем кризис социалистических партий всего мира… Люди, с которыми вы хотите воссоздать Интернационал, мертвы, они больше не существуют не буквально, а политически».
Конференция осудила Международное социалистическое бюро и приняла более радикальную резолюцию с критикой пацифизма. Ленин рассказывал Шляпникову:
«В общем, это все же, несмотря на тьму недостатков, шаг к разрыву с социал-патриотами. Левая была сильнее на этот раз: серб, трое швейцарцев, один француз… усилили нашу группу. Затем два немца (от группы «Интернационал») шли с нами в главном».
Но Ленина манифест не удовлетворил:
«Недостаточно того, что Циммервальдский манифест намекает на революцию, говоря, что рабочие должны нести жертвы ради своего, а не чужого дела. Необходимо ясно и определенно указать массам их путь».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пораженец (4)

Новое сообщение ZHAN » 26 ноя 2020, 20:47

Вернувшись из Кинталя, Ленин 4 (17) мая пишет Карпинскому:
«…Я думаю съездить в Женеву и Лозанну с рефератом “Два течения в международном рабочем движении”… Если условия не изменятся и поездка моя окупится, то назначьте, пожалуйста, недели через две (на другой день в Лозанне)».
Рефераты состоялись 20 и 21 мая (2 и 3 июня). Издательский проект – журнал «Коммунист» – пытались наладить с «японцами» – Бош и Бухариным, но стадия переговоров обернулась многомесячными препирательствами. 8 (21) мая Ленин уверял Зиновьева:
«“Издатели”, никуда не годные как литераторы и как политики (что вынуждена была признать редакция ЦО в зимнем письме), хотят связать нас договором о равноправии, т. е. мы должны дать равноправие даме, ни одной строчки не написавшей и ничегошеньки не понимающей, и “молодому человеку”, всецело находящемуся под ее влиянием».
Летом 1916 года Ленин решительно завершал работу над «Империализмом». Покровский радовался:
«Уже открытка от 2 июля извещала, что одновременно с нею идет заказной бандеролью рукопись “Империализма”… Французская цензура долго читала рукопись, переписанную несравненным убористым почерком Надежды Константиновны, и я получил бандероль недели три спустя после открытки».
Самое существенное в книге: капитал достиг таких громадных размеров, что на место свободной конкуренции пришли монополии гигантских размеров. Ничтожное число капиталистов смогло сосредоточить в своих руках целые отрасли промышленности, которые оказались в руках союзов, картелей, синдикатов, трестов, нередко международного характера. Господство кучки капиталистов привело к тому, что весь земной шар оказался поделенным между захватившими источники сырья и средства производства крупнейшими капиталистами и колониальными империями. Это предопределяет непримиримость противоречий империалистических держав, поскольку их дальнейшая экспансия неизбежно сопряжена с переделом уже поделенных территорий и ресурсов.

Пока Ленин пером приканчивал мировой империализм, командующий Юго-Западным фронтом Брусилов добился от императора разрешения на наступление. С рассветом 22 мая артиллерийским ураганом была сметена укрепленная полоса противника вместе с ее защитниками. Знаменитый Брусиловский прорыв принес полный успех. Генерал давал отчет:
«В общем, с 22 мая по 30 июля вверенными мне армиями было взято в плен всего 8255 офицеров и 370 153 солдата; захвачено 496 орудий, 144 пулемета и 367 бомбометов и минометов, около 400 зарядных ящиков, около 100 прожекторов и громадное количество винтовок, патронов, снарядов и разной другой военной добычи».
Вновь была завоевана часть Восточной Галиции и вся Буковина. Австро-Венгрия оказалась в критической ситуации. На волне этих успехов и Западный фронт генерала Эверта начал успешное наступление под Барановичами.

Ленин же с начала июля в очередной раз отбыл на длительный отдых.

«Мы поехали на шесть недель в кантон Сен-Галлен, неподалеку от Цюриха, в дикие горы, в дом отдыха Чудивизе, очень высоко, совсем близко к снеговым вершинам, – сообщала Крупская. – В некотором отношении этот дом отдыха напоминал французский Бомбон, но публика была попроще, победнее, с швейцарским демократическим налетом. По вечерам хозяйский сын играл на гармонии и отдыхающие плясали вовсю, часов до одиннадцати раздавался топот пляшущих… В Чудивизе к нам никто не приезжал, русских там никаких не жило, и мы жили оторванные от всех дел, шатались по горам целыми днями. В Чудивизе Ильич не занимался вовсе», – вспоминала Крупская.

Зиновьеву 8 (21) июля Ленин писал:
«Здесь у нас плохо: почта только на ослах и раз в день. В случае крайности телеграфировать… или телефонировать».
Полагаю, Ленин не сразу узнал, что 12 (25) июля скончалась Мария Александровна, мать. Ей шел уже 82-й год. Похоронили на том же Волховом кладбище, рядом с Ольгой.

К работе, за письменный стол, вернули в основном денежные проблемы.

«В то время мы наводили сугубую экономию в личной жизни, – подтверждала Надежда Константиновна. – Ильич повсюду искал заработка – писал об этом Гранату, Горькому, родным…».

Ленин молил Коллонтай в июле:
«Для заработка хотелось бы иметь либо перевод, либо педагогическо-литературную работу Наде (ибо ее болезнь требует длительной жизни в горах, а это стоит дорого)».
Или в письме 10 сентября:
«Засяду писать что бы то ни было, ибо дороговизна дьявольская, жить стало чертовски трудно».
Ленин настроен по-боевому. В сентябре пишет «Военную программу пролетарской революции», где заявляет:
«Гражданские войны – тоже войны. Кто признает борьбу классов, тот не может не признавать гражданских войн, которые во всяком классовом обществе представляют естественное, при известных обстоятельствах неизбежное продолжение, развитие и обострение классовой борьбы».
Мысли бывают материальны.

Вернулись в Цюрих осенью, «поселились у тех же хозяев, на Шпигельгассе». Ленин 1 (14) ноября пишет Малиновскому:
«Мы живем теперь опять в Цюрихе; здесь лучше библиотеки. А Надя к тому же получила здесь небольшой заработок, в котором мы очень нуждались».
Ленин продолжает уговаривать Шляпникова, который все еще в Стокгольме:
«Самое больное место теперь: слабость связи между нами и руководящими рабочими в России!! Никакой переписки!! Никого, кроме Джемса, а теперь и его нет!! Так нельзя… Полагаться мы можем только на тех, кто понял весь обман идеи единства и всю необходимость раскола с этой братией (с Чхеидзе и К0) в России. Беленину надо бы сплотить только таких людей для роли руководителей».
Шляпников сдался и все-таки отправился в Петроград. Там ему удалось восстановить Русское Бюро ЦК.

«Осталось много звеньев старого аппарата, – вспоминал Шляпников. – И это значительно облегчало дело… В руководящий центр удалось привлечь по соглашению с ответственными работниками Петербургского комитета (тт. Залежским, Шутко, Антиповым, Евдокимовым и др.) тт. П. Залуцкого и В. Молотова».

Нельзя сказать, что мысли Ленина в предреволюционные месяцы были о России. Адресат подавляющего большинства писем – Арманд. Бывает, опять по нескольку на день. Они о пацифизме, марксизме, нескончаемых склоках с Бухариным и Радеком, дрязгах в швейцарской соцпартии. Просьбы о секретарских услугах. В ту зиму разрушительный раж Ленина был обращен и против Пятакова, чьи взгляды на демократию в статье «Пролетариат и права наций на самоопределение» Ленин обозвал «карикатурой на марксизм».

Ленин, наверное от скуки, окунулся в швейцарскую политику – раньше он избегал участия во внутриполитических делах страны пребывания.

«Я собираюсь выступить на съезде швейцарской партии (в субботу 4.XI) с приветственной речью. Текст прилагаю. Очень просил бы Вас перевести его на французский», – просил он Инессу. Перевела, он выступал на немецком. Но поблагодарил и сообщил:
«Впечатление от съезда у меня хорошее. Первый раз за время войны на швейцарском съезде не только проявляется левая… но и прямо начинает сплачиваться в оппозиции и к правым, и к “центру”».
Организовал марксистский кружок. Харитонов запомнил:
«Вскоре у нас появилась организация из швейцарских, немецких, русских и польских товарищей, которую мы для конспирации назвали Kegelclub (Кегельный клуб)… надо было законспирировать ее от официальных учреждений социал-демократической партии. Душой этой маленькой, конспиративной на первых порах организации был ВИ».
От швейцарцев входило все руководство социал-демократов Цюриха во главе с Францем Платтеном и организации рабочей молодежи. Помимо Харитонова, появлялись наездами Радек и Бронский. Ленин сообщал Арманд 4 (17) декабря:
«Здесь устроилось нечто вроде кружка левых… Участвуют Нобс, Платтен, Мюнценберг, еще несколько молодых. Беседуем о военной резолюции в связи с задачами левых. Эти беседы сделали для меня особенно наглядным: 1) до чего дьявольски слабы (во всех отношениях) швейцарские левые».
И на следующий день:
«Вот она, судьба моя. Одна боевая кампания за другой – против политических глупостей, пошлостей, оппортунизма и т. д. Это с 1893 года. И ненависть пошляков из-за этого. Ну, а я все же не променял бы сей судьбы на мир с пошляками… А на лыжах катаетесь? Непременно катайтесь! Научитесь, заведите “лыжи” и по горам – обязательно. Хорошо в горах зимой! Прелесть и Россией пахнет».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Февральский разлом

Новое сообщение ZHAN » 27 ноя 2020, 21:08

В начале 1917 года Ленина пригласили выступить на собрании цюрихского Союза молодежи по случаю годовщины расстрела 9 января.

«Выступать нужно было на немецком языке, – вспоминал Харитонов. – И хотя немецкий язык ВИ знал хорошо, но так как выступать по-немецки ему приходилось очень редко, то он свой доклад полностью написал. Желая себя проверить, он показал доклад тов. Харитоновой, которая лучше всех в нашей среде владела немецким языком, а затем ВИ у нас на квартире с часами в руках прорепетировал свой доклад, чтобы проверить, сколько у него этот доклад отнимет времени и правильно ли построен тот или иной оборот речи… Собрание это происходило в большом зале Volkshaus’a (Народного дома) в Цюрихе. Народу было много, по преимуществу рабочие и рабочая молодежь».

Как же изменится за год масштаб проблем! Свое выступление Ленин закончил словами:
– Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции».
Ленин в те дни переживал очередной упадок сил. Он весь в нудной для него швейцарской политике.

«Вчера было собрание (я устаю от собраний; нервы швах, головные боли; ушел до конца)», – рассказывал Ленин Инессе 25 января (7 февраля). Он весь в поисках заработков. 2 (15) февраля с удивлением интересовался у Марии Ильиничны:
«Сегодня я получил через Азовско-Донской банк 808 frs., а кроме того, 22.I я получил 500 frs. Напиши, пожалуйста, какие это деньги, от издателя ли и от которого и за что именно и мне ли… Я не могу понять, откуда так много денег; а Надя шутит: “пенсию” стал-де ты получать. Ха-ха! Шутка веселая, а то дороговизна совсем отчаянная, а работоспособность из-за больных нервов отчаянно плохая».
Ленин весь в эмигрантских дрязгах. «Этакая свинья этот Троцкий – левые фразы и блок с правыми против циммервальдских левых!!» – пишет он Коллонтай 4 (17) февраля.

Минимальные новости из России радуют. В письме Арманд 6 (19) февраля:
«Присылают копию листка (хорошего), выпущенного Московским бюро ЦК. Напечатаем в следующем № ЦО. Жив курилка! Трудно жить людям в нашей партии сугубо. А все же живут… Надя больна: бронхит схватила и лежит в жару. Видимо, придется поваляться. Сегодня звал докторшу».
Упомянутый листок Московского бюро, куда входили Землячка, Ольминский, Скворцов-Степанов, так и не будет напечатан в ленинском «Социал-демократе». Его январский номер (59-й) окажется последним. По причине, о которой Ленин еще даже не подозревал.

Когда в Петрограде начались выступления протеста, 23 февраля (8 марта) Ленин писал Инессе:
«У нас здесь, в Цюрихе, дела с немецкими левыми из рук вон плохи».
Ленинский анализ причин революции, который станет каноническим в СССР, звучал так: народные массы поднялись и свергли царизм, который вел немощную страну к неизбежному поражению в войне на фоне нарастания тотального голода. Не совсем так. Или совсем не так.

Россия не была немощной, она была планетарным гигантом. К началу Первой мировой войны ее площадь превышала 22,4 млн квадратных километров (площадь современной Российской Федерации – около 17 млн квадратных километров). Численность населения составляла около 170 млн. человек – каждый восьмой на планете. За первые двадцать лет правления Николая II количество жителей Российской империи выросло более чем на 50 млн человек.

Да, Россия в своем социальном развитии отставала от крупнейших западных государств. Процент городского населения в Европейской России – 14,4, тогда как в Англии – 78, Германии – 56, США – 41,5, Франции – 41,2768. Ожидаемая продолжительность жизни – 32 года для мужчин, 34 – для женщин (в Англии того времени – 50 и 53 соответственно). Читать и писать умели лишь около половины горожан и до четверти крестьян. Но дореволюционная Россия быстро ликвидировала отставание. С 1887 по 1913 год объем промышленного производства вырос в 4,6 раза. По темпам экономического роста Россия устойчиво опережала остальные великие державы. По валовым показателям Россия находилась на четвертом месте на планете, ее доля в мировом промышленном производстве составляла 8,2 % (США – 32 %, Германии – 14,8, Великобритании – 13,6).

Россия вовсе не терпела поражение на фронтах, хотя проблем, как и во всех воевавших странах, хватало. Несмотря на потери, ее армия росла. В начале 1917 года на поле боя стояло 60 армейских корпусов вместо тех 35, что имелись в начале войны. Численность действующей армии достигла семи миллионов. По сравнению с началом войны производство пулеметов выросло в шесть раз, легких орудий – в девять раз, 3-дюймовых снарядов – в 16 раз. Проблемы оставались только с тяжелыми орудиями.

Легкая промышленность на три четверти работала на армию. За ее пределами стало не хватать сапог, мануфактуры, плугов, элементарных гвоздей. Мобилизация 15,8 млн человек оказывала серьезное давление на рынок труда, вымывала кадровый состав предприятий, оставляла без рабочих рук многие крестьянские хозяйства. Однако ситуация с людскими ресурсами в России была лучше, чем в других воевавших странах. За всю войну у нас было мобилизовано в армию 8,7 % населения страны, тогда как в Великобритании – 10,7, во Франции и Австро-Венгрии – 17, а в Германии – 20,7 %. Экономические, продовольственные трудности в России также имели меньшие масштабы, чем в основных воевавших странах. Чувствовать себя обреченными было куда больше оснований у стран Четверного союза, тем более что в войну на стороне Антанты вступала первая экономика мира – Соединенные Штаты.

Армия, становясь более многочисленной, лучше вооруженной и управляемой, в то же время теряла в качестве личного состава и моральном духе.

«Первый, кадровый, состав императорской пехоты ушел в вечность в осенних боях четырнадцатого года, – писал военный историк А. А. Керсновский. – Второй – окрасил своей кровью снег первой зимней кампании – снег Бзуры, Равки и Карпат. Третий состав – это “перебитые, но не разбитые” полки великого отхода. Пришедший ему на смену четвертый вынес вторую зимнюю кампанию. Пятый лег в ковельские болота. Шестой догорал в Буковине и Румынии, на смену ему запасные полки готовили седьмой. Изменение состава повлекло за собой и изменение облика армии. Она стала действительно “вооруженным народом”».

Все воевавшие и видевшие войну отмечали накопление огромной усталости в армии и изменение ее морального духа. Нравы огрубели. Реквизиции – неизбежные спутники любой войны – подрывали понятия о собственности или законности. Нравственные, религиозные понятия опровергались жестокой повседневностью. Самой взрывоопасной была ситуация в запасных батальонах, где готовилось пополнение. В Петрограде размещалось до двадцати запасных частей численностью около 200 тысяч человек, которым не хотелось отправляться на передовую. Именно они выступят главной вооруженной силой революции.

И у воюющей армии был слабый социальный тыл, готовый взорваться протестом против верховной власти. Война заметно ухудшила материальное положение значительной части населения, обострила все существовавшие в стране противоречия. Для рабочего класса главным раздражителем стал рост стоимости жизни. Темпы увеличения заработной платы в 2–3 раза отставали от роста цен на продовольствие, жилье и одежду. Основной причиной растущего недовольства села стало затягивание войны, которая уносила все больше крестьянских жизней. Недовольство вызывала и начавшаяся продразверстка, необходимость продавать продовольствие по ценам ниже рыночных.

Но, конечно, не рабочие, а уж тем более не крестьяне сокрушили Российскую империю. Россия из всех воевавших держав резко выделялась наличием необычайно активной и оппозиционно настроенной олигархической и аристократической элиты, а также радикальной интеллигенции, поставлявшей в большом количестве кадры фанатичных революционеров. Они связывали будущее страны исключительно со сменой власти и активно поддерживали волны слухов о засилье «темных сил» во главе с императрицей.

В начале Первой мировой войны бизнес принял активное участие в формировании военно-промышленных комитетов, земских и городских союзов (Земгор), взявшихся оказывать всестороннюю помощь фронту. Однако именно эти организации и станут одним из важнейших инструментов дестабилизации императорской власти. Из олигархической среды вышел ряд активных оппозиционеров, которые готовили свержение царя, а затем вошли в состав Временного правительства – лидер октябристов, представитель крупнейшей банкирской семьи Гучков, хлопчатобумажный фабрикант Коновалов, киевский сахарозаводчик Терещенко.

Всех их объединяло западное образование, принадлежность к масонским ложам, партиям думского Прогрессивного блока и ненависть к действовавшей российской власти. Для ее свержения они не жалели ни денег, ни сил. Приложили свою руку и зарубежные спецслужбы.

Планы «спасения монархии от монарха» обсуждались в думских, аристократических, земгоровских, социалистических кругах и даже в армейской верхушке. В центре одного из заговоров, готовившего отречение Николая в пользу наследника Алексея при регентстве брата царя Михаила, был Гучков, опиравшийся на близкие ему военные круги. Предложенный именно этой группой план свержения Николая II – задержание императорского поезда на дальней станции и принуждение к отречению под воздействием авторитета армии или угрозы силой – технически и будет претворен в жизнь.

На протяжении трех первых недель февраля было исключительно холодно, в Петрограде до тридцати ниже нуля. Снег засыпал железнодорожные пути, по всей стране простаивали десятки тысяч вагонов с продовольствием и топливом. Продуктов питания в столице еще хватало, но кончались топливные запасы, из-за чего стали закрываться хлебопекарни и крупные предприятия. Поползли слухи о введении нормирования отпуска хлеба. Люди бросились к булочным, где образовались очереди, стоявшие ночь напролет на лютом морозе.

22 февраля (8 марта) император отправился в Ставку. Стало резко теплеть. Уставшие от долгих холодов люди всех возрастов и профессий присоединились к женской процессии с требованиями хлеба. С этого момента забастовочная и митинговая волны стали стремительно набирать силу. Руководство Петроградского военного округа приняло опрометчивое решение отправить в наряды воинские части – те самые запасные полки.

27 февраля (13 марта) начался бунт запасных частей, приведший к уничтожению центральной правительственной власти и переходу ее в стены Таврического дворца, где спикером Госдумы Родзянко был организован Временный комитет Государственной думы. Но одновременно возникала параллельная система власти: вышедшие из тюрьмы меньшевики-оборонцы Гвоздев и Богданов вместе с депутатами Думы Чхеидзе и Скобелевым создавали Совет рабочих и солдатских депутатов из представителей социалистических партий.

«Самочинное, стихийное создание Советов рабочих депутатов в Февральскую революцию повторило опыт 1905 года», – заметит позднее Ленин.

Вечером в Таврическом дворце появились и первые большевики во главе со Шляпниковым. В тот же день был обнародован и их Манифест, который готовил Молотов. В основе ленинский лозунг Временного революционного правительства, которое должно было «войти в сношения с пролетариатом воюющих стран для революционной борьбы народов всех стран против своих угнетателей и поработителей, против царских правительств и капиталистических клик и для немедленного прекращения кровавой человеческой бойни, которая навязана порабощенным народам».


Большевики, не дожидаясь исхода революции, уже предлагали платформу ее углубления. Через несколько дней Ленин в письме Карпинскому скажет:
«ЦК есть в Питере (во “Frankfurter Zeitung” были выдержки из его манифеста – прелесть!)».
Но пока Ленин еще ни о чем не подозревает. 28 февраля (13 марта), когда Петроград был в руках восставших, он обижался в письме главному адресату – Инессе:
«Дорогой друг! Видимо, мои прежние объяснения Вашего молчания ошибочны. Не обиделись ли Вы на то, что я писал Вам о непересмотре Вами французского текста?.. Конечно, если у Вас нет охоты отвечать или даже есть “охота” и решение не отвечать, я надоедать вопросами не буду… Из России нет ничего, даже писем!! Налаживаем через Скандинавию».
К вечеру 2 (15) марта был обнародован состав Временного правительства. Свою легитимность оно выводило от Государственной думы, но та правительство не выбирала и с этого момента не собиралась. Председателем Совета министров стал руководитель Земского союза князь Львов. Современникам он запомнился как бездеятельный, мягкий и благодушный популист, безгранично веривший в добрую душу народа. МИД возглавил Милюков, военное и морское министерства – Гучков. Единственным социалистом в правительстве был министр юстиции Керенский, входивший и в состав Совета. В заявлении об образовании Временного правительства вслед за его составом шли «основания» его деятельности, сформулированные Советом. Возникло двоевластие.

События в столице заставили царя пойти на назначение военного диктатора с полномочиями подавить бунт. На эту роль был выбран герой Галицийской кампании генерал Иванов, который получил приказ отправиться из могилевской Ставки в Царское Село для охраны находившихся там жены и болевших корью детей Николая II. Туда же выехал сам император.

1 марта в Пскове, куда загнали императорский поезд, командующий Северным фронтом Рузский и начальник Генштаба генерал Алексеев (из Могилева) уговорили Николая II во имя успешного завершения войны отказаться от подавления восстания, согласиться с созданием ответственного перед Думой правительства. А к двум часам дня 2 марта Рузскому стали поступать инспирированные Алексеевым телеграммы от военачальников: от командующего Юго-Западным фронтом генерала Брусилова, Западным фронтом – генерала Эверта, Кавказским фронтом – великого князя Николая Николаевича, Румынским фронтом – генерала Сахарова. Все призывали царя принести жертву на алтарь Отечества и отречься. Царь сложил корону к ногам предавшего его армейского руководства, отрекшись в пользу своего брата Михаила.

«В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман», – написал Николай II в своем дневнике.

3 марта по настоянию большинства членов Временного правительства от престола отрекся и его брат Михаил Романов.

Многовековая Российская империя прекратила свое существование.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Ленин и февраль 1917

Новое сообщение ZHAN » 28 ноя 2020, 11:38

Об эпохальных событиях революции в России Ленин узнал, собираясь после обеда в библиотеку Цюриха 2 (15) марта, от Бронского, который кричал:
«Вы ничего не знаете?! В России революция!»
«Мы пошли к озеру, там на берегу под навесом вывешивались все газеты тотчас по выходе, – помнила Крупская. – Перечитали телеграммы несколько раз. В России действительно была революция. Усиленно заработала мысль Ильича».

2 (15) марта одно письмо – Инессе Арманд:
«Мы сегодня в Цюрихе в ажитации: от 15. III есть телеграмма в “Zürcher Post” и в “Neue Zürcher Zeitung”, что в России 14. III победила революция в Питере после 3-дневной борьбы, что у власти 12 членов Думы, а министры все арестованы. Коли не врут немцы, так правда… Я вне себя, что не могу поехать в Скандинавию!! Не прощу себе, что не рискнул ехать в 1915 г.!!»
Эмиграция закипела.
«Почти все побросали свои обычные занятия и целыми днями толпились в русской читальне и около нее, жадно набрасываясь на каждый свежий номер газеты или экстренный выпуск телеграммы и делясь вслух своими мыслями и предположениями насчет прочности победы и дальнейшего хода событий».
С приехавшим из Берна Зиновьевым несколько часов ходили по улицам
«бесцельно, находясь под впечатлением нахлынувших событий, строя всевозможные планы, поджидая новых телеграмм у подъезда “Новой цюрихской газеты”, строя догадки на основании отрывочных сведений. Но не прошло и несколько часов, как мы взяли себя в руки. Надо ехать!»
Как относиться к Временному правительству, к Совету, к войне? :unknown:

Для Ленина при всей скудости информации, поступавшей в Цюрих, ситуация понятна. 3 (16) марта он пишет Коллонтай – единственному своему окошку в российский мир – в Стокгольм:
«Неделя кровавых битв рабочих и Милюков + Гучков + Керенский у власти!! По “старому” европейскому шаблону… Ну что ж! Этот “первый этап первой (из порождаемых войной) революции” не будет ни последним, ни только русским. Конечно, мы останемся против защиты отечества, против империалистической бойни, руководимой Шингаревым + Керенским и Ко. Все наши лозунги те же… Посмотрим, как-то партия народной свободы (ведь она в большинстве в новом министерстве, ибо Коновалов чуть даже не “полевее”, а Керенский прямо левее!) даст народу свободу, хлеб, мир… Посмотрим! Главное теперь – печать, организация рабочих в революционную с.-д. партию».
Ленин 4 (17) марта сообщает Коллонтай, что готовит тезисы для партии, где главное
«добивать реакцию, ни тени доверия и поддержки новому правительству (ни тени доверия Керенскому, Гвоздеву, Чхенкели, Чхеидзе и Ко) и вооруженное выжидание, вооруженная подготовка более широкой базы для более высокого этапа».
Но у Ленина нет связи с Петроградом. Он шлет в Стокгольм 6 марта телеграмму большевикам, отъезжающим в Россию:
«Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому правительству; Керенского особенно подозреваем; вооружение пролетариата – единственная гарантия; немедленные выборы в Петроградскую думу; никакого сближения с другими партиями».
Но послание когда еще доберется до коллег. Ленин 7 марта садится за первое из «Писем издалека», которые в Петроград должна привезти Коллонтай. Пока же большевики в столице России продолжали обходиться своим умом. Вопреки опасениям Ленина, лозунги «Никакой поддержки Временному правительству!» и «Вся власть Советам!» прозвучали еще до того, как его идеи достигли Петрограда. Именно такой была позиция первоначальной редакции возобновившейся «Правды». Впрочем, это были не единственные лозунги, и их разделяли далеко не все в партии, которая довольно быстро разделилась на непримиримую оппозицию правительству и сторонников соглашения с ним.

Коллонтай появилась в Петрограде 13 марта. Она благополучно привезла с собой первое и второе ленинские «Письма издалека». Первое письмо, датированное 7 марта, предостерегало:
«Не будем впадать в ошибку тех, кто готов воспевать теперь, подобно некоторым “окистам” или меньшевикам, колеблющимся между гвоздевщиной-потресовщиной и интернационализмом, слишком часто сбивающимся на мелкобуржуазный пацифизм, – воспевать “соглашение” рабочей партии с кадетами, “поддержку” первою вторых и т. д. Эти люди в угоду своей заученной (и совсем не марксистской) доктрине набрасывают флер на заговор англо-французских империалистов с Гучковыми и Милюковыми с целью смещения “главного вояки” Николая Романова и замены его вояками более энергичными, свежими, более способными».
Второе письмо – от 9 марта – носило еще более резкий характер:
«Назначение же русского Луи Блана, Керенского, и призыв к поддержке нового правительства является, можно сказать, классическим образцом измены делу революции и делу пролетариата, измены именно такого рода, которые и погубили целый ряд революций XIX века, независимо от того, насколько искренни и преданны социализму руководители и сторонники подобной политики. Поддерживать правительство войны, правительство реставрации пролетариат не может и не должен».
Но не тут-то было. В столицу из сибирской ссылки вернулись Каменев, Сталин и Муралов, которые быстро – на правах действовавших членов ЦК – взяли на себя руководство большевиками. Они имели свое представление о том, что делать: поддерживать Временное правительство постольку, поскольку оно реализует принципы демократической революции. И согласились обнародовать только первое письмо Ленина с оценкой ситуации, выкинув из него всю критику Временного правительства, а второе не публиковать вовсе. Молотов в знак протеста хлопнул дверью, выйдя из редколлегии газеты и из президиума Бюро ЦК. Редкий случай, Сталин публично покается в том, что
«это была глубоко ошибочная позиция, ибо она плодила пацифистские иллюзии, лила воду на мельницу оборончества и затрудняла революционное воспитание масс. Эту ошибочную позицию я разделял тогда с другими товарищами по партии и отказался от нее полностью лишь в середине апреля, присоединившись к тезисам Ленина».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пломбированный вагон

Новое сообщение ZHAN » 29 ноя 2020, 13:47

С первого известия Ленин яростно рвался в Питер, не доверяя политической зрелости своих младших товарищей.

«Надо было видеть ВИ в эти дни, – замечал Харитонов. – Сказать, что это был лев, только что схваченный и посаженный в клетку, или сравнить его с орлом, которому только что срезали крылья, – все это бледно в сравнении с тем, что представлял собой ВИ в эти дни. Вся его гигантская воля в это время была сконцентрирована вокруг одной мысли: ехать».

Попасть в Россию можно было только через Швецию. А дорога в Швецию лежала либо через Францию, Англию или Голландию, либо через Германию. В странах Антанты существовали специальные контрольные списки злостных пораженцев, которым въезд был строжайшим образом запрещен. Был в них и Ленин.
«Сон пропал у Ильича с того момента, когда пришли вести о революции, и вот по ночам строились самые невероятные планы».
Первый план в письме Карпинскому 6 (19) марта:
«Возьмите на свое имя бумаги на проезд во Францию и Англию, а я поеду по ним через Англию (и Голландию) в Россию. Я могу одеть парик. Фотография будет снята с меня уже в парике, и в Берне в консульство я явлюсь с Вашими бумагами уже в парике. Вы тогда должны скрыться из Женевы минимум на несколько недель: … на это время Вы должны запрятаться архисерьезно в горах, где за пансион мы за Вас заплатим, разумеется».
Он начинает через третьих лиц зондировать в английском посольстве возможность ехать через Великобританию. Результатами зондажа вновь 6 (19) марта делится с Арманд:
«Я уверен, что меня арестуют или просто задержат в Англии, если я поеду под своим именем… Факт! Поэтому я не могу двигаться лично без весьма “особых” мер. В такие моменты, как теперь, надо уметь быть находчивым и авантюристом. Надо бежать к немецким консулам, выдумывать личные дела и добиваться пропуска в Копенгаген, платить адвокатам цюрихским: дам 300 frs., если достанешь пропуск у немцев. Конечно, нервы у меня взвинчены сугубо. Да еще бы! Терпеть, сидеть здесь…».
Зиновьев запомнил и другие планы:
«…проехать в Россию на аэроплане (не хватает малого: аэроплана, нужных для этого средств, согласия властей и т. п.), проехать в Швецию по паспортам глухонемых (увы, мы не знаем ни слова по-шведски)».
Но вскоре появляется более реалистичный, но и более опасный план. На собрании коллег-эмигрантов в Берне 6 (19) марта Мартов выдвинул идею переезда застрявших в Швейцарии российских граждан через Германию – в обмен на интернированных в России немцев. Узнав об этой инициативе, Ленин писал Карпинскому:
«План Мартова хорош: за него надо хлопотать, только мы (и Вы) не можем делать этого. Нас заподозрят. Надо чтобы, кроме Мартова, беспартийные русские и патриоты – русские обратились к швейцарским министрам (и влиятельным людям, адвокатам и т. п.) с просьбой поговорить об этом с послом германского правительства в Берне. План, сам по себе, очень хорош и очень верен».
Этим влиятельным ходатаем за русских эмигрантов стал Гримм, которому в тот момент померещилось, что впереди его ждут лавры миротворца – человека, который приведет Европу к долгожданному миру, отправив в Россию сторонников замирения. Он 10 (23) марта встретился по этому поводу с немецким посланником в Швейцарии бароном Гисбертом фон Ромбергом. Тот сразу же прислал главе германского МИДа телеграмму: как реагировать на то, что «находящиеся здесь видные революционеры желают вернуться в Россию через Германию». Артур Циммерман ответил тоже немедленно:
«Поскольку в наших интересах, чтобы влияние радикального крыла русских революционеров возобладало, мне кажется желательным разрешить революционерам этот транзит».
Германия связывала с Лениным, да и с другими пораженцами, которые последуют по его пути, далеко идущие планы. Решение о пропуске через ее территорию принималось на уровне высшего дипломатического и военного руководства и было санкционировано самим кайзером. Цели были очевидны. Людендорф писал:
«С военной точки зрения его проезд через Германию имел свое оправдание: Россия должна была рухнуть в пропасть. Но нашему правительству нужно было следить за тем, чтобы мы не погибли вместе с ней».
Высшее командование 12 (25) марта ответило в Берн: «Против транзита русских революционеров в специальном поезде с надежным эскортом оно не возражает».

Русские эмигранты еще не в курсе, что их судьба уже решается в Берлине. Ганецкий в тот день получает телеграмму от Ленина:
«У нас непонятная задержка. Меньшевики требуют санкции Совета рабочих депутатов. Пошлите немедленно в Финляндию или Петроград кого-нибудь договориться с Чхеидзе, насколько это возможно. Желательно мнение Беленина».
Ленин 14 (27) марта выступает в цюрихском Народном доме с докладом «О задачах РСДРП в русской революции», где произносит зловещие пророческие слова:
«Превращение империалистической войны в войну гражданскую началось… Своеобразие исторической ситуации данного момента как момента перехода от первого этапа революции ко второму, от восстания против царизма к восстанию против буржуазии».
Ленин еще никак не решится. 15 (28) марта он телеграфирует Ганецкому:
«Берлинское разрешение для меня неприемлемо. Или швейцарское правительство получит вагон до Копенгагена или русское договорится об обмене всех эмигрантов на интернированных немцев».
Но вот новая вводная, о которой Мартов сообщает 17 (30) марта:
«Из России ничего не приходит: теперь ясно, что милюковская банда, дав полную свободу внутри, снаружи установила “кордон” хуже прежнего. Это злит чрезвычайно, тем более что сулит большие затруднения с поездкой в Россию. Уже есть вести, что англичане “фильтруют”, пропуская одних соц. – патриотов… Мы решили, напротив, все усилия направить на то, чтобы добиться соглашения о пропуске нас через Германию в обмен на немецких гражданских пленных. И, представь, при первых же неофициальных справках (через швейцарского министра) получился ответ, что Германия пропустит всех без разбора…

Вчера у меня с Лениным и др. состоялось об этом совещание. Ленин категорически заявил: надо сейчас же принять и ехать, а если завести в Питере канитель об обмене, Милюков сорвет все предприятие. Мы ответили самым решительным образом, что это невозможно: приехать в Россию в качестве подарка, подброшенного Германией русской революции, значит, ходить перед народом с «парвусовским ореолом». Пока наш натиск, кажется, подействовал, хоть и с неудовольствием, Ленин согласился ждать переговоров… Лично большевики стали весьма любезны. И мы теперь с Зиновьевым и Лениным возобновили личные отношения».
В тот же день Ленин получил телеграмму от Ганецкого. В Стокгольм из Петрограда прибыла партийный курьер М. И. Стецкевич. Она привезла послание от Русского бюро ЦК с требованием немедленного приезда Ленина в Россию, поскольку «нашим недостает руководства» и «каждый упущенный час ставит все на карту». Ленин меняет позицию и 18 (31) марта телеграфирует Гримму:
«Наша партия решила безоговорочно принять предложение о проезде русских эмигрантов через Германию и тотчас же организовать эту поездку. Мы рассчитываем уже сейчас более, чем на десять участников поездки».
Вечером того же дня Ленина разыскивает швейцарский социал-демократ Пауль Леви: ему только что позвонил Ромберг и сообщил о решении германского правительства разрешить проезд. Ленин и Зиновьев подписывают постановление Заграничной коллегии ЦК РСДРП:
«Предложение немедленного отъезда нами принято, и все, желающие сопровождать нас в нашем путешествии, должны записаться».
Предложение адресовано всем русским эмигрантам.

В рабочем клубе «Айнтрахт» 20 марта (2 апреля) прошло собрание представителей эмигрантских центров – меньшевиков, эсеров, групп «Начало», «Вперед» и Польской партии социалистов. После выступления Ленина начался гвалт. Решение не поддерживают, признают политической ошибкой, предлагают добиться предварительного согласия либо Милюкова, либо Совета.

«Вы хотите уверить меня, что каким-нибудь клеветникам удастся сбить с толку рабочих и уверить их, будто мы, старые испытанные революционеры, действуем в угоду германского империализма. Да это курам на смех», – возражает Ленин.

Он в ярости:
«Я считаю сорвавших общее дело меньшевиков мерзавцами первой степени, «боящихся того, что скажет “общественное мнение”, т. е. социал-патриоты!!!».
Гримм отказывается продолжать выполнять свои посреднические функции без одобрения всей затеи со стороны российского Временного правительства. Нужен новый посредник, который будет вести переговоры от имени уже не объединенного ЦК политэмигрантов в Швейцарии, а только от «группы Ленина». Выбор падает на Платтена. В его сопровождении Ленин, Крупская, Зиновьев с супругой и Радек едут в Берн. Ленин пишет Инессе Арманд:
«Надеюсь, что в среду мы едем – надеюсь, вместе с Вами… Денег на поездку у нас больше, чем я думал, человек на 10–12 хватит, ибо нам здорово помогли товарищи в Стокгольме… Вполне возможно, что в Питере теперь большинство рабочих социал-патриоты… Повоюем. И война будет агитировать за нас».
Деньги были от Ганецкого, который тогда работал у Парвуса.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пломбированный вагон (2)

Новое сообщение ZHAN » 30 ноя 2020, 18:33

20 марта (2 апреля) Ромбергу пришла шифровка из германского МИДа:
«Согласно полученной здесь информации желательно, чтобы проезд русских революционеров через Германию состоялся как можно скорее, так как Антанта уже начала работу против этого шага в Швейцарии».
Поэтому, когда Платтен на следующий день звонит немецкому посланнику, тот сразу принимает его и предлагает конкретные переговоры об условиях проезда. Их разрабатывают в ночь на 21 марта (3 апреля). Луначарский пишет жене:
«Ленин произвел на меня прекрасное, даже грандиозное, хотя и трагическое, почти мрачное впечатление… Он слишком тропится ехать, и его безусловное согласие ехать при согласии одной Германии безо всякой санкции из России я считаю ошибкой, которая может дурно отозваться на будущем его… Но Ленин – грандиозен. Какой-то тоскующий лев, отправляющийся на отчаянный бой».
Платтен 22 марта (4 апреля) вновь был у фон Ромберга с текстом условий. Расскажет сам Ленин:
«Он заключил точное письменное условие с германским послом в Швейцарии… Главные его пункты: «1) Едут все эмигранты без различия взглядов на войну. 2) Вагон, в котором следуют эмигранты, пользуется правом экстерриториальности, никто не имеет права входить в вагон без разрешения Платтена. Никакого контроля ни паспортов, ни багажа. 3) Едущие обязуются агитировать в России за обмен пропущенных эмигрантов на соответствующее число австро-германских интернированных».
Объединенный эмигрантский ЦК в Цюрихе 22 марта (4 апреля) вновь подтверждает свою позицию, призвав
«не вносить дезорганизации в дело возвращения политической эмиграции и дождаться результата шагов, предпринятых ЦК как органом политической эмиграции в целом».
ЦК вновь обращается в российское посольство в Берне с официальным запросом о возможных путях попадания в Россию и получает ответ:
«В настоящее время пути для проезда в Россию нет».
Аксельрод, Мартов, Рязанов, Натансон, Луначарский и другие шлют телеграммы Керенскому, Чхеидзе с предложением обменять эмигрантов на немецких пленных. Ответы были отрицательными:
«это произвело бы весьма печальное впечатление».
Руководители Совета обещали добиться разрешения на проезд через Англию.

Ленин, как может, пытается страховаться от неизбежных обвинений в нелояльности или предательстве. 23 марта (5 апреля) он пишет Ганецкому:
«У нас непонятная задержка. Меньшевики требуют санкции Совета рабочих депутатов. Пошлите немедленно в Финляндию или Петроград кого-нибудь договориться с Чхеидзе, насколько это возможно. Желательно мнение Беленина».
Бюро большевистского ЦК в Петрограде не имело никаких иллюзий по поводу негативных последствий решения ехать через территорию главного врага, но не испытывали и никаких комплексов. Молотов замечал:
«Ленин и большевики прекрасно понимали, что иногда необходимо использовать некоторые иллюзии и политическую близорукость классового врага…»
Бюро вновь направляет в Стокгольм Стецкевич, которой, по утверждению Шляпникова, был дан наказ:
«В. И. Ленин должен проехать каким угодно путем, не стесняясь ехать через Германию, если при этом не будет личной опасности быть задержанным. Послали в Стокгольм немного денег».
Ганецкому Шляпников направляет телеграмму:
«Ульянов должен приехать немедленно». «Пишу в ней без конспирации прямо о Ленине, предполагая, что и сама телеграмма, высланная из России, имеет характер документа и может пригодиться».
Ганецкий и Воровский, 24 марта (6 апреля) пересылая Ленину эти телеграммы, от себя добавляли:
«Просим непременно сейчас же выехать, ни с кем не считаясь».
Для проезда Ленина с компанией в Россию одной воли Берлина было мало, необходимо было еще согласие Стокгольма и как минимум непротивление Петрограда. Дипломатическая битва развернулась в Швеции, где победа осталась за Германией.
«Генштабисты из Берлина, германский посол, а также Гельфанд со своими беседами за политическими кулисами привели к тому, что шведы дали официальное разрешение на проезд».
Разрешение на въезд Ленина в конечном счете было получено и от российского МИДа. Милюков полагал, что сами обстоятельства возвращения Ленина в России лишат его политического будущего.

Крупская рассказала:
«Когда пришло письмо из Берна, что переговоры Платтена пришли к благополучному концу, что надо только подписать протокол и можно уже двигаться в Россию, Ильич моментально сорвался: «Едем с первым поездом».
В течение двух часов все было сделано: уложены книги, уничтожены письма, отобрана необходимая одежда, вещи, ликвидированы все дела».
27 марта (8 апреля) Ленин с супругой прибыли в Цюрих, откуда был назначен отъезд. Все отъезжавшие – 31 человек, включая двоих детей, собрались в ресторан «Церингерхоф». Наиболее примечательными фигурами, кроме четы Лениных, были Зиновьевы, Арманд, Сафаровы, Мариенгофы, Усиевичи, Харитонов, Линде, Цхакая, Сулиашвили, Сокольников, Радек, несколько «нашесловцев» и бундовцев. Из ресторана в половине третьего двинулись на вокзал – с баулами, подушками и одеялами. Там уже собралась группа возмущенных эмигрантов, чтобы выразить им свое презрение. Друзья Платтена и железнодорожники вытеснили протестующих с платформы.
«Ни вещей у нас при посадке не спрашивали, ни паспортов. Ильич весь ушел в себя, мыслью был уже в России».
Сулиашвили запомнил:
«Лицо Ленина было беспокойно и угрюмо. Его глаза скрылись в ресницах. Молчал, не разговаривал».
Поезд стартовал в 15.10, и первой остановкой был пограничный Тайнген, где швейцарская таможня пересчитала пассажиров и устроила полный досмотр багажа, отобрав излишки запрещенных к вывозу товаров, прежде всего шоколад. Вагон перегнали через границу на немецкую станцию Готмадинген.

«Нас ожидали немецкие офицеры, – врезалось в память Радеку. – Они указали нам зал таможни, в котором должны были пересчитать число живых “снарядов”, транспортируемых ими в Россию. Паспорта спрашивать на основе договора они не имели права. Поэтому в таможне мужчин и женщин разделили по обе стороны стола, чтобы по дороге кто-нибудь из нас не улетучился или, подменив русского большевика немецкой барышней, не оставил в Германии зародыш революции… Мы стояли молча, и чувство было очень жуткое. ВИ стоял спокойно у стены, окруженный товарищами».

В зале ожидания 3-го класса накрыли ужин.

Утром 28 марта (10 апреля) подали вагон – наполовину мягкий, наполовину жесткий, – три двери которого были опечатаны пломбами.
«Вагон прицепили к поезду на Франкфурт. Первое мягкое купе отдали немецким офицерам. У его дверей провели мелом жирную черту – границу “экстерриториальности”. Ни немцы, ни россияне не имели права переступать через нее. Отдельное купе дали Ленину и Крупской… Но когда дележ закончился, выяснилось, что нескольких спальных мест не хватает. Тогда для мужчин составили график очередности сна».
Харитонов запомнил, что Ленин «очень много ходил взад и вперед по вагону».

Крупская:
«Мы смотрели в окна вагона, поражало полное отсутствие взрослых мужчин: одни женщины, подростки и дети были видны на станциях, на полях, на улицах города. Эта картина вспоминалась потом часто в первые дни приезда в Питер, когда поражало обилие солдат, заполнявших все трамваи».
Действительно – немцы защищали Отечество, россияне – в том числе и благодаря ленинской пропаганде – не очень.

Утром 29 марта (11 апреля) вагон прибыл в Берлин – сначала на Потсдамский, а затем на Штеттинский вокзал. За событием следил и кайзер Вильгельм II. В тот день он писал Бетману-Гольвегу:
«Эмигрантам следовало бы за проезд в качестве ответной услуги предложить выступить в России за немедленное заключение мира».
Поговорить на эти темы с Лениным выразили желание немецкие социалисты, но встретили его решительный отпор.
«Когда мы ехали в вагоне по Германии, то эти господа социал-шовинисты, немецкие Плехановы, лезли к нам в вагон, но мы им ответили, что ни один социалист из них к нам не войдет, а если войдут, то без большого скандала мы их не выпустим».
Из Берлина вагон отправился в портовый Засниц, откуда предстояло плыть в Швецию. Путешественники предпочли не ступать на немецкую землю и переночевали в вагоне, который поутру вкатили в трюм парома «Королева Виктория». Немецкая свита осталась на берегу.

«Пароход был товарный, – писал Сулиашвили. – На палубе его помещалось два ряда товарных вагонов. Пассажирами были только мы. Рассеялись по палубе. Смотрели вдаль… Хотя пароход был большой и порядочно нагруженный, но, вследствие волнения моря, сильно качался. Было заметно, как все сдерживались, чтобы миновать морскую болезнь. Кажется, это и было причиной того, что Ленин так яростно шагал по палубе».

Около шести вечера 30 марта (12 апреля) паром причалил в Треллеборге, где его встречал Ганецкий:
«Горячие приветствия, вопросы, суета, крик ребят. У меня от радости слезы на глазах… Минуты нельзя терять, – через четверть часа едет поезд в Мальмё».
К девяти добрались в Мальмё, где Ганецкий устроил пир горой в кафе гостиницы «Савой».

И уже в ночь на 31 марта (13 апреля) компания поездом отправляется в Стокгольм, куда благополучно прибывает в 10 утра. На Центральном вокзале ажиотаж – множество журналистов и фотокорреспондентов, встречают бургомистр столицы Карл Линдхаген, русская публика. Ленин передал прессе официальное коммюнике о поездке и ограничился кратким заявлением:
«Самое важное, чтобы мы прибыли в Россию как можно скорее. Дорог каждый день».
В Стокгольме он отправился в российское консульство, где получил официальное свидетельство о приезде всей группы эмигрантов в Россию. Создал Заграничное представительство ЦК в составе Воровского, Ганецкого и Радека, которым предстояло остаться в Швеции. О встрече просил и специально приехавший Парвус. Но Ленин предпочел с ним не видеться.

«Здесь уже переменилось лицо Ленина, – помнил Сулиашвили. – Глаза блистали, он отдавал распоряжения, спешил. Просил местных товарищей, чтобы они устроили нашу поездку в тот же день. Писал телеграммы в Петроград. Послал одну телеграмму и Чхеидзе, подписанную Миха и мной, чтобы он со своей стороны принял бы все меры, чтобы нас не задержали при въезде в Россию».

Цхакая в свое время принимал Чхеидзе в партию.

На сделанной в Стокгольме фотографии Ленин – с зонтиком, в шляпе, зимних ботинках и пальто, он идет делать историю… В не менее решительной манере Ленин направился в универмаг в компании Радека:
«Мы купили Ильичу сапоги и начали его прельщать другими частями гардероба. Он защищался, как мог, спрашивая нас, думаем ли мы, что он собирается по приезде в Петроград открыть лавку готового платья, но все-таки мы его уломали и снабдили парой штанов».
В полседьмого вечера под звуки «Интернационала» поезд тронулся в 1000-киллометровый путь по железной дороге до пограничного пункта Хапаранда – одного из очень немногих окошек, оставшихся для общения России с Западом.

Там Ленин зашел в российское консульство, где получил причитавшееся каждому возвращавшемуся эмигранту пособие в 300 крон, после чего приобрел 32 билета III класса до Петрограда. Границу пересекали на санях с запряженными в них небольшими лошадками.

«Помнится, это было ночью, – напишет Зиновьев. – Переезд по замерзшему заливу на санях. Длинная узенькая лента саней. На каждых из этих саночек по два человека. Напряжение достигает максимальной степени… ВИ внешне спокоен».

Елена Усиевич дала Ленину свой красный платок, привязанный к лыжной палке.
«ВИ высоко поднял над головой красный флаг, и через несколько минут, со звоном бубенчиков, с поднятым над головой Ленина маленьким флажком, мы въехали на русскую территорию».
Но приключения на этом не кончились. В условиях развала российской правоохранительной системы границы между Швецией и Финляндией контролировали… англичане, у которых не было ни малейших оснований испытывать симпатии к Ленину.
«Они были грубы и бесцеремонны… Начали с Платтена… Заявили, чтобы он под конвоем убирался назад в Хапаранду, ибо в пересечении границы ему отказано. Обыск, учиненный англичанами, носил умышленно оскорбительный характер».
Вечером был подан отдельный вагон, куда погрузили всю группу, и приставили к нему конвой. Ленин успел дать телеграмму сестрам:
«Приезжаем понедельник, ночью, 11. Сообщите “Правде”».
«Все мы были твердо уверены, что по приезде в Петроград мы будем арестованы Милюковым и Львовым, – подтверждал Зиновьев. – Больше всех в этом уверен был ВИ. И к этому он готовил всю группу товарищей, следовавших за ним. Для большей верности мы отобрали даже у всех ехавших с нами официальные подписки в том, что они готовы пойти в тюрьму и отвечать перед любым судом за принятое решение поехать через Германию. Чем ближе к Белоострову, тем больше возрастает волнение».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

На броневике

Новое сообщение ZHAN » 01 дек 2020, 18:37

Ленин считал постфевральскую Россию «самой свободной» страной в мире. Это было почти правдой, если не понимать под демократией выборы (власть пока была самозваной), соблюдение закона и элементарный порядок. За тот месяц с небольшим, что прошел после падения монархии и до приезда Ленина, страна изменилась до неузнаваемости. Было много празднеств по поводу свержения «проклятого царизма». Временное правительство – в разгар жесточайшей войны – начало реализовывать программу либеральных преобразований, сформулированную в программных установках Прогрессивного блока.
Изображение

Были сняты ограничения гражданских прав, в том числе для солдат и инородцев, гарантирована свобода собраний и создания общественных организаций, отменена смертная казнь. Упразднялись каторга и ссылка, объявлялась политическая и уголовная амнистия. Были легализованы все политические партии и их издания, кроме черносотенных и правомонархических. Отменялись вероисповедные и национальные ограничения. В государственную собственность переходили кабинетные и удельные земли, ранее принадлежавшие императорской фамилии.

Действуя в твердом убеждении, что представители прежней власти по определению являются некомпетентными, антинародными и склонными к предательству элементами, Временное правительство во многом разрушило государственный аппарат России. Исчезла вертикаль исполнительной власти. 5 (18) марта Львов сделал телеграфное распоряжение о повсеместном устранении от должностей губернаторов и вице-губернаторов и замене их временно председателями губернских земских управ. Одновременно повсеместно возникли Советы, воспроизводя ситуацию двоевластия на местах. На деле же административные функции осуществляли также некие комитеты общественных организаций, куда входили и Советы, и подновленные органы земства, и профсоюзы, и все наличные партии и общественные группы. Машина местной администрации в России перестала функционировать.

Временное правительство уничтожило российскую правоохранительную систему. Были упразднены полиция, особые гражданские суды, охранные отделения, отдельный корпус жандармов, включая железнодорожную полицию, Высший уголовный и дисциплинарный суды. На места были разосланы инструкции о создании местным самоуправлением народной милиции. Ее дееспособность была небольшой, кроме того, в нее в массовом порядке стали записываться криминальные авторитеты, выпущенные на волю в рамках амнистии.

Функции охраны порядка все больше приходилось брать на себя вооруженным силам, которые оказались в состоянии прогрессирующего разложения. Петроградский совет издал Приказ № 1, в котором говорилось о выборах ротных, батальонных и иных комитетов, отмене многих дисциплинарных норм воинских уставов. Первые недели после революции прошли под лозунгами очищения воинских частей от неугодных командиров, сотни из них лишились жизни. Ставший Верховным главнокомандующим генерал Алексеев информировал Гучкова:
«Авторитет офицеров и начальников пал, и нет сил восстановить его».
Уже в весенние месяцы 1917 года из действующей армии дезертировало около двух миллионов человек.

Но к моменту появления в Петрограде Ленина революционная эйфория все еще заливала столицу. В воскресенье 2 (15) апреля 1917 года Россия праздновала Пасху. Ночью шли крестные ходы, утром люди радостно христосовались. Куличи, пасха, крашеные яйца. В звенящем воздухе опьяняющей революционной свободы – ожидание Мессии.

Ранним утром в понедельник ничего не подозревавший Николай Ильич Подвойский – член исполкома ПК большевиков и председатель их военной организации (военки) – дежурил в особняке балерины Кшесинской, захваченном большевиками под свою штаб-квартиру. Вбегает Мария Ильинична с телеграммой от брата из Торнео. Ленин приезжает! Надо готовить торжественную встречу.

«Ведь сегодня – Пасха, – рассуждал Подвойский. – Предприятия не работают, газеты не выходят, а многие солдаты и матросы отпущены на праздник из казарм… С минуту молчу, раздумываю о том, как организовать Ленину достойную встречу, потом предлагаю:
– Давайте выведем к вокзалу броневые машины! Надо показать ВИ, какой боевой силой уже обладает большевистская организация Питера.

Председатель большевистской ячейки броневого дивизиона Елин вздрогнул:
– За вывод боевой машины – военно-полевой суд.

– Надо пойти на это, – отвечает Подвойский, не спуская с него глаз.

Бюро ЦК и Петербургский комитет подняли на ноги все районы… Партячейка дивизиона броневиков, рискуя военным трибуналом, все-таки подогнала к бывшему царскому павильону три броневика».

В порядке подготовки к встрече опубликовали даже одно из ленинских «Писем издалека». Ожидался «разбор полетов».

Каменев, Шляпников, Раскольников, Мария Ульянова поехали встречать поезд в Белоостров. Александр Михайлович Афанасьев – сестрорецкий большевик – среди встречавших:
«Мы ринулись к площадке, подхватили Ильича на руки и высоко подняли над головами… На руках мы внесли Ильича в здание вокзала и только тогда опустили на пол… Вместе с другими приехавшими из-за границы ВИ прошел в комнату, где проверялись паспорта».
Мария Ильинична радовалась встрече с братом:
«Его лицо светилось, он был очень возбужден. Засыпая товарищей вопросами о положении дел, он высказал в то же время опасение, что в Петрограде его, вероятно, арестуют».
Шляпников:
«Дружески расцеловались, поздравили их с благополучным проездом и повели в буфет. Буфетчик любезно и предупредительно отводил места гостям, а когда кончили есть и пить, не захотел принять от меня деньги».
Поехали дальше. Вспоминал Раскольников:
«Едва войдя в купе и усевшись на диван, Владимир Ильич тотчас накидывается на т. Каменева:

– Что у вас пишется в “Правде”? Мы видели несколько номеров и здорово вас ругали… – слышится отечески журчащий голос Ильича, от которого никогда не бывает обидно. Поезд тем временем незаметно подходит к Питеру. Вот наш вагон уже втянулся под навесы длинных пассажирских платформ. Вдоль этой платформы, к которой подходит наш поезд, по обеим ее сторонам, оставляя широкий проход в середине, выстроились матросы 2-го Балтийского флотского экипажа».
В 23.10 раздались паровозный гудок и команда: «На караул!»

Вот он, Старик, делу которого большевики посвятили свои жизни. Старику, правда, не исполнилось еще и 47 лет. Все, что он делал, говорил, писал до этого момента для судеб России, по большому счету, значения не имело: его идеями заражена крошечная – в 8 тысяч членов – партия. Его влияние, как мы скоро увидим, не распространяется даже на эти 8 тысяч. Кто-то в интеллигентской и сознательной пролетарской публике о нем слышал, но страна не знает, кто это такой.

«Еще ни разу не стоявший перед толпой, еще ни разу не показавший рукой движения массам…» – метко замечал Солженицын.

С перрона под звуки «Марсельезы» Ленина провели в парадную комнату, где от имени Совета его встречали Чхеидзе и Скобелев. Там же меньшевик Николай Николаевич Суханов (Гиммер):
«Во главе небольшой кучки людей, за которыми немедленно снова захлопнулась дверь, в “царскую” комнату вошел или, пожалуй, вбежал Ленин, в круглой шляпе, с иззябшим лицом и роскошным букетом в руках. Добежав до середины комнаты, он остановился перед Чхеидзе, как будто натолкнувшись на совершенно неожиданное препятствие.

– Мы полагаем, что главной задачей революционной демократии является сейчас защита революции от всяких на нее посягательств как изнутри, так и извне, – приветствует Чхеидзе. – Мы полагаем, что для этой цели необходимо не разъединение, а сплочение рядов всей демократии…

Ленин, видимо, хорошо знал, как отнестись ко всему этому. Он стоял с таким видом, как будто все происходящее ни в малейшей степени его не касалось: осматривался по сторонам, разглядывал окружающие лица и даже потолок “царской” комнаты, поправлял свой букет, довольно слабо гармонировавший со всей его фигурой».
От ЦК и ПК большевиков несколько слов сказали Шляпников и Коллонтай. Когда приветствия иссякли, Ленин заявил, что пора кончать разговоры о революции, ее пора делать:
«Завязалась смертельная борьба! Самую гнусную роль в этой схватке пролетариата с буржуазией играют всевозможные социал-предатели, прихвостни буржуазии. Рабочему классу с ними не по пути».
Чхеидзе и Скобелев с побледневшими лицами сочли за лучшее ретироваться. На площадь. Ленин – в неведомой стихии. Но ему быстро сообщается энергетика толпы.

«Ленин вместе со встречавшими его большевиками быстро оказался среди восторженно приветствовавших его рабочих, – наблюдал Молотов. – Прошло каких-то несколько минут, и Ленин на руках был поднят на один из броневиков, прибывших волей революционных солдат на большую площадь перед Финляндским вокзалом. Памятное зрелище! Был поздний ночной час. Кругом темно. Мрак прорезывает несколько прожекторов, прибывших вместе с броневиками. Прожекторы освещают площадь, на которой тысячи питерских рабочих и солдат радостно приветствуют ВИ, стоящего на броневике».

Броневик с Лениным наверху двинулся медленно сквозь толпу. Второй час ночи. Народ, привлеченный небывалым зрелищем, высыпал на улицы, свисал с подоконников. Броневик ехал долго, с многочисленными остановками для очередной речи, которая заканчивалась неизменным:
«Да здравствует социалистическая революция!»
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

На броневике (2)

Новое сообщение ZHAN » 02 дек 2020, 19:38

Когда процессия приблизилась к дворцу Кшесинской, ее выхватили прожектора с Петропавловской крепости и провожали до самого подъезда. Подобного шоу Петроград еще не видел.

На руках Ленина внесли во дворец, где на втором этаже был накрыт стол, солдаты-броневики раздобыли спиртного. За столом, как говорил Молотов, собралось человек 45, Подвойский пишет – 60. Весь наличный актив большевиков. Выпили за встречу, закусили, но поговорить никак не получалось. У дома продолжала неистовствовать толпа, и Ленину приходилось выходить к народу и говорить все новые речи. Когда толпа начала редеть, решили, что выступать могут и другие. Спустились в выдержанный в антично-греческом стиле, облицованный мрамором белый зал с видом на Петропавловку в огромных зеркальных окнах. Колонны, золоченые карнизы и люстры, выбитые по мрамору гирлянды цветов, живые пальмы вдоль стен.

Посреди остатков утонченной роскоши 2–3 сотни людей в шинелях, рабочих пиджаках с благоговейным трепетом ждали откровения вождя. Начал он со своих приключений на пути в Россию, а закончил тем, что зачитал набросанную от руки страничку текста.

«Апрельские тезисы» должен был знать наизусть каждый советский старшеклассник и студент: никакой поддержки идущей войне; переход ко второму этапу революции, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства; никакой поддержки Временному правительству; постепенный переход всей государственной власти Советам; не парламентская республика, а республика Советов снизу доверху, устранение полиции, армии, чиновничества; конфискация помещичьих земель; слияние всех банков в один общенациональный банк под контролем Совета; контроль со стороны Совета за общественным производством и распределением продуктов; изменение названия партии и ее программы; созыв нового, революционного Интернационала.

Всего через месяц после свержения царизма Ленин выносил смертный приговор правительству и строю, пришедшим ему на смену.

«Казалось, из своих логовищ поднялись все стихии, и дух всесокрушения, не ведая ни преград, ни сомнений, ни людских трудностей, ни людских расчетов, носится по зале Кшесинской над головами зачарованных учеников, – запишет в духе мистерии вездесущий Суханов. – Ощущение было такое, будто бы в эту ночь меня колотили по голове цепами. Ясно было только одно: нет, с Лениным мне, дикому, не по дороге!»

Расходились в шоке. Многие ворчали, что Старик, давно не бывавший на родине, совсем оторвался от российской действительности.

А Ленин меж тем по опустевшим улицам отправился пешком, в компании провожавших, домой к сестре Анне Ильиничне. Она обитала неподалеку, в получасе ходьбы – на улице Широкой в шестиэтажном модерновом доме, – с мужем, 11-летним приемным сыном Георгием (Горой), а также Марией Ильиничной. В комнате, где положили Ленина с супругой, над двумя кроватями висел вырезанный из бумаги транспарант «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» с серпом и молотом – работа Горы.
«Мы почти не говорили с Ильичем в ту ночь – не было ведь слов, чтобы выразить пережитое, но и без слов было все понятно. Когда мы остались одни, Ильич обвел комнату глазами, это была типичная комната петербургской квартиры, почувствовалась реальность того факта, что мы уже в Питере, что все эти Парижи, Женевы, Берны, Цюрихи – это уже действительно прошлое».
Слегка припоздав – по дороге заехали на Волково кладбище, поклониться могилам матери Ленина и сестры Ольги, – но в полной боевой форме с утра 4 апреля Ленин был уже в Таврическом дворце, где в одной из комнат собралось 60–70 человек. Продолжало свои заседания Всероссийское совещание большевиков, которое к тому моменту – ни много ни мало – уже приняло решение об объединении большевиков с меньшевиками. Как только он появился, хор оваций. Ленин дождался тишины и на хорошем подъеме начал забивать гвозди «Апрельских тезисов».

«Единственное, что я мог сделать для облегчения работы себе и добросовестным оппонентам, было изготовление письменных тезисов, – объяснит Ленин. – …Читал я их очень медленно и дважды: сначала на собрании большевиков, потом на собрании и большевиков, и меньшевиков».

«Даже наши большевики обнаруживают доверчивость к правительству, – возмущался Ленин. – Объяснить это можно только угаром революции. Это – гибель социализма… Если так, нам не по пути. Пусть лучше останусь в меньшинстве».

«Публика наша как-то растерялась в первые минуты», – записала Крупская. Прения готовы были разразиться со всей страстью, но президиум, где уже властвовал Зиновьев, их прервал. Большевики опаздывали на ранее запланированное объединительное совещание с меньшевиками.

К Ленину подошли Каменев и московская делегация и стали умолять его отказаться от выступления, чтобы не вносить раскол в ряды социал-демократии. Ленин молча выслушал и быстро спустился по лестнице вниз в зал, где еще недавно заседала Государственная дума. Появления Ленина с нетерпением ждали. Собралось 117 человек: 50 большевиков, 47 меньшевиков, 17 нефракционников, 3 представителя национальных партий – вся элита российской социал-демократии, уже готовая объединиться в едином порыве. Заседание уже шло, начавшись выступлениями Чхеидзе, Церетели, Войтинского, которые доказывали необходимость объединения рядов РСДРП. Появившегося Ленина сразу же пригласили выступить. С видимой неохотой он поднялся на трибуну и хладнокровно повторил свои тезисы, по ходу дела обличая «социал-соглашателей» в том, что они являются лакеями буржуазии и ее агентурой в рядах рабочего класса.

Естественно, что меньшевики, пришедшие не для того, чтобы выслушивать нотации, устроили Ленину обструкцию.

«Трудно передать, что поднялось в зале, – вспоминала Феодосия Ильинична Драбкина. – Меньшевики повскакали с мест, кричали, стучали по пюпитрам, многие кинулись со сжатыми кулаками к кафедре, где стоял ВИ. Большевики кинулись на защиту Ленина и старались перекрыть поднявшийся шум аплодисментами».

Контратаку начал Церетели: «Народные массы не подготовлены к пониманию таких мер, которые предлагает товарищ Ленин. Даже если русские рабочие захватят власть, то через 3–4 дня крах неизбежен, а он приведет к поражению революции в России и в Европе».

«Тезисы – это удар по единству и похороны партии», – утверждал Дан.

И так далее. «Ленин покинул зал, не воспользовавшись правом заключительного слова и уведя за собой своих сторонников». Чхеидзе подвел итог в заключительном слове:
«Вне революции останется один Ленин, а мы все пойдем своим путем».
Всероссийское совещание Советов в отсутствие большевиков избрало новый состав Исполкома Петросовета. Был одобрен курс Временного правительства на продолжение участия страны в войне при условии «отказа от захватных стремлений». Лидерам меньшевиков Ленин ответит всем сразу, сначала коротко:
«Я бы назвал это “бредовыми” выражениями, если бы десятилетия политической борьбы не приучили меня смотреть на добропорядочность оппонентов, как на редкое исключение».
Разругавшись с меньшевиками, Ленин в тот же день вместе с Зиновьевым и Шляпниковым явился на заседание Исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов, требуя от него принять резолюцию, одобряющую обмен через Германию политических эмигрантов на немецких военнопленных. Это могло задним числом снять хоть часть возможных обвинений за сотрудничество с врагом. Но полного понимания не встретили. Тем не менее Исполком постановил
«возбудить перед правительством вопрос о политической эмиграции, не принимать пока резолюции, касающейся проезда через Германию, напечатать все относящиеся к данному вопросу фактические материалы и в ближайшем № “Известий” поместить заметку о сделанном тов. Лениным докладе в день приезда, об обстоятельствах проезда через Германию».
Приезд Ленина взорвал и без того накаленную политическую обстановку, смешал все ранее сданные карты. Причем поначалу казалось, что главными пострадавшими окажутся сами большевики, которые оказались на острие критики по поводу «запломбированного вагона», и сам Ленин, не встретивший на первых порах поддержки своим радикальным идеям даже в собственной партии.

Крупская запомнила:
«Против нашего дома был какой-то двор – вот откроешь ночью окно и слушаешь горячие споры. Сидит солдат, около него постоянно кто-нибудь – кухарки, горничные соседних домов, какая-то молодежь. В час ночи доносятся отдельные слова: большевики, меньшевики… в три часа: Милюков, большевики… в пять часов – все то же, политика, митингование… Его травили все сильнее и сильнее. Идешь по Петербургской стороне и слышишь, как какие-то домохозяйки толкуют:
– И что с этим Лениным, приехавшим из Германии, делать? В колодези его, что ли, утопить».
Послы западных стран обеспокоились прибытием Ленина.

«Однако, – пишет историк, – его взгляды показались им до такой степени странными, что поначалу они склонились к тому, чтобы не принимать его во внимание как безвредного безумца».

Британский посол Бьюкенен говорил о Ленине как об “антихристе”, а Фрэнсис телеграфировал в Вашингтон, что “крайний социалист или анархист по имени Ленин произносит жестокие речи и таким образом усиливает правительство; пока ему намеренно предоставляется возможность выступать, но в свое время он будет выслан”.

Более адекватно воспринял происшедшее французский посол Морис Палеолог, который 5 (18) апреля пишет в дневник:
«Милюков говорит мне сегодня утром с сияющим видом:
– Ленин вчера совершенно провалился в Совете. Он защищал тезисы пацифизма с такой резкостью, с такой бесцеремонностью, с такой бестактностью, что вынужден был замолчать и уйти освистанным… Уже он теперь не оправится.

Я ему отвечаю на русский манер:
– Дай Бог!

Но я боюсь, что Милюков лишний раз окажется жертвой своего оптимизма. В самом деле, приезд Ленина представляется мне самым опасным испытанием, которому может подвергнуться русская Революция».
Через пару дней Палеолог добавит:
«Утопист и фанатик, пророк и метафизик, чуждый представлению о невозможном и абсурдном, недоступный никакому чувству справедливости и жалости, жестокий и коварный, безумно гордый, Ленин отдает на службу своим мессианистическим мечтам смелую и холодную волю, неумолимую логику, необыкновенную силу убеждения и уменье повелевать… Субъект тем более опасен, что говорят, будто он целомудрен, умерен, аскет. В нем есть, – каким я его себе представляю, – черты Саванароллы, Марата, Бланки и Бакунина».
Позднее Бьюкенен тоже прозрел и доказывал Милюкову, что Россия проиграет войну, если Ленину будет позволено «агитировать солдат дезертировать, захватывать землю и убивать». Милюков отвечал, что правительство выжидает психологически выигрышного момента для ареста Ленина, который уже недалек. За Лениным была установлена слежка со стороны контрразведки.

И особо он до поры не скрывался. Позднее даже прессе станет известно:
«Ленин жил у мужа своей сестры на Широкой улице, в д. № 48, кв. 24. Поселился Ленин в квартире сестры своей А. И. Елизаровой 8-го апреля текущего года. Зять Ленина, отставной коллежский секретарь Марк Тимофеевич Елизаров – директор одного из богатых пароходных обществ “Волга”… Квартира состоит из пяти комнат. В семье живет также другая незамужняя сестра Ленина, по паспорту Ульянова, 39 лет».
Эта квартира до июля была для Ленина домом.
«Квартира была наполнена всякими безделушками – зеркалами, веерами, скульптурками, которые Марк Тимофеевич привез из своего эпичного – через Японию и Индонезию – путешествия десятилетней давности. Сама Анна Ильинична ходила дома в настоящем японском кимоно…»
Ленин же в качестве повседневной одежды до июля носил
«полувоенный френч из зеленого сукна “с тиснеными кожаными пуговицами, похожими на футбольные мячики”, и зеленые же брюки… Он устраивал с одиннадцатилетним Горой “шумные игры”: бегал за мальчиком по комнатам, топая своими альпийскими, “с толстенными подошвами” ботинками и сшибая стулья».
Как свидетельствовала Анна Ильинична, квартира была еще и партийным штабом Ленина,
«очень много товарищей к нему приходило туда, очень много было разговоров… Жизнь пошла очень сутолочная, очень горячая, каждый день сидели в “Правде”, где я с ним работала. Народу бывало очень много. Он ездил на собрания».
Большевики в начале апреля являли зрелище расколотой, дезорганизованной силы. Поддержавшие Ленина с его «Апрельскими тезисами» сразу были скорее исключением, чем правилом. «Правда» не решилась публиковать «Апрельские тезисы». Бюро ЦК 6 (19) апреля вынесло по ним отрицательную резолюцию. Однако отказать Ленину и Зиновьеву во вхождении в состав редколлегии «Правды» было невозможно. 7-го «Тезисы» были напечатаны, но в сопровождении редакционных комментариев Каменева, где говорилось, что партия продолжает руководствоваться принятыми еще до приезда Ленина решениями Всероссийского совещания большевиков, отстаивая их «как от разлагающего влияния “революционного оборончества”, так и от критики т. Ленина». В тот же день Петербургский комитет большевиков тринадцатью голосами против двух и при одном воздержавшемся отверг «Тезисы». Не лучше была реакция региональных парторганизаций.

Но Ленина это не смущало. Отбиваясь каждый день через «Правду» от нараставших волн критики, он жестко и яростно собирал партию. Большевик Федор Никитич Самойлов, возглавлявший Иваново-Вознесенский Совет, запомнил заседание ЦК в первые дни после приезда Ленина в Москву, когда
«он был подобен грозному урагану и, быстро ходя взад и вперед по комнате, что называется, метал громы и молнии. Смысл его речи сводился приблизительно к тому, чтобы удержать его за фалды никому не придется, что грядущие события этого не позволят сделать, что пролетариат должен стать у власти и станет вопреки всем желающим удержать его от этого».
Прямо полемизируя с Каменевым в «Письмах о тактике», Ленин утверждал, отталкиваясь от опыта Парижской коммуны:
«Коммуна, к сожалению, слишком медлила с введением социализма. Действительная суть Коммуны не в том, где ее ищут обычно буржуа, а в создании особого типа государства. А такое государство уже родилось, это и есть Советы рабочих и солдатских депутатов!»
Девятого апреля Ленин публикует статью «О двоевластии»:
«Коренной вопрос всякой революции есть вопрос о власти в государстве… Надо ли тотчас свергнуть Временное правительство? Отвечаю: 1) его надо свергнуть – ибо оно олигархическое, буржуазное, а не общенародное, оно не может дать ни мира, ни хлеба, ни полной свободы; 2) его нельзя сейчас свергнуть, ибо оно держится прямым и косвенным, формальным и фактическим соглашением с Советами рабочих депутатов и главным Советом, Питерским, прежде всего; 3) его вообще нельзя “свергнуть” обычным способом, ибо оно опирается на “поддержку” буржуазии вторым правительством…»
Нужна борьба за революционные Советы.

Ленин 12 (25) апреля сообщал Карпинскому:
«Атмосфера здесь – бешеная травля буржуазии против нас. Среди рабочих и солдат – сочувствие. Среди социал-демократов победа “революционного оборончества” (теперь-де есть что защищать, республику против Вильгельма). Чхеидзе и Ко, Стеклов (вожди Совета рабочих и солдатских депутатов в Питере) вполне скатились к революционному оборончеству. Чхеидзе в блоке с Потресовым. Все воюют и вопят за “единство” всей РСДРП. Мы, конечно, против».
Тогда же Ганецкому и Радеку:
«Буржуазия (+Плеханов) бешено травят нас за проезд через Германию. Пытаются натравить солдат. Пока не удается: есть сторонники и верные… Надеемся вполне выправить линию “Правды”, колебнувшейся к “каутскианству”».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

На броневике (3)

Новое сообщение ZHAN » 03 дек 2020, 20:15

Встречи с партийным активом – в квартире на Широкой, у Стасовой, в редакции «Правды», помещении ПК – шли не переставая. 15 апреля тиражом в 50 тысяч экземпляров вышел первый номер газеты «Солдатская правда», органа Военной организации, которая изначально поддержала Ленина859. Сразу ставший благодаря своему театральному возвращению и обширной прессе «примой» российской политики, Ленин не упускал случая выступать на митингах, а у дворца Кшесинской они не прекращались ни на минуту. Неподалеку стоял и деревянный цирк «Модерн», в котором почти каждый вечер также проходили большевистские митинги.
Изображение

Ленин завораживающе воздействовал на солдатские и рабочие аудитории. Один из лидеров Военки, Невский, описывал солдатский митинг:
«Товарищи, здесь Ленин, он просит дать слово вне очереди.
– Дать, дать! Изменник, предатель! Позор! Позор! Дать! Дать! Слово ему! Позор! Дать! Слово ему! Ленин! Ленин!..

– Я Ленин, – начал ВИ, и гробовое молчание воцарилось среди всей этой массы, только что шумевшей и недовольной.

ВИ говорил недолго, минут тридцать, не больше, но уже минут через пять можно было слышать полет мухи – такое молчание воцарилось в огромном манеже. Солдаты и все мы стояли как прикованные. Что-то неуловимое пролетало по собранию, какая-то непонятная могучая сила сковала его, а между тем слова были так просты, так обыденны, речь была так суха, обороты так обыкновенны, как в жизни, – без украшений, без метафор, без пышный сравнений. И вместе с тем какое-то чудо совершилось с толпой, – она напряженно, с каким-то сверхъестественным вниманием слушала эти простые слова, еще плотнее придвинулась к трибуне…

ВИ умолк. Несколько мгновений продолжалось все то же гробовое молчание, толпа стояла все той же немой, покорной силой… Возник какой-то хаос: единодушный крик, рев, стон затопили манеж, и вся масса людей ринулась к трибуне, и не успели мы прийти в себя, как ВИ был в руках бушующей толпы. Ужас охватил меня, когда ВИ то показывался над толпой, то исчезал в ней, медленно продвигаясь к выходу в кипящих волнах людей. Ленина вынесли на руках и, несмотря на наши просьбы и увещания, долго еще несли рядом с автомобилем, который медленно отъезжал от манежа…».
Ленин поощрял любую тенденцию к разрушению действовавшей власти. Он призывал население к гражданскому неповиновению, армию – к неподчинению командованию, рабочих – к установлению контроля над фабриками, крестьян – к захвату частных земель.

«Слушая первые ленинские речи, я недоумевал, – делился своими личными ощущениями Степун, – он говорил изумительно убедительно, но и изумительно бессмысленно. Основною чертою психологии и идеологии его речей была не простота (настоящая простота внутренне всегда сложна), а какое-то ухарски-злостное упрощенчество. Его непобедимость заключалась не в последнюю очередь в том, что он творил свое дело не столько в интересах народа, сколько в духе народа, не столько для и ради народа, сколько вместе с народом, то есть созвучно с народным пониманием и ощущением революции как стихии, как бунта…».

Войтинский завидовал, как Ленину удавалось ловить «в насыщенном грозой воздухе те лозунги, которые могли бы стать громовой стрелой его воли».

Против «старых большевиков» Ленин искал и находил опору в молодой партийной поросли, в радикальных рабочих лидерах. Первой организацией, которая его полностью поддержала, стал влиятельный большевистский комитет Выборгской стороны. Там, равно как и у дворца Кшесинской, было опасно выступить с речью против Ленина – тащили в участок по обвинению в черносотенстве. В центре города нельзя было защищать Ленина – вели туда же, обвиняя в государственной измене. Взрывная поляризация общества, в центре которой стояла фигура Ленина, заставляла большевистских лидеров самоопределяться.

«Были ли у партии тогда разногласия с Лениным? Да, были, – напишет Сталин. – Как долго длились разногласия? Не более двух недель».

Перелом наступил на открывшейся 14 апреля Петроградской общегородской конференции РСДРП(б). Левый фланг партии уже доминировал. Председателем конференции был Зиновьев, товарищами председателя – радикалы из ПК Молотов и Николай Петрович Глебов-Авилов. Ленин, избранный почетным председателем, сразу взял быка за рога:
«Буржуазная революция в России закончена, поскольку власть оказалась в руках буржуазии. Здесь “старые большевики” опровергают: “Она не закончена – нет диктатуры пролетариата и крестьян”. Но Совет р. и с. депутатов и есть диктатура… Временное правительство должно быть свергнуто, – не все правильно это понимают. Если власть Временного правительства опирается на Совет рабочих депутатов, то свергнуть его “просто” нельзя. Его можно и должно свергнуть, завоевывая большинство в Советах».
Оппоненты Ленина были уже в меньшинстве – Каменев, Косиор, Калинин, Петриковский, пожалуй, все. Ленин беспощаден:
«Товарищ Каменев переходит на политику Чхеидзе и Стеклова».
Резолюция, несмотря на возражения Каменева, вышла в полном соответствии с «Апрельскими тезисами».

18 апреля (1 мая) партконференция взяла паузу. Большевики вывели на улицы Петрограда сотни тысяч людей, чтобы впервые отпраздновать Первомай по еще не введенному новому стилю – со всем мировым пролетариатом. Ленин шел в первых рядах колонны Выборгского района. Толпы заполнили Марсово поле, Исаакиевскую, Дворцовую и другие площади. Большевики производили первый смотр своим силам.

Выдающийся художник – «мирискусник» Александр Бенуа вышел прогуляться.
«На Марсовом поле ряд митингов (с кучками публики в 200–300 человек вокруг каждого оркестра) и десятки малюсеньких спорящих кружков. Основная тема – Ленин. В большинстве случаев происходит его защита от обвинений в подкупе Вильгельмом, но с оттенками, что с ним-де мы все же согласны не до конца… Зато омерзительны все выпады буржуа разных толков… Гнуснейший огонек паники в глазах, пена бешенства у рта, и при этом, разумеется, всякие громкие фразы и непременно призывы к расправе…».
Двадцатого апреля публикуется оборонческая нота Милюкова. Ленин в восторге:
«Карты раскрыты… Союз с английскими и французскими банкирами священен… Кто заключал этот союз с “нашими” союзниками, т. е. с англо-французскими миллиардерами? Царь, Распутин, царская шайка, конечно. Но для Милюкова и Ко договор этот – святыня».
В столице начались массовые выступления протеста.

Версия многих тогдашних противников большевиков: 20–21 апреля Ленин попытался осуществить вооруженный захват власти. Каноническая советская версия: мирные манифестации большевиков против ноты Милюкова власти пытались потопить в крови… Ленин засвидетельствует уже 24 апреля (7 мая):
«Это была попытка прибегнуть к насильственным мерам. Мы не знали, сильно ли масса в этот тревожный момент колебнулась в нашу сторону, и вопрос был бы другой, если бы она колебнулась сильно. Мы дали лозунг мирных демонстраций, а некоторые товарищи из Петербургского комитета дали лозунг иной, который мы аннулировали, но задержать не успели, масса пошла за лозунгом ПК».
Провластные силы в ответ устроили мощную патриотическую и антибольшевистскую манифестацию. Мария Ильинична рассказывала, что Ленин был в редакции «Правды», которая располагалась на Мойке у самого Невского проспекта.
«Прибежал кто-то из товарищей и убедил его уехать оттуда – враждебная манифестация была у самой редакции. На извозчике, в сопровождении солдата с винтовкой, ВИ уехал из редакции на квартиру одного знакомого на Невском, 3. В этой квартире было несколько комнатных жильцов. Когда ВИ вошел в прихожую, ему навстречу выбежали две барышни и, не узнав его (в комнате был полумрак), направились к выходной двери с возгласом:
– Идем бить Ленина».
Благоразумно отсидевшись вместе с другими большевистскими лидерами по домам, Ленин 22 апреля увел свои силы с улиц. Полагаю, в те дни он не собирался брать власть. Ленин впервые испытывал ее на прочность. Годом позже на VII съезде партии он позволит себе большую откровенность:
«События 20–21 апреля – своеобразное сочетание демонстрации с чем-то вроде вооруженного восстания».
У Ленина новые неотложные дела – апрельская конференция большевиков. Мария Михайловна Костеловская была делегатом от Москвы:
«В зал, где происходила регистрация вновь прибывающих, трудно было протискаться. Ильич сидел в дальнем углу с записной книжкой. Вид у него был озабоченный. Он зорко оглядывал всех вновь прибывающих и делал у себя в книжечке отметки… Верных голосов, очевидно, было мало, он их считал и записывал… Положение было весьма неопределенное. Но вот приехали уральцы с Я. М. Свердловым во главе… С их приездом сразу повеселело. Они стали организующим центром на конференции и подтянули к себе всех одиночек-ленинцев из всех других делегаций».
Большинство уже с ним. Рассказывал будущий член ПБ Андрей Андреевич Андреев:
«Многие, чтобы поближе увидеть Ленина, бросились к дверям и в коридор. Ленин, окруженный делегатами, на ходу разговаривал с ними; видимо, очень довольный, улыбающийся, под приветствия и аплодисменты он вошел в зал. Послышались голоса: “Ленину открыть конференцию”, – и В. И. Ленин прошел к столу президиума… Помню, никакой трибуны для оратора не было, а говорил Ленин, просто выйдя из-за стола президиума».
Ленин – докладчик по всем важным вопросам повестки дня, активный участник прений, автор большинства резолюций. Гопнер – делегат от Украины – замечала:
«Ленин выступил на конференции больше 20 раз. Между 20 и 24 апреля он ежедневно помещал в “Правде” от 3 до 7 статей (или проектов резолюций) на разные темы. Все время в перерывах за ним ходили группами делегаты, жаждавшие беседы с ним».
Но практически по каждому вопросу Ленину приходилось сталкиваться с противодействием, которое не всегда удавалось преодолевать.

В заглавном докладе Ленин, по сути, в очередной раз повторил «Апрельские тезисы». В качестве ближайшей задачи партии выдвинул лозунг: «Вся власть Советам!» Каменев выступал с содокладом от имени правой оппозиции, которую, кроме него, представляли Ногин, Рыков, Смидович и другие. Ленина обвинили в авантюризме в связи с событиями 20 апреля. Предлагали ужесточить контроль за Временным правительством, но не посягать на его власть. Ленин звучит и решительно, и примирительно:
«Меньшевики и Ко треплют слово «авантюризм», но вот у них-то действительно не было ни организации и не было никакой линии. У нас есть организация и есть линия. В тот момент буржуазия мобилизовала все силы, центр прятался. А мы организовали мирную демонстрацию… Теперь насчет контроля… Мы на контроль не пойдем. Довод: контроль без власти есть пустейшая фраза!.. Если я напишу бумажку или резолюцию, то они напишут контррезолюцию».
При этом выявилась и оппозиция Ленину слева – Бубнов, Георгий Ипполитович Оппоков (Ломов) и Сокольников, которые настаивали на немедленном решении задач социалистической революции. Но и правые, и левые на конференции быстро увяли, не выдержав ленинского напора и воздержавшись при голосовании основной резолюции – о войне:
«Эту войну можно окончить демократическим миром только посредством перехода всей государственной власти по крайней мере нескольких воюющих стран в руки класса пролетариев и полупролетариев, который действительно способен положить конец гнету капитала».
Встал вопрос о том, оставаться ли большевистской партии в Циммервальдском объединении или порвать с ним и создать новый Интернационал. Зиновьев предлагал остаться, Ленин назвал эту тактику «архиоппортунистической и вредной». Но победа была за Зиновьевым. Более того, за предложение Ленина проголосовал всего один делегат – он сам. Однако по аграрному вопросу была принята ленинская резолюция. Партия выступала за немедленную и полную конфискацию всех помещичьих земель в России (а также удельных, церковных, кабинетных); немедленный переход всех земель в руки крестьянства, организованного в Советы крестьянских депутатов; национализацию всех земель в государстве с последующей передачей права распоряжения землей в руки местных демократических учреждений.

Итог Апрельской конференции – Ленин почти собрал свою партию под свои знамена.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Есть такая партия

Новое сообщение ZHAN » 04 дек 2020, 20:24

Правительственные кризисы в 1917 году следовали один за другим.

«Два месяца – вот почти точно тот срок, на который вновь организовавшемуся правительству удавалось удержать над страной власть, становившуюся все более и более номинальной и фиктивной», – отмечал Милюков.

В начале мая он подал в отставку вместе с Гучковым, оказавшимся бессильным изменить «условия, угрожающие роковыми последствиями для свободы, безопасности, самого существования России». Во главе кабинета, где половину портфелей получили министры-социалисты, остался князь Львов, но реальное руководство сосредоточивалось в руках 35-летнего военного и морского министра Керенского и нового министра иностранных дел Терещенко.

Большевиков создание коалиционного правительства – с участием социалистов – устроило. Они оказались в роли единственной партии оппозиции, «стражей революции», и поэтому любые неудачи кабинета вели большевиков к власти.

«Перемена лиц ни к чему не приведет, надо переменить политику, – уверял Ленин. – Надо, чтобы у власти стал другой класс».

Во второй половине мая основные события разворачивались на съезде Советов крестьянских депутатов, где доминировали эсеры. Большевики требуют предоставить время Ленину для отдельного доклада. Долгие переговоры с Авксентьевым, и вот 22 мая вождь большевиков появляется на съезде.

«Мы хотим, – уверял Ленин, – чтобы сейчас, не теряя ни одного месяца, ни одной недели, ни одного дня, крестьяне получили помещичьи земли!.. Помещичья собственность была и остается величайшей несправедливостью. Бесплатное владение крестьянами этой землей, если владение это будет по большинству, не есть самоуправство, а есть восстановление права… Собственность на землю должна быть общенародной, и установить ее должна общегосударственная власть».

Питирим Сорокин не впечатлен:
«В лице этого человека было нечто, напоминавшее религиозных фанатиков-староверов. Он плохой и скучный оратор… Его речь была принята холодно, сам он, его личность вызывали враждебность аудитории, и после выступления он ушел в явном замешательстве».
Тем не менее Ленин внес большую сумятицу в работу съезда. Согласовать окончательную резолюцию долго не получалась.

В мае в Россию вернулся Троцкий, тоже восторженно встреченный трудящимися и засветившийся на митингах. Появление столь яркого актера на революционных подмостках заставило Ленина протянуть ему руку примирения. Лидер большевиков в компании Зиновьева и Каменева явился 10 мая на городскую конференцию межрайонцев Троцкого, предлагая им вступить в РСДРП(б) немедленно. Троцкий не соглашался ни на что иное, кроме слияния двух организаций в рамках новой партии. Немедленного объединения не состоялось. По большому счету, альянс с межрайонцами был предрешен: у них была слишком слабая организация, чтобы удовлетворить амбиции их лидера. В июле они вольются в большевистскую партию.

I Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов заседал три недели в здании Кадетского корпуса на Васильевском острове. У большевиков было лишь около 10 % мандатов. На открытии основным докладчиком выступал Церетели. Давая отпор противникам Временного правительства, он заявил:
«В настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место».
Ленин выступал следующим и отталкивался от речи Церетели:
«Он говорил, что нет в России политической партии, которая выразила бы готовность взять власть целиком на себя. Я отвечаю: «Есть!» Ни одна партия от этого отказываться не может, и наша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком (Аплодисменты, смех)».
«Содержание ленинской речи произвело на всех присутствующих, не исключая и некоторых большевиков, впечатление какой-то грандиозной нелепицы, – замечал Степун. – Тем не менее его выступление всех напрягло и захватило».

Ленин ответил на упреки в отсутствии программы и произнес слова, вызвавшие наибольший резонанс и наиболее жесткую критику:
«Наша программа по отношению к экономическому кризису состоит в том, чтобы немедленно – для этого не нужно никаких оттяжек – потребовать публикации всех тех неслыханных прибылей, достигающих 500–800 процентов, которые капиталисты берут по военным поставкам… Опубликуйте прибыли господ капиталистов, арестуйте 50 или 100 крупнейших миллионеров. Достаточно продержать их несколько недель, хотя бы на таких же льготных условиях, на каких содержится Николай Романов, с простой целью заставить вскрыть нити, обманные проделки, грязь, корысть, которые и при новом правительстве тысяч и миллионов ежедневно стоят нашей стране».
Смех зала, но Ленин не шутил. Обвинения большевиков, что они хотят сепаратного мира? Что вы!
«Мы говорим: выход из войны только в революции. Когда говорят, что мы стремимся к сепаратному миру, то это неправда. Мы говорим: никакого сепаратного мира».
Сепаратный мир большевики заключат уже после революции.

Керенский снисходителен:
«На том съезде я в первый и в единственный раз в своей жизни столкнулся с Лениным… Полностью отдавая себе отчет в оппозиционности съезда, Ленин не удержался от предложения очень простого способа решения социальной проблемы. Этот способ заключался в “аресте сотни крупнейших капиталистов”. Несмотря на энтузиазм, который это блестящее предложение всегда вызывало в народе, собиравшемся каждый день под балконом дворца Кшесинской… на съезде оно было встречено только смехом и свистом».
Войтинский тоже был в зале:
«Большевистская фракция восторженно аплодировала своему вождю. Но большинство делегатов слушало его с насмешливым любопытством. А на долю Керенского, выступившего с ответом Ленину, выпал шумный успех».
От своей речи и сам Керенский был в восторге.
«Не знаю, о чем думал Ленин, слушая меня. Даже не знаю, слушал ли или прислушивался к реакции присутствующих. Он не дождался конца моей речи, покинул зал с опущенной головой, с портфелем под мышкой, почти незаметно прошмыгнув между рядами. Безусловно, это был лучший выход для него и для его приспешников».
Керенский измерял успех громкостью аплодисментов единомышленников.

Умеренность съезда была в полной мере использована большевиками для перехвата политической инициативы в столице.

«Мысль о том, чтобы свести петроградских рабочих и солдат на очную ставку со съездом, навязывалась всей обстановкой, – свидетельствовал Троцкий. – Массы напирали на большевиков. Особенно бурлил гарнизон, опасавшийся, что в связи с наступлением его раздергают на части и расшвыряют по фронтам…».

6 июня на совместном заседании ЦК большевиков и военки Невский, Смилга настаивали, что пора брать арсенал, почту и телеграф. Каменев, Ногин и Зиновьев считали это чистой воды авантюрой. Победила точка зрения Ленина и Сталина, выступивших за проведение манифестации 10 июня и решение вопроса о власти уже по ходу дела – в зависимости от реакции противной стороны.

Планы большевиков просачиваются. Съезд запрещает на три дня уличные манифестации. Ленин созвал большевистскую фракцию Съезда и сыграл отбой. За что он имел бурное объяснение в Петербургском комитете, который открыто обвинял его в нерешительности и малодушии за отказ от вооруженной пробы сил. Ленин отбивался, уверяя в наличии у него информации о готовившемся военным командованием разгроме партии. «Правда» поставила Совет в известность, что большевики ни в настоящем, ни в будущем не собираются подчиняться его приказам, способным «наложить оковы на нашу агитацию». Объявив фактически войну Совету, партия провела всероссийскую конференцию своих военных организаций фронта и тыла («военки»).

Ленин в докладе о текущем моменте к решительным действиям не призывал. Но со стороны солдатских делегатов, в основном из Петрограда, звучали требования превратить конференцию в штаб вооруженного восстания. Было выпущено специальное воззвание весьма двусмысленного содержания:
«К выступлению Военная организация не призывает. Военная организация в случае необходимости призовет к выступлению в согласии с руководящими учреждениями нашей партии, Центральным Комитетом и Петербургским Комитетом».
Но на санкционированной Советом массовой акции 18 июня (1 июля) делегаты большевистской военной конференции вышли во главе полковых и заводских колонн. Демонстранты пронесли перед изумленными руководителями Временного правительства и самого Совета, стоявшими на трибуне на Марсовом поле, море красных флагов и лозунгов типа: «Долой 10 министров-капиталистов!», «Долой войну!» и т. д. Троцкий наблюдал:
«Делегаты съезда, собравшиеся на Марсовом поле, читали и считали плакаты. Первые большевистские лозунги были встречены полушутливо… Улыбка иронии застывала на лицах и затем медленно сползала с них. Большевистские знамена плыли без конца. Делегаты бросили неблагодарные подсчеты. Победа большевиков была слишком очевидна…».
Ленин доволен:
«Демонстрация развеяла в несколько часов, как горстку пыли, пустые разговоры о большевиках-заговорщиках и показала с непререкаемой наглядностью, что авангард трудящихся масс России, промышленный пролетариат и ее войска в подавляющем большинстве стоят за лозунги, всегда защищавшиеся нашей партией. Мерная поступь рабочих и солдатских батальонов. Около полумиллиона демонстрантов. Единство дружного наступления».
Столь же успешно для большевиков прошли в тот день манифестации в Москве, Киеве, Харькове, Екатеринославле, других городах.

Теперь большевики ждали повода для решительных действий. И он появился с возобновлением по настоянию союзников наступления российских войск на фронте 18 июня. Главный удар наносился на юго-западном участке – в направлении Львова. Наибольшего успеха добилась 8-я армия генерала Корнилова, чем вызвала патриотический подъем. Большевики приняли весть о наступлении как вызов. Ленин писал в «Правде»: «Наступление есть возобновление империалистической войны». Полную ответственность за это несут эсеры и меньшевики.

Лидеры большевиков шли по грани измены и не без оснований опасались за личную безопасность. В 20-х числах июня Ленин съехал с квартиры сестры и поселился у отца Елены Стасовой на Фурштадтской улице. А уже из этой – по сути, конспиративной – квартиры он 29 июня перебрался в Финляндию – на дачу к Бонч-Бруевичам на станцию Мустамяки, в 60 километрах от Петрограда. Уезжает «конспиративно», в компании младшей сестры и Демьяна Бедного, который раздобыл автомобиль.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Немецкий шпион?

Новое сообщение ZHAN » 05 дек 2020, 13:02

Вернется Ленин в Петроград с началом нового политического кризиса, который не замедлил себя ждать. Непосредственными его причинами стали провал наступления на фронте и события на Украине. К концу июня перестали поступать победные реляции: армия терпела поражение за поражением. И в Киеве Грушевский заявил, что теперь украинцы становятся творцами своей жизни. Ленин откликается:
«Ни один демократ, не говоря уже о социалисте, не решится отрицать полнейшей законности украинских требований».
В знак протеста против уступок по вопросу об украинской автономии 2 (15) июля в отставку подали четверо министров-кадетов.

Проблема украинского суверенитета, может, и интересовала пролетариев и солдат столицы. Но вывод ими был сделан другой: осталось убрать всего лишь пятерых оставшихся «министров-капиталистов» и – если нажать на соглашателей из числа эсеров и меньшевиков – власть перейдет к Советам. Начиная с 5 часов вечера 3 июля полки, батальоны, отдельные команды стали выходить из казарм на улицу – все при оружии, под красными знаменами, с оркестрами и большевистскими плакатами.

Вслед за 1-м пулеметным к особняку Кшесинской ближе к восьми вечера подтянулись части Московского, Гренадерского и Павловского полков. Требуют указаний. Сталин расскажет Шестому съезду партии, что с балкона выступали руководители Военной организации с призывом не выступать и вернуться в казармы.
«Их встречают гиком “долой!”, чего еще никогда не бывало. В это время показывается демонстрация рабочих под лозунгом “Вся власть Советам!”, для всех становится ясно, что удержать выступление невозможно. Тогда частное совещание членов ПК высказывается за то, чтобы вмешаться в демонстрацию, предложить солдатам и рабочим действовать организованно, идти мирно к Таврическому дворцу, избрать делегатов и заявить через них о своих требованиях».
Команда из пулеметного полка заняла Петропавловскую крепость.

Ночью за Лениным в Мустамяки послали гонцом Максимилиана Александровича Савельева из «Правды» и Военной организации. Старик быстро собрался и тут же выехал в столицу. Около 11 утра 4 июля поезд прибыл на Финляндский вокзал. До дома Кшесинской Ленин добирался на извозчике. К особняку Кшесинской начали подтягиваться кронштадтцы: всего на двух транспортах, шести баржах и буксирах Раскольников привел 6 тысяч моряков и рабочих.

Ленин появился на балконе и произнес весьма туманную речь о необходимости продолжать борьбу за установление советской власти, проявлять бдительность и стойкость. Призвал к «выдержке, стойкости и бдительности» и поделился уверенностью, что «лозунг “вся власть Советам” должен победить и победит, несмотря на все зигзаги исторического пути». Кронштадтцы двинулись к Таврическому дворцу и дошли как раз в тот момент, когда перед толпой выступал вызванный ею Чернов, министр Временного правительства. Рослый рабочий, поднося кулак к лицу Чернова, исступленно кричал:
«Принимай сукин сын, власть, коли дают!»
ЦИК Совета «в неописуемом возбуждении» отправил на выручку министра несколько видных своих членов из числа большевиков во главе с Троцким.
«Товарищи-кронштадтцы, краса и гордость русской революции! Я не допускаю мысли, чтобы решение об аресте министра-социалиста Чернова было вами сознательно принято… Кто тут за насилие, пусть поднимет руку…»
Никто даже не приоткрыл рта, никто не вымолвил ни слова возражения.
«Товарищ Чернов, вы свободны», – торжественно произнес тов. Троцкий.

Раскольников попытался
«выяснить дальнейшее назначение кронштадтцев. Наверху, на хорах, опоясывающих зал заседаний, встречаем ВИ… Ильич в хорошем настроении. Видно, широкий размах демонстрации, развернувшейся под нашими лозунгами, несомненный успех нашей партии его глубоко радуют».
Был ли у Ленина в те июльские дни план вооруженного восстания и взятия власти? :unknown:
Похоже, нет. Что такое восстание с планом, большевики покажут в Октябре. Многие свидетели событий отмечали их полную неорганизованность. Руководитель контрразведки Никитин считал:
«Восстание произошло экспромтом; оно не было подготовлено, что видно положительно из всех действий противника».
Вечером 4 июля большевики просто сыграли отбой. Почему? :unknown:
Судя по всему, из-за нерешительности Ленина. Зиновьев рядом с ним в Таврическом дворце.
«Выйдя с товарищами в коридор, Ленин задал не риторический вопрос о возможности взять власть:
– Не попробовать ли сейчас?

Немного подумал и, не дожидаясь реакции коллег, сделал вывод:
– Нет, сейчас брать власть нельзя, потому что фронтовики еще не наши. Сейчас обманутый либералами фронтовик придет и перережет питерских рабочих».
Зиновьев вспоминал, что и в последующие недели, скрываясь от правосудия, Ленин постоянно обращался к вопросу
«можно ли было все же 3–5 июля поставить вопрос о взятии власти большевиками? И, взвешивая десятки раз все за и против, каждый раз приходил к выводу, что брать власть в это время было нельзя».
Как отмечал Ленин позднее,
«мы не удержали бы власти ни физически, ни политически. Физически, несмотря на то, что Питер был моментами в наших руках, ибо драться, умирать за обладание Питером наши же рабочие и солдаты тогда не стали бы… Политически мы не удержали бы власти 3–4 июля, ибо армия и провинция, до корниловщины, могли пойти и пошли бы на Питер».
Около двух часов ночи в Таврическом дворце собираются члены большевистского ЦК, ПК, Военной организации и Межрайонного комитета РСДРП. Рассказывал Петровский:
«Народу пришло много. Появился Ленин. Приветствуя всех, он начал переходить от одной группы к другой».
Получено известие об отправке в столицу верных Временному правительству частей с Северного фронта. Руководители «военки» все еще настаивают: «Надо идти до конца». Но Ленин обрушивает на них град вопросов: «Назовите части, которые безусловно пойдут за нами? Какие колеблются? Кто против нас?»

И эти вопросы, как рассказывает Константин Мехоношин,
«сразу привели нас в трезвое состояние. Решено: после того, как воля революционных рабочих и солдат продемонстрирована, выступление должно быть прекращено. В духе этого решения составляется воззвание».
К Ленину кто-то подошел, вспоминал Петровский:
«– Владимир Ильич! Надо уходить. Подъезжают войска. Дворец окружает полиция. Вас могут арестовать.
Ленина окружили товарищи и так вышли с ним из здания. Партактив не состоялся».
Зиновьев запомнил, как после этого
«мы с ВИ мчимся на автомобиле из Таврического дворца в редакцию “Правды”… На крыльях и на подножках автомобиля с обеих сторон по нескольку наших моряков-большевиков, вооруженных до зубов, с наставленными штыками винтовок».
В редакции Ленин успевает вставить воззвание в уже готовый номер газеты. Через несколько минут редакция будет разгромлена. Полагаю, если бы Ленин задержался, его бы просто убили, как многих в ту ночь. Он ночует в квартире Елизаровых.
«Кажется, это последняя ночь в его жизни, которую он проводит более-менее “у себя” дома, как частное лицо».
Утром 5 июля «Живое Слово» вышло с заголовком «Ленин, Ганецкий и Козловский – немецкие шпионы». Был ли Ленин германским шпионом? Произошла ли Октябрьская революция на немецкие деньги? :unknown:
Спор давний. Аргументы и контраргументы сторон известны. Остается их напомнить.
Что же было у властей на Ленина и большевиков в июле 1917 года? :unknown:

Еще в конце марта к Никитину явился офицер филиала 2-го бюро французской разведки Пьер Теодор Лоран и вручил «список предателей из 30 человек, во главе которых стоит Ленин». В апреле при переходе линии фронта с немецкой стороны был задержан прапорщик 16-го Сибирского полка Д. С. Ермоленко. Он показал, что был завербован в концлагере для ведения пропаганды сепаратного мира в российских войсках. И офицеры немецкого Генштаба поделились конфиденциальной информацией о подрывной работе, которую ведут в России один из лидеров «Союза освобождения Украины» Александр Филаретович Скоропись-Иелтуховский и Ленин.

Понятно, что цена этой информации была невысока: никто и никогда не стал бы делиться информацией о своих «суперагентах» с пленным прапорщиком.

В списке доказательств получения Лениным немецких денег фигурировал факт резкого роста тиражей большевистских изданий.

Действительно, активность большевистской прессы весной – в начале лета 1917-го не могла не показаться подозрительной: чересчур быстрое становление «Правды», приобретение крупной типографии «Труд». Ленин писал Ганецкому 21 апреля (4 мая):
«Деньги (2 тыс.) от Козловского получены… В общем, выходит около 15-ти большевистских газет: в Гельсингфорсе, Кронштадте, Харькове, Киеве, Красноярске, Самаре, Саратове и др. городах. В Москве выходит ежедневная газета “Социал-Демократ». В Харькове, Кронштадте, Гельсингфорсе тоже ежедневные газеты».
К началу июля
«партия имела 41 печатный орган, из них 29 на русском и 12 на других языках».
Защитники Ленина утверждают, что «Правда» была прибыльным проектом: так, в июне расходы на ее издание составили 100 тысяч рублей, доходы от распространения – 150 тысяч; а кроме того, с марта по октябрь в фонд «Правды» поступило около полумиллиона рублей добровольных пожертвований. А многие большевистские издания публиковались за государственный счет, как то предполагала «Декларация прав солдата». Деникин писал, что
«вся эта социалистическая и, в частности, большевистская литература на основании пункта 6-го Декларации хлынула беспрепятственно в армию. Часть – стараниями всевозможных партийных “военных бюро” и “секций” Петрограда и Москвы, частью – при посредстве “культурно-просветительных комиссий” войсковых комитетов».
Для прессы денег хватало и без немцев.

В качестве источника средств для финансирования Ленина во всех версиях выступает правительство Германии, действительно тратившее на подрывные цели в государствах-противниках большие средства. В качестве передаточного звена называют Гельфанда (Парвуса). В том, что он работал на немецкую разведку, сомнений нет никаких. Ганецкий действительно работал в экспортной фирме Парвуса в Копенгагене. Контрагентом Ганецкого в Петрограде действительно была Екатерина Маврикиевна Суменсон, ранее работавшая у брата Ганецкого в Варшаве.

Никитин утверждает, что до конца июня им были перехвачены три письма от Ленина Парвусу.
«Содержание писем весьма лаконично… “работа продвигается очень успешно”, “мы надеемся скоро достигнуть цели, но нужны материалы”, “присылайте побольше материалов”… Не надо было быть графологом, чтобы, положив рядом с письмом рукопись Ленина, признать везде одного и того же автора».
Но были и заключения «двух присяжных графологов».

Еще одно направление расследования было связано с деятельностью активного члена Петросовета Мечислава Юльевича Козловского.

«С первых же шагов, – рассказывал Никитин, – нашими агентами было выяснено, что Козловский по утрам обходил разные банки и в иных получал деньги, а в других открывал новые текущие счета… Лоран вручил мне 21 июня первые 14 телеграмм, которыми обменялись Козловский, Фюрстенберг, Ленин, Коллонтай и Суменсон. Впоследствии Лоран передал мне еще 15 телеграмм».

Именно эти копии телеграмм, полученных от западных спецслужб, выступят одним из основных свидетельств для предъявления обвинения лидерам большевиков. Другими свидетельствами станут факты банковских проводок, которые осуществляли Козловский и Суменсон.

Словами Никитина – «демимонденка», дама полусвета, арестованная Суменсон
«во всем и сразу чистосердечно призналась… Она показала, что имела приказание от Ганецкого выдавать Козловскому, состоящему в то время членом ЦК партии большевиков, какие бы суммы он ни потребовал, и притом без всякой расписки…».
Ленин направит 11 июля в «Новую жизнь» письмо, где уверял, что никакой Суменсон «никогда и в глаза не видел». 20 сентября Суменсон отпустят под залог, после чего ее следы окончательно затеряются.

Защитники большевиков напоминают, что следствие Временного правительства потом установит только факт передачи от Суменсон за два года Козловскому гонорара в 25 424 рубля как юрисконсульту фирмы. Современный исследователь Геннадий Соболев писал о мемуарах Никитина:
«В данном случае автора подвела не память, а версия, предложенная французской разведкой в июне 1917 года и с готовностью принятая им».
А американский историк С. Ляндерс, проанализировав все 66 телеграмм (Никитин оперировал 29), пришел к выводу, что денежные переводы всегда шли из Петрограда в Стокгольм,
«но никогда эти средства не шли в противоположном направлении».
То есть деньги поступали на счет от российских покупателей импортных товаров, а затем уходили за рубеж для их оплаты (или просто выводились за рубеж).

Были еще две линии расследований, которые Никитин считал тогда незаконченными.
«Во-первых, досье компании “Сименс”. Отделение этого общества на юге России было закрыто по подозрению в шпионаже еще при старом режиме распоряжением генерал-губернатора Киевского округа. Членом правления “Сименса” состоял достаточно известный казначей партии большевиков – Красин… Второе незаконченное расследование относилось к тем деньгам, которые… германское правительство препровождало еще до революции через банк Сея в Швеции на нужды германских военнопленных в России».
Вот, собственно, на тот момент и все.

Данилкин не без оснований замечает:
«И хотя Ленина, несомненно, использовали немцы; и хотя запах измены – такой же едкий, как запах миндаля, распространявшийся в натопленных вагонах вокруг боевиков, возивших в 1905–1906-м из Европы на себе динамит в обычных пассажирских поездах, – ощущается в этой истории даже сейчас, Ленин не был “немецким агентом”».
Но, конечно, его деятельность в 1917 году была в интересах Германии, коль скоро фатально подрывала обороноспособность России.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

В бегах

Новое сообщение ZHAN » 06 дек 2020, 13:57

Продолжение истории расскажет Ленин:
«4-го июля, вчера днем, несколько большевиков получили от знакомых предостережение, что Алексинский сообщил комитету журналистов в Питере какую-то новую клеветническую пакость… Джугашвили (Сталин), член Центрального Исполнительного Комитета, давно знавший, как грузинский с.-д., тов. Чхеидзе, заговорил с ним на заседании ЦИК об этом новом гнусном клеветническом походе Алексинского… От своего имени, как председатель ЦИК, и от имени Церетели, как члена Временного правительства, Чхеидзе обратился тотчас по телефону во все редакции с предложением воздержаться от напечатания клевет Алексинского. Чхеидзе сказал Сталину, что большинство газет выразило готовность исполнить его просьбу…».
В искренности пораженческих настроений Ленина сомнений у руководителей Советов не было. Они знали его не одно десятилетие, как и его взгляды, и шпионом его не считали. Но то ли по недосмотру, а скорее всего специально, была забыта малоизвестная до той поры желтая газета «Живое Слово». На следующий день она станет самым дефицитным изданием в стране, поскольку именно она опубликует заявление Алексинского и Панкратова, которым спецслужбы сольют компромат: «Ленин и Ганецкий – шпионы».

Мария Ильинична запомнила, как утром 5 июля
«к нам пришел Я. М. Свердлов и, рассказав о происшедшем ночью, стал настаивать на необходимости для Ильича немедленно скрыться… Яков Михайлович набросил на брата свое непромокаемое пальто, они тотчас же ушли из дома совершенно незамеченными».
Свердлов привел Ленина на набережную реки Карповки, дом 25, квартира 18 – на квартиру Сулимова – одного из руководителей «военки». Открыла его супруга:
«Я увидела Я. М. Свердлова, а за ним стоял ВИ…
– ВИ останется у вас. Вы должны из дома не уходить, не оставлять ВИ. Вы за него отвечаете…
Мой муж, Сулимов С. Н., был в Кронштадте, мать с сыном – на даче…».
В тот день Ленин писал опровержение прочитанного в «Живом Слове», утверждая, что
«германские офицеры, чтобы склонить Ермолаенку к его бесчестному поступку, налгали ему бесстыдно про Ленина».
Особенно его возмутило, что его поставили на одну доску «с каким-то Иолтуховским (?) и “Союзом освобождения Украины”:
«от этого подозрительного, социал-патриотического «Союза» и Ленин, и все интернационалисты отгораживались публично много раз именно во время войны». «Никаких денег ни от Ганецкого, ни от Козловского большевики не получали. Все это – ложь, самая сплошная, самая грубая».
Как мы знаем, деньги от названных лиц Ленин получал, и не раз.

Подошли Зиновьев, Троцкий, Смилга, Томский, Бокий, рассказавшие, что в некоторых полках еще шла агитация за продолжение восстания, а особняк Кшесинской и Петропавловка готовятся к обороне.

«В.И., не колеблясь ни минуты, заявил, что сдача неизбежна и что затягивать дело – значит только увеличивать поражение. Настроение было достаточно подавленное», – замечал Зиновьев.

В беседе с Троцким Ленин в тот день интересовался: «Не перестреляют ли они нас?».

Плохо подготовленное и резко прекратившееся выступление могло иметь следствием полное исчезновение РСДРП(б) с политической сцены. Вызванные верные правительству воинские части быстро восстановили порядок. Временное правительство постановило всех участников беспорядков
«арестовать и привлечь к судебной ответственности как виновных в измене родине и предательстве революции».
Были заняты редакции и типографии «Правды» и «Солдатской правды». Моряки в Петропавловской крепости «утром 5 июля были окружены правительственными броневиками, и под угрозой расстрела им было предложено сдать винтовки». Вскоре захватят особняк Кшесинской, где, помимо всего прочего, хранились списки Военной организации большевиков. Для Ленина квартира Сулимовой становилась небезопасной.
«ВИ спросил меня, как часто попадается моя фамилия на бумагах “военки”. Я ответила, что моя подпись была на документах… Вспоминаю его слова:
– Вас, товарищ Сулимова, возможно, арестуют, а меня могут и подвесить»920.
«ВИ в сопровождении Надежды Константиновны ушел, пройдя в ворота, с самым безобидным видом помахивая зонтиком», – запомнила Сулимова. Лидер большевиков отправляется в бега. Записка Каменеву:
«Entre nous: если меня укокошат, я Вас прошу издать мою тетрадку: “Марксизм о государстве” (застряла в Стокгольме), синяя обложка, переплетенная… Думаю, что в неделю работы можно издать. Считаю важным, ибо не только Плеханов, но и Каутский напутали».
Публичная политическая деятельность Ленина продлилась всего три месяца. Впереди у него была четырехмесячная подпольная эпопея. Причем его маршрут так запутан, что даже непосредственные участники событий путаются в показаниях. По свидетельству Крупской, она вместе с супругом под охраной 6 июля перебирается на Выборгскую сторону. Молодой агрономше и давней знакомой Надежды Константиновны – Маргарите Васильевне Фофановой – было предложено приютить гостей на своей конспиративной квартире на Сердобольской улице, угол Большого Сампсониевского проспекта.

«Пришли Ленин, Сталин, Каменев и Лилина, – рассказывала она. – Минут через 20–30 приехал Подвойский с Зиновьевым… В столовой состоялось совещание. Оно закончилось поздно вечером».

Ленин рисовал катастрофические картинки разгрома партии. Обсудили за чаем ситуацию и решили пока оставаться на нелегальном положении.
«Сначала стоял вопрос о том, что Ленин останется ночевать на конспиративной квартире, но затем этот вопрос отпал, и ВИ покинул квартиру».
От Фофановой Ленин перешел на квартиру рабочего Василия Николаевича Каюрова. Отсюда днем он идет на Большой Сампсониевский в Выборгский райком, а оттуда на завод «Русский Рено», где в помещении сторожки находился завком. Здесь он встречается со Сталиным и членами исполнительной комиссии ПК. Вечером Ленин ушел к Полетаеву. А уже от него утром 7 (20) июля перебрался на 10-ю Рождественскую улицу к Сергею Яковлевичу Аллилуеву – рабочему Электростанции акционерного общества 1886 года. За его дочерью активно и небезуспешно ухаживал Сталин.

«У меня они оставались все трое – ВИ, Г. Зиновьев и его жена тов. Лилина», – писал Аллилуев.

Ленина обуяло желание сдаться на милость победителей. Ночью он передал через Каменева, что готов дать показания комиссии ЦИК. Рано утром следующего дня Каменев сообщил, что члены комиссии прибудут на условленную квартиру в 12 часов дня. Но события развивались стремительно. Большевистское восстание, совпавшее с немецким наступлением на фронте, подтолкнуло очередной правительственный кризис. Германская армия 6 (19) июля совершила Тарнопольский прорыв. Принявший командование Юго-Западным фронтом генерал Корнилов сообщал:
«Армия обезумевших темных людей, не ограждавшихся властью от систематического развращения и разложения, потерявших чувство человеческого достоинства, бежит. На полях, которых нельзя назвать полями сражений, царят ужас, позор и срам, которых русская армия еще не знала с самого начала своего существования».
На следующий день князь Львов ушел в отставку с поста Председателя правительства. ВЦИК Советов признал за Временным правительством «неограниченные полномочия и неограниченную власть». Керенский получил диктаторские полномочия, став министром-председателем, военным и морским министром (и поселился в Зимнем дворце, где работал за столом Александра III и спал в его же кровати). В сформированном им правительстве 10 министров из 17 принадлежали к партиям эсеров и меньшевиков.

Сразу же по поручению Керенского прокурорский надзор выписал ордера на арест Ленина, Зиновьева, Каменева и Троцкого. Квартира Анны Ильиничны стала местом паломничества спецслужб.
«Было восемь обысков, причем они приходили не так, как в царской России. Они не искали книжек, как раньше, не смотрели их, а они штыкам прокалывали матрасы, диваны, открывали сундуки, словно он где-либо мог лежать там».
Мария Ильинична рассказывал о первом обыске:
«Не найдя ничего, офицеры и солдаты удалились, уведя с собой Надежду Константиновну, М. Т. Елизарова, у которого кто-то нашел сходство с ВИ, и нашу прислугу…».
Крупская подтверждала:
«Нас забрали троих – меня, Марка Тимофеевича и Аннушку – и повезли в Генеральный штаб. Рассадили там на расстоянии друг от друга. К каждому приставили по солдату с ружьем… Но входит тот полковник, который делал у нас обыск…
– Это не те люди, которые нам нужны.

Если бы был Ильич, они бы его разорвали на части. Нас отпустили… Мы добрались до дому лишь к утру».
Ленин узнал обо всем от жены в середине дня 7 июня и написал заявление в бюро ЦИК:
«Я выражаю свой протест против этого… В случае приказа правительства о моем аресте и утверждения этого приказа ЦИК-том я явлюсь в указанное мне ЦИК-том место для ареста».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

В бегах (2)

Новое сообщение ZHAN » 07 дек 2020, 19:42

У Аллилуевых в это время были также Зиновьев, Сталин, Орджоникидзе, Ногин и москвичка Варвара Николаевна Яковлева. Ногин робко высказался за явку, Сталин, Крупская – против: дело до суда не дойдет. Ленин склонялся к явке. Появилась Стасова со свежими новостями: в Таврическом дворце говорят, что, по документам Департамента полиции, Ленин был провокатором царской охранки. Ленин еще больше захотел сдаваться властям и сказал жене:
«– Мы с Григорием решили явиться, поди скажи об этом Каменеву.
Я заторопилась.
– Давай попрощаемся, – остановил меня ВИ, – может, не увидимся уж».
Орджоникидзе и Ногин поехали в ЦИК договариваться об условиях явки Ленина и гарантиях безопасности, но услышали, что никаких гарантий никто не даст. Тут уже Ленин позволил себя уговорить. Он пишет новое послание:
«Мы переменили свое намерение подчиниться указу Временного правительства о нашем аресте… Никаких гарантий правосудия в России в данный момент нет… Отдать себя сейчас в руки властей, значило бы отдать себя в руки… разъяренных контрреволюционеров, для которых все обвинения против нас являются простым эпизодом в гражданской войне».
Готовилась эвакуация Ленина из Петрограда. В этой операции решающая роль была отведена рабочему Сестрорецкого завода Николаю Александровчу Емельянову, который напишет:
«Вместе с представителем ЦК мы обошли участок, на котором стоял мой дом неподалеку от станции Разлив. На участке густо росли березы, тополя, ели, сирень, фруктовые деревья. Участок был совершенно изолирован от остальной территории дачного поселка, с улицы не было видно, что происходит у меня дома. К участку примыкал пруд, соединявшийся протоком с озером Разлив. Летом, в период сенокоса, многие крестьяне-батраки приходили к нам в поисках заработка. Они обычно поселялись в шалашах из сена и ветвей. Это и навело нас на мысль укрыть В. И. Ленина у озера Разлив в шалаше под видом финского косца…»
Сталин взбил мыльную пену и гладко побрил Ленина. Впервые за 1917 год он меняет внешность. Зиновьев, не брившийся последние дни, постриг свою пышную шевелюру, оставив усы и бороду. Аллилуев дал Ленину серую пролетарскую кепку и свое рыжее пальто, в котором он
«походил на финского крестьянина или на немца-колониста. Зиновьеву досталось «пальто-клеш яркого пестрого рисунка», какое носили «прибалтийские коммивояжеры».
К Приморскому вокзалу пошли пешком, путешествие неблизкое, километров девять. Впереди рабочий-оружейник Вячеслав Иванович Зоф, за ним Ленин и Зиновьев, замыкали Аллилуев и Сталин. Шли мимо казарм, патрулей, караулов. Но обошлось… Мало кто знал, как выглядит Ленин, а тем более Зиновьев. В отличие от главного мастера PR того времени – Керенского – Ленин не снимался в кино, «Правда» фотографий не печатала, а на карикатурах в других газетах он обычно изображался большим и медведеподобным. Сопровождавшие остались, а Емельянов, Ленин и Зиновьев сели в последний, как его называли – «пьяный поезд».
«Мы вошли в последний вагон. Владимир Ильич сел на ступеньку и всю дорогу ехал так, чтобы в случае опасности можно было быстро спрыгнуть на ходу и скрыться… В Разлив поезд прибыл около трех часов ночи».
Беглецы благополучно добрались до дома Емельянова.
«В. И. Ленин поднялся по лестнице на чердак и решил, что безопасней всего будет скрываться там. Мы устроили Ильичу постель, а для работы поставили стол и два стула… Июль в том году стоял очень жаркий. На чердаке было душно, а свет проникал туда только через щели».
Утром переодели в рабочую одежду. Но оставаться в поселке было опасно – слишком на виду каждый сторонний человек. Поэтому за озером Емельянов нанял покос. Вместе с сыновьями выкосили участок, сложили большой стог, шалаш. Похоже, уже вечером 10 июля, одевшись как финские крестьяне, Ленин и Зиновьев – с рыболовными снастями, косами и граблями – сели в лодку. Полчаса на веслах – и десять минут пешком в глубь леса, до прогалины.

Зиновьев вспоминал:
«Усталый и измученный работой и передрягами, ВИ первую пару дней прямо наслаждался невольным отдыхом. Насколько позволяли конспиративные соображения, он делал прогулки, ходил купаться на Разлив, лежал на солнышке, беседовал с Н. А. Емельяновым».

«Первые дни ВИ не читал газет вовсе или прочитывал только политическую передовицу в “Речи”… В то время газеты, в том числе и “социалистические”, были полны россказней про “мятеж” 3–5 июля и главным образом про самого Ленина. Такое море лжи и клеветы не выливалось ни на одного человека в мире.
– Не надо портить себе нервы, – говорит Ильич. – Не стоит читать этих газет, пойдем лучше купаться».
«Прохладная звездная ночь, – напишет Зиновьев. – Пахнет скошенным сеном. Дымок от маленького костра, где варили чай в большом чайнике. Бродим с ВИ. Сначала Ильич молчалив и порою грустен, а потом оживляется и вслух набрасывает великие мысли… и смело рисует будущее. Вот кончен день. Ложимся в узеньком шалашике. Прохладно».

На связи были Александр Васильевич Шотман, Рахья и Орджоникидзе. Шотману доводилось и ночевать в Разливе.
«Несмотря на июль, ночные болотистые испарения давали себя знать. Я дрожал в своем летнем костюме от пронизывающего холода… Я долго не мог уснуть от холода, несмотря на то, что лежал рядом с ВИ, покрытый зимним пальто. После этого я в продолжение двух с лишним недель через каждые один-два дня приезжал к нему из Питера, привозил различные газеты и пр., организуя в то же время надежное убежище для более продолжительного и приличного его существования. Кроме меня… провизию, белье и пр. возила ему из города только А. Н. Токарева – петроградская работница».
Дни временной «политической смерти» Ленина (а многие были уверены, что его уже действительно нет в живых) оказались для него весьма плодотворными.
«Через некоторое время ВИ вытребовал в шалаш тетрадку своей незаконченной рукописи “Государство и революция” и здесь, лежа на животе или сидя на корточках, работал над этой рукописью».
Холодало.
«При первых же осенних дождях “крыша” стала все больше и больше протекать. К тому же в наше жилье все чаще стали забредать охотники, предполагая найти приют в шалаше… на вопросы отвечали как можно более односложно. ВИ притворился спящим. В каждом таком охотнике мы, естественно, заподозревали шпиона… Мы начали сворачиваться и готовиться к переселению».
А тем временем Каменев, Троцкий и Луначарский оказались в «Крестах», где уже находилось около двухсот руководителей «военки» и кронштадтцев. Коллонтай отправили в женскую Выборгскую тюрьму. Газеты полны сообщениями, что «по следу Ленина» пущены собаки, в их числе знаменитая ищейка Треф, а 50 офицеров «ударного батальона» поклялись: или найти этого “немецкого шпиона” – или умереть.

РСДРП(б) могли добить. Этого не произошло. Для того чтобы большевиков даже обезглавить, их лидеров прежде всего нужно было найти.

«Вывести в расход всех видных большевиков мы не могли, так как не знали, где они прятались, и совсем не имели охотников белого террора», – утверждал Никитин.

Против повальных репрессий в отношении большевиков выступили и советские лидеры. В глазах руководителей Совета большевики были не врагами, а скорее заблудшими друзьями. Гонения на большевиков лидеры Совета восприняли как угрозу себе.

«Сегодня изобличен большевистский комитет, завтра под подозрение возьмут Совет Рабочих Депутатов, а там и война с революцией будет объявлена священной», – возмущался Дан.

Большевизм уже широко разлился по стране, и остановить его арестами в Петрограде уже было невозможно.

Большевики в итоге оказались в весьма интересном – полулегальном – положении. То есть власть их вроде бы как преследовала. Но при этом не запрещала и вроде как не сильно замечала. С отъездом Ленина на партийном хозяйстве остался Сталин. Уже 13–14 (26–27) июля прошло первое после восстания совещание ЦК, ПК, военной организации, Московского городского и окружного комитетов РСДРП(б). Специально к этому совещанию Ленин прислал тезисы:
«1. Контрреволюция организовалась, укрепилась и фактически взяла власть в государстве в свои руки…».
«2. Вожди Советов и партий социалистов-революционеров и меньшевиков, с Церетели и Черновым во главе, окончательно предали дело революции, отдав его в руки контрреволюционерам и превратив себя и свои партии и Советы в фиговый листок контрреволюции…
3. Всякие надежды на мирное развитие русской революции исчезли окончательно… Лозунг перехода всей власти к Советам был лозунгом мирного развития революции, возможного в апреле, мае, июне, до 5–9 июля, т. е. до перехода фактической власти в руки военной диктатуры. Теперь этот лозунг уже неверен, ибо не считается с этим состоявшимся переходом и с полной изменой эсеров и меньшевиков».
Партии предлагалось отказаться от главного большевистского лозунга – «Вся власть Советам!» – и готовить вооруженное восстание.

На совещании новые ленинские тезисы вызвали жесточайшие споры. Володарский, Ногин и Рыков выступили против Ленина «по всем основным вопросам». Зиновьев из Разлива выразил свое несогласие с соседом по шалашу в письменном виде. Борьбу за ленинскую линию возглавили Свердлов, Молотов и Савельев, но проиграли. Альтернативная резолюция, предложенная Володарским, была тоже боевой. Но в ней ни слова не было сказано о снятии лозунга «Вся власть Советам!». Узнав на следующий же день о том, как его прокатили, Ленин сильно рассердился. Ситуация напомнила ему апрель. Но теперь появиться в Питере он не мог и поручил убедить партию в правильности своих идей Сталину.

Шестнадцатого июля большевики, якобы нелегально, возобновили занятия второй Петроградской конференции, прерванные событиями начала месяца. Выступавшему с докладом от ЦК Сталину не удалось убедить собравшихся в правильности новой линии вождя. Ленин продолжал настаивать:
«Лозунг перехода власти к Советам звучал бы теперь как донкихотство или как насмешка… Суть дела состоит в том, что власть нельзя уже сейчас мирно взять. Ее можно получить, только победив в решительной борьбе действительных обладателей власти в данный момент, именно военную шайку, Кавеньяков, опирающихся на привезенные в Питер реакционные войска, на кадетов и на монархистов…»
Напечатать статью удастся только через пару недель – отдельной брошюрой – в кронштадтской типографии.

РСДРП(б) вновь уже обзавелась печатным органом, 23 июля (5 августа) вышел первый номер газеты «Рабочий и солдат».

А уже 26 июля (8 августа) собрался Шестой съезд РСДРП(б). Воспоминания участников рисуют картину съезда партии, находящейся в глубоком подполье. Но вот заметка из «Петроградской газеты»:
«Вчера открыли заседание “всероссийского съезда большевистских и интернационалистических организаций”. Прибыло 100 делегатов, представляющих, как утверждают большевики, 150 000 членов партии… С докладом о политическом положении выступил товарищ Сталин. На съезде указывалось, что Ленин и Зиновьев вопреки сообщению газет за границу не выехали и находятся в постоянном контакте с центральным комитетом большевистской организации».
После политического отчета ЦК был поставлен вопрос о явке Ленина на суд. Володарский, Лашевич считали это целесообразным при условии предоставления Ленину гарантии безопасности, гласного ведения следствия. Съезд предпочел Лениным не рисковать.

Ленин вносил свой вклад в съездовскую дискуссию: 29 июля была опубликована его статья «Начало бонапартизма», где он писал:
«Классовая борьба между буржуазией и пролетариатом обострена до крайних пределов: и 20–21 апреля, и 3–5 июля страна была на волосок от гражданской войны… Все признаки указывают на то, что ход событий продолжает идти самым ускоренным темпом, и страна приближается к следующей эпохе, когда большинство трудящихся вынуждено будет доверить свою судьбу революционному пролетариату».
Революционная позиция лидера партии повлияла на окончательные решения.

От лозунга «Власть Советам» решено было отказаться, как выяснится – временно. Ключевой пункт политической резолюции, принятой в последний день съезда, гласил:
«В настоящее время мирное развитие революции и безболезненный переход власти к Советам стали невозможны, ибо власть уже перешла на деле в руки контрреволюционной буржуазии. Правильным лозунгом в настоящее время может стать лишь полная ликвидация диктатуры контрреволюционной буржуазии».
Наибольшее количество голосов при выборах в ЦК набрали Ленин и Зиновьев – по 132 голоса, Каменев и Троцкий – по 131.

Лидеры рейтинга продолжали свой бег от правоохранителей: Ленин перебирался в Финляндию. Переезд был подготовлен со всей тщательностью Емельяновым, Шотманом и Эйно Абрамовичем Рахьей, который работал помощником директора авиационного завода Ланского, а также по совместительству помощником начальника рабочей милиции Финляндской железной дороги. Первоначальный план предусматривал переход границы под видом сестрорецкого рабочего: многие из них жили на территории Финляндии. Емельянов на своем заводе раздобыл паспорт, куда надо было только вклеить фотографию. Но чтобы сделать Ленина неузнаваемым, нужен был парик. За Лениным охотились столь рьяно, что парики в стране свободно запретили продавать. Шотману пришлось раздобыть справку из драмкружка финских железнодорожников. В Разлив прибыл боевик и делегат V съезда Дмитрий Ильич Лещенко – с фотоаппаратом.
«Для съемки я ставил ВИ на колени, так как зеркальная камера устанавливается на руках без штатива, на уровне груди. ВИ, как видно из тогдашних снимков, – в парике и кепке, бритый, в каком-то невероятном одеянии. Узнать его по этим фотографиям очень трудно, что именно и требовалось для карточки на удостоверение».
Вскоре паспорт был готов. Но выяснилось, что план крайне рискован.

«Перейдя пешком в нескольких местах границу – от Белоострова на юг до Сестрорецка, – мы убедились, что этот способ ненадежен, так как при каждом переходе пограничники чуть ли не лупой просматривали наши документы и чрезвычайно внимательно сличали наши фотографии», – писал Шотман.

Появился новый план: Ленин поедет на паровозе в качестве кочегара под руководством проверенного машиниста Гуго Эриховича Ялавы. Предполагалось дойти до станции Левашово – от Разлива километров 10–12, откуда поездом поехать до станции Удельная, а там сесть на паровоз. Емельянов в полной темноте повел по одному ему ведомым проселкам и тропам, но сначала завел в реку, затем на горящий торфяник. А потом совсем заблудились. Ленин ругался нещадно. По звуку все-таки вышли к железной дороге, но гораздо ближе к финской границе, чем рассчитывали – у станции Дибуны, где оказались серьезные патрули.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

В бегах (3)

Новое сообщение ZHAN » 08 дек 2020, 21:08

Ленин и Рахья спрятались под насыпью, Емельянов и Шотман пошли на станцию, где выяснили, что последний поезд отходит в 1.30, то есть минут через пятнадцать. Тут же подошел юнкерский патруль, который заарестовал Емельянова (это был явно не его день), а прилично одетому финну Шотману предложил быстрее садиться на подходивший поезд. Тому ничего не оставалось делать, как сесть. Шотман был так расстроен, что проехал Удельную, возвращался пешком и только к трем утра добрался до конспиративной квартиры. Когда вошел, то не поверил своим глазам: на полу катались от смеха Ленин и Рахья. Оказалось, что, пока патруль возился с Емельяновым и Шотманом, эти двое стремительно вскарабкались по насыпи и вскочили в вагон. И нужную станцию они не пропустили.

Вечером на станции Удельная Ленин благополучно взобрался на паровоз Ялавы, который вспоминал:
«Условия не благоприятствовали нашему плану: ночь была светлая, паровоз шел на дровах, но зато мой помощник-финн ни слова не говорил по-русски. Я этому обрадовался, так как Ильич при случае мог сойти за кочегара».
Шотман и Рахья сели в прицепленный к нему поезд.
«Поезд подходит к границе, к станции Белоостров, предстоит двадцатиминутная остановка и тщательная проверка документов, а иногда и обыск».
Но машинист знал прорехи в системе пограничного контроля.
«Поезд едва остановился, как находчивый тов. Ялава отцепляет свой паровоз и уводит его куда-то в темноту за станцию… набирать воды. Мы чуть не аплодируем… Перед самым третьим звонком подходит паровоз, дает гудок, и минут через пятнадцать мы почти в полной безопасности на финляндской территории… Около станции Териоки нас ожидал с коляской брат Лидии Парвиайнен, у отца которой в 14 километрах от станции была приготовлена надежная квартира».
Артист Каарло Куусела, руководитель рабочего театра, гримировал лидера большевиков для дальнейшего путешествия:
«Мы приготовили Ленину маску, и она так удалась, что Ленин смеялся до упаду своему новому облику… Мы прибыли на станцию Териоки одновременно со скорым поездом. Едва успели купить билеты и вскочить в поезд, как он тронулся. Мы заняли первое попавшееся купе, которое оказалось пустым. Мы боялись даже говорить. Я показал Ленину на верхнюю полку, чтобы он шел спать… В половине шестого я умылся, оделся и разбудил Ленина. Он сразу вскочил на ноги. Но боже мой! Краска расползлась по его лицу и подбородку, а борода в нескольких местах отклеилась. Маску сразу восстановили, но бороду приклеить не удалось… Нам пришлось срочно удалять остатки бороды и краску, что было довольно трудно, так как у нас не было ни вазелина, ни теплой воды, а времени было в обрез, поезд уже подходил к Лахти, где нам надо было выходить. Кое-как удалось придать ему приличный вид. Оживленно беседуя по-фински, мы рука об руку вышли на перрон… По-фински говорил я, а Ленин только смеялся, что для постороннего уха звучало совершенно по-фински».
Из Лахти Ленин едет в Гельсингфорс, где для него было приготовлено жилье высочайшей степени надежности. Густав Семенович Ровио, у которого остановился Ленин 10 (23) августа, тогда занимал должность «полицмейстера» Гельсингфорса – и. о. начальника милиции.

«У меня была квартира (одна комната и кухня) на Хагнесской площади (дом 1, кв. 22), – напишет Ровио. – Так как ко мне никто не приходил, а моя жена в то время была в деревне, то мы и нашли самым удобным и безопасным сначала поселить Ленина у меня… Я чувствовал некоторое легкое возбуждение или азарт игрока, став вдруг квартирохозяином Ленина… Тем более что мне по службе чуть ли не каждый день приходилось иметь дело с контрразведкой Керенского».

Полагаю, не меньшее возбуждение чувствовал и Ленин, немедленно нашедший для Ровио занятие: раздобывать российскую прессу. Тот рассказывал:
«По вечерам я караулил на вокзале почтовый поезд, покупал все газеты и приносил Ленину. Он немедленно прочитывал их и писал статьи до поздней ночи, а на следующий день передавал их мне для пересылки в Питер. Днем он сам себе готовил пищу. Прожил у меня Ленин недели полторы; тогда Вийк нашел для него другую квартиру – у тов. Усниуса. Поздно вечером мы перевезли его туда. Но через несколько дней мне пришлось опять поселить Ленина у себя, так как тот товарищ, в квартире которого он поселился, неожиданно вернулся и потому квартира оказалась неудобной.

Когда Ленин прожил вновь у меня с неделю, мы нашли новую квартиру у Теле в бездетной семье рабочего Б.».
Это был машинист Артур Блумквист, который, как и его супруга Эмилия, ни слова не говорили по-русски. Ровио исправно ежевечерне продолжал приносить газеты.
«На этой квартире Ленин прожил все остальное время своего пребывания в Гельсингфорсе, приблизительно месяц или больше… когда он переехал в Выборг».
Кто знал о пребывании Ленина в Гельсингфорсе?
«Из русских товарищей, проживавших в Финляндии, знал только Смилга… Из финских товарищей знали лишь некоторые члены в ЦК, как Маннер, Куусинен, так я им сообщил и устроил свидание с ВИ… Шотман приезжал несколько раз. Он дал мне адреса, куда должны были доставляться письма, и вообще организовал почту в Питере».
Как видим, финнам Ленин доверял куда больше, чем соратникам по партии. В ненависти финских революционеров к любой действующей российской власти и их симпатиям к любым борцам с ней лидер большевиков мог быть уверен. В преданности соратников – нет. Ленина прятали, перемещали, доставляли обратно в Питер и в Смольный финны. Правда, дважды в Гельсингфорс пробиралась Крупская – проведать мужа.

Именно в Финляндии Ленин пытался закончить, пожалуй, самый главный труд свой жизни – «Государство и революцию». Наброски были сделаны ранее и содержались в знаменитой синей тетради, которую через финскую границу вез Шотман.

«Труд этот очень нехарактерен для Ленина: это не коллекция секретов партстроительства, не учебник по искусству восстания, не аналитический очерк современной политики, – тонко подметил Данилкин. – Однако именно здесь объясняется смысл революционной деятельности: как на самом деле выглядит марксистский “конец истории”, чем именно заменять старый, обреченный на разрушение, мир…»

Книга выглядит довольно нигилистической, а идеи не самыми свежими. Но здесь они соединены воедино. Исходную посылку Ленин взял из «Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта», где Маркс писал о судьбе государственной машины в революционные эпохи:
«Все перевороты усовершенствовали эту машину вместо того, чтобы сломать ее».
Отсюда Ленин вывел главный способ спасения победоносной революции от идущей за ней следом контрреволюционной реакции – уничтожить «бюрократически-военную машину» старого режима. На ее место должна быть установлена диктатура пролетариата («государство-коммуна») в форме республики Советов, которая для подавления меньшинства большинством введет «ряд изъятий из свободы» для угнетателей, эксплуататоров и капиталистов. Ленин утверждал, что это будет уже «полугосударство» – непосредственная демократия Советов «снизу доверху», лишенная не только признаков «буржуазной» демократии (разделения властей, всеобщего избирательного права), но и некоторых черт государственности как таковой (постоянной армии, полиции, чиновничества). Прямое участие трудящихся в управлении, выборность и сменяемость будут гарантией от бюрократизма и привилегий. Подробнее мы будем иметь повод обсудить эти идеи: вскоре наступит время их претворения в жизнь.

Теория теорией, но не забывал Ленин и о злобе дня. В «Рабочем и солдате» 29 июля (11 августа) он публикует «Начало бонапартизма», где отводит меньшевикам и эсерам
«прямо-таки роль шутов гороховых около бонапартиста Керенского. В самом деле, разве же это не шутовство, когда Керенский, явно под диктовку кадетов, составляет нечто вроде негласной директории из себя, Некрасова, Терещенко и Савинкова… продолжает политику скандально-возмутительных арестов, а Черновы, Авксентьевы и Церетели занимаются фразерством и позерством?»
К концу июля закончилась работа над законом о выборах в Учредительное собрание, который был самым либеральным из когда-либо появлявшихся на Земле. Но Ленин утверждал, что
«без новой революции в России, без свержения власти контрреволюционной буржуазии (кадетов в первую голову), без отказа народом в доверии партиям эсеров и меньшевиков, партиям соглашательства с буржуазией, Учредительное собрание либо не будет собрано вовсе, либо будет “франкфуртской говорильней”».
Ленин как в воду глядел. По согласованию с Советами Временное правительство 9 августа приняло решение перенести выборы на 12 ноября. История не отпустит этому правительству так много времени.

А прочитав в «Известиях Всероссийского Совета крестьянских депутатов» 19 августа «Примерный наказ, составленный на основании 242-х наказов, доставленных местными депутатами на 1-й Всероссийский съезд крестьянских депутатов», Ленин пришел в восторг: он получал в свои руки готовую программу в крестьянском вопросе, которую к тому же Временное правительство даже близко не сможет и не захочет реализовать.

Пока Ленин прятался в Финляндии, российское общество потянулось к твердой руке. Она угадывалась только у генерала Корнилова, который 18 июля стал Верховным главнокомандующим. Он потребовал передачи ему всей полноты военной и гражданской власти, введения в столице военного положения для подавления советской и большевистской оппозиции. Но Советы оставались основной политической опорой Керенского, а Корнилов – претендентом на пост руководителя страны. На словах разделяя призывы к наведению железного порядка, министр-председатель сознательно спровоцировал конфликт с Корниловым, обвинив его в государственной измене, что подвигло генерала к бунту. Он выдвинул к столице корпус генерала Крымова.

Организуя оборону Петрограда, само правительство и Совет должны были привести в движение массы рабочих и солдат. Совершенно открыто большевики вооружили рабочие дружины, получившие название Красной гвардии, с государственных складов им было выдано 40 тысяч винтовок.

«Та армия, которая поднялась против Корнилова, была будущей армией октябрьского переворота», – замечал Троцкий.

Корнилов был арестован, Крымов застрелился. Керенский принял пост главнокомандующего. Большевики стали героями дня.

Ленин 30 августа пишет записку в ЦК:
«Восстание Корнилова есть крайне неожиданный… и прямо-таки невероятно крутой поворот событий. Как всякий крутой поворот, он требует пересмотра тактики… Ни на йоту не ослабляя вражды к нему, не беря назад ни слова, сказанного против него, не отказываясь от задачи свержения Керенского, мы говорим: надо учесть момент, сейчас свергать Керенского мы не станем, мы иначе теперь подойдем к задаче борьбы с ним, именно: разъяснять народу (борющемуся против Корнилова) слабость и шатания Керенского… Теперь главным стало: усиление агитации за своего рода “частичные требования” к Керенскому – арестуй Милюкова, вооружи питерских рабочих, позови кронштадтские, выборгские и гельсингфорсские войска в Питер, разгони Государственную думу, арестуй Родзянку, узаконь передачу помещичьих земель крестьянам, введи рабочий контроль за хлебом, за фабриками и пр. и пр. … Неверно было бы думать, что мы дальше отошли от задачи завоевания власти пролетариатом. Нет. Мы чрезвычайно приблизились к ней, но не прямо, а со стороны».
Петроградский совет 31 августа (13 сентября) впервые принял резолюцию большевистской фракции: создание правительства без «буржуазии», декретирование республики, чистка армии от «контрреволюционеров», конфискация помещичьих земель, предложение мира всем воюющим сторонам. Керенский не мог игнорировать требования только что спасшей его «революционной демократии» – 1 (14) сентября Россия формально стала республикой. О, судьба России! – единоличным решением фактического, никем не избранного диктатора, которому все труднее было управлять страной.

После возобновленного Исполнительным комитетом требования об отпуске арестованных большевиков 4 сентября был освобожден под залог в 3 тысячи рублей Троцкий. 9 сентября Петроградский совет принял резолюцию, требовавшую дать
«товарищам Ленину и Зиновьеву (уклонявшимся от ареста) возможность открытой деятельности в рядах пролетариата».
Ленин на лету меняет тактику. Он возвращает лозунг: «Вся власть Советам!»:
«Компромиссом является с нашей стороны наш возврат к доиюльскому требованию: вся власть Советам, ответственное перед Советами правительство из эсеров и меньшевиков… Условием, само собой разумеющимся и не новым для эсеров и меньшевиков, была бы полная свобода агитации и созыва Учредительного собрания без новых оттяжек или даже в более короткий срок…».
К намеченному на 3 сентября пленуму ЦК Ленин пишет проект резолюции о политическом моменте, где доказывает, что
«критическое положение неизбежно подводит рабочий класс – и может быть с катастрофической быстротой – к тому, что он, в силу поворота событий, от него не зависящего, оказывается вынужденным вступить в решительный бой с контрреволюционной буржуазией и завоевать власть».
Каких-либо следов обсуждения этого проекта в ЦК не обнаружено.

Меж тем рост популярности РСДРП(б) шел лавинообразно, выражаясь в «большевизации» Советов. Вооруженные силы большевиков расширялись. Троцкий, возглавивший фракцию большевиков в Петросовете, был в восторге:
«Мы едва успевали за приливом, – вспоминал он. – Число большевиков в Петроградском Совете росло со дня на день. Мы уже достигали половины».

Смольный, куда Совет переехал из полностью загаженного Таврического дворца, все больше превращался в штаб-квартиру большевиков.

Проседание проправительственных сил вызвало у Ленина острое чувство нетерпения. 12–14 сентября он пишет из Гельсингфорса депешу в ЦК – «Большевики должны взять власть»:
«Получив большинство в обоих столичных Советах рабочих и солдатских депутатов, большевики могут и должны взять государственную власть в свои руки… Ибо, предлагая тотчас демократический мир, отдавая тотчас землю крестьянам, восстанавливая демократические учреждения и свободы, помятые и разбитые Керенским, большевики составят такое правительство, какого никто не свергнет. Большинство народа за нас… Вопрос в том, чтобы задачу сделать ясной для партии: на очередь дня поставить вооруженное восстание в Питере и Москве (с областью), завоевание власти, свержение правительства… Ждать “формального” большинства у большевиков наивно: ни одна революция этого не ждет… Взяв власть сразу и в Москве, и в Питере (неважно, кто начнет; может быть, даже Москва может начать), мы победим безусловно и несомненно».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

В бегах (4)

Новое сообщение ZHAN » 09 дек 2020, 22:33

И вдогонку «Марксизм и восстание»:
«Маркс самым определенным, точным и непререкаемым образом высказался на этот счет, назвав восстание именно искусством, сказав, что к восстанию надо относиться как к искусству, что надо завоевать первый успех и от успеха идти к успеху, не прекращая наступления на врага, пользуясь его растерянностью и т. д., и т. д.».
А именно,
«не теряя ни минуты, должны организовать штаб повстанческих отрядов, распределить силы, двинуть верные полки на самые важные пункты, окружить Александринку, занять Петропавловку, арестовать генеральный штаб и правительство, послать к юнкерам и к дикой дивизии такие отряды, которые способны погибнуть, но не дать неприятелю двинуться к центрам города; мы должны мобилизовать вооруженных рабочих, призвать их к отчаянному последнему бою, занять сразу телеграф и телефон, поместить наш штаб восстания у центральной телефонной станции, связать с ним по телефону все заводы, все полки, все пункты вооруженной борьбы и т. д.»
Вождь вновь сильно шокировал большевистское руководство, породив новый тур внутрипартийных разногласий. Письма Ленина обсуждались в ЦК 15 (28) сентября. 6 голосами против 4 и при 6 воздержавшихся было принято удивительное решение: уничтожить все экземпляры писем Ленина, кроме одного. Партия о них почти не узнала, если не считать выступлений ряда членов ЦК в разных аудиториях.

И на последующих заседаниях ЦК – вплоть до 10 (23) октября – вопрос о восстании больше вообще не поднимался. Большевистское руководство не спешило с реализацией ленинских директив, не только опасаясь повторения июльских событий, но и в надежде на продолжавшийся прилив сил партии, который мог позволить взять власть более безболезненно и хотя бы с видимостью законности.

Ленин рвется к центру событий. Ровио вспоминал:
«В один прекрасный день ВИ объявил мне, что он хочет ехать в Выборг и я должен достать ему парик, краску для бровей, паспорт и устроить квартиру в Выборге».
Нашел мастера по парикам, рано утром прокрались к нему по безлюдным улицам. Парикмахер взялся было омолодить Ленина, однако он категорически потребовал седой парик, несмотря на все удивленное причитание мастера.
«Потом я достал через своих товарищей краску для бровей и финский паспорт и предоставил все это ВИ. Квартиру в Выборге я попросил подыскать депутата Хуттунена».
Это была «самоволка».

«Без ведома ЦК и моего, ВИ при содействии Э. Рахья переехал из Гельсингфорса в Выборг, по-видимому, намереваясь пробраться в Петроград, – вспоминал Шотман. – Узнав об этом, я немедленно поехал в Выборг и застал Ленина на квартире финского товарища, Латукка, в чрезвычайно возбужденном состоянии. Одним из первых вопросов, который он задал мне, как только я вошел к нему в комнату, был:
– Правда ли, что Центральный комитет воспретил мне въезд в Петроград?

Когда я подтвердил, что такое решение действительно есть… он потребовал у меня письменное подтверждение этого постановления».

Шотман написал полушутливую расписку.
«Взяв от меня этот “документ”, ВИ бережно сложил его вчетверо, положил в карман и затем, заложив руки за вырезы жилета, стал быстро ходить по комнате, повторяя несколько раз:
– Я этого так не оставлю, так этого я не оставлю!».
В день открытия Демократического совещания (участвовали социалистические партии) 14 (27) сентября пресса писала:
«Положение изменилось, и Ленин прибыл в Петроград, как говорят, из Финляндии. В тот же день вождь большевиков имел совещание со своими политическими друзьями…»
Правительство отдало распоряжение арестовать Ленина и Зиновьева «при входе в здание театра». Но Ленин не рисковал пока приезжать в Петроград. И он был крайне возмущен самим фактом участия его партии в работе Демократического совещания, доказывая, что
«большевики не должны были дать занять себя явными пустяками, явным обманом народа с явной целью притушить нарастающую революцию посредством игры в бирюльки».

«Надо уйти в Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, уйти в профессиональные союзы, уйти вообще в массы. Надо их звать на борьбу. Надо им дать правильный и ясный лозунг: разогнать бонапартистскую банду Керенского».
Демократическое совещание открылось в Александринском театре, большевики – свыше трети всего состава. Ленин в двух номерах «Рабочего пути» публикует статью «Задачи революции», в которой открыто излагает свои цели – Советам взять власть – и предлагает эсерам и меньшевикам присоединиться к их реализации.
«Перед демократией России, перед Советами, перед партиями эсеров и меньшевиков открываются теперь чрезвычайно редко встречающаяся в истории революций возможность обеспечить созыв Учредительного собрания в назначенный срок без новых оттяжек, возможность обезопасить страну от военной и хозяйственной катастрофы, возможность обеспечить мирное развитие революции. Советам в этом случае обеспечена поддержка девяти десятых населения страны и всей армии».
На выборах нового Исполкома Петроградского Совета председателем избран Троцкий, в его президиуме оказываются 13 большевиков, 6 эсеров и 3 меньшевиков. Но руководство общероссийского Совета остается эсеро-меньшевистским. И оно решает отложить II съезд Советов до 20 октября (2 ноября).

«Это почти равносильно отсрочке до греческих календ при том темпе, каким живет Россия», – возмущен Ленин.

Ему вообще предельно претит легалистская позиция ЦК, не желающего предпринимать решительных действий до съезда Советов. Ленин вновь апеллирует ко второму эшелону партийного руководства. 27 сентября (10 октября) он пишет председателю Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии Ивару Тенисовичу Смилге:
«…партия должна поставить на очередь вооруженное восстание… Кажется, единственное, что мы можем вполне иметь в своих руках и что сыграет серьезную военную роль, это финляндские войска и Балтийский флот. Не терять времени на “резолюции”, а все внимание отдать военной подготовке финских войск + флота для предстоящего свержения Керенского».
Не надеясь на цековские каналы коммуникаций, которые всячески фильтровали его радикальные призывы, Ленин просил Смилгу перепечатать письмо и доставить его «питерцам и москвичам».

Антиправительственные настроения захватывали все слои населения. Княгиня Ольга Палей писала:
«Куда ни кинь, большевистские агенты. На каждом углу они собирались и бунтовали зевак, понося Временное правительство. Признаться и я, ненавидя Керенского и Савинкова, прислушивалась не без сочувствия… И многим стало казаться, что уж лучше Ленин со своей красной шайкой, чем ненавистный Керенский».
Деньги обесценились настолько, что рабочие переставали трудиться, убегая в деревню, производительность резко падала. Стало физически не хватать угля, металла. Отгрузки в столицу продовольствия к осени не превышали четверти от потребного, на каждую карточку отпускалось по ½ фунта муки в день. Крестьянство повсеместно восприняло революцию прежде всего как начало реализации мечты о «черном переделе», ожидая только сигнала сверху на захват чужой земли. Не дождавшись, осенью мужик сам начал решать аграрный вопрос силой.

Вразнос пошла страна. На Дону и на Кубани – казачьи республики, Советы разогнаны. Финляндия провозгласила автономию и требовала вывода русских войск со своей территории. Украинская Рада объявила о включении в свой состав земель Юга России, приступила к формированию собственной армии и готовила сепаратный мир с Германией. Кавказ и Сибирь требовали для себя отдельных учредительных собраний. И по всему пространству необъятной страны прокатывались беспорядочные волны дезертиров.

Сводка донесений о настроении действующей армии за 15–30 октября:
«Главными мотивами, определяющими настроение солдатских масс, по-прежнему является неудержимая жажда мира, стихийное стремление в тыл, желание поскорее прийти к какой-нибудь развязке.
Ленин напишет, что
«в армии большевики имели уже к ноябрю 1917 года политический “ударный кулак”, который обеспечивал им подавляющий перевес сил в решающем пункте в решающий момент».
Власть готовила созыв Предпарламента как предтечи Учредительного собрания. Ленин настаивал:
«Участие нашей партии в “предпарламенте” или “Демократическом совете” или “Совете республики” есть явная ошибка и отступление от пролетарски-революционного пути».
Центральный Комитет уже готов следовать ленинским установкам. В его протоколе за 5 (18) октября записано:
«После дискуссии принимается всеми против одного решение уйти из Предпарламента в первый же день по прочтении декларации».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Прорыв к власти

Новое сообщение ZHAN » 10 дек 2020, 20:47

Намерение свергнуть правительство и так активно обсуждалось на каждом углу. Уже в сентябре появились в прессе статьи, где рассматривались возможные перспективы прихода к власти большевиков. Популярный обозреватель «Русской Воли» Борис Мирский писал 23 сентября:
«Истерические кликуши из лагеря меньшевиков считают Ленина фантазером, утопистом, чуть ли не маньяком. Да ничего подобного! Он трезвый русский социалист, он истинно реальный политик… Большевики победят. За большевиков логика, за большевиков сила. Их логика – желудок, их сила – кулак».
Но в основном о шансах большевиков писали в ироничном ключе. Передовица «Речи» 16 сентября утверждала, что
«несмотря на весь словесный вздор, на хвастливые фразы, на демонстрацию самоуверенности, большевики, за исключением немногих фанатиков, храбры лишь на словах… Лучшим способом на долгие годы избавиться от большевизма, извергнуть его, было бы вручение его вождям судеб страны».
Даже подобные публикации, скорее, играли на руку большевикам, поскольку внушали мысль о них как более чем реальной политической силе.

Не случайно, что и Ленин терял терпение. Как мы помним, еще в 20-х числах сентября он перебрался из Гельсингфорса в Выборг, чтобы быть ближе к месту главного политического действа, и начал торопить события. Ялава вспоминал, как к нему пришел Рахья:
«– Ильичу не сидится в Финляндии, рвется в Россию. Сейчас он живет в Выборге у тов. Латукки, и его необходимо переправить в Питер.

Я согласился это дело взять на себя. На этот раз условились по-другому: до станции Райвола Ильич доедет местным поездом, а потом, переодевшись рабочим, пересядет ко мне на паровоз… В 1 час ночи на станции Райвола Ильич сел опять ко мне на паровоз, а тов. Рахья – в вагон. Помощник у меня был тот же самый. Ехали благополучно. На станции Удельная Ильич слез…».
Удельная, считай, в черте города.

Возвращение Ленина в Петроград было окружено такой секретностью, что до сих пор неизвестно, когда же он приехал. Даже в воспоминаниях Крупской можно найти две даты – 7 (20) и 9 (22) октября. Что уж говорить о других авторах.
«В лениноведении существовали даже две “партии” историков – “сентябристы” и “октябристы”: в сентябре вернулся Ленин или в октябре».
Хозяйка последней подпольной квартиры Ленина Фофанова называет время его приезда –
«в пятницу 22 сентября вечером».
Правда, по этой логике датой приезда могла с таким же успехом быть и следующая пятница – 29 сентября (12 октября). Шотман пишет:
«Проживая с конца сентября в Лесном, ВИ время от времени встречался с некоторыми членами ЦК»975.
Конец сентября называет и Рахья.

Появление в 1930-е годы официальной даты приезда Ленина – 7 (20) октября – понятно. Не мог же Ленин, всегда настаивавший на партийной дисциплине, вернуться в Питер до соответствующего разрешения ЦК от 3 (16) октября. А после ему понадобилось время, чтобы добраться до столицы. И не мог же Ленин сразу по возращении не пригласить своего самого преданного соратника – Сталина. Официальная дата их первой встречи после вынужденного отсутствия Ленина – 8 (21) октября. В сталинской трактовке революции все должно было сходиться. В «Кратком курсе» было зафиксировано: «7 октября Ленин нелегально приехал из Финляндии в Петроград». Вслед за этим дата вошла во все ленинские биохроники и примечания к собраниям сочинений.

В Петроград воинствующий атеист Ленин вернулся в облике пожилого лютеранского пастора с густой седой шевелюрой. Адреса Ленина не знали даже члены ЦК, а остановился он у Фофановой в большом доме на углу Сампсоньевского и Сердобольской. Будем отталкиваться от хронологии, предложенной квартирной хозяйкой.
«В пятницу 22 сентября возвратился из Выборга Ленин и поздно вечером, имея посланные ему заранее ключи, открыл нашу входную дверь, вместе с Надеждой Константиновной вошел в квартиру. Они прошли в приготовленную для ВИ комнату – последнюю от входа в квартиру».
Могли приходить к нему супруга, сестра и Рахья, никаких совещаний на этой квартире Ленин не проводил. Фофанова вспоминала, что он накричал на нее и за присутствие в конспиративной квартире посторонних (педагогов), и за то, что по их уходу назвала его Владимиром Ильичем.
– А вот совсем и не так: я Константин Петрович Иванов, рабочий Сестрорецкого завода. Прочитайте, – он протянул ей паспорт, – заучите и называйте меня: Константин Петрович. Маргарита Васильевна, и если я к вам в столовую буду приходить без парика – гоните меня, я должен к нему привыкать!
Ленин также попросил не заклеивать бумагой – на зиму – окно в комнате Фофановой, поскольку рядом с ней проходила водосточная труба, которой он собирался в случае опасности воспользоваться для бегства (черного хода не было). И аккуратно выломать две доски в заборе – чтобы держались, но в нужный момент их можно было раздвинуть. Ленин занял самую большую комнату, принадлежавшую хозяйке. Всегда запирался в ней на ключ и даже Фофанову пускал только по условному стуку. Впрочем, сам Ленин порой нарушал законы конспирации: слишком громко разговаривал и смеялся, вышагивал по комнате в отсутствии хозяйки, чем мог привлечь внимание соседей. А однажды Крупская обнаружит на лестничной площадке кузена Фофановой – студента Политеха, который позвонил в дверь, и ему ответил мужской голос. Студент решил, что в квартире воры. Крупской удалось заморочить студенту голову, но потом она строго отчитала супруга за его забывчивость.

Ленин получает информацию из свежих газет, которые ему к десяти утра приносит Фофанова, и пишет – по десять-двенадцать страниц ежедневно. Постоянно заканчивались чернила. Его заметки, письма, статьи, в которых он говорит о себе как о «постороннем», «публицисте», находящемся вне основного русла истории, свидетельствует о кипящей злобе от изоляции от основных центров принятия решений. Вечерами вели беседы о политике и сельском хозяйстве. Фофанова – агроном.
«– Первую неделю, Маргарита Васильевна, вам будет трудно, – пообещал Ленин. – Вам придется и утром, и вечером выходить по поручениям. А вот через недельку в помощь к вам будет приходить вечерами товарищ, он освободит вас от вечерних поручений.

И действительно через неделю… пришел товарищ. Это был Эйно Рахья, который и стал вечерним связным и провожатым ВИ во всех его выходах из конспиративной квартиры».


Фофанова зафиксировала куда большую активность Ленина, чем его биохроники. По ее подсчетам, он покидал квартиру – до Смольного – аж 9 раз.
«Первый выход ВИ был в субботу вечером 30 сентября. В этот день около 7 часов вечера пришел Э. Рахья. Это был первый выход Ленина на квартиру тов. Кокко, члена Выборгского комитета РСДРП(б). Расстояние от конспиративной квартиры до квартиры Кокко примерно 15–20 минут ходьбы (Выборгское шоссе, д. 14, кв. 23). Здесь Ленин встретился со Сталиным. Рахья вспоминает, что во второй раз, когда ВИ выходил из конспиративной квартиры, он опять посетил квартиру Кокко. Там он встретился с Троцким. По моим предположениям, это было 3 октября, во вторник. С этого свидания ВИ, как и с предыдущего, пришел домой около 10 часов вечера».
Ленин все более интенсивно бомбардировал партийные инстанции требованиями форсировать вооруженный мятеж. 1 (14) октября он закончил писать большую статью «Удержат ли большевики государственную власть», где утверждал, что партия
«не имела бы права на существование, была бы недостойна считаться партией, была бы жалким нолем во всех смыслах, если бы она отказалась от власти, раз имеется возможность получить власть».
Одновременно Ленин заканчивает статью «Кризис назрел», первые главы которой были предназначены для печати, а две последние – исключительно «для раздачи членам ЦК, ПК, МК и Советов». Открытая часть статьи выйдет в «Рабочем пути» в день открытия Предпарламента – 7 (20) октября:
«Что вместе с левыми эсерами мы имеем теперь большинство и в Советах, и в армии, и в стране, в этом ни тени сомнения быть не может… Кризис назрел. Все будущее русской революции поставлено на карту».
Статью перепечатали большевистские газеты по всей стране.

В части же, адресованной только партийному активу, Ленин с возмущением писал, что
«у нас в ЦК и в верхах партии есть течение или мнение на ожидание съезда Советов, против немедленного взятия власти, против немедленного восстания. Надо побороть это течение или мнение. Иначе большевики опозорили себя навеки и сошли на нет, как партия… “Ждать” съезда Советов есть полный идиотизм, ибо это значит пропустить недели, а недели и даже дни решают теперь все. Это значит трусливо отречься от взятия власти, ибо 1–2 ноября оно будет невозможно (и политически, и технически: соберут казаков ко дню глупеньким образом “назначенного” восстания)…

Победа восстания обеспечена теперь большевикам: 1) мы можем (если не будем “ждать” Советского съезда) ударить внезапно и из трех пунктов, из Питера, из Москвы, из Балтийского флота; 2) мы имеем лозунги, обеспечивающие нам поддержку: долой правительство, подавляющее крестьянское восстание против помещиков! 3) мы в большинстве в стране; развал у меньшевиков и эсеров полный; 4) мы имеем техническую возможность взять власть в Москве (которая могла бы даже начать, чтобы поразить врага неожиданностью); 5) мы имеем тысячи вооруженных рабочих и солдат в Питере, кои могут сразу взять и Зимний дворец, и Генеральный штаб…

Видя, что ЦК оставил даже без ответа мои настояния в этом духе с начала Демократического совещания, что Центральный Орган вычеркивает из моих статей указания на такие вопиющие ошибки большевиков, как позорное решение участвовать в Предпарламенте, как предоставление места меньшевикам в президиуме Совета и т. д. и т. д. – видя это, должен усмотреть тут “тонкий” намек на нежелание ЦК даже обсудить этот вопрос, тонкий намек на зажимание рта и на предложение мне удалиться.

Мне приходится подать прошение о выходе из ЦК, что я и делаю, и оставить за собой свободу агитации в низах партии и на съезде партии».
Следуя своему обещанию-угрозе, Ленин направил письма одинакового содержания напрямую в Петербургский и Московский комитеты партии:
«…Промедление становится положительно преступлением. Большевики не вправе ждать съезда Советов, они должны взять власть тотчас».
Протоколы ЦК не оставили никаких следов обсуждения адресованных ему секретных глав статьи «Кризис назрел». Может, и обсуждались они тайно, хотя никто из членов ЦК никогда об этом не вспомнит. Но 3 (16) октября было вынесено постановление «Об Ильиче»:
«Принято решение предложить Ильичу перебраться в Питер, чтобы была возможной постоянная и тесная связь».
Это могло означать или то, что позиция Ленина представлялась настолько неадекватной, что ему предлагалось опуститься на землю. Или имелась в виду необходимость в каждодневных консультациях с вождем. В любом случае ситуация в Петрограде изменилась настолько, что угроза жизни Ленина представлялась явно меньшей, чем в июле – сентябре.

А вот на заседании Петербургского комитета письмо обсуждалось 5 (18) октября. Основной докладчик – Володарский – был категорически против восстания. Но до голосования дело не доходит – постановили подождать с решением до третьей общегородской конференции, которая открывалась через два дня. Ленин предлагал принять на ней резолюцию:
«Конференция настоятельно просит ЦК принять все меры для руководства неизбежным восстанием рабочих, солдат и крестьян для свержения противонародного и крепостнического правительства Керенского».
Московский комитет большевиков собрал руководящий состав 7 (20) октября.
«Собрание закончилось тем, что все согласились, что выступать мы сейчас не можем и что нужно сугубо усилить работу Военной организации и в печати».
Но 10 (23) октября Московская общегородская конференция большевиков выступила за свержение правительства Керенского и предложила принять меры к «приведению революционных сил в боевую готовность». Московское областное бюро вынесло жесткую резолюцию против ЦК, обвиняя его в нерешительности и внесении замешательства в ряды партии.

На 7 (20) октября Фофанова относила третий выход Ленина из конспиративной квартиры – на частное совещание нескольких членов ЦК
«у машиниста Ялавы (Ломанский переулок, д. 4 б, кв. 29). На этом заседании были М. И. Калинин, Зиновьев, Троцкий, Каменев. По словам Л. П. Парвиайнен, имевшей прямое отношение к организации совещания, на этом заседании был и Сталин, и Иван Рахья, и машинист Ялава».
Ленин 8 (21) октября написал «Советы постороннего», где напомнил Марксовы правила искусства восстания и сделал вывод:
«В применении к России и к октябрю 1917 года это значит: одновременное, возможно более внезапное и быстрое наступление на Питер, непременно и извне, и изнутри, и из рабочих кварталов, и из Финляндии, и из Ревеля, из Кронштадта, наступление всего флота, скопление гигантского перевеса сил над 15–20 тысячами (а может и больше) нашей “буржуазной гвардии” (юнкеров), наших “вандейских войск” (часть казаков) и т. д. … Окружить и отрезать Питер, взять его комбинированной атакой флота, рабочих и войска, – такова задача, требующая искусства тройной смелости».
В тот же день Ленин шлет письмо большевикам, участвующим в съезде Советов Северной области:
«Флот, Кронштадт, Выборг, Ревель могут и должны пойти на Питер, разгромить корниловские полки, поднять обе столицы, двинуть массовую агитацию за власть, немедленно передающую землю крестьянам и немедленно предлагающую мир, свергнуть правительство Керенского, создать эту власть. Промедление смерти подобно».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Прорыв к власти (2)

Новое сообщение ZHAN » 11 дек 2020, 23:52

Девятого октября был обнародован приказ об отправке войск Петроградского гарнизона на фронт, после чего, по словам Троцкого, началось «легальное восстание». По отработанной схеме полки, не желавшие воевать, обратились в Совет. На заседании Исполкома была принята резолюция о создании Военно-революционного комитета.

Десятого октября членам ЦК большевиков по конспиративным каналам был сообщен адрес, куда им надлежало прибыть к десяти вечера на заседание, которому предстояло стать историческим.

«О, новые шутки веселой музы истории! – писал Суханов. – Это верховное и решительное заседание состоялось у меня на квартире… На тот раз к моей ночевке вне дома были приняты особые меры: по крайней мере, жена моя точно осведомилась о моих намерениях и дала мне дружеский бескорыстный совет – не утруждать себя после трудов дальним путешествием».

Квартира Сухановых находилась на Петроградской стороне, красный модерновый – 1911 года постройки – шестиэтажный дом, напротив через речку Карповку – Иоанновский монастырь. В длинной и узкой столовой – тесно. Из 21 члена ЦК присутствовали 11 – Бубнов, Дзержинский, Зиновьев, Каменев, Коллонтай, Ломов, Свердлов, Сокольников, Сталин, Троцкий, Урицкий. Остальные не добрались. Скоро придет 12-й.

«Когда почти все были в сборе, появился наконец и Ленин, – запомнил Сокольников. – Появление его вызвало в полном смысле слов сенсацию. Никто не усидел на стуле, все вскакали с мест, на лицах у всех довольные улыбки, все тянутся к Ленину с приветствиями и рукопожатиями… Но приход его и в том отношении вызвал сенсацию, что он пришел и все заседание провел в неузнаваемом виде – борода и усы его были сбриты, на голову натянут седой паричок. Этот седой паричок не был чудом парикмахерского искусства и иногда в самые неподходящие моменты сползал с головы… Вследствие этих инцидентов у Ленина выработалась привычка частенько приглаживать паричок обеими руками. Этот жест все время сопутствовал его докладу в квартире Суханова. Когда прошло возбуждение, вызванное встречей, “евангелическая внешность” Ильича на несколько минут стала источником общего веселья».

Вспоминал Троцкий:
«Заседание длилось около 10 часов, до глубокой ночи. В промежутке пили чай с хлебом и колбасой для подкрепления сил. А силы были нужны: вопрос шел о захвате власти в бывшей империи царей».
На повестке дня шесть вопросов. По первым трем – итоги конференции социал-демократов Румынского фронта, конференции литовских социалистов, положение в Минске и на Северном фронте – докладчиком был Свердлов. Ничего сенсационного он не поведал: гарнизон и фронт в основном за большевиков, но правительство и Ставка чинят козни. Затем – по вопросу о текущем моменте – слово взял Ленин и устроил коллегам разнос:
«С начала сентября замечается какое-то равнодушие к вопросу о восстании. Между тем это недопустимо, если мы серьезно ставим лозунг о захвате власти Советами. Теперь же, по-видимому, время значительно упущено. Тем не менее вопрос стоит очень остро, и решительный момент близок. Большинство теперь за нами. Политически дело совершенно созрело для перехода власти. Ждать до Учредительного собрания, которое явно будет не с нами, бессмысленно, ибо это значит усложнять нашу задачу».
Прения открыл Ломов, рассказавший о радикальных решениях, принятых большевиками Москвы. Урицкий жаловался на недостаточность подготовительной работы к восстанию, но звал к действию. Каменев, Зиновьев считали переворот в тот момент нецелесообразным. Остальные, вслед за Троцким и Сталиным – за то, чтобы приурочить выступление к съезду Советов. Ленин собственноручно написал резолюцию: признавая, что
«вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело, ЦК предлагает всем организациям партии руководиться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все практические вопросы».
За эту резолюцию голосовали все, кроме Каменева и Зиновьева. Но это не помешало включению обоих в состав созданного по предложению Дзержинского для руководства восстанием Политбюро, куда, кроме них, вошли Ленин, Троцкий, Сталин, Сокольников и Бубнов. В таком составе оно ни разу не собиралось. Но сам созданный в квартире Суханова институт доживет до 1991 года.

Разошлись утром.

«Светает. Снова бесконечно длинный Каменноостровский. Скучно, долго трусит извозчик. А на душе торжественно, серьезно. Почти благоговейно. Будто осязаешь, что стоишь на пороге великого часа. Пробьет он, и конец старому миру… Торжественно, серьезно и чуть нервно», – напишет Коллонтай.

Итак, Ленин убедил ЦК, но остальная часть партии была еще не в курсе того, что ей предстояло. Узнала она об этом не от ЦК, а от Зиновьева и Каменева, которые 11 (24) октября обратились к Петербургскому, Московскому, Московскому областному, Финляндскому и другим комитетам со своей платформой, в которой не соглашались с Лениным. Борьба за партию продолжалась.

В тот день заканчивала работу III Петроградская городская партконференция, принявшая резолюцию в ленинском ключе:
«Наступил момент последней решительной схватки, долженствующей решить судьбу не только революции российской, но и революции мировой».
Это событие уже не прошло мимо внимания правительства и ВЦИК. В своем выступлении в тот день в Предпарламенте Керенский дал понять, что правительство жестко пресечет любую подрывную деятельность большевиков.

Пятый выход Ленина с конспиративной квартиры Фофанова датирует 14 (27) октября –
«на квартиру М. И. Калинина (Выборгское шоссе, д. 106, кв. 1). О том, что в этот день здесь было совещание, которым руководил Ленин, мне рассказал М. И. Калинин, кроме того, об этом пишет М. И. Лацис».
Правда, Лацис переносит эту встречу в помещение Лесной районной думы. Члены Петербургского комитета, недовольные пассивностью ЦК, начали создавать свою повстанческую структуру во главе с Бокием, Москвиным и Лацисом. Координация усилий была необходима.

Рассказ Мартына Ивановича Лациса (Яна Фридриховича Судрабса):
«Поздно вечером вместе с тов. Москвиным мы подкрадываемся к подрайонной думе и встречаем там Калинина и еще пару каких-то виданных и все же незнакомых людей. Только подойдя вплотную и слыша говор, мы спохватываемся, что это бритый Ильич и бородатый Зиновьев… Уже к полуночи все переходят в боковые комнаты, и начинается обсуждение вопроса – о восстании… После информации Ильич берет слово и ясно формулирует свои мысли. Его взгляд: или сейчас, или все будет упущено… Уже к утру Ильич подводит итог прениям и предлагает голосовать за восстание. Против поднялись руки Зиновьева и Каменева. И еще воздерживаются несколько человек. Остальные за Ильича… Мы расходимся с ясной директивой, но с тяжелой обязанностью. Или сейчас, или…».
Повстанческие структуры множились, резолюции принимались, дата открытия съезда Советов приближалась, но никаких признаков начала «в.в.» (вооруженного восстания) не было. Ленин в сердцах собирает еще одно – на сей раз расширенное – заседание ЦК в той же Лесной думе, где председателем был Калинин. Вечер был темный, шел мелкий дождь, дул сильный, порывистый ветер. Ровно в 7 часов подошли ВИ и Э. Рахья. Шотман и Рахья несколько раз ходили на разведку: народ собирался крайне медленно.
«Прождали мы таким образом около часа, гуляя по пустынным улицам Лесного. ВИ весьма крепко ругался по поводу неаккуратности ответственных товарищей. Когда, наконец, Э. Рахья, вернувшись с разведки, сообщил, что собралось человек двадцать, мы решили войти в дом».
Это был шестой выход Ленина «в свет».
«Когда ВИ вошел в комнату, где собрались товарищи, все наперебой бросились пожимать ему руки, некоторые расцеловались с ним, закидывали его вопросами… ВИ уселся в конце комнаты на табуретке, вынул из кармана исписанные мелким почерком листочки, по привычке поднял руку, чтобы погладить парик, и, спохватившись, улыбнулся».
«Если бы партии меньшевиков и эсеров порвали с соглашательством, можно было бы предложить им компромисс. Это предложение было сделано, но ясно было, что данными партиями этот компромисс был отвергнут. Из политического анализа классовой борьбы и в России, в Европе вытекает необходимость самой решительной, самой активной политики, которая может быть только вооруженным восстанием».

Большинство выступавших – за восстание. Зиновьев не сдается:
«– Если восстание ставится как перспектива, то возражать нельзя, но если это приказ на завтра или послезавтра, то это авантюра.

– Назначение восстания есть авантюризм, – соглашается Каменев. – Мы обязаны разъяснять массам, что в эти три дня на выступление не зовем, но считаем, что восстание неизбежно».
Ленин, рассказывал Иоффе, так разнервничался, что даже сорвал с головы парик и принялся им размахивать. Помогло. Под утро Ленин предлагает решение:
«Собрание вполне приветствует и всецело поддерживает резолюцию ЦК, призывает все организации и всех рабочих и солдат к всесторонней и усиленнейшей подготовке вооруженного восстания, к поддержке создаваемого для этого Центральным Комитетом центра и выражает полную уверенность, что ЦК и Совет своевременно укажут благоприятный момент и целесообразные способы наступления».
За это решение проголосовали 19 человек, двое – Каменев и Зиновьев – были против, четверо воздержались. Резолюцию Зиновьева –
«никакие выступления впредь до совещания с б-ской (не подумайте ничего плохого, «большевистской») частью съезда Советов – недопустимы»
– поддержали шестеро, трое воздержались и 15 были против. Если при таком раскладе сил, когда даже треть большевистского руководства не хотела восстания, переворот все-таки удался, значит, действительно в те хмурые осенние дни власть буквально валялась на мостовой.

Для практического руководства восстанием избирается Военно-революционный центр – Свердлов, Сталин, Бубнов, Дзержинский, Урицкий. Постановлено, что этот центр должен войти «в состав революционного Советского комитета», то есть в Военно-революционный комитет.

«С этого заседания Владимир Ильич пришел лишь часа в четыре-пять утра, – вспоминала Фофанова. – Я ждала его, сидя в столовой…

– А вы дежурите? А вот что сделали со мной дорогие товарищи – заставили меня ходить по улице два часа и ждать их, пока они соберутся.

Когда же утром Ленин пришел завтракать, то попросил помыть парик горячей водой с мылом, так как ночью, сказал он, парик вместе со шляпой (был сильный ветер с дождем) сдуло прямо в лужу».

Объявив грядущий II съезд Советов непредставительным (большевики действительно позаботились о повышенном представительстве от симпатизировавших им Советов), бюро ВЦИК все-таки позволило ему собраться, максимально сузив повестку дня и перенеся срок открытия с 20 на 25 октября. Подозреваю, многие в большевистском руководстве – не Ленин – восприняли это решение как подарок. У большевиков оказалось в запасе еще пять дней на подготовку «в.в.».

Ленин торопил. Он пишет «Письмо к товарищам», которое «Рабочий Путь» будет публиковать в трех номерах – с 19 по 21 октября (2–4 ноября). Это была прямая полемика с Каменевым и Зиновьевым, хотя их имена не назывались. Ленин темнил по поводу места своего пребывания:
«Мне удалось только в понедельник, 16-го октября, утром увидеть товарища, который участвовал накануне в очень важном большевистском собрании в Питере и подробно осведомил меня о прениях… Ничтожнейшее меньшинство собрания, именно всего-навсего двое товарищей заняли отрицательное отношение. Доводы, с которыми выступали эти товарищи, до того слабы, эти доводы являются таким поразительным проявлением растерянности, запутанности и краха всех основных идей большевизма и революционно-пролетарского интернационализма, что нелегко подыскать объяснение столь позорным колебаниям… Голод не ждет. Крестьянское восстание не ждало. Война не ждет».
«Седьмой раз Ленин выходил из квартиры 19 октября, – писала Фофанова. – В этот день он был на расширенном собрании Военно-революционного комитета с руководящими работниками и съехавшимися депутатами II съезда Советов. Собрание происходило в немецкой церкви (угол Кирочной и Литейного проспекта), о чем сообщает Э. Рахья… а также другие товарищи, присутствовавшие на нем».

Восьмой выход Ленина Фофанова датирует 21 октября (4 ноября), хотя более принята дата – вечером 17 (30) октября.
«Он посетил квартиру рабочего Д. А. Павлова (Сердобольская ул., д. 35, кв. 4), где встретился с членами ВРК Подвойским, Антоновым-Овсеенко и Невским».
Антонов-Овсеенко писал:
«В белесых сумерках вечера автомобиль наш долго крутился разными закоулками, наконец, остановился на одной из уличек Выборгской стороны… Перед нами стоял седенький, в очках, довольно бодренький старичок добродушного вида, не то учитель, не то музыкант, а может быть, букинист. Ильич снял парик, очки и искрящимся обычным юмором взглядом окинул нас:

– Ну, что нового?

Новости наши не согласовывались. Подвойский выражал сомнение, Невский то вторил ему, то впадал в уверенный тон Ильича; я рассказывал о положении в Финляндии»1007. Интерпретация Подвойского: «Усадив нас, ВИ начал с Антонова-Овсеенко… Он не берется уверенно судить о положении в Петроградском гарнизоне, но что ему хорошо известно состояние Гельсингфорсского и отчасти Кронштадтского флота. Моряки готовы к выступлению. Они могут переброситься в Петроград по железной дороге, а в крайнем случае и подойти к городу с моря. Войска, стоящие в Финляндии, все распропагандированы и всячески поддержат восстание…

Невский, специально ездивший по поручению Военной организации в Гельсингфорс… высказался в том смысле, что флот восстанет – Антонов-Овсеенко прав, – но продвижение флота к Петрограду встретило бы огромнейшие затруднения. После ареста офицеров, который окажется неизбежным в первый же час восстания, на их место станут люди малоопытные, малознакомые с картой минных полей, вряд ли смогут провести суда среди минных заграждений.

Я сказал, что подготовка восстания проводится Военной организацией самым интенсивным образом… принято решение направить ответственных товарищей на фронт: в 12-ю, 5-ю, 2-ю армию, на Юго-Западный фронт, в Минск, в Брянск… Принятому нами решению о связи с действующей армией Военная организация придает серьезное значение, а выполнение его потребует известного срока. Поэтому целесообразно было бы восстание несколько отложить, дней на десять… Я также обратил внимание ВИ на то обстоятельство, что Керенский может опереться на особые сводные отряды и другие реакционные части с фронта, могущие воспрепятствовать успеху восстания…

– Вот именно! – перебивает он меня, – как раз поэтому-то и нельзя откладывать. Всякое промедление даст возможность подготовиться более решительно к разгрому нас с помощью вызванных для этого надежных войск с фронта. Восстание должно произойти до съезда Советов – особенно важно, чтобы съезд, поставленный перед свершившимся фактом взятия рабочим классом власти, сразу же закрепил бы декретами и организацией аппарата власти новый режим…

Простились мы трогательно. Было уже далеко за полночь. Словно на крыльях несся я обратно. В голове, как молотом, стучали ленинские слова: «Массы налицо. Наладить военное руководство ими. Дать им в руки возможно больше оружия – вот что надо».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Прорыв к власти (3)

Новое сообщение ZHAN » 12 дек 2020, 13:35

Антонов-Овсеенко:
«Осторожно выходим на улицу. У самых ворот вдруг наталкиваемся на высокую фигуру, прилаживающуюся влезть на велосипед, – неужели шпик?.. Невский повернул в дом предупредить, я, сжимая револьвер, прошел за угол. Подвойский остановился на другом углу, велосипед тронулся. Через 2 минуты Ильич, снова неузнаваемый, направлялся в другое убежище. Мы успокоенно зашагали к автомобилю».
Успеху «в.в.» в тот момент могли помешать только колебания в самой большевистской партии. Именно поэтому Ленин столь болезненно воспринял «предательство» Каменева, который не только заявил о выходе из ЦК, но и дал интервью «Новой жизни», где рассказал о своем и Зиновьева несогласии с планами взятия власти.

Ленин в ярости. Письмо членам партии:
«Молчать перед фактом такого неслыханного штрейкбрехерства было бы преступлением… Я говорю прямо, что товарищами их обоих больше не считаю и всеми силами и перед ЦК и перед съездом буду бороться за исключение обоих из партии… Тяжелая измена… Теснее сплотим ряды, – пролетариат должен победить!»
В партии раскол. Луначарский писал супруге 18 октября:
«Мы образовали нечто вроде блока правых большевиков. Каменев, Зиновьев, я, Рязанов и др. Во главе левых стоят Ленин и Троцкий. У них – ЦК, а у нас все руководители отдельных работ: муниципальной, профсоюзной, фабрично-заводских комитетов, военной, советской».
Обращение Ленина в ЦК не рассматривают. Он не успокаивается и на следующий день направляет новое письмо:
«Каменев и Зиновьев выдали Родзянке и Керенскому решение ЦК своей партии о вооруженном восстании и о сокрытии от врага подготовки вооруженного восстания, выбора срока для вооруженного восстания… На угрозу раскола я отвечаю объявлением войны до конца, за исключение штрейкбрехеров из партии».
Как бы то ни было, откровения Зиновьева с Каменевым и усиление военных приготовлений правительства заставили большевиков притормозить с осуществлением плана восстания.

По приказу Керенского прокурор судебной палаты призвал все силовые структуры страны
«оказать содействие в производстве ареста и доставлении Ленина судебному следователю по особо важным делам П. А. Александрову».
Было распоряжение и об аресте тех ранее освобожденных из тюрьмы большевиков, которые выступали с агитацией за восстание. В первую очередь имели в виду Троцкого.

Управделами правительства Набоков за 4–5 дней до восстания спросил Керенского о его планах в случае большевистского выступления и услышал в ответ:
«– Я был бы готов отслужить молебен, чтобы такое выступление произошло.

– А уверены ли Вы, что сможете с ним справиться?

– У меня больше сил, чем нужно. Они будут раздавлены окончательно».
Министр-председатель сильно переоценивал свои возможности. Готовность большевиков к восстанию – и политическая и силовая – была уже высокой. Завершались выборы на Второй съезд Советов. Более 500 губернских и уездных Советов рабочих и солдатских депутатов высказались за передачу власти Советам.

Назначенный первоначально на 17 (30) октября съезд партии большевики перенесли на неопределенный срок. Но механизм подготовки к съезду никто не останавливал: шли губернские и областные партконференции. К 20-м числам их число перевалило уже за 80, и на всех был поддержан лозунг власти Советов. Большевики возглавляли Центральные бюро профсоюзов крупнейших городов. Фабзавкомы были за большевиков повсеместно. Большевистские организации активно действовали во всех 16 гвардейских запасных полках и практически во всех других частях Петроградского гарнизона. Число членов партийной Военной организации в столице достигало 5800 человек. Большевистские настроения доминировали также в московском гарнизоне, в войсках, дислоцированных в Финляндии, на Северном фронте, в Балтфлоте. Отряды Красной гвардии насчитывали по всей стране до 75 тысяч человек, из них в Петрограде более 20 тысяч бойцов, в Москве – 10 тысяч, в Киеве – 3 тысячи.

Зиновьев публикует в «Рабочем пути» письмо, которое вряд ли можно было считать покаянным: он назвал свои разногласия с Лениным «несущественными». Письмо сопровождалось припиской от редакции: «Вопрос можно считать исчерпанным». Автором этой либеральной приписки был Сталин, что быстро выяснилось на заседании ЦК, созванном для рассмотрения письма Ленина о Зиновьеве и Каменеве. Высший орган большевиков осудил их антипартийное поведение, однако предложение об исключении из партии не поддержал. Ленин долго не сможет успокоиться по поводу этого решения партийного ареопага. Он напишет Свердлову:
«На пленуме мне, видно, не удастся быть, ибо меня “ловят”. По делу Зиновьева и Каменева, если вы (+ Сталин, Сокольников и Дзержинский) требуете компромисса, внесите против меня предложение о сдаче дела в партийный суд (факты ясны, что и Зиновьев срывал умышленно): это будет отсрочкой. Отставка Каменева принята? Из ЦК?»
Керенский 24 октября (6 ноября) решает приступить к разгрому большевиков. В 5 часов утра юнкера 2-й ораниенбаумской школы заняли типографии большевистских газет «Рабочий путь» и «Солдат». Были отключены идущие в Смольный телефонные линии. ВРК выпускает воззвание:
«Поход контрреволюционных заговорщиков направлен против Всероссийского съезда Советов накануне его открытия, против Учредительного собрания, против народа… Весь гарнизон и весь пролетариат Петрограда готовы нанести врагам народа сокрушительный удар».
Бойцы Литовского полка в 10 утра выгнали юнкеров из большевистских типографий, матросы заняли телефонную станцию. Временное правительство приказало развести в городе мосты. Госслужащие распущены по домам. Караулы юнкеров по всему городу. Керенский метался между штабом округа, Предпарламентом и Зимним.

ВРК отдал распоряжения по занятию вокзалов, наведению мостов, захвату электростанции, петроградского телеграфного агентства, Государственного банка, адмиралтейства, аэродромов, Мариинского и Зимнего дворцов. С наступлением темноты боевые отряды ВРК начали планомерно реализовывать план вооруженного восстания с таким расчетом, писал Подвойский, чтобы
«утром проснувшееся население Петрограда было поставлено уже перед свершившимся фактом овладения восставшими всеми улицами и площадями».
На случай сильного сопротивления план предусматривал штурм Зимнего, сигналом к которому должен был послужить красный фонарь на Петропавловской крепости и артиллерийский залп с крейсера «Аврора», имея в виду возможность тумана. Большевики установили собственные пикеты на мостах и методично захватывали стратегические объекты – центры связи, транспортные узлы, коммуникации, городские службы, типографии – все нервные центры большого столичного города.

Ленин не в курсе происходившего. У него только утренние газеты, которые писали о претворении в жизнь правительственных мероприятий по наведению порядка и о согласии ВРК на переговоры со штабом округа. Свидетельство пораженчества и оппортунистического выжидательства – для Ленина – налицо! Около 16 часов Фофанова в городе узнала о начале схватки за мосты и на собственном опыте убедилась, что не через все из них можно перейти. За последними новостями она побежала в Выборгский райком к Крупской.
«В комитете удалось получить лишь очень смутные сведения, о которых я рассказала ВИ».
Фофанова вспоминала, как Ленин
«ушел к себе в комнату и через некоторое время вышел ко мне с письмом в руках… и просил передать его только через Надежду Константиновну, сказав, что он считает, что больше откладывать нельзя. Необходимо пойти на вооруженное выступление, и сегодня он должен быть в Смольном».
Записка Ленина дышит нетерпением:
«Яснее ясного, что теперь, уже поистине, промедление в восстании смерти подобно. Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы даже съездами Советов), а исключительно народами, массой, борьбой вооруженных масс… Надо во что бы то ни стало сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство, обезоружив (победив, если будут сопротивляться) юнкеров и т. д.

Нельзя ждать!! Можно потерять все!..

Кто должен взять власть? Это сейчас неважно: пусть ее возьмет Военно-революционный комитет “или другое учреждение”, которое заявит, что сдаст власть только истинным представителям интересов народа… Надо, чтобы все районы, все полки, все силы мобилизовались тотчас и послали немедленно делегации в Военно-революционный комитет, в ЦК большевиков, настоятельно требуя: ни в коем случае не оставлять власти в руках Керенского и компании до 25-го, никоим образом; решать дело сегодня непременно вечером или ночью…»
Как видим, письмо вновь адресовано низам и среднему эшелону партии, которым Ленин предлагает надавить на партийную верхушку. Но он прекрасно понимал, что никакие «районы и полки» не способны оказать на ВРК и ЦК большее влияние, чем он сам. Он должен идти в Смольный. Ленин просит Фофанову не только передать это письмо супруге, но и через нее получить «добро» от ЦК на его появление в штабе революции. Фофанова вновь помчалась в Выборгский райком. Техника информирования низов о позиции лидера партии у Крупской налажена. В тот же вечер письмо Ленина было размножено и разослано по всем райкомам Петрограда, а также и в Смольный. Крупская также связывалась с ЦК, но Ленину не разрешили идти в Смольный: опасно. Фофанова вернулась домой, сообщила новости. Попыталась приготовить для Ленина поздний обед, но тот был против:
«Бросьте всю эту готовку. Я уже сегодня ел – ставил чайник».
Он пишет еще одну записку, с которой отправляет несчастную Фофанову к Крупской.
«Вскоре я принесла от нее ответ, который его не удовлетворил».
ЦК вновь отказал, ссылаясь на опасность и отсутствие надежной охраны. Ленин в ярости:
«Не знаю – все, что они мне говорили – они все время врали или заблуждались? Что они трусят? Тут они все время говорили, что тот полк – наш, тот – наш… А спросите, есть у них 100 человек солдат… 50 человек? Мне не надо полк».
Он опять отправил Фофанову с запиской к жене, напутствовав:
«Идите, я вас буду ждать ровно до 11 часов. И если вы не придете, я волен делать то, что хочу».
Тут к нему пришел Рахья со свежими новостями.

«Мы напились чаю и закусили, – писал Рахья, – ВИ ходил по комнате из угла в угол по диагонали и что-то думал».

Подумав, сказал, что Фофанова принесет очередной отказ, а потому Рахья должен отправиться прямо к Сталину в Смольный и добиться от него разрешения. Когда Рахья заметил, что с учетом происходящего в городе такое путешествие займет много времени, Ленин твердо решил идти сам. Как ни запугивал собеседник опасностями пути, Ленин настоял на своем. Рахья взялся за привычную ему работу визажиста.
«Ильич переменил одежду, перевязал зубы достаточно грязной повязкой, на голову напялил завалявшуюся кепку».
Фофановой оставил записку:
«Ушел туда, куда вы не хотели, чтобы я уходил. До свидания. Ильич».
Путь неблизкий, километров десять. От дома пошли по Сампсоньевскому – пустому, ветреному. На повороте на 1-ю Муринскую нагнал трамвай, шедший в парк. Ехали на полупустом трамвае. Ленин перед выходом из дома клятвенно обещал, что всю дорогу не откроет и рта. Куда там: он начал интересоваться происходившим у кондукторши.

«Она, – вспоминая Рахья, – сперва было отвечала, а потом говорит:
– Неужели не знаешь, что в городе делается?
ВИ ответил, что не знает.
– Какой же ты, – говорит, – после этого рабочий, раз не знаешь, что будет революция».

Трамвай шел в парк. Доехали по Сампсоньевскому до угла Боткинской и до Литейного моста шли пешком. На одной стороне моста стояли красноармейцы, на другой – юнкера, которым требовался пропуск из штаба округа. Но вокруг юнкеров шумела и ругалась толпа трудящихся, которых не пропускали туда, куда им было нужно. Воспользовавшись сумятицей, прошли мимо часовых на Литейный, потом свернули на Шпалерную, где натолкнулись на патруль из двух конных юнкеров.

– Стой! Пропуска!

У Рахьи в карманах были два револьвера.

– Я разберусь с ними сам, а Вы идите, – сказал он.

И, засунув руки в карманы, положив пальцы на курки и притворившись пьяным, вступил в перепалку с патрульными.
«Юнкера угрожали мне нагайками и требовали, чтобы я следовал за ними. Я решительно отказывался. По всей вероятности, они в конце концов решили не связываться с нами, по их мнению, с бродягами. А по виду мы действительно представляли типичных бродяг. Юнкера отъехали».
Когда дошли до Смольного, то выяснилось, что поменяли пропуска, и из обладателей старых выстроилась огромная возмущающаяся толпа у входа. Мастер уличных потасовок, Рахья начал раскачивать толпу «на прорыв». Охрана не выдержала натиска людской массы, вместе с которой внутрь Смольного внесло и Ленина.

Взвинченный, понятия не имеющий, как его примут и чем кончится его затея с восстанием, Ленин впервые за 110 дней был в публичном месте.

«Мы вошли в Смольный, – продолжал Рахья, – пошли на второй этаж. В конце коридора, у окна, рядом с актовым залом, ВИ остановился, послав меня искать товарищей Сталина и Троцкого. Названных товарищей я разыскал и привел к ВИ. Так как разговаривать в коридоре было неудобно, мы прошли в комнату рядом с актовым залом. В комнате посредине находился стол, по сторонам стола – стулья. ВИ уселся на стул в конце стола лицом к дверям зала; тов. Троцкий – справа, тов. Сталин – слева от него».

Первый вопрос Ленина, запомнил Троцкий, касался переговоров ВРК со штабом округа.
«– Неужели это правда? Идете на компромисс? – спрашивал Ленин, всверливаясь глазами. Я отвечал, что мы пустили в газеты успокоительное сообщение нарочно, что это лишь военная хитрость.

– Вот это хо-ро-шо-о, – нараспев, весело, с подъемом проговорил Ленин и стал шагать по комнате, возбужденно потирая руки. – Это оч-чень хорошо!»
Видимо, в этот момент в комнату зашли с буханкой хлеба и батоном колбасы проголодавшися члены ЦИК. Вот только какие именно? Троцкий называет Дана и Скобелева. Рахья запомнил, что это были Дан, Либер и Гоц. Ленин сделал вид, что их не знает, в надежде, что не узнают и его.

«Он был обвязан платком, как от зубной боли, с огромными очками, в плохом картузишке, вид был довольно странный, – поведает Троцкий. – Но Дан, у которого глаз опытный, наметанный, когда увидел нас, посмотрел с одной стороны, с другой стороны, толкнул локтем Скобелева, мигнул глазом…»

Действительно, кто это одетый бомжем человек, с которым беседует председатель Петросовета в комнате президиума? Аппетит пропал сразу. Лидеры ЦИК сгребли бутерброды и выскочили из комнаты. Ленин толкнул Троцкого локтем:
– Узнали, подлецы!

Рахья добавил, что
«этот случай привел ВИ в веселое настроение, и он от души хохотал».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 60235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пред.След.

Вернуться в Деятели Новейшего времени

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron