Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, регионах и народах планеты. Здесь каждый может сказать свою правду!

Мифы и правда Кронштадтского мятежа

Правила форума
Об октябрьской революции и гражданской войне. До образования СССР

Мифы и правда Кронштадтского мятежа

Новое сообщение ZHAN » 16 июл 2021, 21:06

Как известно, наиболее близкой революционным матросам Балтики революционной партией к осени 1917 года стали большевики. Матросские симпатии (по мере изменения отношения к войне) постепенно переходили от эсеров к ним, а после краха корниловщины большевистское влияние стало преобладающим сначала в Кронштадте и в целом на Балтийском флоте, а после Октября на Черноморском флоте и во флотилиях.
Изображение

Деятельность малочисленных большевистских флотских организаций из общих с меньшевиками социал-демократических организаций стала выделяться в самостоятельную. Произошло это главным образом вследствие изменения отношения матросов к революционному оборончеству и оправдания ходом событий прогноза «апрельских тезисов» В. И. Ленина о «втором этапе революции». При этом кронштадтцы, шедшие в авангарде данного процесса, вовсе не считали, что они «большевизировались», хотя об этом много писала пресса, в том числе и о том, что В. И. Ленин после июльских событий скрывался не в Финляндии, а в Кронштадте. Сами кронштадтцы мало считались с авторитетами, включая В. И. Ленина, вырабатывая свою собственную политику. Курс на «второй этап» революции, как известно, был воспринят политической элитой в качестве призыва к гражданской войне, и поэтому все действия большевиков по осуществлению этого курса выглядели в ее глазах левоэкстремистскими.

Курс этот революции (сначала в виде лозунга мирного перехода власти к Советам) был поддержан народными массами не столько как левый, как желание приблизить социализм, сколько как правый – навести (даже, быть может, неосознанно – восстановить) порядок, порушенный при существовавшей власти. Большевики в 1917 году были известны не только как сторонники социализма левого, а как – «государственного». Для убеждения масс в «правизне» большевиков постарались немало и сами «соглашатели», обвиняя их (пусть даже не без основания) в связях с кайзером, с царской охранкой и т. п.

Обыватели Петрограда накануне Октября, случалось, приравнивали большевиков даже к монархистам. В своих тезисах, в левой обстановке апреля 1917 года, В. И. Ленин тем не менее, как известно, обосновывал курс на мирное развитие революции и подчеркивал, что «введение» социализма не является непосредственной задачей. Через несколько лет он уже отзывался о тезисах в смысле призыва к «осторожности и терпению».

Другое, связанное с первым обстоятельство – вопрос о войне. Солдаты были за революцию ради мира, а не за мир ради революции. И потому «пораженческая» позиция большевиков, ведущая к миру, выглядела для них правой в сравнении с весенними призывами меньшевиков и эсеров к войне «в защиту революции». Отсюда большевики не получали поддержки в период господства настроений «оборончества» в значительной степени как недостаточно левые. Особенно это касалось радикально настроенных матросов.

До Февральской революции и весь период двоевластия, как отмечалось на VI съезде большевиков, матросы неохотно шли к ним, считая их «оппортунистами». После того как большевики провозгласили курс на «второй этап», у них всё меньше было необходимости завлекать массы «левизной». На это работали сам их стратегический курс и ход событий. Наоборот, они вынуждены были больше других открещиваться от подозрений в «левизне». А в текущей деятельности большевики должны были заботиться и заботились о том, чтобы разного рода левые провокации не сорвали главный курс. То есть большевики скорее не вели «борьбу за массы» в 1917 году, как это можно представлять было из учебников «Истории КПСС» советского периода, а, быть может, вели «борьбу с массами», с их левацкими настроениями, и это обеспечило у них им поддержку и победу в конечном счете.

Здесь сыграло свою роль и то, что вообще, приступая к созданию партии, Ленин стремился идти «другим путем», имея в виду терроризм народников. И «большевизм воспринял при своем возникновении в 1903 году традицию беспощадной борьбы с мелкобуржуазной, полуанархической (или способной заигрывать с анархизмом) революционностью».

Однако об общем левом курсе большевиков в силу его больших последствий для истории спорили и ещё долго будут спорить историки в зависимости от ее новых поворотов, от новых революций и т. п. Так, с позиций современности следует, очевидно, считать левоэкстремистским спокойствие большевиков к обострению социальных страстей как к закономерной классовой борьбе, на что обращали внимание еще современники – сторонники Октябрьской революции. Это способствовало в дальнейшем развязыванию красного террора, хотя и он был в значительной степени трагически объективен. Но если в целом общий левый курс большевиков следует считать исторически оправданным, то малейшие уклонения влево на этом левом курсе должны приводить и приводили к особенно тяжёлым последствиям.

Ленин писал в «Детской болезни «левизны» о подобных случаях, что стоит сделать маленький шаг дальше – казалось бы, шаг в том же направлении, – и истина превратится в ошибку. Политическое движение наполняется новым содержанием – со знаком «минус». В годы Гражданской войны в большевизме имел место целый ряд более левых течений: «левые коммунисты», «военная оппозиция», анархо-синдикалисты, троцкисты и др. Из них, пожалуй, наибольшую опасность представлял троцкизм с приоритетом мировой революции и ее экспорта. Он менее других имел народное происхождение, а, следовательно, больше других был склонен утверждаться насилием.

На флоте имелась дополнительная почва (в виде кораблей, интернациональных связей и др.) для популярности идей экспорта революции, и матросы оставили здесь заметный след. Здесь сказалось то, что до Октября Троцкий больше всего любил бывать в Кронштадте.

Немало левых ошибок допускали большевики, когда твердый стратегический курс у них еще отсутствовал или когда особенно крутым ходом событий он ставился под сомнение. Так, они, как и другие партии, сразу после бурных февральских событий на флоте обратили самое пристальное внимание на усиление своего влияния в матросских массах. И также стремились это сделать по возможности левыми лозунгами.

Первый же приезд делегатов большевистского центра (каковым являлся первое время Выборгский комитет) получил примечательный резонанс на заседании исполкома Петроградского Совета 4 марта с точки зрения симпатий к радикально настроенным матросам. Представители армии Кронштадта заявили, что «положение там очень серьезное благодаря столкновениям между матросами и сухопутными войсками», и особо подчеркнули, что приехавшие большевистские делегаты, «критиковавшие Временное правительство и Совет рабочих и солдатских депутатов, еще сильнее обострили положение». Но в своем дебюте в Кронштадте большевики оказались «левыми», скорее всего, незаслуженно. Просто они попали в момент, когда Кронштадт «протрезвел» и его качнуло вправо. Перехватившие (на время) инициативу у матросов солдаты искали подстрекателей. В целях усиления своего влияния среди матросов большевики считали само собой разумеющимся допускать левые эксцессы в матросской среде, чтобы стравливать между собой своих политических конкурентов.

Вопреки многочисленной советской литературе о революционном флоте в процессе сближения матросов и большевиков долгое время мощную политическую силу представляли именно матросы, с которой большевики явно заигрывали. Таким положение представлялось ещё в начале 1918 года. По сути, это было результатом левого экстремизма как у большевиков, так и у матросов.

Точка соприкосновения и большевиков, и матросов с левым экстремизмом заключалась в их общей ответственности за него как основных субъектов революции 1917 года и Гражданской войны. Поэтому у жертв этих трагических лет можно встретить соответствующее мнение о них. Вот отрывок одного из сочинений детей эмигрантов, написанных в 1923–1924 годах:
«…Большею частью большевиков являются матросы, и потому вид их вполне матросский. Главное в их костюме составляет вооружение, которое состоит из ножа, ружья, пары бомб и перекинутых через плечи пары пулеметных лент. Вполне понятно, что впечатление, которое произвели на меня большевики, было для них нелестное. Выражаясь кратче, они мне напоминали бандитов низшего качества на большой дороге…»
Но слияния большевиков и матросов, как может сложиться впечатление из многочисленной литературы советского периода об их отношениях, конечно не произошло. Вот что записала 7 января 1918 года в своем дневнике писательница Зинаида Гиппиус:
«Надо утвердить, что сейчас никаких большевиков, кроме действующей кучки воротил, – нет. Матросы уж не большевики ли? Как бы не так! Озверевшие, с кровавыми глазами и матерным ругательством – мужики, «ндраву которых не ставят препятствий», а его поощряют. Где ндраву разгуляться – туда они и прут. Пока – ими никто не владеет. Но ими непременно завладеет, и только «хитрая сила». Если этой «хитрой силой» окажутся большевики – тем хуже».
«Хитрая сила» – большевики, оказавшись в значительной степени общенациональной силой, в той же степени «завладели» и матросами. Но там, где у большевиков имело место расхождение с общенациональными интересами, им приходилось сталкиваться и с матросским «ндравом». Серьезные антибольшевистские выступления матросов имели место во время Гражданской войны под различными флагами: под анархистским – в январе 1918 года в Петрограде и в марте 1919 года в Николаеве, под левоэсеровским флагом – в июле 1918 года в Москве и в октябре 1918 года в Петрограде, под эсеровско-белогвардейским – в июне 1919 года в фортах Красная Горка и Серая Лошадь и, наконец, под демократическим красным флагом Октябрьской революции в марте 1921 года в Кронштадте.

К сожалению, в ходе этих и других столкновений имели место случаи уничтожения не только матросской оппозиции, но и флота как общенационального института. Флот, как известно, в советские годы пришлось, по сути, воссоздавать заново. Это также было результатом проявлений левого экстремизма как у большевиков, так и у матросов.

В годы революции и Гражданской войны большевики не преобладали численно, но все эти организации – одни раньше, как Кронштадтский Совет, другие позже, как Ревельский Совет, стали принимать большевистские решения. Руководитель фракции большевиков Кронштадтского Совета И. П. Флеровский отмечал:
«В том-то и заключалось своеобразие кронштадтской политической обстановки, что не большевистский по своему составу Совет вынужден был, с редкими отклонениями, проводить большевистскую политику».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Re: Мифы и правда Кронштадтского мятежа

Новое сообщение ZHAN » 17 июл 2021, 14:02

К осени 1918 года недовольство матросов, как советской властью вообще, так и отношением к ним (матросам) со стороны большевиков серьезно возросло. Матросы не могли не чувствовать, что былой идиллии в отношениях между РКП(б) и ними, какой она была в период Октябрьской революции и в первые месяцы после нее уже никогда не будет.

Дело в том, что большевики все больше и больше дистанцировались от своих старых союзников, делая все, чтобы низвести революционных матросов до уровня красноармейцев. Это матросов возмущало. Они считали себя такими же творцами Октябрьской социалистической революции, как и большевики.

Заметим, что в данном случае претензии матросов были вполне обоснованными. Без десяти тысяч кронштадтских матросов, без кораблей Балтийского флота большевикам никогда бы не удалось свергнуть Временное правительство и взять власть в Петрограде.

Но большевики желали руководить единолично. Первой их жертвой стали бывшие союзники – левые эсеры, от которых они достаточно быстро избавились. Следом наступила очередь матросов. Именно для того, чтобы максимально отдалить от себя вездесущих и нахрапистых «альбатросов революции», В. И. Ленин вместе со всем Совнаркомом тайно бежал из Петрограда в Москву. Именно поэтому он изгнал матросов из своей личной охраны, окружив себя купленными за золото латышскими стрелками. Матросов с удовольствием рассылали воевать по всем фронтам, но весьма нетерпимо относились к их пребыванию в Москве и Петрограде.

Что же касается самих матросов, то недовольство большевиками стало проявляться очень скоро, чуть ли не на следующий день после взятия Зимнего дворца. Первым серьезным раздражителем для революционных матросов стал заключенный 3 марта 1918 года правительством В. И. Ленина позорный Брестский мир. Удивительно, но активно выступавшие до октября 1917 года против продолжения войны с Германией матросы после социалистической революции переменили свое мнение. Став яростными оборонцами, они требовали непременного продолжения войны, которая, по их мнению, теперь является справедливой, так как стала войной пролетариев против империалистов.

Существовавшее равноправное партнерство между партией большевиков и революционными матросами в начале 1918 года к середине лета сошло на нет. При этом, если большевики к этому времени значительно укрепили свою власть и авторитет, то матросы, наоборот, все это растеряли. Все их мечты о внепартийной революционной матросской диктатуре рассыпались в прах. Этому способствовали как объективные, так и субъективные причины.

Прежде всего, у революционных матросов никогда не было никакой конкретной политической программы, как не было грамотных и авторитетных вождей. Кроме этого, излишняя демократичность, зачастую переходящая в демагогию, лишала их возможности быстро и правильно принимать политические решения, оперативно реагировать на меняющуюся обстановку. Поэтому реальной возможности для управления Россией у матросов просто не было. Не было среди матросов по объективным причинам и единства, в результате чего отдельные вспышки их недовольства достаточно легко подавлялись большевиками.

Утрата политических позиций революционными матросами происходила постепенно. Так, в начале 1918 года матросы были как никогда близки к установлению собственной диктатуры. Они самостоятельно, не оглядываясь на большевиков, творили свою собственную революцию – учреждали свои независимые органы власти, громили контрреволюционного генерала Краснова, казнили Верховного главнокомандующего Духонина и не понравившихся им министров-капиталистов, разгоняли Учредительное собрание и устраивали собственный матросский террор по городам и весям.

Но затем ситуация стала меняться. Перенос большевиками столицы из Петрограда в Москву сразу же лишил матросов реального влияния на большевистское руководство. А последовавшее затем заключение Брестского мира, бегство Балтийского флота из Гельсингфорса и самоуничтожение Черноморского флота в Новороссийске отдалило матросов от большевиков не только идейно, но и морально. Кроме этого, с утратой военно-морским флотом своей роли как важнейшего военно-стратегического объединения автоматически уменьшалась заинтересованность власти и в самих матросах. Это случилось, прежде всего, с черноморцами, которые после уничтожения Черноморского флота в Новороссийске ушли в рассеяние. Немногим лучшим оказалось и положение их коллег-балтийцев, наглухо запертых в Кронштадте.

Попытавшийся было провозгласить и возглавить матросскую диктатуру П. Е. Дыбенко потерпел полный крах и вынужден был спасаться бегством. Закончилась провалом аналогичная попытка возглавить «морскую диктатуру» Балтийского флота и у A. M. Щастного.

К дальнейшему падению реального политического веса матросов и их лидеров привела и ликвидация самостоятельных матросских отрядов в апреле – июле 1918 года, а отчаянные попытки вооруженных выступлений против большевиков как вместе с левыми эсерами в Москве, так и самостоятельно, в лице Минной дивизии Балтфлота, также завершились неудачей. Отдельные герои еще продолжали биться за свои революционные идеалы и совершать подвиги, но они были обречены.

В целом мятежная борьба революционных матросов против гегемонии большевиков, против их «похабного Брестского мира», носила исключительно леворадикальный характер. В определенной мере именно это и подтолкнуло большевиков к установлению жесткой однопартийной системы и к расширению красного террора.

Что касается самих матросов, то события лета 1918 года, помимо всего прочего, ускорили и углубили раскол и разобщенность в их собственной среде. Отныне былого единого матросского революционного братства больше не существовало. Если ранее матросская солидарность превалировала над всеми остальными взаимоотношениями, то теперь зачастую у матросов-большевиков, матросов-эсеров и матросов-анархистов не стало уже ничего общего, и они были готовы к расправе над своими недавними сотоварищами в угоду партийным интересам. Увы, но политические предпочтения не оставили камня на камне от еще недавнего матросского единства.

К середине 1918 года мечты матросов о собственной диктатуре окончательно утратили реальность. Отныне с ними как с единой мощной политической и военной силой большевики уже могли не считаться. Так и не состоявшаяся «матросская диктатура» стремительно уходила в небытие. Но революционные матросы оставались революционными матросами. Не сумев учредить собственную диктатуру, они ринулись в самое пекло разгоравшейся Гражданской войны. И по городам и весям России покатилось кровавое «матросское яблочко»…
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Мятеж минной дивизии

Новое сообщение ZHAN » 18 июл 2021, 13:39

Весной 1918 года, в связи с угрозой Балтийскому флоту со стороны наступающих германских войск, начальник Морских сил Балтийского моря, командующий Балтийским флотом А. М. Щастный принял решение перевести корабли флота из Гельсингфорса в Кронштадт. Согласно Брестскому мирному договору, заключенному между Советской Россией и кайзеровской Германией 3 марта 1918 года, все русские корабли должны были покинуть финляндские порты, причем предусматривалось, что пока лед не позволяет осуществить переход, на кораблях должны были оставаться лишь «незначительные команды», которые легко могли быть нейтрализованы немцами. Этот поход получил название Ледового. В течение марта – апреля 1918 года из Гельсингфорса и Ревеля в тяжелейших ледовых условиях в Кронштадт были переведены основные силы Балтийского флота. Таким образом Балтийский флот был спасен от вполне вероятного полного уничтожения.

Успешное руководство Ледовым походом подняло авторитет А. М. Щастного среди моряков. Но уже 27 мая он был арестован по личному распоряжению народного комиссара по военным и морским делам Л. Д. Троцкого и на основании материалов, подготовленных Военным контролем: «за преступления по должности и контрреволюционные действия» 20–21 июня был судим Революционным трибуналом при ВЦИК. Свою вину Щастный не признал. В выступлении на суде Троцкий заявил:
«Щастный настойчиво и неуклонно углублял пропасть между флотом и советской властью. Сея панику, он неизменно выдвигал свою кандидатуру на роль спасителя. Авангард заговора – офицерство минной дивизии – открыто выдвинуло лозунг «диктатура флота».
22 июня А. М. Щастный был расстрелян.

Арест популярного на Балтийском флоте А. М. Щастного и его последующий расстрел произвели ошеломляющее впечатление на все категории моряков. Реакция отдельных матросских формирований не заставила себя ждать. Так, уже 10 апреля 1918 года произошел совершенно неожиданный для большевиков мятеж в войсковых частях Курска, организованный матросами-анархистами.

Матросы создали собственный «военный штаб», располагавшийся в гостинице Ханбека и возглавляемый Карцевым, Маевым и Сухоносовым, установили контроль в привокзальных районах города, обстреливая из артиллерийских орудий отдельные объекты, в том числе и здание губернского Совета. После этого матросы заняли две гостиницы, освободили из городской тюрьмы заключенных. В ходе выступления анархистов имели место погромы, грабежи и аресты.

Силами бойцов 1-го Курского революционного полка и красногвардейцев-железнодорожников из отряда Р. С. Кукулдавы удалось частично локализовать мятеж, который был ликвидирован лишь 29 апреля, после прибытия из Москвы отряда, под командованием члена Высшего военного совета, председателя Высшей военной инспекции РККА Н. И. Подвойского.

Вместе с матросами-анархистами была арестована и часть командного состава полевого штаба войск Курской губернии, обвиненная в сочувствии анархистам. Главный комиссар Балтийского флота И. П. Флеровский в связи с этим событием телеграфировал в Москву:
«Наибольший вред и разложение в массы вносят уходящие из флота матросы».
Но это была только проба сил! Главные события были еще впереди.

Наиболее радикально настроенные матросы требовали ответа большевистского руководства за совершенное преступление – убийство уважаемого ими начальника – спасителя Балтийского флота. Однако для делегатов проходившего в то время в Кронштадте 3-го съезда Балтийского флота, видевших главную заботу в борьбе с анархией и укреплением дисциплины, союз с Совнаркомом был на тот момент важнее последствий позорного Брестского мира и других большевистских перегибов, включая и убийство А. М. Щастного.

К нескрываемой радости Совнаркома, съезд принял вполне центристские решения. Более того, делегаты признали и нового главного комиссара Балтийского флота И. П. Флеровского. Размежевание еще недавно единой в своих политических убеждениях матросской массы продолжалось.

1 июня 1918 года пленарное заседание представителей кораблей и частей флота, специально собравшееся для обсуждения вопроса об аресте А. М. Щастного, большинством голосов отвергло предложение членов старого Совкомбалта, Кронштадтского Военно-морского комитета и П. Е. Дыбенко о разборе дела А. М. Щастного самим Балтийским флотом и приняло промосковскую резолюцию. Фактически они «сдали» Щастного центральным властям. Более того, заседание выказало озабоченность «работой всех негодяев и провокаторов» среди «товарищей моряков части Минной дивизии», о чем также приняло соответствующие резолюции.

25 мая общее собрание рабочих Обуховского завода и моряков Минной дивизии постановило о совместном выступлении против властей. Затем пленарное заседание делегатов Минной дивизии на эсминце «Капитан Изыльметьев» отклонило требование съезда моряков об аресте двух офицеров-антибольшевиков и приняло резолюцию «О текущем моменте». Она приветствовала идею народной советской власти и осуждала большевистское руководство за то, что оно
«резко проявляет полную нетерпимость к другим политическим партийным организациям, реагируя на их деятельность чисто полицейскими приемами, далеко оставляющими за собою приемы самодержавия».
Резолюция требовала переизбрания местных Советов и Совета народных комиссаров. 27 мая заседание делегатов 22 эсминцев и 2 канонерских лодок потребовало смещения большевика И. П. Флеровского, назначенного вместо левого эсера Е. С. Блохина главным комиссаром Балтфлота.

Но лозунги матросов Минной дивизии о «морской диктатуре», их призывы о сопротивлении Москве, поддержке бунтующих рабочих и о спасении Щастного не только не нашли поддержки на кораблях и в частях всего остального Балтфлота, но и были всеми решительно осуждены. По существу, вслед за «сдачей» Щастного Балтийский флот открестился и от своих товарищей-миноносников.

Именно поэтому арест А. М. Щастного и последующая нейтрально-соглашательская позиция основной матросской массы явились для Минной дивизии поводом для перехода к самым решительным действиям. 25 мая, в день ареста А. М. Щастного, общее собрание моряков Минной дивизии и рабочих Обуховского завода договорилось о совместном выступлении против властей. Настроены моряки были весьма воинственно. В Минной дивизии преобладало мнение, что «всем, кто придет к нам, мы дадим отпор всеми имеющимися средствами, кончая пушками».

На рабочих митингах матросы ожесточенно критиковали политику большевиков в отношении Бреста и Щастного, в связи с перевыборами в местные Советы и в связи с первыми известиями о трагической судьбе Черноморского флота. Вновь зазвучали разговоры о том, что большевики уготовили участь Черноморского флота Балтийскому. Из Минной дивизии с позором изгнали представителей губисполкома, призывавших создавать продотряды. Более того, матросы сформировали несколько вооруженных отрядов для защиты рабочих от красноармейцев. Обстановка скатывалась к вооруженному противостоянию. В июне недовольство рабочих Обуховского завода достигло предела, и они почти не работали. На стенах завода появлялись записки типа:
«Предлагаю утопить всех большевиков в Неве».
17 июня на общем собрании рабочих и служащих Обуховского завода были приняты сразу две резолюции. Первая, о политических и экономических мерах борьбы с голодом, гласила:
«Мы, рабочие и служащие Обуховского завода, бросив работы за невозможностью работать за отсутствием физических сил вследствие голода, собравшись на общем собрании в 7-м отделе пушечных мастерских и обсудив свое положение, постановили требовать: а) немедленного прекращения Гражданской войны, б) предоставить свободу закупки продуктов и доставки демократическим организациям и кооперативам, в) сложение полномочий власти народным комиссарам, создания общесоциалистическо-демократической временной власти и созыва Учредительного собрания, которое одно может, вобрав в себя представителей всех слоев населения и всех национальностей Российской Демократической республики, разрешить сложные запутанные вопросы и устранить и Гражданскую войну, и голод, и безработицу. Невыполнение требований наших влечет последствия, за которые ответственность падет на правительство, называющее себя рабоче-крестьянским, издеваясь над рабочими и крестьянами, ценя свое самолюбие, властолюбие больше интересов крестьян и рабочих, и солдат, и матросов».
Вторая резолюция была обращена к матросам Минной дивизии с призывом поддержать их в борьбе против диктатуры большевиков:
«Мы, рабочие Обуховского завода, собравшись в рабочее время в 7-м отделе пушечных мастерских на общее собрание, просим товарищей матросов поддержать нас в борьбе с диктатурой кучки людей, властолюбивых, стоящих у власти, и заставить ее изменить политику, отказаться от упрямства, прекратить гражданскую войну, репрессии, созвать Учредительное собрание для организации власти всенародной, всенациональной, до которой должна быть временная социалистическая власть от всех социалистических партий. Доводим до сведения товарищей матросов, что мы, рабочие, уже истощены до крайности и дальше ждать не можем. Товарищи, пусть Собрание уполномоченных фабрик и заводов примет меры воздействия на власть, пусть объявит войну власти, и поддержите их в этой борьбе общими усилиями».
В тот же день на завод прибыли матросы Минной дивизии, и на совместном собрании было решено, что время для решительного выступления настало. Полтора десятка эсминцев отошли от набережной Невы и выстроились в кильватер на фарватере реки, чтобы уже одним своим видом вдохновлять забастовщиков Обуховского и других заводов, а также продемонстрировать свою готовность к бою. После этого делегаты совместного митинга рабочих Обуховского завода и матросов Минной дивизии вручили в Смольном Г. Е. Зиновьеву требование создать до созыва Учредительного собрания временную социалистическую власть с участием всех социалистических партий. Зиновьев ответил, что перевыборы Совета покажут, доверяет ли большевистской власти пролетариат, и обещал выступить 20 июня на общезаводском митинге. С этого момента началась подготовка к мятежу.

Однако на этом самом ответственном этапе в дело неожиданно вмешались эсеры. Желая возглавить антибольшевистское выступление, они провели собственную акцию, которая, как они рассчитывали, подтолкнет Минную дивизию и рабочих Обуховского завода к еще более решительным действиям. По воспоминаниям эсера Г. И. Семенова, эсеровские боевики якобы в то время готовили покушение сразу на двух питерских большевиков – на Г. Е. Зиновьева и на В. Володарского. За последним была установлена слежка. Непосредственным исполнителем теракта был определен рабочий-маляр Сергеев – бывший анархист, переметнувшийся к эсерам. Сам теракт состоялся 20 июня. Из воспоминаний Г. И. Сергеева:
«Маленький, невзрачный человек с красивой душой (речь о Сергееве), из незаметных героев, способных на великие жертвы. В нем все время горело желание сделать что-нибудь большое для революции. Он был глубоко убежден, что большевиками делается губительное для революции дело… В этот день автомобиль Володарского по неизвестной причине остановился невдалеке от намеченного нами места, в то время, когда там был Сергеев. Шофер начал что-то поправлять. Володарский вышел из автомобиля и пошел навстречу Сергееву. Кругом было пустынно. Вдали – редкие прохожие. Сергеев выстрелил несколько раз на расстоянии двух-трех шагов, убил Володарского, бросился бежать. Сбежавшаяся на выстрел публика погналась за Сергеевым. Он бросил английскую военного образца бомбу (взвесив, что на таком расстоянии он никого не может убить). От взрыва преследующие растерялись. Сергеев перелез через забор, повернул в переулок, переехал реку и скрылся. Полдня скрывался на квартире Федорова, два дня в квартире Морачевского. Затем я отправил его в Москву».
Заметим, что ЦК партии эсеров впоследствии открестится от убийства В. Володарского, назвав это самодеятельностью питерских эсеров.

В тот день на Обуховском заводе проходил очередной митинг рабочих и матросов с участием Г. Е. Зиновьева и А. В. Луначарского. В ходе митинга представители власти были освистаны и согнаны с трибуны. Более того, матросы решили их не выпускать, а тут же расстрелять. Одновременно на совместном рабоче-матросском митинге должно было пройти и голосование за созыв Учредительного собрания. Что касается расправы над Зиновьевым и Луначарским, то она должна была стать сигналом восстания, так как после этого все пути к отступлению были бы уже отрезаны.

Но все сложилось иначе, чем задумывалось. Именно в тот момент, когда матросы уже окружили двух неосмотрительных ораторов, чтобы привести свой приговор в исполнение, прозвучала новость – только что убит ехавший на Обуховский завод В. Володарский. Далее события начали развиваться весьма странно. Узнав об убийстве Володарского, матросы сразу же поутихли и опустили свои винтовки. Снова продолжился митинг. Воспользовавшись этим, Г. Е. Зиновьев с А. В. Луначарским сумели выбраться с завода живыми.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Мятеж минной дивизии (2)

Новое сообщение ZHAN » 19 июл 2021, 20:15

Но почему известие об убийстве Володарского так удручающе подействовало на матросов? Подумаешь, убили одного из большевистских руководителей! Ну и что? :unknown:
Ведь они сами только что собирались убить еще двоих! Может быть, все дело было именно в личности В. Володарского? Кто, собственно, он был такой и почему в тот момент Володарский так спешил на Обуховский завод? :unknown:

Ответа на эти вопросы нет и сегодня.

Впрочем, спустя несколько дней после убийства Володарского Г. Е. Зиновьеву поступила анонимка, в которой сообщалось, что Володарский был убит из-за того, что на митинге около Невских ворот толпа матросов, симпатизировавших Володарскому, не только не позволяла никому ему возражать, но даже пыталась оппонентов Володарского арестовать. Вообще история с убийством Володарского, как и сама его личность, достаточно мутная, но некая связь между этим политическим деятелем и петроградскими матросами несомненно существовала.

Если эсеры действительно рассчитывали, что убийство В. Володарского еще больше революционизирует петроградские массы, то они ошиблись. Возможно, в данном случае политическая интрига была еще тоньше. Какую политическую игру вел Володарский, к чему призывал и чем покорил толпу матросов, нам неизвестно. Как неизвестно, почему именно его решили уничтожить эсеры в кульминационный момент начала восстания, хотя Володарский в иерархии большевистской власти в Питере не являлся даже второй по значимости после Зиновьева фигурой.

Если у В. Володарского действительно имелись некие личные договоренности с матросами, если он вел некую собственную (или санкционированную свыше) политическую игру, то тогда его убийство, наоборот, было на руку властям, так как внесло в ряды мятежников растерянность и сумбур. Впоследствии в 1922 году И. П. Флеровский издал брошюру о Володарском, в которой писал, что того убили из-за его влияния на рабочих, что В. Володарский при этом не занимал никаких крупных постов в Петрограде и выступал, прежде всего, как агитатор. По логике бывшего главного комиссара Балтфлота получалось, что эсеры просто боялись, что Володарский распропагандирует собравшихся бунтовать рабочих и матросов, за что его предусмотрительно и убили.

Впрочем, брошюра Флеровского была приурочена к началу большого политического процесса над эсерами и его задачей было не выяснение всех обстоятельств убийства петроградского комиссара, а обличение эсеров, стрелявших в большевика.

Ну, а 20 июня, после того как стало известно об убийстве В. Володарского, рабочие и матросы, вместо того чтобы переходить к решительным действиям и повторить октябрь 1917 года, начали опять бесконечно митинговать на своих заводах и на кораблях. Итак, ими была окончательно потеряна инициатива. А время работало на центральную власть…

Через день после убийства В. Володарского Совкомбалт вызвал из Кронштадта отряд в пятьсот вооруженных матросов с линейных кораблей. Комиссары объявили линкоровцам, что изменники с эсминцев хотят предать революцию и сбежать к финнам. Вместе с отрядом конных и несколькими сотнями пеших красноармейцев матросы с линкоров оцепили Обуховский район, после чего начали обыски и аресты рабочих. По железной дороге к берегу Невы подошел бронепоезд «Петропавловск» (укомплектованный матросами с одноименного линкора), на обоих берегах установили артиллерийские батареи. В Неву вошли канонерские лодки «Хивинец» и «Грозящий».

Что касается команды канонерской лодки «Хивинец», которая должна была выполнить карательные функции, то команда на этой канлодке была весьма отличной от остальных кораблей. Из воспоминаний капитана 1-го ранга Г. К. Графа:
«Герои Петрограда были большей частью или «ряженые», или молодые матросы, еще не имевшие никакого представления о флоте. К этой же формации принадлежала и команда «Хивинца», укомплектованная по выбору Смольного. Большевистский переворот и демобилизация застали «Хивинца» в Неве, и матросы с него играли видную роль при первых шагах новой власти. Вот из кого состояли те «матросские» патрули, которые посылались большевиками для производства обысков и арестов, неизменно сопровождавшихся грабежами и насилиями. «Хивинец» был даже непосредственно соединен с Гороховой полевым телефоном, по которому и получал распоряжения. Команда его ни в чем не нуждалась: она получала от Смольного особое денежное довольствие, неограниченный паек и белый хлеб. Но среди них не было ни одного настоящего старого матроса».
Общую координацию действий карательных сил взяла на себя так называемая ревтройка, возглавляемая новым главным комиссаром Балтфлота И. П. Флеровским. В Минной дивизии матросы готовились к нападению и собирались дать отпор, ложились спать не раздеваясь, заявляли: «Кто придет арестовывать Лисаневича, против того у нас готовы пушки». Но дальше грозных лозунгов дело не пошло. Направляя на усмирение мятежа Минной дивизии именно матросов, ревтройка учла матросскую психологию. Драться со своими товарищами-кронштадтцами матросы Минной дивизии оказались явно не готовы.

Пока на эсминцах, как всегда, митинговали, кронштадтцы, изолировав от остального Петрограда Обуховский завод, занялись уже самой Минной дивизией.

Как и ожидалось, несмотря на все громкие заявления, большая часть эсминцев осталась нейтральными, то есть фактически сдавшимися без боя. Возможно, что на решение матросов сдаться повлиял просчет в осадке эсминцев, оказавшейся больше уровня воды в 15 километрах вверх по Неве от Обуховского завода у Ивановских порогов.

В реальности отпор был готов дать лишь стоявший у стенки Невского завода эсминец «Капитан Изыльметьев» во главе со своим командиром, идейным вдохновителем мятежа Г. Н. Лисаневичем. Когда более двухсот вооруженных кронштадтцев на буксирах «Богатырь» и «Вера» подошли к «Изыльметьеву», Лисаневич дал команду: «Прислуга к орудиям!» Матросы быстро расчехлили орудия и навели их на приближавшиеся буксиры. Одновременно на эсминце развели пары для перехода вверх по Неве.

Но на этом все сопротивление, собственно, и закончилось. Ни стрелять по своим товарищам, ни уходить в сторону Ладоги команда «Изыльметьева» не решилась. Да и Г. Н. Лисаневич не дал команды на открытие огня.

По одной из версий, «Изыльметьев» все же хотел уйти вверх по реке, но случайно зацепился винтом за якорную цепь соседнего эсминца и поломал лопасти. Возможно, это было сделано специально. Когда кронштадтцы высадились на палубу «Изыльметьева», они повели себя весьма корректно, фактически разрешив в тот же вечер переодетому в матросскую форму Лисаневичу беспрепятственно покинуть корабль. Вместе с Г. Н. Лисаневичем скрылись (а фактически были просто отпущены) и другие активисты мятежа: матросы П. Г. Земский, П. Смирнов и Ф. У. Засимук. После этого на эсминце были арестованы три офицера и пять матросов с условием, что их накажут максимально мягко.

Забегая вперед, отметим, что матросы эсминца «Капитан Изыльметьев» настолько преданно относились к Лисаневичу, что назначенный на его место командиром Ю. Ф. Раль (будущий вице-адмирал ВМФ СССР), вполне сочувственно относившийся и к Лисаневичу, и к самой команде, смог продержаться на «Изыльметьеве» всего неделю. Матросы его просто не восприняли… Любопытно, что в 1922 году бывший флагман антиленинского мятежа эсминец «Капитан Изыльметьев» был переименован в «Ленин»…

Помимо «Изыльметьева», собирались оказать сопротивление кронштадтцам лишь стоявшие около Обуховского завода эсминцы 3-го дивизиона – «Гавриил», «Изяслав» и «Свобода». Корабли отошли от берега, на них также расчехлили орудия, после чего эсминцы поднялись вверх по Неве к селу Рыбацкому, где встали на якорь посередине фарватера. Поначалу готовились к отходу от берега и другие эсминцы, но по разным причинам так и не отошли. Комиссары Совкомбалта предъявили командам эсминцев ультиматум: «Немедленно изъявить покорность советской власти и выдать зачинщиков» либо будет предпринята минная атака. Через несколько минут ультиматум был принят к исполнению. При прибытии на эсминцы кронштадтских матросов команды не оказали им никакого сопротивления.

Команды ушедших вверх по реке «Гавриила», «Изяслава» и «Свободы» в это время были приведены в полную боевую готовность. Но после долгих дискуссий матросы постановили открыть огонь только в том случае, если по ним первыми начнут стрелять с берега. Но с берега по эсминцам не стреляли, зато прислали парламентеров-агитаторов. Когда те прибыли, по установившейся традиции, на эсминцах тут же собрали митинги. Агитаторы обрисовали командам их незавидное положение. Рассказали, что большинство кораблей дивизии уже отказались от участия в мятеже, флагман неповиновения «Изыльметьев» захвачен, а Лисаневич бежал. Кроме этого, агитаторы объявили ошеломленным матросам и о только что состоявшемся расстреле А. М. Щастного. При этом парламентеры обещали в случае прекращения сопротивления полное прощение командам, за исключением нескольких зачинщиков.

В ответных речах матросы эсминцев заявили, что «не желают, чтобы их постигла участь «Изыльметьева» и не желают висеть на реях». В это время к эсминцам подошла и канонерская лодка «Хивинец» с комиссарами Совкомбалта и 120 вооруженными кронштадтцами. После этого команды эсминцев приняли резолюцию о том, что они не намерены впредь делать каких-либо выступлений против советской власти, и выдали по одному «матросу-контрреволюционеру».

Писатель В. Б. Шкловский в своей книге воспоминаний «Сентиментальное путешествие» писал:
«При разоружении оказалось, что присланная команда не может вынуть затвора из пушек, не умеет: они начали колотить казенную часть орудия кувалдами. Значит, это не были матросы-специалисты; большевики не нашли их достаточно надежными для посылки».
Думается, в данном случае В. Б. Шкловский ошибается. Дело было вовсе не в отсутствии среди кронштадтцев корабельных артиллеристов, а в том, что прибывшие с линкоров матросы не знали, как обращаться именно со 102-мм пушками, которых не было на линкорах, где на вооружении состояли более крупнокалиберные 305-, 203– и 120-мм орудия.

Одновременно с наведением порядка в Минной дивизии происходило и усмирение рабочих Обуховского завода. Из машинописной рукописи ЦГА:
«В Смольном комиссар завода Иванов (И. П. Иванов – большевик, в 1918 году комиссар Обуховского завода) и председатель заводоуправления заявили, что ход событий вынуждает закрыть завод и объявить район на военном положении. Зиновьев на это не решался. Договорились на том, что Иванов поедет на Путиловский завод и выяснит настроение рабочих, поскольку возможна забастовка путиловцев в случае закрытия Обуховского завода. Секретарь завкома Путиловского завода Огородников сообщил Иванову, что у них на электростанции выступали обуховцы с призывом присоединиться, если Обуховский завод решится на выступление. В электростанции, как передавал Огородников, часть высказалась за выступление, но, в общем, завод на стороне советской власти.

– Значит, если мы закроем завод, вы рабочих от выступления удержите? – спросил Иванов.

– Да, удержим, на это можете рассчитывать, – ответил Огородников.

После того как вернувшись в свой район, Иванов среди большевиков, занимавших руководящие посты, рассказал о переговорах на Путиловском заводе, решили закрыть завод, не согласуя со Смольным, если в течение суток положение на заводе не изменится к лучшему.

К лучшему положение не изменилось. Утром 22 июня завод снова собрался на митинг, куда по телефону вызвали Иванова для объяснения. Все выступление Иванова свелось к заявлению – или приступайте немедленно к работе, или завод будет закрыт. После того, как комиссар сошел с трибуны, выступил матрос и кричал – вот каким языком разговаривают с нами комиссары…

В этот же день большевики решили начистоту поговорить с Минной дивизией. Антонов (А. А. Антонов – рабочий-электромонтер Обуховского завода, большевик, председатель Обуховского комитета РКП(б)) и Иванов для переговоров пригласили представителей от судовых комитетов. На приглашение явилось шесть человек. Разговор продолжался недолго. Изложив всю серьезность положения, морякам заявили так:

– Обсудите, обдумайте положение как следует. Если решитесь на восстание, будем поступать, как поступают с мятежниками, будем воевать…

Моряки сидели и слушали молча. Так же молча они поднялись и ушли, когда им заявили, что разговор окончен. Вскоре после ухода матросов стало известно, что дивизия разводит пары. Что это означало – знали только на судах. В это же время к Антонову явился матрос с крейсера (так в тексте) «Изяслав» и заявил от лица матросов о верности советской власти. Матрос заявил, что их судно никаких враждебных действий проявлять не станет.

На заводском митинге между тем в тот день раздавались смелые голоса о восстании. Иванову передали, что решено по заводскому гудку созвать общерайонный митинг, где уже собирались раздавать оружие.

– Гудка быть не должно – погасите котлы, – распорядился комиссар завода.

Скоро готово было и объявление: «22 июня 1918 года. Товарищи рабочие! Мы неоднократно указывали вам на недопустимость митингов в рабочее время и на халатное отношение к работе, что безусловно губительно отражается на нашем с трудом налаженном производстве. В настоящее время мы принуждены заявить вам самым решительным образом, что дальше такое отношение к работе не будет допущено, а за простой 21 июня, а также за следующие простойные дни уплачено не будет. Если сегодня 22 июня не будет приступлено к работам, с 25 июня завод будет закрыт. Председатель Заводоуправления Антонов. Комиссар завода Иванов».

К работе не приступили ни 22-го, ни на следующий день. Антонов с Ивановым поехали в Смольный с докладом о случившемся. Там они нашли Лашевича (М. М. Лашевич – старый большевик, в 1918 году член Петроградского бюро ЦК РКП(б)).

– Как дела? – спросил тот.

– Дела такие, – ответили обуховцы, что в районе готовится восстание и Минная дивизия собирается стрелять по заводу, а может, и по Смольному.

– Что нужно сделать? – спросил Лашевич.

– Необходима помощь, тов. Лашевич.

В ту же минуту Лашевич взялся за телефон и потребовал немедленно выслать из Кронштадта отряд в 300 надежных матросов. Едва Лашевич отдал Кронштадту приказ, вошел Залуцкий (П. А. Залуцкий – большевик, депутат Петроградского Совета, член Петроградского ВРК).

– Ну, Залуцкий, – обратился к нему Лашевич, – пиши декрет, Обуховский завод закрыли.

Тут же подошел и Зиновьев.

– Как дела? – спросил он, увидя делегатов с беспокойного завода.

– Завод закрыт, требуем вашей санкции, иного выхода нет…

– Ну и ладно, – махнул Зиновьев рукой и, похлопав себя по шее ладонью, добавил:

– Вот где сидит у меня ваш завод…

Через три часа отряд кронштадтских моряков уже высаживался из баржи на берег Невы около Фарфоровского завода.

Согласившись вместе с Зиновьевым на закрытие Обуховского завода, Залуцкий, тогдашний комиссар труда Северной области, писал в «Правде»: «…Начиная с Пасхи 2–3, а то и 4 дня в неделю устраивались митинги и собрания в рабочее время, начиная с утра и до часа окончания работ. Казалось бы, за это время можно успеть выяснить всесторонне волнующие вопросы, мало этого, с 16-го по 22-ое вся неделя была посвящена собраниям в рабочее время. Пора и честь знать… Я подтверждаю решение части правления о приостановке работ на заводе. С 25 июня завод должен быть закрыт. П. Залуцкий».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Мятеж минной дивизии (3)

Новое сообщение ZHAN » 20 июл 2021, 19:29

Скоро был готов и приказ:
«Ввиду резкого падения за последнее время производительности Обуховского завода, вызванного явным, неуклонным нарушением работающими необходимой трудовой дисциплины, устройства в рабочее время собраний и непроизводительно расходованных ассигнованных заводу народных денег и топлива, Обуховский завод от 25 июня сего года закрывается.

1. Все рабочие и служащие, и технический персонал увольняются.

2. Заводский и Цеховые комитеты совместно с закрытием завода ликвидируются. Члены комитета увольняются на общем основании с остальными рабочими.

3. Расчет производится по день приостановки работ…»
Начались переговоры с мятежными судами. К тому времени, как завод закрыли и район объявили на военном положении, дело сложилось так, что 5 судов, готовых на решительные действия против советской власти, отошли на средину Невы, а остальные 5, заявившие нейтралитет, остались у стенки набережной.

Суда, стоящие на средине Невы, долго не решались допустить делегацию завода, но потом согласились с условием, чтобы делегаты явились без оружия. Переговоры эти не привели ни к чему. Вскоре на всех судах замахали флажками. Береговые матросы перевели всем непонимающим морскую сигнализацию, что командующий флотилией приказывает всем судам идти вверх по Неве. Когда суда, исполняя приказ, двинулись в указанном направлении один за другим, три крейсера из 5 державших нейтралитет нарушили этот нейтралитет и также отошли от берега. Что предполагало делать командование, отдав такой приказ, с какой именно целью дивизия тронулась против течения Невы – никто на берегу не знал. Предположения же сводились к следующему: допускалось, во-первых, что команда посадит суда на мель и сама попытается ночью уйти в Финляндию, ждали затем и того, что дивизия откроет огонь.

Меры, какие были приняты для разоружения дивизии, сводились к следующему. На северную дорогу послали крупный бронепоезд «Петропавловск», на обоих берегах реки поставили батарею и по обоим же берегам послали пешие и кавалерийские отряды. Все, что делалось на правом берегу, от дивизии скрывалось, батарею замаскировали, и кавалерийский отряд, выслеживая суда, двигался лесом. Задача отряда состояла в том, чтобы обезоружить и арестовать матросов на случай их побега в Финляндию.

Для решительных мер по разоружению дивизии нужно было иметь два-три судна. С этой целью ревтройка отправила делегатов на «Хивинец», стоящий около бывшего Семянниковского завода.

Команда «Хивинца» была настроена советски, и никто не возражал против разоружения враждебной Советам дивизии. Кроме «Хивинца» в распоряжение Ревтройки поступили суда «Зоркий» и «Грозящий»…

Все три судна подошли на близкое расстояние к мятежной дивизии, и начались переговоры. После того, как вызванный с берега на палубу «Хивинца» оркестр сыграл Интернационал – всей дивизии по морской сигнализации передали ультиматум:

– Немедленно изъявить покорность советской власти и выдать зачинщиков.

Дивизия потребовала время для обсуждения такого предложения. «Хивинец» повторил ультиматум и пригрозил минной атакой. Через несколько минут дивизия запросила принять шлюпку. Когда «Хивинец» спросил – с какой целью – оттуда ответили, что в шлюпке находятся арестованные зачинщики.

Арестованных оказалось 35 человек. Суда развернулись и стали у стенки. Матросов заперли до суда в трюм, а руководителей мятежа немедленно передали в ЧК. Так закончилась попытка поднять восстание против советской власти. Вместе с закрытием завода прекратил свое существование и «Совет 12 апостолов» (так рабочие Обуховского завода именовали избранное ими руководство мятежа) – он был распущен так же, как завком и цеховой комитет. На основании резолюции Троцкого новое заводоуправление было составлено из 4 человек. В число их вошли Антонов, Кустов, Трахтенберг и Рыбарь».

Однако после подавления мятежа в Минной дивизии и на Обуховском заводе политическая ситуация в Петрограде стабилизировалась далеко не сразу. Так, 24 июня из-за угрозы забастовки было объявлено чрезвычайное положение на Николаевской железной дороге. Меньшевик П. А. Гарей вспоминал, что забастовка была сорвана «массовыми арестами руководителей в Москве и Петрограде».

В Петрограде уличные митинги и сборища разгонялись гвардейцами охраны местных комиссариатов. В воротах Дома предварительного заключения вывесили огромный плакат:
«Мы, рабочие и служащие, работаем. Вы, белогвардейцы, бастуете. Здесь для белогвардейцев места есть».
Сходные надписи были на трамваях. Рабочих Путиловского завода удержала от участия в стачке позиция руководителей, которые считали ее несвоевременной. В Невском районе бастовали рабочие на бумагопрядильных фабриках Александро-Невской мануфактуры «К. Я. Паля» и Спасской мануфактуры. На Спасской мануфактуре для того, чтобы нельзя было включить станки, рабочие насыпали на передаточный вал наждак. В Петроградском районе бастовала фабрика конторских книг (бывшая «Фридрих Кан»). Рабочие табачных фабрик Шапошникова, «Шапшал», Колобова и Боброва также бастовали. Забастовку поддержали рабочие некоторых предприятий Москвы и станций Московско-Курской железной дороги.

А 25 июня пролетариат Петрограда снова едва не вышел на улицы. В тот день был убит один из самых известных и популярных деятелей петроградского рабочего движения – рабочий-лекальщик завода «Айваз» меньшевик В. В. Васильев, участвовавший в революционном движении с 1899 года, являвшийся членом Учредительного собрания. В ночь с 21 на 22 июня В. В. Васильев был арестован после общего собрания Удельненского кооператива. Под предлогом необходимости допросить его в Невском районе по делу Володарского Васильев был уведен из штаба Красной армии и по дороге расстрелян якобы за попытку бежать. Ценой огромных усилий руководству Петрокоммуны удалось не допустить перерастания массовых похорон рабочего-активиста в новые демонстрации протеста. Матросы Минной дивизии в этих акциях уже не участвовали, так как были к этому времени полностью деморализованы.

Основной причиной мирного исхода мятежа Минной дивизии следует считать то, что обе стороны главной своей задачей считали не допустить братоубийственного столкновения. Матросы из Минной дивизии никак не ожидали решительности со стороны властей и оказались не готовы к организованному сопротивлению. Безусловно, сказалось и отсутствие единого руководства мятежом, и разобщенность разбросанных по Неве кораблей, а кроме этого, и психологическая неготовность мятежных матросов идти до конца в отстаивании своих убеждений. Все происходило в лучших традициях матросской вольницы – сумбурно, крикливо и митингово. Матросская демагогия и стихийность в данном случае взяли верх над революционной нетерпимостью и левым радикализмом.

В подавлении мятежа Минной дивизии сыграл и такой немаловажный факт – за кронштадтцами пошли в своем большинстве матросы, только что принятые на службу на флот по вольному найму. При этом историки сегодня вполне справедливо полагают, что, если бы перевес сил определился за Минной дивизией, нанятые матросы наверняка приняли бы самое активное участие уже на стороне последней.

Что касается Г. Н. Лисаневича, то он был заочно исключен из числа моряков как «занимающийся вредной для родины и революции агитацией». Затем последовал приказ Реввоентрибунала при ВЦИКе об его аресте «за контрреволюционную деятельность», а в сентябре 1918 года Кронштадтский ревтрибунал объявил его «вне закона». Дальнейшая судьба Г. Н. Лисаневича была бурной. Он служил в белой армии на Севере. После ее разгрома остался в Архангельске, где командовал красными морскими силами Белого моря. Впоследствии был дважды репрессирован, трудился инженером-электриком, стал ведущим специалистом в области гидроакустики, занимался рыбным хозяйством. В 1937 году был арестован в третий раз и расстрелян.

Отметим, что для подавления мятежа Минной дивизии были использованы именно матросы с линейных кораблей, отличавшихся наибольшей революционностью еще со времени Февральской революции. Кроме этого, отправляя линкоровцев, был грамотно использован и извечный антагонизм, который всегда существовал и существует между командами больших и малых кораблей.

На успех быстрого и бескровного разоружения матросов Минной дивизии подействовало и ошеломляющее известие о расстреле А. М. Щастного. Казнь наиболее авторитетного офицерско-матросского лидера явилась недвусмысленным ответом власти на начинавшийся мятеж и на убийство В. Володарского. Такой жесткой решимости от властей матросы Минной дивизии тоже не ожидали. Поэтому известие о расстреле Щастного произвело на матросов, и особенно на командный состав, «удручающее впечатление». Сторонники «морской диктатуры» лишились своего наиболее авторитетного лидера, после чего у них просто опустились руки.

Что касается настроения в Кронштадте, то И. П. Флеровский в те дни докладывал Л. Д. Троцкому:
«Расстрел Щастного на командный состав произвел удручающее впечатление, но на деле оно еще не вылилось в определенные формы. В командах спокойно, просят лишь разъяснения».
После подавления мятежа Минной дивизии были арестованы 15 человек: 5 офицеров и 10 матросов. Так как Балтийский флот решил сам «разобраться» с Минной дивизией, Петроградским Советом было решено арестованных контрреволюционеров оставить в распоряжении следственной комиссии, организованной самими матросами.

На суде Кронштадтского ревтрибунала, под председательством Л. А. Бергмана, обвинитель – главный комиссар Балтфлота И. П. Флеровский потребовал приговорить всех пятнадцать арестованных к смерти. Но его инициатива не нашла поддержки. Вчерашнему сельскому учителю тут же доходчиво объяснили, что матросы матросов просто так не убивают. 4 сентября 1918 года 12 моряков дивизии приговорили к принудительным общественным работам сроком от 3 до 15 лет с лишением гражданских и всех политических прав. Одного матроса приговорили к полугоду тюрьмы с «исключением навсегда из флота», еще одного оправдали. Четверых же скрывшихся моряков, объявили вне закона.

Но уже через два месяца «суд общественной совести Кронштадта» на основании амнистии, объявленной 7 ноября 1918 года, в честь первой годовщины Октябрьского восстания, изменил сроки наказания (снизив их всем до 2 лет), а двое моряков были вообще освобождены. Спустя еще несколько месяцев были освобождены и остальные, осужденные по делу мятежа Минной дивизии.

Такую снисходительность к мятежным балтийцам на фоне разгоравшейся в стране Гражданской войны, а также красного террора следует отнести за счет того, что большевики все еще нуждались в революционных матросах и путем уступок старались удерживать их на своей стороне. Прощение мятежников Минной дивизии и было как раз одной из таких незначительных уступок с их стороны, которая, однако, была весьма положительно оценена балтийцами.

О значении и последствиях мятежа Минной дивизии в мае – июне 1918 года военно-морской историк М. А. Елизаров пишет так:
«…Мятеж Минной дивизии закончился сравнительно мирно и, казалось бы, был быстро забыт. Однако последствия его были значительны и для флота, и для страны. Матросы убеждались, что более левый, «революционный» путь относительно курса большевиков ведет к смыканию с правыми, к отказу от Октября, что продолжение дела Октября, творцами которого матросы себя считали, лежит не в направлении политической обособленности флота, а в поддержке существующей государственной власти, как рожденной Октябрем. Поэтому именно время после данных событий отмечено переломом в сторону создания самочинных краснофлотских большевистских коллективов. Впрочем, подобная тенденция уроков более левой линии, чем большевистская, начала набирать силу и во всем Петрограде, а затем, особенно после мятежа левых эсеров 6 июля, и во всей стране. Однако рождение подобной тенденции в условиях совокупности причин, вызвавших его, привело к убийству Володарского и Щастного, приводило к ожесточению «классового подхода». «Классово чуждые» лица становились в целях компромисса матросов и вообще народных низов с большевистской властью некими «козлами отпущения», на которых перекладывалась вся вина за тяжелую обстановку в стране. В результате убийства Володарского и Щастного, которые явились следствием всей совокупности причин, вызвавших мятеж Минной дивизии, это, как уже доказано, имело огромные последствия – ожесточилась классовая непримиримость в стране. Теракт против Володарского, от которого открестился эсеровский ЦК, резко качнул общественное мнение в пользу большевиков и подтолкнул их решимость к использованию красного террора. 26 июня Ленин выразил Зиновьеву протест за то, что «питерские цекисты и пекисты» удержали рабочих ответить на убийство Володарского массовым террором. Большевистское руководство, одобряя первый смертный приговор Щастному, видимо, рассчитывало, что в Петрограде последуют их примеру. Но, похоже, приговор настолько ошарашил «питерских товарищей», что они, наоборот, посчитали цену за убийство Володарского заплаченной и временно притормозили наступление красного террора. Однако в целом первый смертный приговор советской власти был и первым несправедливым левоэкстремистским актом этой государственной политики, открывшим дорогу государственной политике красного террора, дорогу другим подобным актам. Приговор вызвал волну протестов по всей стране, особенно в военной среде. Последовала массовая добровольная демобилизация военспецов. Приговор провёл водораздел, казалось бы, между близким единомышленниками. Так, Бонч-Бруевич заявил сотруднику газеты «Наше слово», что арест Щастного был полной неожиданностью для Высшего военного совета (возглавлявшегося Троцким). Дыбенко в газете опубликовал коллективный протест, вставив туда самовольно фамилию Коллонтай. Но это вызвало ее бурный протест по поводу такого бесцеремонного обращения с ее громким именем и очередной временный, но особенно глубокий разрыв с Дыбенко. По сути, приговор Щастному ребром поставил вопрос: «с нами или против нас?» – и тем самым подтолкнул страну к гражданской войне. В ходе нее заключенные ВЧК уже мечтали о показательном процессе, подобном над адмиралом Щастным, и горячо желали успехов его главному обвинителю Н. Крыленко в борьбе с Дзержинским против бессудных расстрелов».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросы против Ленина. Июль 1918 года

Новое сообщение ZHAN » 21 июл 2021, 22:36

В те дни, когда погибал Черноморский флот, а на Каспии диктатура Центрокаспия свергала большевистских комиссаров, на Балтике шла ожесточенная борьба за влияние на матросов. В июне 1918 года комиссары Балтийского флота с ужасом обнаружили, что не имеют никаких рычагов влияния на команды кораблей. Те по-прежнему подчинялись исключительно своим собственным судовым комитетам. Что касается комитетов, то они, помимо повседневного руководства, по революционной традиции 1917 года, самолично комплектовали свои корабли. Поэтому судкомовцы брали к себе только тех молодых матросов, которые разделяли их политические позиции. Ну, а политические взгляды подавляющего большинства матросов к лету 1918 года варьировались от анархистских до левоэсеровских. А потому, несмотря на то что самые активные матросы постоянно уходили с кораблей на фронты разгоравшейся Гражданской войны, их место тут же заполняли молодые анархисты и левые эсеры.

Кроме этого, начавшаяся массовая демобилизация с флота и почти сразу же последовавший за ней обратный призыв на флот только что уволенных матросов, помимо неразберихи, привели к острому недовольству матросской массы непродуманными действиями большевиков.

Из воспоминаний кронштадтского матроса В. С. Бусыгина:
«В июле месяце 1918 года стали мудрить над матросами. Было опять чье-то распоряжение команды кораблей распустить, оставить только тех, кто подпишет договор «по вольному найму». Следовало подписать соответствующий договор – или подписывай, или убирайся с корабля! По вольному найму я не служил ни одного дня. Я считал, что военная служба с вольным наймом не вяжется, и потому был с флота отчислен. Исключен из списков в июне 1918 года. Поехал домой, на Урал. Дома пробыл всего несколько недель. В конце августа Уржумский военный комиссариат объявил сбор всех бывших матросов, проживавших в уезде. Набралось тут человек семнадцать, все больше мои одногодки. Пароходом нас отправили до Котельнича, а дальше поездом в Петроград. Старшим отряда был назначен моряк Иван Михайлович Попов. Так я опять направился в Кронштадт. Для того чтобы перевести в звание «Красная армия», не было необходимости разгонять тысячи матросов и солдат по домам, а потом снова их же мобилизовывать! В Кронштадте месяц или больше скапливали возвращавшихся матросов, главным образом жителей деревень. Набралось много сотен человек. Формировались отряды для отправки на фронт, на Волгу, в район Казани. Колчак был около Казани в северо-восточных губерниях – Вятской, Казанской, в Чувашии… Но тут же вышло новое распоряжение – радиотелеграфистов использовать только по специальности. Тогда я решил идти на линкор «Севастополь», но там – полное запустение, народу в нашем кубрике – только электрик Смородин. Из радиотелеграфистов уже никого не было. Что делать? Решил пойти опять на «Огонь» (портовый ледокол. – В.Ш.), но и там оказался ненужным, команда распадалась, не было ни капитана, ни его помощника, ни того радиотелеграфиста-немца, а людей готовили к отправке на фронт. Переночевал, а утром опять возвратился в казарму учебного минного отряда. В Кронштадте встретил своего товарища, сослуживца Алексея Петровича Антонова, Леньку. Он завел в какой-то буфет, угостил бутылкой «лимонаду» и рекомендовал идти в службу связи. Он, оказывается, уже состоял в береговой команде службы связи в Кронштадте. У них не хватало одного радиотелеграфиста…»
В таких условиях главному комиссару Балтийского флота И. П. Флеровскому оставалось лишь жаловаться в Москву, что с комплектацией кораблей и воинских частей на флоте происходит полная вакханалия, что набор на корабли производился судовыми комитетами исключительно самочинно, и он, главный комиссар флота, бессилен что-либо изменить. Разумеется, что многие «революционные» функции судкомов давно вышли за рамки их компетенции и сложившаяся ситуация не соответствовала принципам строительства регулярных вооруженных сил. Но что можно было поделать с матросами, которые делали только то, что они желали!

Что касается Красной армии, то там солдатские комитеты в войсках были распущены еще весной 1918 года, но на Балтике речи о роспуске судкомов и быть не могло. В лучшем случае власть могла только несколько ограничить их права. Поэтому Л. Д. Троцкий делает ход конем – на 5-м съезде моряков Балтийского флота в июле 1918 года проталкивает специальное постановление о председателях судовых комитетов. Отныне каждый из них для утверждения Советом комиссаров флота должен был иметь положительный отзыв от коллектива большевиков или от комиссара бригады.

Кстати, 5-й съезд моряков Балтийского флота стал вообще последним матросским съездом. Больше подобных мероприятий большевики уже не допускали, ведь кто знает, как сложится ситуация на очередном таком съезде и какие резолюции могут принять неуправляемые и непредсказуемые матросы?

К лету 1918 года на Балтийском флоте значительно сократилось и количество матросов-большевиков. Часть старых кадров перебралась вслед за правительством в Москву, подалась в ВЧК, отправилась на фронты, а новых большевиков на флоте так и не прибавилось. На многих кораблях и в береговых частях к июню 1918 года вообще отсутствовали большевистские ячейки. Поэтому немногим матросам-большевикам приходилось становиться на учет в территориальные организации, что еще больше увеличивало их отрыв от матросской массы и снижало авторитет самой партии. Такое положение грозило большими неприятностями в самом близком будущем. Надо было что-то срочно предпринимать. Именно поэтому обеспокоенный председатель Совнаркома Петроградской трудовой коммуны Г. Е. Зиновьев в обращении к матросам-большевикам Петрограда призвал их организовать большевистские ячейки на всех кораблях, а также улучшить работу по созданию боеспособного регулярного флота, то есть ускорить работу по свертыванию «матросской демократии».

В июле по инициативе Г. Е. Зиновьева прошло совещание моряков-коммунистов Балтийского флота, на котором была высказана большая обеспокоенность падением авторитета большевиков среди матросов и обсужден вопрос об организации партийных групп и ячеек на кораблях и в частях.

«Совещание находит обязательным и необходимым, – говорилось в итоговом решении совещания, – раскинуть по всему Балтийскому флоту и принадлежащим к нему береговым частям коллективы коммунистов, спаянные партийной дисциплиной со всеми местными и областными органами».

В результате определенной организаторской работы большевиков на Балтийском флоте к концу лета 1918 года численность большевистских организаций стала постепенно увеличиваться. Однако при подготовке кораблей к наиболее ответственным и сложным операциям комиссарам всякий раз приходилось «перетряхивать» команды, стараясь укреплять их «безусловными коммунистами или же определенно сочувствующими». На многих кораблях впервые были созданы и довольно массовые большевистские ячейки. Например, на линкоре «Гангут» большевиков и сочувствующих им значилось до 20 % команды, на линкоре «Полтава» – свыше 30 %, а на подводных лодках «Минога» и «Макрель» – более 90 %.

Однако в данном случае с процентами следует быть осторожными, так как матросы по-прежнему легко записывались именно в ту партию, которую им предлагал очередной агитатор. При этом никаких моральных обязательств перед этой партией они на себя, как правило, не брали. Надоест партия и партийцы – просто выбросят партбилет. Другое дело, что с некоторых пор состоять в большевиках стало выгодным, прежде всего, в плане карьеры. Если левых эсеров и особенно анархистов к лету 1918 года стали откровенно оттирать от власти, то их коллег-большевиков, наоборот, массово выдвигали на руководящие должности.

Еще сложнее историкам определить такую расплывчатую категорию, как «сочувствующие». Сочувствие, как известно, дело переменчивое. Сегодня я сочувствую большевикам, а завтра – анархистам. Поэтому зачастую ситуация с реальным раскладом политических сил на том или ином корабле не имела ничего общего с формально подсчитанными процентами.

И все же будем объективны, большевики, стремясь всеми силами усилить свое влияние, действовали весьма грамотно. К этому их толкала непростая политическая ситуация в стране и в особенности непопулярные шаги в большой политике, которые никак не могли понравиться матросам. И форсированная вербовка в ряды большевистской партии, и оттирание от руководящих должностей матросов-эсеров и анархистов, и умаление роли судкомов, которые почитались матросами основой их внутренней демократии, и навязывание комиссаров-большевиков все это вызывало неприятие и возмущение большинства братвы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросы против Ленина. Июль 1918 года (2)

Новое сообщение ZHAN » 22 июл 2021, 22:07

Матросы в своем большинстве все еще были готовы к сопротивлению любой власти, которая бы покусилась на их завоевания и права. Но кураж 1917 года уже прошел, и матросы теперь больше защищались, чем нападали сами.

Кроме этого, огромный запас доверия к власти Советов, известная разобщенность, отсутствие собственного руководящего органа, каким являлся раньше разогнанный Центробалт, дефицит авторитетных и грамотных лидеров свели все сопротивление братвы лишь к стихийным митингам в кубриках и курилках. Кроме этого, открыто выступить против большевиков в столь не простое для советской власти время значило для матросов предать саму идею революции, а на это они пойти никак не могли. Однако политическая ситуация сложилась таким образом, что часть из них все же выступила против большевиков с оружием в руках.

Если в 1917 году все главные события в России происходили исключительно в Петрограде, то с переносом столицы в Москву все самое главное стало происходить уже там. Главной внутриполитической интригой новой власти к лету 1918 года стало все возрастающее противостояние между союзниками по правительственной коалиции – большевиками и левыми эсерами. Противоречий по всем направлениям, от вопросов внешней политики до внутренней, накопилось так много, что ни о каком согласии союзников уже не могло быть и речи.

Американский историк Р. Пайпс пишет:
«…левые эсеры вдруг обнаружили, что сотрудничают с режимом расчетливых политиков, которые заключают сделки с Германией и со странами Четверного согласия и вновь призывают «буржуазию» управлять заводами и фабриками, командовать армией. Что стало с революцией? Все, что большевики делали после февраля 1918 года, не устраивало левых эсеров… Весной 1918 года левые эсеры стали относиться к большевикам так же, как сами большевики относились в 1917-м к Временному правительству и к демократическим социалистам. Они объявили себя совестью революции, неподкупной альтернативой режиму оппортунистов и сторонников компромисса. По мере уменьшения влияния большевиков в среде промышленных рабочих левые эсеры становились для них всё более опасными соперниками, ибо взывали к тем самым анархическим и разрушительным инстинктам российских масс, на которые большевики опирались, пока шли к власти, но, получив власть, стремились всячески подавить… По сути, левые эсеры апеллировали к тем группам, которые помогли большевикам захватить власть в октябре и теперь почувствовали, что их предали».
Результатом этого противостояния и стал широко известный мятеж левых эсеров в Москве 6–7 июля 1918 года. При этом к левым эсерам примкнули все недовольные большевистской политикой, прежде всего анархисты.

Открытое столкновение двух главных конкурирующих партий началось уже на открывавшемся 4 июля V съезде Советов.

Причинами обострения отношений вчерашних союзников по правительственной коалиции был, прежде всего, Брестский мир, а также, помимо многих других вопросов, трагическая судьба Черноморского флота и расстрел А. М. Щастного. Дело в том, что сразу же после оглашения смертного приговора Щастному по требованию левых эсеров было созвано экстренное собрание президиума ВЦИК для его пересмотра, а когда пересмотр не состоялся, левые эсеры демонстративно вышли из состава Верховного ревтрибунала. Это был уже открытый вызов!

Надо понимать, что для левых эсеров дело в данном случае было не в личности самого А. М. Щастного. Мало ли офицеров расстреляли к этому времени! Эсеров возмутило то, с какой беспринципностью большевики подгоняют законы под конкретную, выгодную им ситуацию, как цинично игнорируют свои же декларируемые принципы, а кроме этого, наплевательски относятся к мнению своих союзников по правительственной коалиции. Помимо всего этого, немаловажным был для левых эсеров и фактор завоевания популярности у матросов.

Большевики допускали один прокол за другим: слишком рьяно взяли курс на удушение матросской демократии, хотели взорвать Балтийский флот, а когда это не получилось, то утопили флот Черноморский, а затем вероломно и бездоказательно казнили уважаемого матросами руководителя. Поэтому было вполне логичным ошибки своих конкурентов обратить в свою пользу.

Вообще левоэсеровскому мятежу предшествовало резкое обострение отношений между союзниками и острая политическая борьба. Так, 4 июля в докладе на V Всероссийском съезде Я. М. Свердлов обратил внимание на нелогичность желания эсеров, стремящихся продвинуть своих людей в ВЧК, где смертная казнь без суда допускается. В ответ в своем содокладе лидер левых эсеров М. А. Спиридонова гневно выступила против применения смертной казни, причем не только в ВЧК, но даже по решению суда.

Ораторы от левых эсеров обвиняли большевиков в измене делу революции и в разжигании войны между городом и деревней, большевики же, в свою очередь, упрекали их в попытках спровоцировать войну России с Германией. Левые эсеры внесли предложение выразить недоверие большевистскому правительству, денонсировать Брестский договор и объявить войну Германии. Когда это предложение было отклонено большевистским большинством, левые эсеры покинули съезд…

Разрыв союзников произошел, прежде всего, из-за проблемы Бреста. Однако при этом наличествовали еще две весьма болезненные проблемы – балтийская и черноморская. Именно они волновали практически всех матросов, которые, не находя ответа у большевиков, шли к их конкурентам.

К июлю 1918 года и большевики, и левые эсеры успели обзавестись в Москве собственной вооруженной гвардией, на которую рассчитывали в случае вооруженного противостояния с конкурентами. У большевиков роль такой гвардии выполняли латышские стрелки, которых большевики привлекли вместо ненадежных и капризных матросов еще в Петрограде. С латышами у большевиков было все просто – латышам платили, и они честно отрабатывали свои деньги. Несмотря на все рассуждения о революционной идейности, в части своей безопасности большевики поставили на откровенных наемников и в итоге оказались правы.

Что касается левых эсеров, то они остались верны своим идейным принципам и поставили на революционных матросов. Основу левоэсеровской гвардии составил матросский отряд анархиста Д. И. Попова. Этот отряд появился в Москве почти сразу после переезда туда Совнаркома. Поповцы являлись убежденными приверженцами левых эсеров. Вначале отряд матросов подчинялся Моссовету, а в начале апреля был передан в ведение ВЧК. Чтобы придать вес должности Д. И. Попова, он был избран членом Коллегии ВЧК.

Надо ли говорить, почему ЦК левых эсеров в феврале 1918 года совсем не случайно предложил поповцев ВЧК в качестве «особого отряда». Другое дело, почему Ф. Э. Дзержинский взял к себе в чекисты неуправляемых матросов, к тому же еще откровенно леворадикального толка. Ответ здесь может быть только один – принятие отряда Попова в структуру ВЧК являлось определенным компромиссом между большевиками и левыми эсерами. Отряд стал своеобразной квотой союзникам. Кроме отряда Попова, по соглашению между большевиками и левыми эсерами, заместителем Ф. Э. Дзержинского был также назначен левый эсер В. А. Александрович, который, кстати, и курировал отряд матросов.

Что касается самого Д. И. Попова, то он с 1914 года служил на Балтийском флоте, являлся участником Октябрьского восстания в Петрограде, членом ВЦИК. По свидетельству члена ЦК левых эсеров М. Д. Мстиславского, матрос-анархист Д. И. Попов примкнул к левым эсерам осенью 1917 года. Вместе с левыми эсерами А. М. Устиновым и П. П. Прошьяном он навербовал несколько сотен матросов и финнов, с которыми успешно «партизанил», а на самом деле больше грабил население на Карельском перешейке. В начале 1918 года «соскучившийся в лесах» Попов со своими подельниками двинул в Петроград. Там он вскоре громко отметился. В один из дней, в сопровождении нескольких вооруженных полупьяных матросов, Попов ворвался на заседание только что образованного Высшего военного совета, где «салютовал» маузером перепуганным генералам. Скорее всего, поповцы просто покуражились, припугнув генералов, чтобы те лучше воевали за дело революции.

Разумеется, что, войдя в подчинение ВЧК, матросы Попова продолжали вести себя в лучших традициях анархизма. Служебными обязанностями себя они особо не утруждали. Поповцы, в принципе, выполняли рутинную комендантскую работу: производили аресты, конвоировали арестованных, что-то и кого-то охраняли. Однако делали это матросы только тогда, когда им этого хотелось самим. Если же им что-то приказывали, а желания исполнять приказ не было, то поповцы могли легко куда подальше послать даже самое высокое начальство. По этой причине руководство ВЧК старалось Попова и его буйную вольницу лишний раз нигде не задействовать. Более того, с поповцами всячески заигрывали. Так, Л. Д. Троцкий, по своей личной инициативе, торжественно вручил Д. И. Попову и его матросам Красное отрядное знамя на Красной площади.

У самого Ф. Э. Дзержинского с матросами отношения были вообще непростыми. Из воспоминаний писателя Р. Б. Гуля:
«В 1918 году, когда отряды чекистов состояли сплошь из матросов, один такой матрос вошел в кабинет Ф. Э. Дзержинского в совершенно пьяном виде. Аскет Ф. Э. Дзержинский сделал ему замечание, но пьяный внезапно обложил Ф. Э. Дзержинского, вспомнив всех его родителей. Ф. Э. Дзержинский затрясся от злобы, не помня себя, выхватил револьвер и, выстрелив, уложил матроса на месте. Но тут же с Ф. Э. Дзержинским случился припадок падучей».
Факт убийства Дзержинским матроса был обсужден на заседании ВЧК, которое вынесло следующее постановление:
«Ответственность за поступок несет сам, и он один, Ф. Э. Дзержинский. Впредь же все вопросы о расстрелах решаются в ВЧК, причем решения считаются положительными при половинном составе членов комиссии, а не персонально, как это имело место при поступке Ф. Э. Дзержинского».
На этом собственно дело и закончилось. Что касается Дзержинского, то после этого случая он стремился выдавливать матросов из ВЧК, причем это касалось не только отряда Попова, но и вообще всех матросов в структурах ВЧК.

При этом Д. И. Попов был сам не слишком чист на руку, завышая в отчетных документах чуть ли не в два раза численность своего отряда, что позволяло его матросам получать дополнительное продовольственное и вещевое имущество. Для разбирательства по этому вопросу Попову была послана повестка для вызова на допрос в комиссию ВЧК, но Д. И. Попов проигнорировал и ее. Более того, он обиделся на Дзержинского за такое недоверие, и с этого момента его отряд стали фактически неуправляем для руководства ВЧК.

Изменение настроения поповцев имело и другие причины. Дело в том, что в начале июня часть отряда Д. И. Попова недолго повоевала на Волге, на участке Сызранского фронта. При этом Д. И. Попов вел себя на фронте как истинный анархист. Он отказался выполнить приказ командующего фронтом выступить на помощь войскам, сражавшимся против мятежников под Самарой. Кроме этого, отряд прославился своими бесчинствами по отношению к местному населению. О настроениях в отряде Д. И. Попова в своих показаниях достаточно подробно рассказал впоследствии Ф. Э. Дзержинский. Будучи арестован матросами, он вынужден был выслушать их претензии к советской власти,
«что отнимаем муку у бедняков, что погубили предательски флот, что обезоруживаем матросов, что не даем им ходу, хотя они на себе вынесли всю тяжесть революции. Единичные голоса раздавались, что обезоружили их, анархистов, расстреляли в Бутырках больше 70 человек…».
К июлю 1918 года Попов полностью вычистил свой отряд от большевиков. Большая часть красноармейцев-финнов, составлявших ранее основу отряда, была отправлена на чехословацкий фронт. Взамен их в отряд влилась большая группа приехавших в Москву черноморских матросов. Последние были полностью разочарованы в советской власти, деморализованы и неуправляемы. Кроме того, они были озлоблены и грозились мстить за сдачу и потопление Черноморского флота. Черноморцы вообще никому не подчинялись, занимаясь разбоем, грабежами и пьянством. Именно поэтому нарком А. Д. Цюрупа именовал их не иначе, как бандитами, а черноморские отряды самыми настоящими бандами.

Когда поведение черноморцев стало совершенно невыносимо, Ф. Э. Дзержинский отдал приказ Д. И. Попову их разоружить. Д. И. Попов ранее уже успешно справлялся с подобными заданиями в отношении разного рода анархиствующих отрядов. Однако на этот раз он поступил совершенно иначе и вместо ареста записал «бандитов» в свой отряд, поскольку там царили схожие настроения и порядки. Дзержинский, узнав о решении Попова, возмутился, но тот это возмущение проигнорировал.

Кстати, матросы отряда Попова, бывшие в своем подавляющем большинстве черноморцами, выдвигали в качестве главного мотива противостояния большевикам – месть за сдачу и потопление ими Черноморского флота. Всего к июлю в отряде Д. И. Попова числилось до восемьсот человек, кроме этого, в отряде имелось несколько орудий и броневиков.

В преддверии грядущих событий Попов заранее перевел свой отряд в полную боевую готовность, лично вел антисоветскую агитацию, рассказывая, что немецкие контрреволюционеры собираются разоружить отряд, арестовать самого Попова.

Ряд историков полагают, что день восстания 6 июля был выбран в том числе потому, что на этот день приходился латышский национальный праздник Лиго, что должно было нейтрализовать нанятые большевиками латышские части, так как латыши в этот день традиционно напиваются до бесчувствия.

Сигналом же к мятежу левых эсеров послужил террористический акт, совершенный сотрудником центрального аппарата ВЧК Я. Г. Блюмкиным. 6 июля 1918 года Яков Блюмкин, в сопровождении матроса Н. А. Андреева из отряда Д. И. Попова, убил германского посла В. Мирбаха. Посла застрелил именно Н. А. Андреев. Он же отвез раненного в ногу Блюмкина в лазарет, который находился при штабе отряда Попова в Трехсвятительском переулке.

С помощью террористического акта против «агентов империализма» ЦК левых эсеров рассчитывал повлиять на политику советской власти, которую не могли изменить легитимным путем, через съезд Советов. Этим предполагалось, прежде всего, спровоцировать Германию на разрыв Брестского мира и заставить большевиков отказаться от «позорной политики соглашательства».

После осуществления террористического акта поповцы без всякого сопротивления захватили здание ВЧК, Главпочтамт и Центральный телеграф, с которого тут же начали рассылать свои воззвания по всей России. На Центральном телеграфе матросы разоружили присланные туда две роты латышских стрелков. Полупьяные латыши практически не оказали сопротивления.

Происходящее стало полной неожиданностью для большевиков, и среди них царила растерянность. По сведениям очевидцев, В. И. Ленин вообще находился в полной прострации. Трезвость мысли сохранил лишь верный ему В. Д. Бонч-Бруевич. Именно Бонч-Бруевич сразу же предложил Ленину следующий план подавления мятежа:
«Надо немедленно двинуть войска. Надо окружить восставших и предложить им сдаться. Если не согласятся, открыть по ним артиллерийский огонь и расстрелять их всех. Одновременно занять войсками центральный телефон и телеграф, и вокзалы».
Далее В. Д. Бонч-Бруевич отмечал в своих воспоминаниях:
«Этот мой план понравился Ленину. Но тут вмешался Свердлов: «Ничего этого не надо, – пробасил Свердлов, – в два счета мы все успокоим. Что случилось? Ничего нет!» В ответ Бонч-Бруевич заявил: «Войсковая часть ВЧК восстала!» Свердлов: «Ну, какое это восстание? Надо только появиться там Дзержинскому и все успокоится. Ты, Феликс, поезжай туда и телеграфируй нам. А после разберемся». – Бонч-Бруевич: «Ленин более не принимал участие в разговоре, и мы пошли к автомобилю. «Я еду», – крикнул Дзержинский и почти пронесся мимо нас. Вскочил в свой автомобиль и исчез».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросы против Ленина. Июль 1918 года (3)

Новое сообщение ZHAN » 23 июл 2021, 21:16

Председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский отправился в отряд Попова, чтобы арестовать террористов, но сам был там арестован. Из доклада Ф. Э. Дзержинского Совнаркому:
«Приехав к отряду Попова, на мой вопрос, где находится Блюмкин, получил в ответ, что его в отряде нет и что он поехал в какой-то госпиталь. Я потребовал, чтобы мне привели дежурных, которые стояли у ворот и которые могли бы удостоверить, что действительно Блюмкин уехал на извозчике. Таковых мне не привели. Заметив колебание Попова, а также шапку скрывшегося Блюмкина на столе, я потребовал открытия всех помещений, приказав отряду, вооруженному с ног до головы, остаться на своих местах; в сопровождении трех товарищей, с которыми я приехал, начал обходить помещения. В это время в сопровождении нескольких десятков вооруженных матросов подошли ко мне члены ЦК левые эсеры Прошьян и Карелин, заявив мне, что я напрасно ищу Блюмкина, заявляя при этом, что Блюмкин убил графа Мирбаха по распоряжению ЦК партии эсеров. В ответ на это заявление я объявил Прошьяна и Карелина арестованными, сказав присутствовавшему при этом начальнику отряда Попову, что если он, как подчиненный мне, не подчинится и не выдаст их, то я моментально пущу ему пулю в лоб, как изменнику. Прошьян и Карелин тут же заявили, что они повинуются моему приказанию, но, вместо того чтобы пойти в мой автомобиль, они вошли в соседнюю комнату, где заседал ЦК, и вызвали Спиридонову, Саблина, Камкова, Черепанова, Александровича, Трутовского и начальника их боевой дружины Фишмана и др. Меня окружили со всех сторон матросы; вышел Саблин и приказал мне сдать оружие. Тогда я обратился к окружающим матросам и сказал: позволят ли они, чтобы какой-то господин разоружил меня, председателя ЧК, в отряде которой они состоят. Матросы заколебались. Тогда Саблин, приведший 50 матросов из соседней комнаты, при помощи Прошьяна (который схватил меня за руки) обезоружил меня. После того, когда отняли у нас оружие, Черепанов и Саблин с триумфом сказали: вы стоите перед совершившимся фактом. Брестский договор сорван, война с Германией неизбежна. Мы власти не хотим, пусть будет и здесь так, как на Украине, мы уйдем в подполье. Вы можете оставаться у власти, но вы должны бросить лакействовать у Мирбаха. Пусть Германия займет Россию до Волги, Муравьев идет к нам в Москву, латыши 1-го стрелкового полка с нами, делегаты уже были; с нами Покровские казармы, с нами весь отряд Венглинского, с нами авиационные части; вот приехали делегаты от прибывших из Воронежа двух тысяч донских казаков, Замоскворечье все за нами. Все рабочие и красноармейцы Москвы идут с нами. Когда я стал указывать, что они выполняют желания и планы английских и французских банкиров, являются предателями и изменниками революции, тогда вышла из другой комнаты Спиридонова и, чтобы поддержать настроение матросов, обратилась к ним с речью, что большевики – изменники революции, так как они лакействуют перед Мирбахом и выполняют его волю. Когда я назвал Попова изменником, он мне сказал: «Я вам подчинялся и выполнял ваши требования до тех пор, пока не получил приказа из ЦК нашей партии, которому должен подчиниться». Надо сказать, что большинство мятежников – это деморализованные черноморские матросы и бывшие разоруженные анархисты. Попов вместе с Александровичем от Комиссии навербовал и принял этих людей в наш отряд, скрыв перед нами численность его. Отряд наш состоял из красноармейцев-финнов. Большинство их ушло на чехословацкий фронт, многих Попов выгнал, и осталось их около 200 человек. Всего же во время мятежа в отряде оказалось около двух тысяч человек. Однако, видя их нерешительность, Спиридонова и другие в комнате рядом устроили митинг; с другой стороны, их каптенармус выдавал им по две пары сапог, консервы, баранки и сахар. Их лживые сообщения вскоре обнаружились; привели к нам пленником Венглинского. Из его отряда он заманил к себе обещанием раздачи консервов 20–40 человек. Здесь их задержали под страхом расстрела. Привели командира из Покровских казарм, который показал, что в Покровских казармах остались верны советской власти. Для того чтобы поднять бодрость духа, давали им водку, и почти все были выпивши. Сам Попов на глазах у всех и в присутствии одного из наших товарищей выпил стакан спирту. Насколько они были выпивши, свидетельствует то, что у них разорвалась бомба и двух смертельно ранило. Вооружение их было: три броневика и три пушки мортирные, роздали три тысячи бомб…»
В ответ на арест Дзержинского вечером того же дня в полном составе была арестована фракция левых эсеров, в том числе и их лидер М. Спиридонова, а также и представители всех других партий, кроме большевиков. На место арестованного Дзержинского был назначен Л. М. Лацис. Однако он почти сразу был арестован поповцами, несущими караул в резиденции ВЧК. Кроме того, матросы Попова провели ряд арестов членов большевистской партии по Москве.

Тем временем В. Д. Бонч-Бруевичу удалось вывести Ленина из состояния прострации и заставить заниматься делом. Вот что он сам писал об этом:
«Я тот же час попросил Ленина дать мне письменное распоряжение об отмене прежних автомобильных пропусков. Все автомобили со старыми пропусками задерживаются и направляются в правительственные гаражи. Допуск в Кремль по обыкновенным пропускам прекращается. Я перечислил Ленину другие дополнительные меры, и он с ними согласился».
Попов дал приказ своему отряду занять фронт от Чистых прудов до Яузского бульвара. Больше никаких активных действий отряд Д. И. Попова не предпринимал, так и не сдвинувшись с места до самого разгрома. Более того, оборона занятых позиций свелась лишь к пассивному нахождению в двух зданиях Трехсвятительского переулка.

Исследователь В. Е. Шамбаров, обратив внимание на поразительную пассивность военных частей, перешедших на сторону мятежников, писал:
«Полк ВЧК под командованием Попова восстал довольно странно. К нему присоединилась часть полка им. Первого Марта, силы составляли 1800 штыков, 80 сабель, 4 броневика и 8 орудий. У большевиков в Москве было 720 штыков, 4 броневика и 12 орудий. Но, вместо того чтобы атаковать и одержать победу, пользуясь внезапностью и почти троекратным перевесом, полк пассивно бунтовал в казармах».
Впоследствии, в 1921 году на допросе в ВЧК Д. И. Попов утверждал, что:
«Никакого участия в подготовке якобы восстания против Соввласти не принимал, вооруженное столкновение в Трехсвятительском переулке было актом самообороны».
Из воспоминаний очевидца:
«Попов был выпивши, и кроме него еще несколько человек, которых я не знал, были тоже заметно выпивши. Попов и другие руководители старались громко при своих солдатах говорить, что много новых частей примкнули к ним, что телеграф занят, и по всей России отправлены уже инструкции. Какой-то отряд был приведен в штаб Попова под угрозой расстрела, если они не примкнут к поповцам».
Из показаний слесаря С. И. Каурова, работавшего при штабе Попова:
«Я заметил пьянство среди членов штаба, я слышал речь Попова. Он утверждал, что Ленин и Троцкий распродали Россию и теперь отправляют в Германию мануфактуру, хлеб. Большевики продали Черноморский флот и т. д. Меня отправили в подвал. Охрана в моем присутствии распивала водку».
Из показаний арестованного матросами председателя полкового комитета латышского полка В. И. Швехгемера:
«Мы не против советской власти, но такой, как теперь, не хотим, – говорил Попов. – Теперешняя власть – соглашательская шайка во главе с Троцким и Лениным, которые довели народ до гибели и почти ежедневно производят расстрелы и аресты рабочих. Если теперешняя власть не способна, то мы сделаем, что можно будет выступить против германца». Далее указывает Попов, что все воинские части на стороне эсеров. Только латыши не сдаются. «В крайнем случае, – говорил Попов, – мы сметем артиллерийским огнем Кремль с лица земли».
В это время, прибыв в Кремль, В. Д. Бонч-Бруевич по телефону связался с председателем Высшей военной инспекции Н. И. Подвойским и потребовал как можно быстрее ввести в Москву верные армейские части.

Далее В. Д. Бонч-Бруевич описывал происходящее так:
«Подвойский со вниманием выслушал меня и сказал, что, сосредоточив войска за Москвой-рекой, начнет продвижение частей от храма Христа Спасителя. Все это мне показалось крайне медленным. Враг был слаб. Достаточно было взять одну батарею, отряд стрелков с пулеметами и сразу перейти в наступление. Ленин был согласен со мной: «Да, серьезную штуку затеяли наши военные, настоящую войну разыгрывают. Вы им звоните почаще, напоминайте, что надо как можно скорее закончить с этим делом».
Что касается Л. Д. Троцкого, то он по каким-то своим личным соображениям как мог задерживал прибытие армейских частей в Москву. При этом В. Д. Бонч-Бруевич так описывает реакцию В. И. Ленина:
«Наконец-то продвигаются, – шутил, сердясь, Ленин, – хорошо, что враг попался смирный, взбунтовался и почил на лаврах, а то ведь беда была бы с таким войском».
Так и не дождавшись подхода армейских частей Троцкого, В. Д. Бонч-Бруевич отправил на подавление мятежа два полка латышей, которые, обладая особым статусом «преторианской гвардии», не подчинялись Троцкому. Латыши выдвинулись с серьезным запозданием, да и прибыли далеко не в полном составе, так как большая часть стрелков была пьяна.

После перехода в наступление верных советской власти частей отряды левых эсеров постепенно стали отходить к Трехсвятительскому переулку, где были сгруппированы их главные силы. Затем было решено подтянуть артиллерию и расстрелять матросов снарядами в упор. На предложение о сдаче поповцы прислали своих парламентеров во главе с адъютантом Попова, что они не сдадутся и будут сражаться до последнего. После этого артиллерия открыла огонь. Вскоре штаб Попова был уничтожен. Удачные действия артиллерии вызвали полную потерю управления в отряде и, как следствие этого, панику среди матросов.

К серьезной вооруженной схватке поповцы оказались не готовы. Попытки П. П. Прошьяна и некоторых других членов ЦК партии левых эсеров заставить матросов проявлять боевую активность ни к чему не привели. Едва выяснилось, что «второго Октября» у них не получится, братва сразу же свернула свой мятеж. По показаниям Ю. В. Саблина и С. Д. Мстиславского, явившись утром 7 июля на заседание ЦК партии левых эсеров, Д. И. Попов объявил ЦК о том, что намерен со своим отрядом покинуть Москву. После этого поповцы, не дожидаясь чьих-либо распоряжений свыше, двинулись из столицы.

Из доклада Ф. Э. Дзержинского Совнаркому:
«Днем стали обстреливать (речь идет о матросах отряда Попова) чердаки всех незанятых домов, стали обстреливать всех, пытавшихся уйти от их патруля, расстреливали на месте. Так, например, из трех разведчиков, посланных из Кремля, расстреляли одного. По рассказам спасшихся от этой беспорядочной стрельбы, пострадала масса посторонних лиц. Надо сказать, что все финны и солдаты из отряда Венглинского, обслуживавшие две маленькие пушки, были всецело на нашей стороне, но были терроризированы подавляющим большинством черноморцев. Сами черноморцы, хотя среди них раздавались угрожающие голоса, что следует расправиться с нами и с советской властью без церемонии, не смогли с нами поступать вызывающе, опасаясь остальных своих товарищей. Они уже чувствовали безнадежность своего положения. И когда я им указывал, что они сами призывают немцев, что в подполье могут уйти только главари и что приход немцев означает полнейшее порабощение народа, – они отвечали заученную фразу Спиридоновой: не хотим лакействовать перед Мирбахом. Вечером прибежали к нам Саблин и растерянный Попов. Они сообщили, что на съезде принята резолюция о подавлении левых эсеров. Затем Попов сказал: фракция левых эсеров, а с нею Спиридонова арестованы. Он грозил снести пол-Кремля, полтеатра и пол-Лубянки. Настроение в отряде с каждым известием становилось все более подавленным. Когда загремели пушки и первый снаряд попал в их штаб, весь Центральный комитет продефилировал перед нашими окошками в бегстве (уже в штатском платье, раньше они были в военном). «Подлые трусы и изменники убегают», – бросили мы им вдогонку. С каждым новым выстрелом оставалось все меньше матросов на дворе, так как после разрушения здания штаба снаряды стали попадать в дом, в котором нас поместили. Мы сорганизовали из сочувствующих нам солдат-финнов и других охрану себе, и перешли с ними в мастерскую. Переходя, мы обратились к собравшимся там солдатам со словами: как не стыдно им поддерживать изменников революции. Тогда выскочил Саблин и, ругаясь, стал угрожать им, приказывая занять свои посты. Солдаты в мастерской передали нам оружие и бомбы…»
Поповцы начали отступать к Москве-Рогожской, а оттуда по Владимирскому шоссе, оказывая посильное сопротивление латышам. Впрочем, особо их никто и не преследовал. Несмотря на это, часть матросов, бывших в пьяном состоянии, все же переловили.

Из допроса матроса-поповца Э. Неймана:
«Поступил в отряд Попова в начале июня с. г. В субботу вечером арестовали, когда я предъявил документы о том, что состою в отряде Попова. За 4 дня до субботы матросы стояли у ворот на карауле и никого не выпускали. У штаба все эти дни стояли пулеметы».
Матрос И. А. Овечкин, 20 лет, из города Путивля:
«2 июля поступил в отряд Попова. Я матрос Черноморского флота, получал 240 рублей. Всего прибыло нас около 500 человек матросов. К нам тогда явились от Попова пригласить к себе, так как в Москве много контрреволюционеров. Я был в обозе. Я считаюсь большевиком и против советской власти не иду. Я бежал вместе с отрядом и сдался на заводе при станции Обираловка. Я согласен поступить в армию».
Матрос Черноморского флота Ф. И. Перегудов:
«В отряд я поступил 2 июля с. г. По списку нас поступило в отряд Попова около 180 человек, а затем часть ушла. Из обмундировки нам выдали 2 пары белья и сукно на брюки и гимнастерку. Задержали в Богородске».
Любопытно, что репрессировать матросов (за исключением пойманных по горячим следам и расстрелянных первых 12 матросов) после подавления мятежа не решились. Уже 9 июля Л. Д. Троцкий (один из самых активных сторонников затопления Черноморского флота), выступая с докладом на V съезде Советов, говорил о матросах исключительно в превосходных тонах:
«Ну, а что касается «поповцев», то они просто были «сбиты с толку» и когда арестованные ими наши товарищи Дзержинский, Лацис, Смидович вступили в общение с отрядом… мужественно выяснили им положение, то отряд перешел на их сторону».
Это была, мягко говоря, неправда, но другого выхода у Троцкого просто тогда не было. В связи с предстоящим отъездом на Волжскую флотилию он просто очень нуждался в симпатиях матросов.

К быстрому поражению эсеров привела, прежде всего, их нерешительность. Да и латышские стрелки в уличных боях показали себя намного лучше, чем матросы-анархисты. После мятежа левые эсеры были исключены из состава ВЧК, а левоэсеровские делегаты V съезда Советов арестованы. Ну, а закономерным финалом V съезда Советов стало официальное одобрение идеи проведения политики «массового террора» против противников советской власти. Несколько активных участников мятежа, среди них заместитель председателя ВЧК В. А. Александрович были уже 8 июля расстреляны по постановлению ВЧК. А 11 июля и вся партия левых эсеров была объявлена большевиками вне закона.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросы против Ленина. Июль 1918 года (4)

Новое сообщение ZHAN » 24 июл 2021, 13:45

Как оказывается, один из главных персонажей мятежа и организатор покушения на германского посла Я. Г. Блюмкин был весьма тесно связан с матросами и являлся, как говорится, «их человеком». Историк М. А. Елизаров пишет:
«Я. Г. Блюмкин совершал теракт вместе с матросами. Причем, непосредственно убил В. Мирбаха матрос из возглавляемого Я. Г. Блюмкиным отдела ЧК, его напарник и друг еще со времени совместной деятельности в Одессе Н. А. Андреев.
Ю. Фельштинский, подробно анализировавший картину убийства, по этому поводу правомерно заключает:
«По непонятным причинам лавры Андреева были отданы Блюмкину».
В действительности очевидно, что данные причины вызваны общим стремлением представить левых эсеров заговорщиками, поскольку Я. Г. Блюмкин был функционером левоэсеровского руководства. Позднее Я. Г. Блюмкину выгодно было приписывать левоэсеровскому ЦК и себе главную роль в непосредственном убийстве, чтобы заслужить прощение советской власти, нуждавшейся в живом свидетеле причастности левых эсеров к убийству, а в быту, отстаивая теорию «героев и толпы», носить героическую маску. Матросы же в качестве участников теракта никому не были нужны. Тем более, что матрос Н. А. Андреев умер в том же году, находясь в махновской армии, перед этим разошедшись во взглядах с Я. Г. Блюмкиным.

Кроме того, во время теракта в машине находился другой матрос, еще один шофер из отряда Д. И. Попова. Причем он был не просто «технической» фигурой. Я. Г. Блюмкин в своих показаниях киевскому ЧК в апреле 1919 г. писал о нем, что «его привез один из членов ЦК (левых эсеров). Этот, кажется, знал, что затевается. Он был вооружен бомбой». После теракта он руководил маршрутом машины в расположение отряда Д. И. Попова в Трехсвятительный переулок. Этот матрос, как пишет С. Д. Мстиславский, после теракта свою бомбу
«бросил навстречу выбегавшим из посольства в погоню людям… и под прикрытием взрыва машина благополучно вынеслась из опасной зоны».
Однако более важным является то, что Я. Г. Блюмкин вообще был тесно связан с матросами. Революционная карьера Я. Г. Блюмкина, по сути, началась с матросского «Железного отряда» в Одессе, куда он, несостоявшийся студент технического училища, вступил добровольцем зимой 1918 г. и где матросы его, по всей видимости, за непродолжительное левоэсеровское прошлое и за громкие революционные речи избрали командиром. Вместе с отрядом в составе Одесской (3-й) армии он отступил в Феодосию и прошел весь путь поражения советских войск на юге Украины и в Крыму. После расформирования в середине мая 3-й армии, в которой Я. Г. Блюмкин вырос до должности исполняющего обязанности начальника штаба армии, ЦК левых эсеров и направил его в ВЧК.

Имея такую предысторию своего появления в столице, Я. Г. Блюмкин не мог глубоко не проникнуться негативными настроениями черноморцев по отношению к Брестскому миру. В Москве Я. Г. Блюмкин и матросы продолжали контактировать. Так, писатель Б. А. Лавренев описал проводы отряда матросов на Южный фронт, которую он наблюдал в «Кафе поэтов». Программу там вел Я. Г. Блюмкин и в споре с поэтом В. В. Маяковским – какие матросам нужны стихи – обнаружил достаточно глубокое знание революционной матросской психологии.

На «поэтическо-матросской» почве в конце июня – начале июля с Я. Г. Блюмкиным случился инцидент, который определил перспективы суда над ним, что, несомненно, подтолкнуло его к решительным действиям. О нем рассказал в своих показаниях по делу событий 6–7 июля Ф. Э. Дзержинский. Я. Г. Блюмкин стал хвастать в кафе перед поэтами своей возможностью в два часа решать человеческие жизни в качестве сотрудника ЧК. Это возмутило поэта О. Э. Мандельштама, и он решил через поэтессу Л. М. Рейснер пожаловаться ее мужу Ф. Ф. Раскольникову. Тот устроил ему и Л. М. Рейснер встречу с Ф. Э. Дзержинским. Ф. Э. Дзержинский, встретившись с ними, в тот же день собрал комиссию и распустил контрразведывательный отдел, возглавлявшийся Я. Г. Блюмкиным, оставив его пока без должности с намерением в дальнейшем отдать под суд.

Ф. Э. Дзержинский считал, что
«фигура Блюмкина ввиду разоблачения его Раскольниковым и Мандельштамом сразу выяснилась как провокатора».
Представляется, что в «раскрутке» конфликта и в решении Ф. Э. Дзержинского главную роль играла не смелость О. Э. Мандельштама, как принято считать, а использование Ф. Ф. Раскольниковым данного случая как повода для принятия некоторых мер против назревающих событий. Ф. Ф. Раскольников не мог их не чувствовать, не знать о связях Я. Г. Блюмкина с матросами-анархистами и о вреде, который эти связи представляют. Ведь именно он курировал прибытие матросов с затопленных черноморских кораблей в Москву. Опасность ситуации Ф. Ф. Раскольников, очевидно, постарался донести до Ф. Э. Дзержинского. При этом сам Ф. Ф. Раскольников мало что мог сделать, так как среди матросов авторитета не имел. Вероятно, сознавая, что на него ложится ответственность за доставку «горючего материала» в Москву, Ф. Ф. Раскольников, быть может, «от греха подальше» поторопился выехать на фронт на Волгу (с частью черноморских и балтийских матросов)».

Что касается главного зачинщика восстания Д. И. Попова, то после подавления мятежа он долго скрывался от властей и лечился, по его позднейшим собственным признаниям, от нервного паралича. 27 ноября 1918 года на открытом судебном заседании Революционного трибунала при ВЦИК по обвинению «в контрреволюционном заговоре Центрального комитета партии левых социалистов-революционеров против советской власти и революции» Д. И. Попов был заочно объявлен «врагом трудящихся, стоящим вне закона», поэтому, при поимке и установлении личности, подлежал расстрелу. Тогда же трибунал приговорил Я. Г. Блюмкина и матроса Н. А. Андреева к тюремному заключению, с применением принудительных работ на три года (этих двух также судили заочно). Впрочем, Я. Г. Блюмкина почти сразу простили, а Н. А. Андреев бежал от наказания на Украину к махновцам. Впоследствии к отрядам Н. И. Махно примкнет и Д. И. Попов. Много матросов-поповцев нашли себе прибежище на Украине в партизанском Богунском полку, которым командовал левый эсер Н. А. Щорс.

Намечая и совершая теракт против посла Германии, левые эсеры сознавали его огромные политические последствия, помня о теракте в Сараево, предшествовавшем мировой войне. Однако здесь они жестоко ошиблись. Германия не пошла на разрыв мира с Россией. А поэтому все отрицательные последствия от теракта 6 июля 1918 года обрушились исключительно на виновников срыва мира, каковыми теперь выглядели левые эсеры.

Роль революционных матросов в событиях 6–7 июля 1918 года невозможно переоценить, так как эта роль была, без всякого преувеличения, главенствующая. Начнем с того, что без матросов отряда Попова левые эсеры просто не решились бы на свое выступление. Более того, весь их военный расчет строился также исключительно на матросах. При этом руководство партии левых эсеров хорошо изучило Д. И. Попова и знало, что он еще в свой петроградский период отличался особым «большевикоедством». При этом руководители эсеров не могли не знать, что отряд Попова был «лихим, но очень распущенным». Но что поделать, ведь, кроме отряда Д. И. Попова, других сколько-нибудь значительных военных сил у левоэсеровского ЦК в Москве просто не было!

Поповцы были способны на самостоятельное выступление хотя бы уже потому, что такую способность к самостоятельности демонстрировали в первой половине 1918 года многие другие анархиствующие матросские отряды.

Историк М. А. Елизаров справедливо считает, что отношения между партией левых эсеров и матросами отряда Попова, во время мятежа 6 июля 1918 года, были во многом подобны отношениям большевиков и матросов во время Октябрьского восстания 1917 года в Петрограде. Совсем не случайно во время июльских событий некоторые члены ЦК левых эсеров сравнивали эти события с большевистскими «октябрьскими днями».

Хотя и в том и в другом случае роль матросов, по сравнению с политическими партиями, большинством наших историков явно недооценивается. С другой стороны, накануне Октябрьского восстания матросы прекрасно осознавали, что без партии большевиков им не победить. Это понимали в июле 1918 года и поповцы. Матросы помнили и собственный опыт втягивания революционных партий в борьбу за власть в 1917 году. Неудачный опыт в июле 1917 года, когда власть дала им серьезный отпор и удачный – в октябре, когда власть уже «валялась на улице».

М. А. Елизаров пишет:
«Есть все основания считать, что в деле решения об убийстве В. Мирбаха поповцы больше давили на ЦК ПЛСР, а не наоборот. Решаясь на участие в выступлении, они, конечно, стремились получить санкцию или приказ ЦК на него, хотя, быть может, лишь в той степени, в которой, как они чувствовали, ЦК ПЛСР не откажется от их акции. Эта санкция могла поступить к ним от самой М. А. Спиридоновой, имевшей личные отношения с Я. Г. Блюмкиным, или через других левоэсеровских руководителей, тесно связанных с матросами. Но, скорее всего, этой фигурой был П. П. Прошьян, всегда державший «руку на пульсе» настроений матросов, и которому, по словам М. А. Спиридоновой, принадлежит «инициатива мысли акта с Мирбахом». Во время событий он, представляя логику поведения матросов, один из немногих владел собой, действовал наступательно, после неудачи в Москве стремился связаться с державшим свой штаб на яхте «Межень» Волжской флотилии М. А. Муравьевым и т. п. Другое дело, что матросы терялись, обнаруживая, что перепутали июль 1918 г. с июлем и октябрем 1917 г. Левоэсеровские руководители проявили в июле и октябре 1917 г. нерешительность гораздо большую, чем большевики, и накануне акции, обвиняя большевиков в измене Октябрьской революции, похоже, склонны были крайними мерами показать свою верность революции. Кроме того, левые эсеры конкурировали с правыми эсерами в верности эсеровским идеалам. А правые эсеры в лице ЦК только что открестились от теракта своих боевиков, убивших В. Володарского, на который сами же их вдохновили. Партийные верхи в левоэсеровской партии могли не захотеть повторять «предательство» правоэсеровского ЦК, тем более что они были гораздо ближе к низам и больше подвержены эмоциям, чем дисциплине и рациональным просчётам возможных последствий своих резких шагов».
Мятеж левых эсеров в Москве 6–7 июля 1918 года стал первым эхом новороссийской трагедии Черноморского флота, а также сыграл огромную роль как в развязывании Гражданской войны, так и в становлении однопартийной большевистской системы. Любопытно, что если в Москве именно матросы-черноморцы являлись основной боевой силой мятежников, то в начавшемся в тот же день мятеже левых эсеров в Ярославле их собратья – матросы Черноморского флота во главе с известным севастопольским большевиком Н. А. Пожаровым, наоборот, сыграли главную роль в подавлении этого мятежа. Более того, эти же матросы-черноморцы затем сыграли решающую роль и в подавлении эсеровского мятежа в Муроме.

Восстание левых эсеров в Москве имело и свое продолжение. Уже 10–11 июля в Симбирске поднял мятеж командующий Восточным фронтом Красной армии, левый эсер М. А. Муравьев, но и этот мятеж удалось ликвидировать достаточно быстро. Отметим, что в аресте М. А. Муравьева также участвовали матросы. Кроме этого, М. А. Муравьев, начиная мятеж, рассчитывал на поддержку находящегося на фронте матросского бронепоезда с отрядом матроса-анархиста А. В. Полупанова, но тот в последний момент отказался поддержать мятежников.

В июле 1918 года началось повсеместное разоружение боевых дружин левых эсеров даже в тех городах, где они вели себя относительно спокойно: в Петрограде, Витебске, Владимире, Орше.

Что касается Балтийского флота, то роспуск петроградскими большевиками находившегося под влиянием левых эсеров Кронштадтского Совета массовых протестов не вызвал. На кораблях комиссары организовали митинги с разъяснением и осуждением действий левых эсеров и сообщением о том, что их партия отныне объявлена вне закона. Матросов, членов партии левых эсеров, призывали покинуть ее ряды и вступить в большевики. В результате часть левых эсеров в бушлатах переписались в анархисты, другие же объявили себя беспартийными. Но авторитета данная акция большевикам не прибавила, так как она ущемляла «матросскую демократию».

Что касается матросов, то они были все еще очень крепко связаны с Октябрьской революцией, а она, как им представлялось, все больше и больше демонстрировала свое мировое значение, и это сдерживало матросов от полного разрыва с большевиками. А поэтому, как и в Петрограде, во время «мятежа» Минной дивизии, так и во время событий 6 июля в Москве, большевистски настроенная часть матросов выступила против матросов – левых эсеров, несмотря на флотскую солидарность.

Так, здание ВЧК, занятое матросами-поповцами, очищал именно отряд балтийцев во главе с матросом-большевиком А. Я. Поляковым. Он же послал своих матросов очищать от поповцев телеграф и почтамт. Наконец, этот же отряд разоружил в Химках прибывших на подмогу к Попову из Петрограда матросов-левых эсеров. Активное участие в охране от поповцев Кремля, а также Большого театра с делегатами 5-го съезда принимали уже известные матросы-большевики П. Д. Мальков и М. Д. Цыганков.

Любопытно, что мятеж левых эсеров в Москве отказались поддержать находившиеся на фронте с войсками генерала П. Н. Краснова матросы отряда А. Г. Железнякова и его друга левого эсера В. И. Киквидзе, несмотря на их резкую оппозицию наркому Н. И. Подвойскому.

В ноябре 1918 года приехавший в Петроград председатель ВЦИК Я. М. Свердлов в течение нескольких часов выступал в местном матросском клубе, призывая матросов к верности большевикам:
«Моряки Балтийского флота по примеру своей постоянной революционной деятельности будут с той же энергией продолжать новое строительство нового социалистического строя».
Насколько это ему удалось, нам неизвестно…

Историки революции давно нащупали существенную связь между мятежами правых эсеров (прежде всего, офицеров) в Ярославле, Симбирске, Муроме и в ряде других поволжских городов с выступлением левых эсеров 6–7 июля в Москве. Ряд офицеров – участников правоэсеровских мятежей открыто считали московское выступление «своим». Обычно поиск координации антибрестовских выступлений правых и левых эсеров происходил по верхам, на уровне их ЦК. Однако контакты правых и левых эсеров имели и низовую основу, тогда как верхам мешали идеологические противоречия и былые личные обиды.

Есть определенные основания считать, что и в контактах с правыми эсерами большую роль играли именно революционные матросы. Причиной этому является огромный масштаб Волжского бассейна, где планировались антибрестовские выступления, а также «пароходный» характер начавшейся здесь Гражданской войны. Роль матросов в этих выступлениях требует отдельного специального исследования. Например, М. А. Муравьев начал мятеж в окружении матросской охраны на борту парохода «Межень», который сопровождали еще два вооруженных парохода Волжской флотилии. Но если матросскую составляющую выступления М. А. Муравьева можно объяснить его прежними флотскими связями в Одессе, то участие матросов в мятеже правых эсеров в Ярославле является закономерным следствием общей роли матросов и в мятеже левых эсеров в Москве.

Отметим, что главной фигурой выступления правых эсеров в Ярославле был полковник А. П. Перхуров, который ранее служил… в матросском отряде Д. И. Попова. Историки считают, что А. П. Перхуров попал к поповцам «по линии» анархистских клубов. Так, хорошо знавший А. П. Перхурова правый эсер В. Ф. Клементьев впоследствии писал о попытках координации антибольшевистских действий через анархистские клубы с матросами. Скорее всего, в данном случае он имел в виду именно поповцев. Вообще считается, что Д. И. Попов, в отличие от других вожаков матросских отрядов, отличался близостью к бывшим офицерам, а они, в свою очередь, отзывались с симпатией о его военном таланте.

Кстати, матросы-леворадикалы хотя и считали правого эсера Б. В. Савинкова своим врагом, но уважали его как профессионала-террориста. Не случайно арестованные почти в одно время савинковцы и поповцы в тюрьме сразу же установили самые дружеские отношения.

Возможно, что политическая интрига здесь была еще более серьезная. По линии офицерских связей матросов могли ознакомить с антисоветскими планами Англии. Например, доподлинно известно, что английский разведчик С. Рейли имел связь с Д. И. Поповым и именно им был предупрежден о начале мятежа. Очень вероятно, что с британскими агентами контактировали Я. Г. Блюмкин и близкие к нему матросы. Неудивительно, например, что, когда накануне выступления в отряд Д. И. Попова поступил сигнал о возможности убийства В. Мирбаха, матросы-чекисты, обычно проявлявшие сверхбдительность к подобного рода сигналам, в данном случае им не заинтересовались. Поэтому вполне объяснимо, почему после поражения матросы отряда Попова бежали именно на север-восток по Ярославской дороге в объятый правоэсеровским мятежом Ярославль. Кстати, в самом Ярославле, с началом выступления правых эсеров, к нему присоединилось около 400 матросов Волжской флотилии.

В целом участие в мятежах лета 1918 года окончательно подорвало единство матросов. Отныне они уже никогда не будут едины…
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

«Буза» 2-го флотского экипажа

Новое сообщение ZHAN » 25 июл 2021, 15:10

Если весной против большевиков по большей части бузили балтийские матросы, то после подавления выступления Минной дивизии на Балтике наступило временное затишье. Если к осени 1918 года балтийцы в отношении Брестского мира с Германией несколько поутихли, занявшись активной борьбой с контрреволюцией в регионах, то для черноморцев последствия Брестского мира еще кровоточили. Они все еще не могли простить Москве гибель в июне 1918 года Черноморского флота в Новороссийске, затопленного во избежание возможного его захвата немцами по приказу В. И. Ленина. Затопив свои корабли, революционные матросы-черноморцы разошлись по всей России. Кто-то ушел на Северный Кавказ в части Красной армии, кто-то подался в Волжскую флотилию, многие примкнули к махновскому движению или влились в различного рода левоэсеровские, анархистские, повстанческие отряды или в откровенные банды.

Так, на рынках Петрограда осенью 1918 года нередко можно было увидеть много матросов-черноморцев, занимающихся спекуляцией корабельными продуктами и казенным обмундированием. При этом любые попытки поумерить их аппетиты по нормам снабжения автоматически приводили к конфликтам недавних союзников по Октябрю. Об этом не раз писали «Известия Кронштадтского Совета». В отличие от петроградских матросов, их более удаленные от столичных соблазнов кронштадтские коллеги отличались более сознательным отношением к своему революционному авторитету, поэтому разворовыванием воинского имущества и продовольствия занимались значительно меньше.

Неформальное объединение прибывших на Балтику мобилизованных черноморцев возглавил ставший популярным в ходе обороны Крыма от немцев левый эсер-матрос Я. А. Шашков. Любви к большевикам Шашков не испытывал, хотя бы потому, что еще в июне 1918 года, будучи делегатом от Черноморского флота на V Всероссийском съезде Советов, был ими арестован в составе всей делегации левых эсеров, в связи с тогдашним левоэсеровским мятежом в Москве.

К этому времени флот отстоял свое право призывать мобилизованных матросов для дальнейшей отправки их, по мере формирования, на фронты хотя бы группами. До этого у Реввоенсовета было намерение отправлять матросов поодиночке сразу в красноармейские части. Разумеется, немногочисленные группы матросов не могли идти ни в какое сравнение с крупными автономными матросскими отрядами начала 1918 года. Но все же это был некоторый компромисс, так как матросы упорно не желали идти поодиночке в пехоту и всячески этого избегали. При этом большая часть возвращаемых на службы матросов стремилась все же всеми правдами и неправдами вернуться именно на флот.

Кроме того, если братва проиграла битву Реввоенсовету на сухопутном фронте, то на кораблях матросы все еще держали оборону в защиту своих прав. Это повлияло на то, что Балтийский флот, сосредоточенный в Кронштадте и Петрограде, представлял собою довольно необычную картину. Не только матросы, но даже командиры кораблей включались в состав команд исключительно в зависимости от симпатий судовых комитетов и команд. Так, главный комиссар Балтийского флота И. П. Флеровский 11 июня доносил в Морской наркомат:
«Самочинность приемки моряков на корабли, и на мелкие суда в особенности, сопровождается тем, что на одном судне принимают только большевиков, на другом – только не большевиков, на третьем – только эстонцев».
И. П. Флеровский безуспешно пытался добиться, чтобы прием матросов осуществлялся специально созданным бюро по найму, а не судовыми комитетами. Но в этом не преуспел.

После объявленной мобилизации на корабли из мобилизованных 14 тысяч попали только две тысячи матросов. При этом к началу ноября, основная их масса находилась в Кронштадте. Тысячи матросов размещались в казармах флотских экипажей. Обучение корабельным воинским специальностям к этому времени велось уже из рук вон плохо. Еще хуже обстояло дело со строевой подготовкой. Поэтому большую часть времени мобилизованные матросы были предоставлены самим себе.

Надо ли удивляться, что они целыми днями организовывали бесконечные митинги, обсуждая на них все насущные вопросы. Именно на этих митингах обнаружилось, что новое матросское пополнение не является уже опорой большевистской власти на флоте, а является выразителем претензий к этой власти, высказываемых на местах. Именно на этих кронштадтских митингах началось проявляться матросское возмущение политической и экономической политикой советской власти в отношении крестьянства, хотя еще и в рамках бытовых вопросов.

Тот факт, что политический характер недовольства мобилизованных принял свою особо острую форму именно в находившемся в Петрограде 2-м Балтийском флотском экипаже, был, разумеется, неслучайным. Именно матросы 2-го Балтийского флотского экипажа еще в 1917 году отличались антибольшевистскими, проэсеровскими и анархистскими настроениями. Именно там некогда размещался штаб матросского анархизма во главе с братьями Железняковыми, именно матросы этого экипажа отличались особой жестокостью расправ с контрой, склонностью к грабежам, алкоголю и наркотикам.

Традиции антибольшевистских настроений особенно проявились во 2-м Балтийском флотском экипаже и во время январского бунта 1918 года. Тогда успокаивать разбушевавшихся братков ездил ближайший соратник В. И. Ленина В. Д. Бонч-Бруевич, который до конца своей жизни сохранил память об этой поездке как о самом страшном эпизоде своей жизни.

Эти анархистские традиции 2-го Балтийского флотского экипажа осенью 1918 года продолжили как мобилизованные через экипаж матросы старших возрастов, так и быстро впитывающая их леворадикальную идеологию мобилизованная молодежь, из числа которой во 2-м флотском экипаже формировались матросские части, прежде всего Отдельная морская десантная бригада и оставшиеся в Петрограде матросы 1-го морского берегового отряда. В довершение всего во 2-й Балтийский экипаж прибыло по мобилизации четыре тысячи матросов-черноморцев, обозленных на большевиков за уничтожение Черноморского флота в Новороссийске.

13 октября прибывшие по мобилизации матросы устроили во 2-м Балтийском флотском экипаже очередной митинг, на котором потребовали разрыва Брестского мира, отказа от уплаты контрибуции, «матросского похода на Украину» для изгнания германских оккупантов. Был выдвинут лозунг «истинной власти Советов без большевистских комиссаров». Выработанная антибольшевистская резолюция была одобрена на митинге во 2-м экипаже. С антибольшевистскими речами выступили на митинге матросы – члены Петроградского комитета левых эсеров Мозжухин, Хаскелис и бывший офицер Дедов. Под восторженные крики братва приняла антисоветскую резолюцию.

Пытавшихся протестовать комиссаров Балтийского флота И. П. Флеровского и Б. Фрунтова матросы пинками согнали с трибуны, а своих комиссаров арестовали. Всего в митинге участвовало более четырех тысяч матросов. Отметим, что в большинстве своем это были вовсе не молодые матросы, а матросы старших возрастов, прошедшие Первую мировую войну и участвовавшие в Февральской и Октябрьской революциях. В конце 1917 – начале 1918 года они демобилизовались и разъехались по домам, и вот теперь снова были мобилизованы. За время своего пребывания на родине они успели увидеть, чем занимается советская власть на местах, и увиденное любви к большевикам у них не прибавило.

14 октября матросы 2-го флотского экипажа устроили митинг уже на Театральной площади, а потом ворвались в Мариинский театр, где в это время шла опера Вагнера «Валькирия», забрали оркестрантов и под их музыку двинулись к кораблям на Неве, чтобы призвать команды примкнуть к ним. Увы, к этому времени команды стоявшей на Неве Минной дивизии были уже серьезно зачищены после мятежа дивизии в мае – июне 1918 года.

Второй раз ввязываться в политическое противостояние матросы с миноносцев уже не хотели. Поэтому призывы к новому мятежу на эсминцах сочувствия не встретили. При этом поступившие на службу по вольному найму матросы со стоявших на Неве эсминцев не поддержали 2-й флотский экипаж не столько из-за идейных расхождений, сколько из-за политической апатии, а также из-за своеобразной «революционной ревности», «революционной зависти» к ветеранам. За это они, пожалуй, чуть ли не единственный раз удостоились похвалы от властей.

Разумеется, не случайно именно 14 октября в городе состоялась и Петроградская левоэсеровская конференция. На конференции зачитали и одобрили матросскую резолюцию, призвав к единению с балтийцами. Левые эсеры действительно сыграли немалую роль в провоцировании выступления матросов. Так, накануне выступления 2-го Балтийского экипажа, 2–7 октября, в Москве прошел 4-й съезд левоэсеровской партии. Съезд в целом одобрил идеи сидевшей в заключении в Кремле М. А. Спиридоновой, которая в письмах к съезду по-прежнему утверждала, что партии не следует отмежевываться от убийства немецкого посла В. Мирбаха 6 июля 1918 г. и следует бороться с психологическим привыканием масс к насилию со стороны большевиков.

Ряд историков полагает, что черноморцы 2-го Балтийского экипажа действовали в тесном контакте со своим соратником по обороне Крыма, известным левым эсером Я. Г. Блюмкиным (командовавшим тогда одним из матросских отрядов). Дело в том, что после убийства германского посла В. Мирбаха (совершенного вместе с матросом-черноморцем Н. Андреевым) Я. Г. Блюмкин скрывался в Петрограде.

…После непродолжительной демонстрации по улицам Петрограда, сопровождавшейся некоторыми антибольшевистскими эксцессами, матросы 2-го Балтийского флотского экипажа возвратились в казармы с намерением продолжить выступление завтра. При этом большая часть матросов к этому времени уже находилась в серьезном подпитии. При этом, по обыкновению, никакой охраны экипажа выставлено не было.

В данном случае матросы, как и раньше, остались верны своей наивности и безалаберности. Они все еще жили воспоминаниями весны 1917 года, когда достаточно было провозгласить некий лозунг, вбросить его в массы, обозначить при этом некое движение, после чего, подустав, предаться отдохновению, совершенно не думая, что же их ждет завтра и что следует предпринимать в развитие своего выступления.

Понимая, что на следующий день протрезвевшие матросы могут забыть про музыкальные инструменты и взяться за оружие, петроградские власти не стали терять времени. Ночью около полусотни верных большевикам матросов и красноармейцев окружили экипаж и без всякого сопротивления арестовали еще не проспавшихся зачинщиков. Уже днем одиннадцать организаторов выступления были расстреляны Петроградской ЧК. Был арестован, но не был расстрелян и левый эсер-матрос Я. А. Шашков.

Отметим, что, несмотря на очередной антиправительственный демарш матросов, большевики в несостоявшемся мятеже обвинили вовсе не их, а левых эсеров. Так, заместитель председателя Петроградской ЧК Н. К. Антипов, выступая на собрании Петроградского Совета 15 октября, заявил:
«Все резолюции и весь план фарсового восстания был разработан на конференции левых эсеров, где присутствовали представители правого левоэсеровского лагеря и один монархист. Там же решено послать своих представителей для поднятия восстания в воинские части…»
В соответствии с этой информацией была принята следующая резолюция собрания Петросовета:
«Авантюра 14 октября была жалкой копией с жалкого июльского мятежа… матросы, красноармейцы отвернулись вчера от авантюристов так же, как они отвернулись от них в июле в Москве и во всей России».
В газетах сообщения о выступлении матросов 2-го Балтийского экипажа также назывались «левоэсеровской авантюрой». Писали, что эта авантюра левых эсеров будет еще «почище московской», прозрачно намекая на левоэсеровский мятеж в Москве 6–7 июля 1918 года. Одновременно была организована и пропагандистская кампания, в ходе которой те же газеты печатали покаянные обращения бывших левых эсеров о недопустимости выступления против большевиков в условиях классовой борьбы. В целом официальная версия выстраивалась так, что именно эсеры задумали коварные планы, но они не нашли поддержки в матросской среде, и, таким образом, матросы чуть ли сами не сорвали их эсеровские происки.

Разумеется, это была не вся правда. Какую бы работу левые эсеры ни вели, успех её целиком определялся обстановкой на флоте и настроениями матросов.

К этому времени Советская Россия потеряла все флоты, и «погода» всего флота окончательно стала создаваться на Балтике. Балтийский флот, пережив потерю своих военно-морских баз из-за Брестского мира и связанный с этим мятеж Минной дивизии, в вопросах комплектования и в бытовом отношении был, по сути, предоставлен самому себе. Власти, обнаружив, что революционный авторитет моряков, завоеванный ими в 1917 году, имеет тенденцию проявляться в антибольшевистских выступлениях, предпочитали не трогать их, лишь бы они не активничали в политике.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

«Буза» 2-го флотского экипажа (2)

Новое сообщение ZHAN » 26 июл 2021, 15:07

Отметим, что среди тех матросов, которые ночью ворвались в казармы 2-го флотского экипажа и арестовали заговорщиков, были и молодые матросы с кораблей Минной дивизии.

Председатель Совнаркома Союза коммун Северной области Г. Е. Зиновьев, выступая на заседании Петроградского Совета 16 октября, так говорил о «перевоспитавшихся» матросах Минной дивизии:
«Они поступали всегда с определённой серьёзной рекомендацией как от профсоюза или политической партии, или крестьянского комитета бедноты. Конечно, я не говорю, что все они поголовно ангелы, но громадное большинство до сих пор выполняло долг, который они брали на себя».
Г. Е. Зиновьев даже поставил матросам Минной дивизии в заслугу подавление «мятежа Минной дивизии». :)

В целом же попытка противопоставить «новые» матросские кадры старым, в связи с мятежом 2-го Балтийского флотского экипажа, была вызвана лишь сиюминутным положением дел и поэтому сразу же вошла в противоречие с долговременным фактором, отложившимся в общественном сознании, – признания высокой роли матросов в революции. Это признание было особенно значимо в свете приближающейся первой годовщины Октября. Поэтому уже на следующий день на массовом матросском митинге в Морском корпусе, куда прибыло до десяти тысяч революционных матросов (зал не мог вместить всех желающих), это сыграло важную роль. В своей речи на митинге Г. Е. Зиновьев не только не вспоминал об измене «новых кадров», а вообще как мог умалял вину 2-го флотского экипажа и откровенно заигрывал с матросами, всячески превознося их роль как «красы и гордости» российской революции.

Отметим, что большие «круги» по России после выступления 2-го Балтийского флотского экипажа пошли именно из-за высокого революционного авторитета матросов. Петроградский обыватель считал, что выступление 2-го флотского экипажа могло произойти только в защиту идеалов 1917 года. Поэтому обыватель и воспринимал малейшее выступление матросов (как недавней главной опоры советской власти) против этой власти, как свидетельство ее непрочности. Вместе с тем положение обостряла и проводившаяся в это время политика красного террора (официально действовала со 2 сентября до 6 ноября 1918 года). Как всегда, на всяческие колебания тыла особо болезненно реагировали на фронтах. Именно поэтому фронтовые армейские комиссары (Б. П. Позерн и другие), которых очень раздражала вызывающая независимость и привилегии матросов, не были склонны к компромиссам и требовали воспользоваться ситуацией, чтобы полностью ликвидировать матросскую вольницу.

Отношение большевистского руководства к выступлению матросов выразил прибывший в Петроград Троцкий. На митинге мобилизованных красноармейцев и матросов, собравшем 19 октября свыше шести тысяч человек в Народном доме, он заявил:
«Знайте, товарищи, что, когда нам сообщили о восстании моряков в Москве, – мы ответили, что это дело рук англичан, французов, американцев и японцев, или же белогвардейцев и левых социалистов-революционеров».
«Разницу между ними, – утверждал Троцкий, – «нельзя теперь отличить».

Смысл отношения Л. Д. Троцкого к протестам населения Петрограда можно сформулировать в виде лозунга:
«Милость обманутым, горе обманувшим».
Соответственно обманутыми определялись матросы. «Горе» обманувшим их отвлеченным «буржуям» и более конкретным вдохновителям, левым эсерам, выражалось в новом усилении красного террора.

Установка «милость обманутым» выражалась в основном в предоставлении в короткий срок мобилизованным матросам дополнительных помещений для их размещения, в решении многих вопросов с обеспечением их обмундированием, продовольствием и др. Важным мероприятием в данном контексте стал концерт, организованный для матросов в Мариинском театре 19 октября. Перед концертом все собравшиеся под звуки оркестра спели «Интернационал», затем с приветственным словом к «альбатросам революции» обратился А. В. Луначарский. Среди выступавших в тот день перед матросами со сцены были Ф. И. Шаляпин и другие лучшие артисты Петрограда.

Однако легко «умилостивить» матросов большевикам не удалось. Матросы 2-го флотского экипажа весьма болезненно переживали расстрел своих активистов и вообще напряженную обстановку в Петрограде.

В те дни обозначился, по сути, ещё один этап противостояния матросов и власти. Как и раньше нередко бывало при значительных волнениях в Петрограде – на них незамедлительно начинал остро реагировать Кронштадт. Из сообщения представителя большевиков от 19 октября 1918 года об обстановке в Кронштадте:
«Настроение подавленное, мобилизованные требуют оружия и после митинга в Морском манеже хотят идти в Арсенал за оружием. Среди мобилизованных матросов агитируют, главным образом, левые эсеры, требуют освобождения Шашкова, предлагают идти на Петроград».
На следующий день, 20 октября, Г. Е. Зиновьев сделал внеочередное заявление на заседании Петроградского Совета:
«Господа белогвардейцы и левые эсеры не успокаиваются, и в ближайшие дни они готовятся еще раз поднять мятеж. Свою попытку вызвать возмущение в данном случае наши враги стараются перенести теперь в красноармейские части… То, что было предпринято нами в смысле подавления врагов Советской России два месяца тому назад, покажется детской игрушкой. Пусть эти господа, которые посеяли смуту 14 октября среди моряков, не говорят нам, что мы их не предупреждали».
С мест в ответ на эти слова Г. Е. Зиновьева раздавались крики: «Да здравствует красный террор!»

Подобное обострение отношений было связано также с тем, что осенью 1918 года стремительно назревала революция в Германии, а также близилось окончание мировой войны. В этой политической ситуации приближающаяся годовщина Октябрьской революции обнаруживала её международное значение. Признание значимости Октября «работало», прежде всего, не на матросов, а на большевиков как на общенациональную силу. Именно к этому времени ряды партии большевиков стали быстро расти и в стране, и на флоте. Советская власть почувствовала себя увереннее и стала намного решительнее. К тому же в конце октября 1918 года на основе идеологии, во многом схожей с выступлением 14 октября 2-го Балтийского флотского экипажа, произошла и измена матросов Чудской военной флотилии.

Первым отголоском событий во 2-м Балтийском флотском экипаже стали последовавшие вскоре события в Чудской флотилии, где служило много выходцев из него. Чудская озерная военная флотилия была создана в августе 1915 года по инициативе Военного ведомства. Возглавлял ее капитан 2-го ранга Д. Д. Нелидов. В 1918 году флотилия насчитывала шесть вооруженных пароходов, три вооруженных катера и одиннадцать моторных катеров. С приходом к власти большевиков флотилия оставалась в готовности, но боевых действий не вела.

Узнав осенью 1918 года о начале формирования белых частей в Пскове, командир флотилии составил заговор, решив вместе со всей флотилией перейти на сторону белых. Самое удивительное, что большинство матросов отнеслось к этому с полным сочувствием! В одну из ночей октября 1918 года он увел из главной базы Раскопель к белым три из шести пароходов – «Дельфин», «Народник» и «Президент», вместе с их командами. При этом ушли к белым и все матросы этих пароходов. Командир парохода «София» воспротивился решению командующего флотилией и даже пытался обстрелять уходившие суда, но без особого успеха.

Более того, после измены команд трех пароходов еще два парохода, «Ольга» и «Ермак», под начальством комиссара Морозова дошли до деревни Островец, выпустили там несколько снарядов по деревне, а затем направились к реке Кунест, где передались белым.

Но если в первом случае изменником был капитан 2-го ранга Д. Д. Нелидов, то неужели во втором случае изменником был комиссар Морозов? :unknown:

Что касается «Ольги» и «Ермака», то на них против комиссара выступили сами матросы. Судьба матроса-балтийца Морозова неизвестна. Что же касается остальной братвы, то она решила не мешкать и перебежать к белым, приведя с собой два вооруженных парохода и пленного комиссара. Затем к белым ушел и один из вооруженных катеров. Оставшиеся команды были полностью деморализованы, поэтому после нескольких митингов они просто затопили свои суда, после чего разошлись на все четыре стороны.

Коллективная измена матросов Чудской флотилии произвела как на Балтийском флоте, так и вообще в Петрограде гнетущее впечатление. Все недоумевали. Как могли «альбатросы революции» переметнуться к ее врагам?

И хотя было понятно, что матросы Чудской флотилии отличаются от матросов Балтфлота, так как основу команд составляли местные речники и рыбаки, мобилизованные по случаю войны. Все они были серьезных возрастов, имели семьи, и им до чертиков надоели и войны, и революции. Как бы то ни было, факт оставался фактом – впервые матросы под началом своих офицеров коллективно перебежали в стан врага.

И коллективная измена матросов Чудской флотилии, и почти одновременное антисоветское выступление матросов 2-го Балтийского флотского экипажа складывались в определенную пугающую власть тенденцию, которую надо было переломить любой ценой, иначе последствия могли быть просто необратимыми.

В обращении Петроградского Совета в связи с первой годовщиной Октября к морякам Балтики отмечалось, что правым и левым эсерам, затевающим новые белогвардейские налеты и заговоры, «мало того позорища, которое произошло 14 октября», и что «белогвардейцы почему-то рассчитывают главным образом на вас, товарищи матросы, и в особенности на бывших черноморцев». Обращение в основном предлагало «черносотенных офицеров, переодевающихся матросами» и «иуд – левых эсеров» доставлять на Гороховую, дом № 2, то есть в Петроградскую ЧК.

Соответственно власти стали развивать наступление на судовые комитеты, заменять их всё увеличивавшимися партийными большевистскими коллективами. Пошли аресты наиболее «созревших» матросских «неформальных лидеров», будь то бывшие председатели судовых комитетов или уголовные авторитеты. И, конечно, настало самое время большевикам предъявлять счет своим «левым» политическим противникам на флоте. В ноябре был поставлен вопрос о ликвидации комитета левых эсеров в Кронштадте и передаче его членов в местную ВЧК. Подобные репрессии коснулись Петрозаводского окружного левоэсеровского комитета (где в октябре 1918 года обосновался штаб Онежской флотилии) и некоторых других, поддержавших выступление матросов 2-го флотского экипажа. 5 декабря был арестован главный анархистский авторитет на Балтике, бывший член Центробалта матрос П. М. Скурихин. Матросская оппозиция большевикам в Кронштадте и Петрограде на время сошла на нет.

Что касается мобилизованных матросов, то в октябре 1918 года был срочно издан приказ о том, что все призываемые моряки должны назначаться исключительно в части Красной армии. Для матросов это было, безусловно, серьезным ударом. Отныне любые вооруженные группы матросов на сухопутных фронтах объявлялись незаконными. Для матросов осталась лишь одна последняя лазейка – десантные отряды речных флотилий. Но эти отряды были малочисленны и привязаны к своим рекам.

Но на этом проблемы с матросами, которые уже были собраны на Балтике, не кончились. Так, сформированный на три четверти из мобилизованных матросов двухтысячный 1-й морской Кронштадтский полк был отправлен на фронт против Колчака и там сдался в плен, за исключением 350 человек, возвращенных в Петроград. И хотя взятые в плен матросы потом отказались воевать с красными, массовая сдача в плен «альбатросов революции» на Восточном фронте сильно повлияла на общее поражение Красной армии в районе Перми в декабре 1918 года.

Стремясь избавиться от мобилизованных матросов, их старались теперь раскассировать по разным флотилиям. Наибольшая часть мобилизованных была отправлена из Петрограда на укомплектование Волжско-Каспийской флотилии в Астрахань, что вскоре сказалось и там на резком ухудшении моральной обстановки.

В целом матросское выступление 14 октября, проходившее под лозунгами «мятежа 6 июля», можно оценить как его второй этап, как последнюю заметную попытку открытой борьбы левых эсеров с большевиками, используя матросов. Как это ни покажется странным, но неудача выступления 2-го флотского экипажа в определенной мере способствовала дальнейшему усилению красного террора. При этом большинство матросов – участников мятежа отделались лишь легким испугом, а расстреливали в ходе террора тех, кто и знать не знал ни о каких мятежах. Но матросов репрессировать в большом количестве было по-прежнему весьма опасно, тогда как с представителями враждебных классов можно было делать все, что заблагорассудится.

Вместе с тем выступление 2-го Балтийского флотского экипажа в большей степени содержало «белые» и демократические элементы. Поэтому его можно и нужно рассматривать прологом известных впоследствии антисоветских восстаний в форту Красная Горка в июне 1919 года и в Кронштадте в марте 1921 года. Моряки – участники Гражданской войны, как правило, были склонны объяснять недостатки флота или какие-либо анархистские выступления моряков приемом в 1918 году по найму большого числа морально неустойчивых «клешников» и «военморов».

Однако выступление 14 октября было осуществлено матросами, в основном демобилизованными весной 1918 года, то есть самыми непосредственными участниками революционных событий 1917 года. Этот исторически обусловленный факт не устраивал тем не менее как сторонников, так и противников Октября, что и служило основной причиной замалчивания данных событий. Хотя при этом сам по себе факт инициативы мобилизованных матросов в октябрьском выступлении 1918 года советскими историками прямо не отрицался, но прослеживалась общая тенденция отмечать не революционное прошлое мятежных матросов 2-го флотского экипажа, а то, что большинству из них ближе уже было домашнее хозяйство, а не революционный флот, что это были якобы именно те морально неустойчивые матросы, кто в порядке мобилизации первыми сбежали с флота с «двухсаженными вещевыми мешками» и т. п.

Разумеется, что такое объяснение было весьма поверхностным, тенденциозным и никак не объясняло истинные причины массового матросского недовольства властью. Но сегодня мы можем уже однозначно утверждать, что 14 октября 1918 года в Петрограде выступила не братва с «двухсаженными мешками» за спиной, а, наоборот, имевшая значительно более «левую» ориентацию относительно большевиков, наиболее сознательная и авангардная часть матросов-балтийцев.

Американский историк А. Рабинович в книге «Большевики у власти» пишет:
«Мятеж матросов Второго флотского экипажа закончился несколько часов спустя, когда, усталые и разочарованные неудачными попытками привлечь на свою сторону экипажи невских судов, они вернулись в свои казармы. Пока все отдыхали, Шашков отправился на поиски винтовок для вооружения матросов. Грузовик, в котором он ехал, вскоре был остановлен, Шашков арестован. Казармы Второго флотского экипажа были окружены войсками, и около пятидесяти матросов подверглись аресту. Усилия Петроградского и Северного областного комитетов левых эсеров организовать массы в поддержку матросов не увенчались успехом».
Следует добавить, что одиннадцать организаторов бузы во 2-м Балтийском флотском экипаже, включая члена партии левых эсеров С. Жаркова, были вскоре расстреляны Петроградской ЧК. Что касается матроса П. М. Скурихина, то вскоре после ареста его выпустят. В дальнейшем П. М. Скурихин, как идейный анархист, примкнет к атаману Махно и погибнет во время его разгрома в конце 1920 года.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросская диктатура Центрокаспия

Новое сообщение ZHAN » 27 июл 2021, 14:05

Если октябрьское восстание в Петрограде и приход к власти большевиков на Балтике и Черном море был встречен матросами с восторгом, то на Каспии к победе большевиков отнеслись скорее нейтрально, чем положительно. Большевизм в Баку, в отличие от других промышленных центров России, не был особенно популярен даже среди рабочих. Обстановка в Закавказье и на Каспии в этот период была весьма сложной. Если Бакинскому Совету все же удалось взять в городе власть в свои руки, то в остальной части Азербайджана, в Грузии и Армении никакой советской власти не было и в помине. Повсюду в Закавказье подняли голову буржуазные националисты.

Что касается продолжавших воевать между собой турок и англичан, то и тех и других привлекала бакинская нефть. После развала русской Кавказской армии битые ею турки быстро пришли в себя и, встречая лишь небольшое сопротивление, развернули наступление на Баку.

В 1917 году Каспийская флотилия включала в себя Бакинский порт, школу морской авиации и Астрабадскую морскую станцию, а также отряд кораблей: канонерские лодки «Карс» и «Ардаган», посыльное судно «Геок-Тепе», портовое судно «Красноводск» и транспорты «Аркас» и «Генерал Куропаткин». Руководящим органом флотилии с Февральской революции являлся Центральный комитет Каспийской флотилии (Центрокаспий) – избираемый матросами. Никаких насильственных действий по отношению к офицерам на Каспии не было. По всей видимости, сказалась отдаленность от основных флотов, где щедро лилась офицерская кровь и малочисленность флотилии, на которой все хорошо знали друг друга.

Историк М. А. Елизаров пишет:
«Хотя удельный вес моряков в этом важнейшем регионе был небольшой – основными частями были сама флотилия из двух канонерских лодок с несколькими более мелкими судами и школа морской авиации с матросской командой, – но именно здесь революцинаризм матросов дошёл до прямого взятия власти в виде «Диктатуры Центрокаспия», или как её ещё называли в Баку «Диктатуры пролетариата Центрокаспия» (состоявшей из трех морских офицеров и двух матросов). Произошло это очевидно потому, что здесь революция пробудила самые различные интересы, особенно национальные армяно-азербайджанские, но при этом она долго оставалась их общим знаменателем. Влияния же матросов на местную жизнь хватило на то, чтобы и здесь остаться символом революции. До революции матросы-каспийцы в отличие от балтийцев не испытывали такого повседневного унижения, а были среди местного населения (значительная часть которого занималась мелкой торговлей) «уважаемыми людьми». Во время войны каспийские корабли обеспечивали постоянные перевозки в Персию, и матросы имели возможность заниматься выгодной контрабандой. Поэтому в 1918 г. многие из них имели свои двухэтажные дома и ночевали на берегу. В то же время неотделимость интересов матросов от интересов революции не подвергалась сомнению».
Октябрьское восстание 1917 года в Петрограде, как и в других местах, способствовало дальнейшей радикализации каспийских матросов. Первым делом они изгнали командующего флотилией контр-адмирала Е. В. Клюпфеля. После этого братва объявила, что всецело поддерживает пришедших к власти в столице большевиков.

В ноябре 1917 года матросы Каспийской флотилии участвовали в боевых действиях против турецких войск и отрядов мусаватистов (азербайджанских националистов), в боях по овладению городами Петровск-Порт (ныне Махачкала), Ленкорань и Дербент. В конце января 1918 года при Бакинском исполкоме была создана морская секция, а в ее состав введены 9 матросов флотилии.

Но уже в январе 1918 года каспийцы в новой власти разочаровались. Руководство Центрокаспия, стоявшее во главе флотилии, заняло умеренную позицию. Помимо большевиков, Центрокаспий поддерживал контакты с лидерами бакинских меньшевиков и эсеров. В целом с начала 1918 года Центрокаспий находился к Бакинскому Совету и к большевикам вообще как к правительственной партии, в оппозиции откровенно анархистского толка, мало чем отличающейся от тогдашней позиции Центробалта, ЦК Черноморского флота или Центрофлота.

Рассадником антибольшевистских настроений в Каспийской флотилии являлась школа морской авиации, большинство личного состава которой состояло из офицеров и юнкеров. При этом летчики пользовались авторитетом у матросов флотилии, поэтому школа оказывала серьезное влияние на матросов флотилии. В январе 1918 года, при явном попустительстве Центрокаспия, группа офицеров и юнкеров школы и матросов береговой роты захватила склад оружия, предназначенного для вооружения местной Красной гвардии. Этот захват разбирался на совещании исполкома Бакинского Совета. Большинство выступавших осудили поведение офицеров школы морской авиации как направленное против интересов советской власти, но реальных последствий ни для кого это выступление не имело.

С начала 1918 года в Баку наметилось и столкновение интересов интернационального по составу Бакинского Совета, возглавляемого соратником В.И. Ленина армянином С.Г. Шаумяном, поддержанного находившимися в городе нескольким тысячами армянских национальных войск, с мусаватистами и 1-й дивизией формировавшегося ранее мусульманского корпуса.

31 марта 1918 года состоялись новые выборы в руководство Центрокаспия. Всего было избрано на этот раз уже 12 матросов и офицеров: по два представителя от кораблей «Карс», «Ардаган» и «Геок-Тепе» и школы морской авиации и по одному представителю от плавучих средств, радиотелеграфа и судов «Астрабад» и «Центрокаспий». Тогда же Центрокаспий признал намерения большевиков заключить сепаратный мир с Германией преступным и объявил, что отныне не признает советскую власть. При этом за непризнание советской власти проголосовали на митингах подавляющее большинство матросов флотилии. Однако затем матросы несколько уменьшили пыл. Последующая волна советизации, конечно, затронула и флотилию, в чем большую роль сыграли и бакинские большевики во главе с С. Г. Шаумяном, но в целом настороженное отношение к советской власти у матросов сохранялось. Дело в том, что местные большевики на флотилии авторитетом не пользовались, так как почти все являлись представителями кавказских национальностей. Матросы же, в своем подавляющем большинстве, будучи русскими, кавказцев авторитетами для себя не считали.

После подписания Брестского мира в Каспийской флотилии начался массовый исход домой матросов старших возрастов. По планам Наркомата по морским делам флотилия подлежала ликвидации в связи с общим процессом демобилизации. При этом первый нарком по морским делам П. Е. Дыбенко, не понимая каспийской специфики, торопился процесс ликвидации флотилии ускорить. Чтобы доукомплектовать команды, флотилия была пополнена добровольцами, большинство которых были бакинские обыватели, привлеченные главным образом обмундированием, пайком и безопасностью службы, протекавшей в гавани и у набережной Баилова мыса. Большевиков среди матросов во флотилии почти не было. Наибольшим авторитетом у матросов пользовались меньшевики и левые эсеры. Определенное влияние было и у анархистов (а куда революционным матросам без них!).

Помимо всего прочего, каспийцы находилась еще и в бедственном финансовом положении, так как деньги, выделенные флотилии еще Временным правительством, до адресата так и не дошли. Просьбы в Совнарком о финансовой помощи так же остались без ответа – у большевиков просто не было денег. Для того чтобы как-то жить, Центральный комитет Каспийской флотилии вынужден был продать с аукциона пароход «Генерал Куропаткин», однако вырученных денег хватило ненадолго, и Центрокаспий вынужден был прибегать к займам у частных лиц.

В конце марта произошел так называемый «мусаватистский мятеж», сопровождавшийся кровопролитной взаимной резней армян и азербайджанцев. В советское время историки неопределенно писали, что во время погромов в Баку в марте 1918 года матросы флотилии силой оружия сами остановили резню. В реальности все было совсем иначе…

Как ни прискорбно говорить, но мятеж и резня были спровоцированы именно матросами, которые, не считаясь с накаленной обстановкой в городе, силой разоружили в порту несколько офицеров мусульманской Дикой дивизии. Это вызвало волнения в дивизии и мусульманских кварталах. Представители дивизии явились в район базирования и проживания моряков Баилов, требуя вернуть оружие. Матросы отказались. Офицеры настаивали. Все еще можно было бы решить миром, но матросы открыли огонь из корабельных орудий по мусульманским кварталам. Одновременно помочь матросам «навести порядок» в городе решили и армянские боевики-дашнаковцы. Это и спровоцировало трехдневные погромы и уличные бои.

На протяжении всех трех дней матросы вели артиллерийский огонь как по штабу Дикой дивизии, так и по мусульманским кварталам и мечетям, в том числе и по знаменитой Девичьей башне. Согласно докладу Шаумяна в Москву, который отвез секретарь Центрокаспия матрос В. И. Бойцов, в мартовских боях с обеих сторон участвовало более 20 тысяч человек, из которых более 3 тысяч погибло. Но и это не все – погромы перекинулись на провинцию. Всего было вырезано около 10 тысяч мусульман. Немало погибло и армян, так как ожесточение было взаимным. Справедливости ради следует отметить, что в расположении флотилии нашли свое спасение много азербайджанских женщин и детей.

Что касается Шаумяна, то он цинично оценивал результаты резни как…
«блестящие для нас».
В принципе, после «победы» армян, власть большевиков и левых эсеров в Баку действительно окрепла. Однако негативные последствия заключались в том, что мусульмане Баку полностью отвернулись от советской власти. Теперь все симпатии азербайджанцев были на стороне продвигавшихся к Баку турок. Кроме этого, мусульмане Дагестана в отместку перекрыли пути снабжения хлебом Баку из Кубани и Ставрополья, что сразу создало острую продовольственную проблему в городе.

25 апреля 1918 года власть в Баку окончательно перешла в руки большевиков. Был сформирован Совет народных комиссаров Бакинской коммуны во главе с С. Г. Шаумяном. Нарком по военно-морским делам Бакинского Совнаркома был назначен Г. Н. Корганов (Корганян). Каспийский наркомвоенмор родился в Тифлисе, окончил Московский университет, воевал прапорщиком на Кавказском фронте, состоял в партии большевиков. С декабря 1917 года председатель ВРК Кавказской армии, с марта 1918 года член Комитета революционной обороны Баку и с апреля 1918 года нарком по военно-морским делам. Не будучи сам моряком, в военно-морских делах он разбирался слабо и авторитетом среди офицеров и матросов флотилии, разумеется, не пользовался.

В апреле 1918 года, после очередных перевыборов, в новом составе Центрокаспия из 12 членов пятеро являлись большевиками, во главе с председателем Центрокаспия матросом-большевиком А. Р. Кузьминским. Остальные семь матросов являлись левыми эсерами и анархистами.

В целом, несмотря на недовольство матросов ленинским Брестским миром с немцами, в апреле-мае 1918 года флотилия поддерживала партию большевиков. Разумеется, такая ситуация устраивала далеко не всех. И 30 мая эсерами и меньшевиками была предпринята достаточно неуклюжая попытка рассорить матросов с большевиками. Для этого по городу было распространено сообщение о том, что матросы флотилии собирают митинг всех воинских частей и рабочих бакинских заводов для обсуждения текущего момента и смены власти в городе. Извещение было подписано вымышленными именами председателя судового комитета канонерской лодки «Ардаган» Аникина и секретаря комитета Игнатова, которых в составе экипажа лодки «Ардаган» не было.

Первыми возмутились этой провокацией матросы с канонерской лодки «Ардаган». В своем воззвании они поспешили заверить городскую общественность и членов Бакинской коммуны, что твердо стоят на позициях советской власти и большевиков:
«Комитет утверждает, что данные повестки являются провокационными. Ни комитет, ни команда канонерской лодки «Ардаган» до последнего момента ничего не знали о митинге. Председателя Аникина и секретаря Игнатова на «Ардагане» не существует. Ясно, что контрреволюционные силы вновь стараются применить прежний способ, применявшийся ими перед гражданской войной. Товарищи рабочие и красноармейцы! Не поддавайтесь хитрым уловкам контрреволюционеров. Мы, ардаганцы, стоим на страже интересов завоеваний Октябрьской революции. Пусть это подпольное шипение змеи послужит цементом для большего объединения. Товарищи рабочие и красноармейцы, тесными рядами, рука об руку по пути Интернационала, мы, моряки, идем всегда с вами. Да здравствует социальная революция, да здравствует Бакинский Совет Народных Комиссаров, да здравствует Рабоче-крестьянское правительство! Комитет канонерской лодки «Ардаган».
Резолюцию «Ардагана» полностью поддержали остальные корабли и суда флотилии.

Ужас азербайджанской резни вызвал у большинства матросов вполне понятное желание уйти в Астрахань, там бросить суда и разойтись по домам. Однако офицеры, считавшие, что флотилия своим уходом будет способствовать утверждению в Баку советской власти и дальнейшему продвижению германо-турецких войск на Кавказе, все же уговорили матросов повременить с уходом.

В свою очередь, в Совнаркоме также понимали, что только от позиции матросов будет зависеть, удержится ли советская власть в Баку или нет. Для этого следовало попробовать переагитировать каспийцев на свою сторону, а если это не удастся, то просто расформировать флотилию и разогнать местную братву, от которой теперь центральной власти было больше вреда, чем пользы. При этом предполагалось, под видом объединения Астраханской и Каспийской флотилий все боевые корабли перевести из Баку в Астрахань. С этой целью в Баку в срочном порядке был отправлен матрос Пендюрин, назначенный «особым комиссаром по ликвидации Каспийской военной флотилии». Однако Пендюрин оказался не готов к решению серьезных вопросов. Поэтому вскоре вслед за ним в Баку с эшелоном балтийских матросов были направлены матросы-большевики В. Ф. Полухин и Э. А. Берг, являвшиеся весьма опытными организаторами и авторитетными матросскими лидерами. В. Ф. Полухин при этом был назначен главным комиссаром Каспийской флотилии, а Э. А. Берг – его помощником.

Что касается особого комиссара В. Ф. Полухина, то он был из старых матросов. На Балтийский флот его призвали еще в 1907 году. После окончания класса гальванеров учебно-артиллерийского отряда служил на крейсере «Адмирал Макаров». В 1913 году был уволен в запас. С началом Первой мировой войны В. Ф. Полухина снова призвали на флот. Служил на линкоре «Гангут». В октябре 1915 года был арестован как «неблагонадежный», разжалован из унтер-офицеров в рядовые и переведен с Балтийского флота в команду службы связи Белого моря. В феврале 1917 года был избран моряками в Мурманский городской совет. В конце мая 1917 года В. Ф. Полухин избирается членом Центрального комитета флотилии Северного Ледовитого океана и членом Архангельского исполкома. В августе 1917 года В. Ф. Полухин был направлен в Центральный комитет Всероссийского военного флота. Входил в большевистскую секцию Центрофлота. В сентябре объезжал корабли в Ревеле и Гельсингфорсе, проверяя готовность команд к вооруженному восстанию в Петрограде. Являлся делегатом 2-го съезда Балтийского флота. В конце 1917 года командовал матросским отрядом. На 1-м Всероссийском съезде моряков военного флота был избран в законодательный совет Морского ведомства при ВЦИК. Как председатель этого совета, участвовал в совещаниях Совнаркома. В апреле 1918 года В. Ф. Полухин был назначен комиссаром особых поручений при коллегии Народного комиссариата по морским делам.

Латыш Э. А. Берг служил машинистом на линкоре «Севастополь». С 1917 года состоял в партии большевиков, являлся организатором и руководителем большевистской организации на своем линкоре, членом Центробалта 1-го и 3-го созывов, членом Центрофлота, арестовывался Временным правительством. Во время штурма Зимнего дворца Э. А. Берг командовал отрядом матросов 2-го Балтийского флотского экипажа. Затем был избран членом Военно-морского революционного комитета. В ноябре 1917 года вместе с А. Г. Железняковым и Н. А. Ховриным возглавил отряд балтийцев, посланный для установления советской власти в Москву. Затем, являясь комиссаром штаба матросского отряда, устанавливал советскую власть в Белгороде, Харькове и Чугуеве.

Оценивая биографии В. Ф. Полухина и Э. А. Берга, можно сказать, что Совнарком действительно командировал в Каспийскую флотилию лучших из лучших. Прибыв в Астрахань, Полухин доносил в Петроград:
«Провел слияние Астраханской и Каспийской флотилий. Ухожу с эшелоном в Баку».
Однако фактически объединить флотилии у него не получилось. Команды базировавшихся на Баку кораблей и судов, переагитированные к этому времени своими офицерами, от перехода в Астрахань наотрез отказались. Причин тому было несколько: и революционная сознательность, и нежелание бросать на произвол судьбы местных христиан, и, наконец, наличие семей, которые не имели возможности перебраться в Астрахань.

По прибытии в Баку В. Ф. Полухин и Э. А. Берг обнаружили, что каспийцы не желают ни перебазироваться в Астрахань, ни массово демобилизовываться. Поняв, что любые действия по насильственной демобилизации вызовут негативную реакцию местной братвы, Полухин с Бергом от этой идеи сразу же отказались.

Рапорт комиссара по ликвидации Каспийской военной флотилии П. М. Пендюрина в Народный комиссариат по морским делам:
«Согласно признанному предрешению о ликвидации Каспийской флотилии, на что я был назначен комиссаром приказом по морскому ведомству, но по прибытии на место и выяснив с представителями бакинской советской власти положение Кавказского края, г. Баку и, в частности, положение и роль Каспийской флотилии, и обсудив вопрос с Бакинским Исполнительным комитетом Совета рабочих, солдатских и матросских депутатов и чрезвычайным комиссаром Кавказского края т. Шаумяном, решили: не ликвидировать флотилию, а временно оставить в ведении морского ведомства и реорганизовать, усилив боевую мощь».
Не желая обострения отношений с матросами, изменили свою позицию и комиссары Бакинской коммуны. Из телеграммы председателя Бакинского Совета П. А. Джапаридзе в Совнарком 23 марта 1918 года:
«…Принимая во внимание особые условия Кавказа, особенно города Баку, Бакинский Совет рабочих, солдатских и матросских депутатов признал расформирование Каспийского военного флота нецелесообразным. По постановлению Исполнительного комитета совместно с Центрокаспием Каспийский военный флот остается в ведении морского ведомства, политическое же руководство им остается за Исполнительным комитетом Бакинского Совета».
В другой телеграмме И. В. Сталину он пишет:
«Для нас настолько важно и спешно реорганизовать и усилить флот, что я решил из-за него задержаться здесь и уделяю ежедневно 5–6 часов времени. Без флота нам было бы почти невозможно удержаться».
Теперь и В. Ф. Полухин докладывал в центр, что советская власть в Баку «нуждается в сильной и мощной боевой единице в лице флота». Смысл телеграммы был такой – если не удалось разогнать, то следует переагитировать на свою сторону и полностью подчинить.

Разумеется, бакинские большевики прекрасно понимали, что в предстоящей борьбе с многочисленными врагами все будет зависеть в первую очередь от того, на чьей стороне окажутся матросы. Поэтому на заседании исполкома Бакинского Совета 8 марта было принято решение о реорганизации и усилении флотилии и о передаче ее в политическом отношении в ведение Бакинского Совета. Для преобразования флотилии была создана специальная комиссия под председательством С. Г. Шаумяна. В конце марта была проведена реорганизация Центрокаспия, избран новый состав. Центрокаспий и судовые комитеты должны были действовать в полном согласии с исполкомом Бакинского Совета. Но из этой затеи ничего не получилось. Новый состав Центрокаспия отказался от полного подчинения большевикам и начал проводить ту же политическую линию, что и предыдущий.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросская диктатура Центрокаспия (2)

Новое сообщение ZHAN » 28 июл 2021, 14:32

Между тем в связи с ухудшением военно-политической обстановки в Каспийском регионе матросы требовали от большевиков немедленного усиления своей немногочисленной флотилии. По этой причине Центрокаспий буквально засыпал Московский наркомат по военно-морским делам телеграммами с просьбами о немедленном усилении боевого состава флотилии. Телеграмма от 30 марта 1918 года:
«Оперативный отдел штаба Каспийской флотилии просит Морской комиссариат, – ввиду переживаемого крайне тревожного момента и грозящих революции опасности со стороны контрреволюционных элементов в Закавказье, а также для охраны нефтяных и рыбных промыслов Каспийского моря, – усилить существующий состав Каспийской флотилии тремя миноносцами улучшенного типа «Сокол». Кроме того, необходимо прислать новые орудия и патроны к ним, согласно прилагаемому списку (6 орудий 120-мм, 14 орудий 75-мм, 7 пулеметов, и боеприпасы к ним) – взамен частью снятых и отправленных в Черноморский флот, частью же пришедших в совершенную негодность».
В апреле 1918 года флотилия провела десантную операцию по захвату Дербента:
«От канонерки «Карс». Дербент сдался без боя. Создан временный Военно-революционный комитет из 5 лиц… Город объявлен на военном положении. Наши условия приняты. Все оружие сдается городом в особую комиссию при ВРК. Население приняло хорошо. Просим назначить комиссара. Ждем срочного распоряжения. Председатель Г. Стуруа. Комиссар «Карса» и член ВРК Елов».
Донесение члена Коллегии Народного комиссариата по морским делам С. Е. Сакса в комиссариат по морским делам от 15 мая 1918 года:
«Меры по отсылке орудий в Каспий приняты самые энергичные. Непосредственным исполнителем моих распоряжений является Полухин, который следит за всем и докладывает мне. Люди для подыскания транспортов в Астрахань отправлены из Москвы. Там они подыщут и подготовят транспорты ко времени прибытия туда орудий, что будет исполнено через 2–3 недели. Затем вооружение для «Карса» и «Ардагана» грузится и непосредственным по этому делу эмиссаром от меня является Терморуков. Как первый, так и второй во всех отношениях отвечают назначению и оба зачислены приказом при Коллегии чрезвычайными эмиссарами. В ближайшее время им придется выполнить еще много поручений… Сакс».
Телеграмма из комиссариата по морским делам С. Е. Саксу о принятии чрезвычайных мер для усиления Каспийской военной флотилии:
«Ввиду грозной опасности, которой подвергается Баку, необходимо приложить все усилия к ускорению работ по оборудованию Каспийской флотилии. Не нужно щадить ни сил, ни средств. Вы уполномочиваетесь приглашать специалистов и вообще работников по чрезвычайным нормам. Вы обязуетесь неуклонно наблюдать за тем, чтобы работы производились с наивысшей точностью. О ходе работ докладывать ежедневно».
Телеграмма из Наркомата по морским делам С. Е. Саксу от 3 июня 1918 года:
«Продолжая возложенную на вас задачу вооружения Каспийской флотилии, вместе с тем предложите командованию флота в трехдневный срок разработать план перевода мелких судов из Балтики в Каспий и обяжите командование предоставить в этот срок список судов, способных совершить такой переход. Раскольников».


В начале июня руководство Бакинской коммуны предприняло шаг к созданию собственного матросского отряда, независимого от Каспийской флотилии. Из декрета Бакинского Совнаркома о мобилизации военных моряков, проживающих в Бакинской губернии и создании морского батальона:
«В целях пополнения судов, береговых сооружений и учреждений КВФ и создания морского батальона исключительно из военных моряков, Центральный комитет Каспийской военной флотилии в заседании своем… постановил: Объявляется обязательная мобилизация моряков, проживающих в пределах Бакинской губернии, сроков службы с 1900 по 1917 г. включительно. На основании чего бывшие военные моряки, матросы, чиновники и офицеры всех специальностей сроков службы 1900–1917 годов обязаны явиться в помещение бывшей флотской роты (Баилов, около военного порта) для поступления на службу в флот… Пред. Бакинского СНК и чрезвычайный комиссар по делам Кавказа С. Шаумян, Тов. Нар. Ком. По военно-морским делам Б. Шеболдаев, Тов. Нар. Ком. по морским делам П. Козлов, Пред. Центрального комитета Каспийской флотилии А. Кузьминский».
Однако из этой затеи ничего не вышло. Бакинские комиссары не учли матросской солидарности. Призванные матросы мгновенно прониклись взглядами судовых команд, и уже спустя несколько дней стало очевидным, что подчиняться Совнаркому напрямую они не намерены.

В июне 1918 года было принято решение об усилении Каспийской флотилии корабельным составом и о начале подготовки к отправке водной системой в Каспий четырех миноносцев типа «Сокол», «Ретивый», «Поражающий», «Прыткий» и «Прочный». Кроме этого, предполагалось дополнительно отправить на Каспийское море две подводные лодки и вооружить в Астрахани три парохода. В решении отдельно оговаривалось, что «миноносцы должны быть укомплектованы надежным личным составом».

По распоряжению главного комиссара Балтийского флота отправляемые суда должны были комплектоваться исключительно матросами, сознающими свой долг перед революцией и советской властью. Дело в том, что Минная дивизия всегда стояла в гораздо большей оппозиции к большевикам, чем все другие соединения Балтийского флота. Поэтому комиссарам флота была поставлена задача всеми правдами и неправдами списать с готовящихся для перехода на Каспий эсминцев как можно больше анархистов и левых эсеров, заменив их матросами-большевиками. И хотя полностью решить этот вопрос не удалось, все же команды отправляемых эсминцев были значительно усилены матросами-большевиками. Однако, пока шла подготовка эсминцев к переходу, ситуация в Баку кардинально изменилась, и эсминцы были перенаправлены на Волгу.

В июне – июле из Петрограда в Баку были отправлены по железной дороге и три эшелона с корабельной артиллерией, боеприпасами, вооружением и другими материалами для флотилии.

29 июня 1918 года матросы Астраханской флотилии на общем собрании выслушали предложение комиссара особых поручений при коллегии Наркомата по морским делам В. Ф. Полухина об объединении с Каспийской флотилий и поддержали его. В объединении двух флотилий большевики видели возможность подчинения себе базировавшихся на Баку кораблей и уменьшение авторитета непослушного и своевольного Центрокаспия. Для разъяснения в Центрокаспии позиции астраханцев в Баку был отправлен матрос Шабашов. В реальности никакого объединения двух флотилий в одну так и не произошло.

Вопреки расчетам московского руководства В. Ф. Полухину и Э. А. Бергу переагитировать матросов Каспийской флотилии за большевиков так и не удалось. Несмотря на весь свой опыт, авторитет, организаторские способности и красноречие, для каспийской братвы они так и остались чужаками… Прибыв в Баку, В. Ф. Полухин был потрясен негативным отношением к большевикам и к нему лично со стороны местных матросов.

Письмо комиссара особых поручений при Коллегии Народного комиссариата по морским делам В. Ф. Полухина С. Е. Саксу о положении в Каспийской военной флотилии и в Баку 29 июля 1918 года. Письмо достаточно пространное, но оно как никакой другой документ передает реальную ситуацию в Баку перед утратой власти большевиками, поэтому я позволю себе привести его почти полностью:
«Многоуважаемый Сережа! Шлю привет всем. Попросил бы через товарища Брейтшпрехера оказать подателю сего возможное содействие. Положение в Каспии отчаянное. После февраля месяца ничего не сделано. Элемент, как командный состав, так и команда, определенно контрреволюционный. Приняли наших чуть не штыками. Действую самостоятельно под личной ответственностью. Первое: заставил Центральный комитет флота принять положение о командовании флотом, утвержденное Совнаркомом, 2) провел контракты, 3) отмену выборного начала, 4) положение о комитетах. Встретил сильную оппозицию со стороны комитета, но заявил им, что не остановлюсь ни перед чем, вплоть до применения вооруженной силы ради проведения упомянутых реформ. Для пояснения добавляю: на основании выборного начала сухопутные офицеры занимают должности командиров кораблей, мичманы военного времени и прапорщики – должности старших помощников. Вследствие этого канонерка «Ардаган» садилась 4 раза на мель и один раз разбила себе нос. Командного состава во флотилии совершенно нет, некого назначить командующим. Начальник оперативного отдела является в то же время командующим (бывший лейтенант), парень молодой, видимо, неопытный, потому что он мне заявил, что начальником оперативного отдела буду, но командующим нет. Думаю временно назначить Мещанинова, впоследствии придется назначить из центра, если Мещанинов себя не оправдает. Отдал распоряжение оперативному отделу доставить все сведения о командном составе, как-то: бывший чин, где плавал, в какой должности, сколько времени, какая специальность, и какую должность занимает теперь. Замещаю вакансии офицерами своих трех эшелонов. Ко дню моего прибытия 1-й эшелон еще не получал какого-либо назначения; вследствие антагонизма, боясь быть разоруженными, спали с ручными гранатами. Положение это создалось под влиянием английской ориентации (наши матросы против). Деньги англичан действуют вовсю. Среди купленного англичанами элемента указывают несколько телеграфистов, офицеров, а в частности Назарука (бывшего члена Центрофлота), чины радиостанции получили от англичан 50 000 рублей в виде наградных, якобы за труды по передаче и приемке депеш для тех же англичан. За два дня до моего приезда была вынесена резолюция о приглашении англичан, якобы, для дачи отпора туркам. В день моего приезда было общее собрание команд флотилии, выступал сам, и была при поддержке эшелонов проведена резолюция против приглашения англичан. В 2 часа дня была вооруженная демонстрация и гарнизонное собрание (около 800 человек разных родов оружия), на котором эта же резолюция была принята единогласно. Между гарнизоном и нашими эшелонами создалось на собрании самое тесное единение. Каспийцы в демонстрации почти участия не принимали. Антагонизм между каспийцами и балтийцами усилился, но думаю, что скоро уляжется. 20 человек были переведены на «Карс» и после демонстрации команда «Карса» резко раскололась, человек 30 перешло на сторону балтийцев. «Карс» сегодня ушел в море для операции. Имею намерение укомплектовать одно или два судна чисто балтийцами для того, чтобы диктовать условия остальным кораблям при проведении реформы. Остальную часть команды думаю по возможности влить, по меньшей мере, в половинной своей части на остальные корабли. Дней за 5 до моего приезда была проведена мобилизация флота. Элемент весь контрреволюционный. Местный председатель Совета Народных Комиссаров имел намерение мобилизованных матросов разогнать, но с моим прибытием поручил это мне. Завтра приступлю к роспуску. Кроме всего, провел слияние Астраханской и Каспийской флотилий. Астраханские делегаты признали слияние только после моего доклада и принятых решений. Астраханская флотилия против приглашения англичан. Необходимы еще четыре 75-мм орудия и два 47-мм со всеми принадлежностями для вооружения астраханских судов. К работе по креплению палубы уже приступлено и недели через 3 будут готовы. Снарядов высылай по расчету 500 шрапнелей на каждое орудие. Все это высылай в г. Астрахань, в штаб военного флота. Он уже организован. Состав его следующий: комиссар по морским делам Астраханского края, представители Центрокаспия и бывший старший лейтенант Ухов – из моего эшелона. С одобрения командования Каспийской флотилии все снабжение и хозяйственная часть производится портом Каспийской флотилии (положения и штаты вышлю дополнительно). Отдай приказ об отмене Пендюрина, как комиссара по ликвидации… Уволился домой, но по мобилизации призвали обратно… Остальное положение в Баку неважное, намечается общая забастовка, как протест против резолюции, принятой против англичан. В воздухе пахнет порохом (гражданская война), держу эшелоны все время наготове и тороплюсь занять какой-нибудь корабль. Затем до свидания. Владимир Полухин».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросская диктатура Центрокаспия (3)

Новое сообщение ZHAN » 29 июл 2021, 15:44

С. Е. Сакс сразу понял всю важность сообщения своего товарища. Троцкому он доложил так:
«Сегодня получил телеграмму от Полухина, переданную через Астрахань, с извещением о сложении полномочий Совнаркома в Баку, об аресте Шаумяна, Тер-Габриэляна, Петрова с отрядами Полухина с эшелонами. Объявлена диктатура флота в составе пяти, ориентация английская, среди населения антисоветское течение… Во всяком случае, уже нагруженные эшелоны в Петрограде оставлять не буду, так как если не для Каспия, то для Волги они пригодятся».
Так все впоследствии и случилось. Не попавшие в Баку миноносцы будут успешно использоваться в борьбе с флотилией белых на Волге.

Вскоре В. Ф. Полухин вошел в открытую конфронтацию с Центрокаспием. Особый комиссар проводил митинги и собрания, где разъяснял каспийцам о том, что не следует верить обещанной англичанами помощи, как мог защищал мероприятия Совнаркома. Но местные матросы словам комиссара из центра не доверяли. В письме члену Коллегии Народного комиссариата по морским делам С. Е. Саксу от 29 июля 1918 года В. Ф. Полухин в отчаянии охарактеризовал обстановку в городе и во флотилии как трагическую.

…Захватив в апреле – мае 1918 года Армению, турецкие войска развернули наступление уже непосредственно на Баку. Сил у коммуны для защиты города было мало. Неоднократные просьбы прислать помощь из Москвы ни к чему путному не приводили. К июлю судьба советской власти в Баку зависела исключительно от эффективности помощи Москвы, сама же Москва олицетворялась у бакинцев с флотилией. И когда сама флотилия, в связи с вопросом о приглашении англичан, отвернулась от советской власти, то у местного населения появились все основания слабость политической линии флотилии проецировать на слабость Москвы. Вера в большевиков и их революцию была утрачена.

Армяне по-прежнему были готовы не на жизнь, а на смерть схватиться со ждавшими прихода турок азербайджанцами. Сами большевики отчаянно враждовали с меньшевиками, правыми и левыми эсерами, мусаватистами и дашнаками. Из Персии вовсю интриговали готовые высадить войска в Баку англичане, уже начавшие вывозить бакинскую нефть. Продолжался и острый продовольственный кризис. Что касается матросов, то они были сами за себя и анархию – мать порядка.

Все это парализовало волю руководителей Бакинской коммуны, и 31 июля Бакинский Совнарком расписался в своем бессилье, добровольно сложив все властные полномочия. На заседании Бакинского Совета С. Г. Шаумян откровенно заявил:
«Мы никогда не были доктринерами… Мы будем идти на некоторые уступки до некоторого предела, до тех пор, пока мы сможем отстаивать Баку и Закавказье во имя Советской революции, а не просто для того, чтобы спасти существование части жителей, находящихся здесь».
Именно в это время Наркомат по морским делам наконец-то прислал в Баку три эшелона матросов-балтийцев. Но братания с местными братишками у прибывших не получилось, каспийцы встретили балтийцев враждебно.

Дело в том, что приехавшие, считая себя героями Октября, попытались нахрапом взять власть в судовых комитетах. Противостояние балтийских и каспийских братишек едва не дошло до вооруженного столкновения. С точки зрения традиционной матросской солидарности, это было небывалым явлением. Но таковы были реалии бакинского менталитета.

Что касается балтийских матросов, то сведенные в 1-й революционный полк имени товарища Ленина, они в течение некоторого времени сдерживали наступление турок на Баку. При этом постепенно отдельные балтийцы начали перебегать в лагерь каспийцев, привлеченные сохранявшейся у тех вольницей, полной властью судовых комитетов и отсутствием назначаемых сверху комиссаров.

Пытаясь сохранить влияние на матросов, Бакинский Совнарком декретом от 6 июля 1918 года объявил о мобилизации всех бывших военных моряков, проживающих в Бакинской губернии, и создании на их основе морского батальона.

Это еще больше озлобило матросов против большевиков. Дело в том, что буквально месяц-другой назад началась демобилизация матросов на флотах и во флотилиях России. Военно-морская служба была объявлена Совнаркомом делом сугубо добровольным. А в Баку теперь все происходило наоборот! Что-что, а свои интересы братва блюла всегда. Именно с этого времени судовые комитеты флотилии начинали принимать резолюции о приглашении англичан.

В результате этого 26 июля Бакинский Совет хоть и с незначительным перевесом голосов, но под влиянием матросов также вынужден был принять резолюцию о приглашении англичан. Решающее слово оставалось за Центрокаспием. Его члены некоторое время колебались. 28 июля на общем собрании матросы-каспийцы приняли большевистскую антианглийскую резолюцию, но уже на следующий день настроение матросов кардинально переменилось. Малодушный отказ большевиков от продолжения борьбы за Баку, гарантировавший неизбежную резню армянского и всего христианского населения города, был расценен матросами Каспийской флотилии как предательство делу революции. Отныне пути матросской Каспийской флотилии и комиссаров Бакинской коммуны разошлись навсегда.

Что же касается бакинских большевиков, то они до последнего не верили, что матросы открыто выступят против них. Даже 30 июля, за день до переворота Центрокаспия, большевистская газета «Бакинский рабочий» называла Каспийский флот «рядом со старыми испытанными борцами за революцию». А В. Ф. Полухин, переоценивая матросскую солидарность и неотъемлемость ее от революции, еще 28 июля считал, что «антагонизм между каспийцами и балтийцами усилился, но думаю, что скоро уляжется». Более того, уже в разгар Диктатуры Центрокаспия и ее репрессий против большевиков фракция последних в Бакинском Совете объявляла Каспийский флот в основном «обманутым», а причины контрреволюции призывала искать вне флота.

Еще 5 июля Каспийская флотилия перевезла из персидского порта Энзели в Баку казачий «партизанский отряд» войскового старшины Л. Ф. Бичерахова, ранее воевавший на английском Месопотамском фронте. Казаки давно были тесно связаны с флотилией различными спекулятивными торговыми делами, кроме этого флотилия осуществляла и их связь с Россией. Отряд Бичерахова сразу же выступил на защиту Баку от турок. Бичераховцы заняли правый фланг обороны, а сам Л. Ф. Бичерахов был назначен командующим войсками. Однако отряд красногвардейцев бакинского комиссара Г. К. Петрова Бичерахову не подчинился. Более того, армянские солдаты повсеместно проявляли трусость, массово дезертируя с позиций. Назревал военный кризис. 30 июля Л. Ф. Бичерахов, брошенный красными и армянскими частями в окружении, осознал бесперспективность своих усилий спасти Баку и ушел с отрядом в Дагестан, оголив северный участок фронта.

«Я отказался от командования армией дезертиров и трусов», – написал он брату.

31 июля Центрокаспий произвел переворот. Победу Центрокаспию во многом обеспечил именно выход из подчинения Бакинской коммуне казаков Л. Ф. Бичерахова. Вся власть в Баку отныне полностью перешла в руки матросов, эсеров, дашнаков и меньшевиков. После отставки Бакинского Совнаркома был избран третий состав Центрокаспия. Этот состав поддержал Временный исполнительный комитет Бакинского Совета. Затем ими было образовано новое правительство – Диктатура Центрокаспия.

Членами Диктатуры Центрокаспия были избраны эсеры Леммлейк и А. Велунц, меньшевики Г. Айолло и Багатуров, матросы Бушев, Печенкин, Ермаков и Садовский, дашнаки А. Аракелян и Мелик-Еолчан. Большевиков в новом составе Центрокаспия уже не было. Главой Диктатуры Центрокаспия был избран эсер А. Велунц. Командующим войсками Бакинского фронта был назначен Л. Ф. Бичерахов. О своем вступлении в должность он объявил так:
«В Баку переворот, большевики от власти отстранены. Власть, по воле народа, взял Каспийский флот, установив диктатуру… Мне предложен пост Главнокомандующего войсками Кавказа, сухопутными и морскими. Баку еще обороняется».
Понимая, что никакой поддержки от Москвы ждать не приходится, члены Диктатуры Центрокаспия сразу же обратились к англичанам с просьбой ввести в Баку свои войска, во избежание резни христиан и армян, в случае занятия города турками. И это притом, что еще 17 июля матросы Каспийской флотилии на общем собрании единогласно постановили:
«…Не просить помощи от империалистов-англичан, а объявить всем гражданам Баку в категорической форме, под страхом строжайшей ответственности вступить в ряды Красной армии и встать на защиту Баку».
Но измена бакинских комиссаров общему делу заставила полностью их изменить свое отношение к вчерашним недругам.

Англичане, разумеется, долго себя ждать не заставили и уже 4 августа высадились в Баку. Позднее они высадили десанты в Петровске и Красноводске. Вскоре большинство прибывших балтийских матросов (как поддерживавших большевиков) было также отправлено на турецкий фронт.

На тот момент самой сочувствующей большевикам в Каспийской флотилии считалась команда канонерской лодки «Карс», поэтому члены Диктатуры решили, во избежание эксцессов, эту канонерскую лодку разоружить. Матросы «Карса» узнав о решении Диктатуры, поспешили заверить ее членов, что их симпатии большевикам уже в прошлом, а сейчас они вместе со всеми готовы защищать Баку от турок.

Наряду с этим Л. Ф. Бичерахову сразу же пришлось столкнуться с традиционным противодействием и открытым недовольством матросов Каспийской флотилии и возглавлявшим их Центрокаспием любой стоящей над ними властью, пусть даже эта власть была практически своя. Каспийская флотилия находилась к этому времени в состоянии полного разложения, причем матросы были настроены крайне радикально. Поэтому население города панически боялось не только приближавшихся к городу турок, но и матросов с их корабельной артиллерией. Именно матросы были в те дни реальными хозяевами Баку. Помимо всего прочего, они определяли не только политику, но и теневую экономику находящегося в постоянной блокаде города. Братва усиленно занималась спекуляцией, перевозя на судах флотилии различные товары и сбывая их по произвольным ценам обывателям.

В этой ситуации Бичерахов предпринял попытку избавиться от матросов. С этой целью он командировал на Черное море офицера с просьбой к генералу А. И. Деникину прислать кадры офицеров и команд для ликвидации Центрокаспия и создания Добровольческой военной флотилии. А. И. Деникин отнесся к этой идее скептически, однако группу морских офицеров все же им послал. Правда, в Баку она попасть уже не успела.

Диктатура Центрокаспия, провозглашенная матросами Каспийской флотилии, в учебниках по истории Гражданской войны обычно упоминается как эсеровское правительство, пришедшее к власти путем свержения Советов во второй половине 1918 года. Генерал А. И. Деникин, например, называл его «полубольшевистским Центрофлотом». На самом деле правительство Центрокаспия в наибольшей степени воплотило в себе левоэкстремистские устремления матросов, выступавших за продолжение войны с немцами, как и за дальнейшее продолжение революции, вплоть до устранения советской власти и временного союза с англичанами. Именно матросы Каспийской флотилии в решающей степени способствовали приходу большевиков к власти в Баку в конце марта 1918 года, который сопровождался армяно-азербайджанской резней с тысячами человеческих жертв. Проявленные при этом моряками левоэкстремистские действия в ряде случаев излишне сильно накаляли обстановку.

Следует отметить, что лозунг Морской диктатуры в отдельно взятом городе был не такой уж фантастикой. В мае 1918 года, под лозунгом Морской диктатуры, против большевиков выступили в Петрограде матросы Минной дивизии и примкнувшие к ним рабочие Обуховского завода. Судя по провозглашенным ими лозунгам, Морская диктатура означала свержение советской власти и установление власти революционных матросов и рабочих.

Что касается Баку, то там ситуация с провозглашением Диктатуры Центрокаспия была схожей с обстановкой в мае в Петрограде, вплоть до буквальных совпадений. Ну, а турки цели своего похода не скрывали: вырезать христиан, составлявших подавляющую часть городского населения. Поэтому один из лидеров дашнаков Аракелян так объяснял свою позицию:
«Когда с одной стороны у нас английские войска, а с другой – германские и турецкие, мы берем меньшее зло, то есть решаемся пригласить англичан».
Для христианского населения Баку вопрос о том, войдут в город англичане или турки, был вовсе не теоретическим, а вопросом жизни и смерти. Даже советская пресса не оставила ни одного свидетельства о насилиях, учиненных англичанами, тогда как турки (по свидетельству той же советской прессы) за каких-то три дня буквально затопят Баку кровью.

Что касается бакинских комиссаров, то они неожиданно для всех объявили, что предстоящее сражение за Баку их больше не касается, так как это уже не революционная война, а продолжение войны империалистической, так как драться между собой за город будут англичане с турками, а они умывают руки…

Из декларации представителей российской центральной советской власти и бакинских коммунистических организаций по поводу эвакуации советских войск 12 августа 1918 года:
«Бакинский пролетариат, поставленный в тяжелые условия изменой Бичерахова, оголившего фронт 30-го и 31 июля, и партией «Дашнакцутюн», не пожелавшей выставить на фронт свои воинские части, и, с другой стороны, введенный в заблуждение наемниками английских империалистов, стремящихся захватить Баку, заключил военное соглашение с англичанами и против воли рабоче-крестьянской России, вопреки запрещению Центрального Советского правительства призвал в Баку английские войска. С этого момента пролетарская социалистическая оборона Баку превратилась в войну двух империалистических коалиций. Революционного фронта в Баку уже нет, а есть фронт империалистический. Борются две силы, одинаково враждебные Российской рабоче-крестьянской советской власти. С этого момента политические и военные представители Российской советской власти и воинские силы, присланные из России, не могут оставаться в Баку и быть пособниками английских империалистов, быть соучастниками предательства, совершенного под влиянием правых эсеров, меньшевиков и дашнаков. До тех пор, пока бакинский пролетариат находится в заблуждении и предпочитает англичан российским советским силам, пока мы не имеем достаточно войск, чтобы дать отпор наседающим туркам, а теперь уже и германцам, с одной стороны, и английским империалистам, с другой стороны, – они не могут оставаться в Баку. С болью в сердце, с проклятьем на устах, они, приехавшие сюда, чтобы сражаться и умирать вместе с бакинскими рабочими за советскую власть, вынуждены покинуть Баку. Но, покидая этот город, потеря которого может иметь роковое значение для всей Советской России, они не теряют надежды, что бакинские рабочие и матросы Каспийской флотилии поймут, в какое предательство их втянули правые партии. Они надеются, что рабоче-крестьянская Россия еще придет в Баку и бакинский пролетариат вновь свяжется с родной революционной Россией и вновь станет под знамя Советской социалистической Республики. Чрезвычайный комиссар по делам Кавказа С. Шаумян… Комиссар Каспийской военной флотилии от Центрального Совнаркома Полухин. По уполномочию Бакинского комитета Российской Коммунистической партии (большевиков) П. Джапаридзе».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросская диктатура Центрокаспия (4)

Новое сообщение ZHAN » 30 июл 2021, 14:03

Ну, ладно, если бы бакинские комиссары, умыв руки, сами покинули город. В принципе, они там были уже никому не нужны. Но они решили вернуться в Астрахань не с пустыми руками. Поэтому ушедшие в отставку комиссары постановили все самое ценное (деньги, золото, вооружение) новой власти не передавать, а вывезти в Советскую Россию. А в это время интенсивные бои шли уже на подступах к Баку… Это было еще одно предательство, простить которое комиссарам уже не могли ни бакинцы, ни матросы.

Что касается обороны города, то ее теперь возглавила Диктатура Центрокаспия. Отчаянной контратакой 1-го революционного матросского полка имени В. И. Ленина в бакинском пригороде Биби-Эйбат турок все же удалось отбросить. После этого активные боевые действия на время прекратились. К этому времени начали прибывать британские войска, которые заняли позиции на турецком фронте.

4 августа в Баку из Энзели прибыл первый транспорт с английскими солдатами, которые сразу же заняли позиции на турецком фронте.

10 августа большевистская конференция приняла решение об эвакуации.

16 августа руководящие деятели Бакинской коммуны во главе с С. Г. Шаумяном и отряд красноармейцев Г. К. Петрова самовольно погрузились на семнадцать пароходов (по другим данным, их было пятнадцать и даже тринадцать) и направились в Астрахань.

Из хроники событий:
«Поутру у Петровской набережной и на рейде Бакинской бухты стояли готовые к отходу полтора десятка спешно погруженных большевиками пароходов. Пароходы не отходили, как оказалось, потому что между большевиками и Центрофлотом происходили резкие препирательства: большевики требовали свободного их пропуска, в то время как Центрофлот настаивал на возвращении всего захваченного и увозимого большевиками, угрожая в противном случае потопить большевиков. Пока тянулись эти переговоры, часть большевистских судов ушла в море».
С собой убегавшие комиссары захватили, прежде всего, огромное количество боеприпасов, которых в те дни так не хватало обороняющим город.

«Вместе с Петровым, – писала одна из бакинских газет, – бежали от справедливого гнева бакинского пролетариата гнусные захватчики, мародеры, все бывшие народные комиссары и ряд должностных лиц, захватив с собой большое количество народных денег и не сдав никакой отчетности за управление краем… Да заклеймим позором этих негодных предателей».

Однако далеко сбежать комиссарам не удалось. В море на траверзе острова Жилого их перехватили канонерские лодки Каспийской флотилии «Карс» и «Ардаган» и, угрожая открыть огонь, от имени Диктатуры Центрокаспия приказали вернуться в Баку. Комиссары отказались выполнять приказ, тогда канонерская лодка «Ардаган» открыла огонь, причем огонь вели, прежде всего, по пароходу «Иван Колесников», на борту которого находились члены Совнаркома и их семьи. После нескольких залпов среди красноармейцев и членов семей советских работников появились убитые и раненые. На пароходах началась паника.

Поняв, что уйти не удастся, большевики, как сказано в обвинительном заключении по их делу Бакинской следственной комиссии,
«умышленно, с целью уничтожения, бросили в море оружие, патроны, снаряды и прочее».
В итоге город остался практически безоружным перед лицом атакующих турок.

17 августа возвратившиеся в Баку руководители Бакинской коммуны были арестованы
«…за попытку бегства без сдачи отчета о расходовании народных денег, вывоз военного имущества и измену».
В тот же день был разоружен отряд Петрова, состоявший из матросов-балтийцев. Разоруженных матросов отправили в Астрахань, а самого Г. К. Петрова присоединили к арестованным.

К чести В. Ф. Полухина, он в Астрахань с другими комиссарами не убегал, а оставался в Баку. Впрочем, от ареста это его не спасло. По дороге в Баиловскую тюрьму В. Ф. Полухин сумел переслать в Морскую коллегию последнюю телеграмму:
«Турки в 5 верстах. Совнарком сложил полномочия. Шаумян, Петров с отрядами и эшелонами арестованы. Объявлена диктатура в составе пяти. Ориентация английская…»
Местная ЧК произвела следствие и 11 сентября опубликовала постановление о предании арестованных военно-полевому суду. Отметим, что матросы-каспийцы за комиссаров не вступились. Более того, именно они и были инициаторами ареста беглецов. Наряду с другими бакинскими комиссарами были заключены в тюрьму В. Ф. Полухин и Э. А. Берг. То, что братва не забрала их с собой, говорит о том, что матросы больше не считали Полухина с Бергом своими, а относились к ним исключительно как к большевикам. Над арестованными беглецами было назначено расследование. 7 сентября расследование было закончено. Руководители Бакинской коммуны были обвинены в трусости и измене. Среди обвиненных значились и В. Ф. Полухин с Г. Н. Коргановым.

После занятия англичанами Баку, часть матросов с канонерской лодки «Карс», транспортов «Лейтенант Шмидт» и «Эммануил» выразила желание перебраться в Астрахань. Однако было уже поздно.

Проходившая в те дни Бакинская конференция фабрично-заводских комитетов констатировала:
«Конференция выражает негодование бывшим комиссарам, которые не только сбежали со своих постов и оставили фронт в момент смертельной опасности для пролетариата и всего населения Баку, но попытались изменнически захватить необходимые для обороны орудия, военное снаряжение и съестные припасы. Конференция считает их предателями и врагами народа».
Это значило, что уже не только матросы Каспийской флотилии, но и бакинский пролетариат отвернулся от предавших их комиссаров-большевиков.

Но суда над изменниками-комиссарами не последовало. 14 сентября 1918 года турецкие войска и отряды мусаватистов перешли в генеральное наступление. Англичане поспешили оставить Баку. Началась эвакуация города. Дни Диктатуры Центрокаспия были уже сочтены. В середине сентября, перед самым занятием Баку турецкими захватчиками, Диктатура Центрокаспия перестала существовать.

До арестованных большевиков теперь уже никому не было дела. Впоследствии бывший заместитель председателя Чрезвычайной следственной комиссии эсер Л. Далин утверждал, что никаких распоряжений относительно арестованных большевиков он не получал:
«Участь заключенных большевиков, очевидно, была Диктатурой решена – оставить их на растерзание туркам и мусаватистам…»
После ряда переговоров с представителями Центрокаспия глава Диктатуры эсер А. Велунц разрешил комиссару коммуны А. И. Микояну вывезти арестованных из Баку. На пароход «Севан», якобы имевший пробольшевистскую команду, комиссары не успели. По другой версии, матросы «Севана» просто не стали ждать непопулярных комиссаров, а ушли в море раньше времени. Поэтому комиссары и примкнувшие к ним погрузились на пароход «Туркмен», предоставленный для эвакуации дашнакского партизанского отряда Т. Амирова.

С. Г. Шаумян и другие комиссары рассчитывали, что пароход доставит их в Астрахань, находившуюся тогда в руках большевиков. Но команда и судовой комитет неожиданно наотрез отказались следовать в Астрахань и направились в Красноводск. При этом все попытки В. Ф. Полухина и Э. А. Берга образумить коллег-матросов результата не имели. Ненависть к большевикам у матросов «Туркмена» оказалась больше, чем матросская солидарность.

Красноводск в то время подчинялся ашхабадскому Закаспийскому временному правительству, которое состояло из эсеров во главе с машинистом паровоза Ф. А. Фунтиковым. По прибытии парохода «Туркмен» в Красноводск комиссарам Бакинского Совнаркома было предъявлено обвинение в сдаче Баку турецким войскам. И они были приговорены к смертной казни. 20 сентября 26 бакинских комиссаров расстреляли в глухой степи за Красноводском. В числе других были расстреляны и матросы-комиссары В. Ф. Полухин с Э. А. Бергом.

Историк М. А. Елизаров так оценивает трагедию бакинских комиссаров:
«У англичан и сделавших на них ставку моряков-каспийцев было желание найти «козлов отпущения» за неудачу обороны города от турок. Это наложило отпечаток на то, что освобожденные перед эвакуацией большевистские руководители все-таки доставляются под влиянием сторонников Центрокаспия командой парохода «Туркмен» вместо Астрахани в Красноводск с эсеровской проанглийской властью, и вблизи него, как широко известно, вскоре расстреливаются «26 бакинских комиссаров» (среди них руководители балтийских матросов В. Ф. Полухин и Э. А. Берг). Причинам гибели «26» историки уделили немало внимания. Ими называется в основном стремление англичан и эсеров фактом расстрела «сжечь мосты» для возможности сближения Закаспийского правительства с Москвой. Следует обратить внимание, что такая возможность во многом создалась из-за потери бдительности бакинскими комиссарами, их идеализма по отношению к Центрокаспию, из-за недооценки ими смыкания левого и правого экстремизма в его деятельности. Таким образом, антибольшевистское восстание Каспийской флотилии летом 1918 года закончилось победой и его последствия соизмеримы с событиями 6–7 июля, Кронштадтом марта 1921 г. и др. решающими событиями гражданской войны. В дальнейшем матросов Каспийской флотилии ждала типичная судьба «третьей силы» в набиравшей обороты борьбе красных и белых».
В 30-е годы в беседе с главным редактором газеты «Правда» Д. Т. Шепиловым хорошо знакомый с обстоятельствами событий в Баку летом 1918 года И. В. Сталин так отозвался о комиссарах Бакинского Совнаркома:
«Бакинские комиссары не заслуживают положительного отзыва. Их не надо афишировать. Они бросили власть, сдали ее врагу без боя. Сели на пароход и уехали… Мы их щадим. Мы их не критикуем. Почему? Они приняли мученическую смерть, были расстреляны англичанами. И мы щадим их память. Но они заслуживают суровой оценки. Они оказались плохими политиками. И когда пишется история, нужно говорить правду».
После ухода англичан началась подготовка к эвакуации и Каспийской флотилии. Узнав об этом, обезумевшее армянское население, боясь мести за мартовские события 1918 года, бросилось на суда. Создавшаяся паника и давка при посадке привела к гибели нескольких сотен людей. Когда в Баку вступили турки, там сразу же начались массовые погромы армянских кварталов. При этом их масштабы превзошли мартовские. Всего тогда погибло около 20 тысяч армян. Остававшихся еще в городе матросов погромы не коснулись. Более того, среди погромщиков попадались и одиночки-матросы. Что касается всей флотилии, то она, отправив пароходы с эвакуируемыми в Петровск, намеревалась повторить свой мартовский успех – артиллерийской стрельбой по городу не допустить возможных погромов русского населения. Но этот безумный шаг привел бы к обратному результату. К счастью, представители русской общественности города успели отговорить матросов.

Перед занятием города турками, по приказу Центрокаспия, часть кораблей и судов перешла в Астрахань и Петровск, часть судов так и осталась в Баку. В ноябре 1918 года, когда потерпевших поражение в Первой мировой войне турок в Баку снова сменили англичане, они перегнали корабли и суда бывшей Каспийской флотилии из Петровска в Баку и передали их проанглийскому правительству Азербайджана.

6 февраля 1919 года А. Г. Шляпников сообщил В. И. Ленину, что, по полученным им из Баку сведениям, рабочие бакинских предприятий и матросы с кораблей бывшей Каспийской флотилии настроены враждебно по отношению к английским оккупантам и что корабли и суда, на которых еще остались русские матросы, готовы перейти на сторону советской власти. А бакинские рабочие, при наступлении Красной армии, поднимут восстание. Но в реальности ничего этого так и не произошло.

Наследником Диктатуры Центрокаспия стало Прикаспийское правительство в Петровске во главе с Л. Ф. Бичераховым. Бичераховцы, воевавшие с оглядкой на флотилию, много внимания, уделявшие митингам о сохранении «завоеваний революции» и не способные установить дисциплину, в начале октября потерпели поражение от турок и, погрузившись на суда, ушли к островам южного Каспия. В середине ноября 1918 года в связи с окончанием мировой войны вновь появились в Баку с претензией на восстановление власти в духе Центрокаспия. Но времена были уже другие. На повестке дня вставал вопрос о создании деникинского флота. Борьба за революционные идеалы в его составе для матросов-каспийцев была, разумеется, неприемлема. Они делали попытки вернуться в большевистскую флотилию в Астрахани, остаться «нейтрализованными» при укреплявшемся в Баку мусаватистском правительстве, но пролитая кровь в ходе прежних «революционных разногласий» сделала эти попытки безуспешными. Каспийская флотилия (после отправки англичанами Л. Ф. Бичерахова в почетную ссылку) осталась никому не подчиненная, быстро разлагалась, матросы пьянствовали и т. п.

Что касается деникинцев, учитывая антибольшевистские заслуги каспийцев и их связи с местными рабочими, долго не решались с ними связываться, всячески толкая на это англичан, на финансировании которых флотилия находилась все предшествующее время. Моральное разложение матросов, их грабежи, пьянства и дебоши наконец вывели из себя англичан, и они разоружили флотилию. Это разоружение прошло на удивление тихо, несмотря на все предшествующие угрозы матросов о бунте. В июне 1919 года на кораблях, переданных англичанам, был создан деникинский Каспийский флот. При этом подавляющее количество матросов в нем служить отказалось и деникинцы испытывали большие трудности в комплектовании его личным составом.

Что касается самих матросов-каспийцев, то судьбу их проследить достаточно сложно из-за малочисленности последних. Какая-то часть матросов (из местных) после падения Диктатуры Центрокаспия навсегда покинула флот. Часть ушла с кораблями в Петровск. Кто-то после этого двинулся воевать за революцию на сухопутный фронт, кто-то добрался до Астрахани и воевал на Волге, а кто-то так и остался на переходящих из рук в руки кораблях и в последующие годы оказался в заново сформированной Красной Каспийской флотилии. Однако свой заметный след матросы Каспия все же оставили. Провозглашенная ими Диктатура Центрокаспия навсегда вписана в историю русской революции и Гражданской войны.

Оценивая в целом деятельность матросов Каспийской флотилии и их руководящего органа Центрокаспия, можно сказать, что, в отличие от Центробалта и ЦК Черноморского флота, каспийцам удалось установить собственную независимую матросскую власть – Диктатуру Центрокаспия. И пусть эта матросская власть была недолгой, свое влияние на ход Гражданской войны в Закавказье она оказала. Кроме этого, приход к власти Центрокаспия наглядно продемонстрировал, что независимая матросская власть практически сразу становится откровенно враждебной по отношению к большевикам. В принципах правления Центрокаспия также легко угадываются и признаки будущей матросской власти мятежного Кронштадта.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросы в белой армии

Новое сообщение ZHAN » 31 июл 2021, 11:51

Несмотря на все существовавшие в 1918–1920 годах противоречия между большевиками и матросами, несмотря на периодические мятежи, устраиваемые непокорной братвой, это никоим образом не являлось основанием для матросов налаживать отношения с белогвардейцами. К ним матросы в течение всей Гражданской войны относились резко отрицательно. Именно поэтому факты участия матросов в боях на стороне белой гвардии единичны.

Дело в том, что при всех политических разногласиях с большевиками матросы продолжали считать себя главными миссионерами революции и хранителями чистоты идей Октября 1917 года. Да, они были очень недовольны поведением большевиков, которые не только узурпировали советскую власть, но и, по мнению матросов, в определенной мере предали идеалы Октября. Однако переметнуться на сторону врагов большевиков в условиях Гражданской войны значило для матросов предать саму революцию, а на это они пойти не могли. Свой счет большевикам они попытаются предъявить лишь в феврале 1921 года, уже после окончания Гражданской войны. Но это их запоздалое выступление будет безжалостно потоплено в крови…

Важным фактором неприятия матросами белых была ответная реакция на то, что для самих белых именно матросы являлись самым ненавистным символом революционного беззакония, необузданной жестокости и всего самого негативного, что принесла с собой революция. Именно поэтому белые с особой жестокостью поступали с попавшими в плен матросами. Последние, разумеется, прекрасно об этом знали и отвечали на эту жестокость еще большим ожесточением. Офицеры патологически ненавидели матросов («матросню»), а те столь же неистово ненавидели офицеров («кадетов» и «золотопогонников»). В такой ситуации массовое привлечение братвы на сторону Белого движения было просто невозможно.

Именно поэтому белые столкнулись с практически нерешаемой для них проблемой – катастрофической нехваткой матросов для укомплектования корабельных команд. Офицеров у них было более чем достаточно, а вот матросов не было. Выход искали в привлечении солдат, гимназистов, а в отдельных случаях и офицеров. Но решить проблему с квалифицированным рядовым личным составом для кораблей белые так до конца войны и не смогли.

Однако в каждом правиле есть свои исключения. Именно поэтому отдельные матросы все же служили на стороне белых, хотя было их не слишком много и особого усердия в этой службе они не проявляли.

Что касается Балтики и Прибалтики, то там, в годы Гражданской войны, имели место несколько случаев коллективного перехода матросов на сторону контрреволюции. Так, 26 декабря 1918 года во время проведения набеговой операции Балтийского флота, под руководством Ф. Ф. Раскольникова, англичанами были захвачены два советских эсминца «Спартак» и «Автроил». При этом ни офицеры, ни команда практически не оказали никакого сопротивления. Захваченные эсминцы англичане передали эстонцам. Почти все офицеры остались служить на переменивших флаг кораблях. Вместе с ними вызвалась служить эстонцам и машинная команда эсминца «Автроил» в количестве 35 человек. Всех их оставили на своих должностях.

Остальных моряков захваченных кораблей, сохранивших верность советской власти, постигла трагическая судьба. Уже спустя несколько дней после пленения 94 моряка со «Спартака» и 146 матросов с «Автроила» были отправлены в концентрационный лагерь на остров Нарген.

Журнал «Морской сборник» в 1919 году писал:
«…Бежавшие из плена моряки-балтийцы команды эскадренных миноносцев «Спартак» и «Автроил» передают о зверствах эстонских белогвардейцев, проявленных по отношению к нашим пленным морякам. Так, 3 февраля сего года ими была расстреляна первая партия матросов со «Спартака». Расстрелу подверглись коммунисты и не коммунисты. Казнь происходила на глазах других матросов в 20 шагах от землянок – жилья пленников на острове Нарген. Появились десятки низкорослых типов в касках с наушниками, с лицами, покрытыми белыми масками. Они отводили обреченных в сторону и почти в упор производили расстрел. Затем появлялся доктор, щупал пульс, свидетельствовал смерть, и трупы оставлялись лежать дня два. Потом рыли ямы, в которые и сбрасывали расстрелянных, рассказывали бежавшие.

В числе расстрелянных 3 февраля 15 человек спартаковцев были матросы: Блуман, Жаринов, Никитин, Кансил и комиссар «Спартака» Павлов. 4 февраля были расстреляны еще 12 матросов-коммунистов с «Автроила». 5 февраля расстреляны еще трое матросов: двое за побег, а третий за хранение револьвера. Вот фамилии расстрелянных 4 и 5 февраля автроильцев: Алексеев Арсений, Богомолов Михаил, Комаров Михаил, Рукавишников Алексей, Красотин, Золотин Петр, Ревягин Дмитрий, Молчанов, Авенев, Трепалов, Винник Иван, Лубинец, Ларионов Михаил, Нутров Константин и Спиридонов. Краснофлотец Спиридонов не был коммунистом, он был рядовым сигнальщиком. А убили его только за то, что, несмотря на активные протесты старшего офицера Омельяновича, он перед сдачею в плен, выбросил в море сигнальную книгу».
В 1963 году свои воспоминания опубликовал, наверное, один из последних оставшихся в живых спартаковцев, бывший машинист И. Михальков:
«Нас свезли всех на остров Нарген и бросили в холодные землянки, мрачные, темные помещения без света. Нары без матрасов, сырость. Особенно ужасно был устроен карцер – железный погреб, заваленный сверху каменьями. Ледник-душегубка. В конце января 19-го года нас, моряков эсминца «Спартак», вывели из бараков и построили в один ряд. Комендант лагеря Магер объявил, чтобы все коммунисты вышли на два шага вперед, иначе расстреляют всех. Комиссар В. Павлов вышел первым. За ним – еще пятнадцать человек команды. Третьего февраля из Таллинна прибыл на остров карательный отряд с пулеметами. Комендант объявил, что коммунистов «Спартака» отправляют на суд в город. Но все поняли, что это значит на самом деле. Твердым шагом, с гордо поднятой головой шестнадцать моряков направились в свой последний путь. Они шли к выходу за проволочное заграждение. Первым шагал комиссар Павлов. Лежал чистый нетронутый снег. Казалось невероятным, что вот сейчас, через минуту, он побагровеет от крови, которая еще пока течет в жилах товарищей. Шли спокойно, держась за руки. Комиссар Павлов запел во весь голос: «Мы жертвою пали в борьбе роковой…» Все моряки, шедшие на смерть, подхватили песню прощания. Она звучала недолго. Затрещали пулеметы… На другой день расстреляли коммунистов с «Автроила».
Только после заключения 2 февраля 1920 года в Юрьеве мирного договора между Советской Россией и Эстонией возвратились на Родину оставшиеся к тому времени в живых члены экипажей эсминцев «Спартак» и «Автроил».

13—17 июня 1919 года подняли мятеж кронштадтские форты Красная Горка и Серая Лошадь. Оба мятежа были оперативно подавлены, но около 400 матросов перешли на сторону белых. Из этих матросов летом 1919 года был сформирован полк Андреевского флага. Во главе полка были поставлены морские офицеры. Командовал полком капитан 1-го ранга С. С. Политовский. Надо сказать, что командование Северо-Западной армией было не слишком вдохновлено идеей создания матросского полка, полагая, что матросы являются слишком ненадежными. В начале августа во время отступления из-под Ямбурга одна рота полка, посланная на поддержку отступавших частей, оказалась окружена красными и прижата к берегу реки Луги. Половина личного состава роты погибла, остальные сдались. Об участи попавших в плен матросов-мятежников история умалчивает. Сдача в плен сразу нескольких десятков матросов убедила белое командование в правильности своих подозрений относительно низкой моральной стойкости матросов-перебежчиков, и полк Андреевского флага был расформирован.

Одновременно с созданием полка Андреевского флага был сформирован и морской дивизион бронепоездов, укомплектованный морскими офицерами и небольшим количеством матросов, – три морских бронепоезда – «Адмирал Колчак», «Адмирал Эссен» и «Талабчанин». Последний был назван в честь Талабского полка, захватившего у красных несколько броневагонов. Каждый бронепоезд вооружался трехдюймовым полевым орудием и несколькими пулеметами. В состав поездов входили десантные морские отряды для действий вдоль железной дороги. Командовал дивизионом капитан 1-го ранга С. В. Ковалевский. Как писал участник Белого движения на Северо-Западе старший лейтенант Л. В. Камчатов:
«По единодушному отзыву всех сухопутных начальников, эти примитивные бронепоезда принесли весьма существенную пользу во время боевых операций. Им приходилось сражаться со значительно превосходившим их противником, но, несмотря на это, действия их были всегда успешными и оказывали большую помощь пехотным частям, удерживая линию железной дороги и прикрывая отход».
Бронепоезда воевали в составе армии вплоть до ее отступления к эстонской границе. Сколько в точности матросов воевало на белых бронепоездах Северо-Западной армии, неизвестно, но вряд ли их число было велико.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросы в белой армии (2)

Новое сообщение ZHAN » 01 авг 2021, 19:44

В Северо-Западной армии был сформирован и морской танковый ударный батальон, состоявший из шести танков Mk.V, переданных англичанами армии генерала Юденича (составлявших дивизион), и пехотных частей поддержки. Командовал дивизионом капитан 1-го ранга И. О. Шишко.

В 1917 году И. О. Шишко успешно командовал широко известным Ревельским батальоном смерти. В октябре 1917 года в ходе десанта на остров Эзель при защите Орисарской дамбы в Ревельском батальоне смерти было убито и пропало без вести около 500 человек. При этом батальон до конца выполнил свой долг, прикрыв эвакуацию наших войск через дамбу. Некоторая часть бывших матросов Ревельского батальона смерти осталась верна своему бывшему командиру и вместе с ним служили в морском танковом дивизионе. Позже в состав дивизиона вошли и два или три французских легких танка «Рено FT17», переданных Финляндией.

Несмотря на нехватку времени для обучения, моряки довольно быстро сумели переквалифицироваться в танкистов. Если в первых боях танки укомплектовывались смешанными русско-английскими экипажами, впоследствии английские команды участия в боевых действиях не принимали. Танковые части Северо-Западной армии активно действовали в осеннем походе на Петроград. Однако неудачно складывающаяся общая обстановка на фронте привела к тому, что к зиме 1919 года танки пришлось отвести в тыл, а позже морской танковый батальон был расформирован. Сами машины английское командование передало вооруженным силам Латвии и Эстонии. О судьбе бывших матросов из Ревельского батальона смерти ничего неизвестно. Скорее всего, они остались жить на территории Эстонии.

Весьма показательна история посыльного судна «Китобой». Переход его на сторону белых произошел 13 июня 1919 года во время мятежа в форту Красная Горка. При этом за переход проголосовали не только офицеры, но и матросы. Однако все без исключения матросы от дальнейшей службы у белых отказались и с корабля ушли. Новый личный состав корабля набрали из добровольцев. При этом 23 из 38 человек команды являлись морскими офицерами, остальные же были набраны из гимназистов и студентов.

Крайне мало имелось примеров участия матросов в боевых действиях белой армии на юге России. По информации историка, в первом Ледовом походе Корнилова из офицеров и матросов флота участвовало 14 офицеров и гардемаринов и… 2 матроса.

Из книги Н. З. Кадесникова «Краткий очерк белой борьбы под Андреевским флагом на суше, морях, озерах и реках России в 1917–1922 гг.»:
«Пятерки, организованные Союзом Казачьих войск в Петрограде, начали прибывать в Новочеркасск в начале ноября 1917 года. Здесь стали собираться офицеры, юнкера, кадеты и гардемарины Морского Училища и Морского Инженерного Училища. Сюда стекались гимназисты, студенты и старые солдаты сначала одиночно, потом и группами… Прибывшие юноши направлялись в лазарет на Барочной улице… под видом выздоравливающих, и здесь родилась первая воинская часть возрождавшейся Русской Армии – юнкерский батальон под командованием капитана Парфенова и состоявший из 2-х рот: юнкерской – командир ротмистр Скосырский и кадетской – командир штабс-капитан Мизерницкий. В последней роте 4-й взвод был укомплектован исключительно моряками. Около 15 ноября батальон был переведен на Грушевскую улицу, а 26 получил приказание грузиться в вагоны, и утром 27 ноября поезд подошел к Нахичевани. Четвертый взвод моряков был брошен на самый левый фланг, где попал под обстрел… В этом первом боевом крещении были тяжело ранены гардемарин Иван Сербинов и кадет Юрий Карцев… В конце ноября… генерал Алексеев поручил кап. 2 р. В. Н. Потемкину сформировать «Морскую роту», в которую вошли уже прибывшие и продолжавшие прибывать из Балтийского и Черного морей офицеры и гардемарины, а также и ученики Ростовского Мореходного Училища».
Что и сказать, белые моряки воевали храбро. В морском взводе, а потом и в морской роте были морские офицеры, гардемарины, юнкера и ученики мореходок. Но матросов там не было! Почему? Да потому, что матросы дружно воевали на противной стороне.

Что касается юга России, то там небольшая часть матросов, все же вернулась на свои корабли, включенные в состав деникинского, а потом и врангелевского Черноморского флота. Это были по большей своей части осевшие в Севастополе матросы старших возрастов. Именно они вернулись с кораблями из Новороссийска к своим семьям. Свою службу на белом Черноморском флоте они воспринимали как обычную рутинную работу, при этом нисколько не разделяя белой идеологии. Кстати, среди даже этих матросов ненависть к «золотопогонникам» никуда не исчезла. Причем причины этой ненависти крылись не только в отношении матросов к офицерам, но и в отношении офицеров к матросам.

Впрочем, отдельные случаи участия матросов в войне на стороне белых на юге России все же были, хотя и единичные. Из воспоминания капитана Корниловского полка Б. М. Иванова:
«Привели группу, человек двадцать, матросов, служивших добровольцами в Южной армии и взятых в плен где-то на Воронежском направлении. Караул несли тоже матросы-черноморцы. Создалось интересное положение. Караул ко мне и ударнику относились как к арестованным. Пленные матросы к нам хорошо. Караул к пленным матросам крайне враждебно, дошло до драки. После этого в карауле были солдаты. Кормили достаточно. Вскоре от простуды у меня появились язвы, и меня отвели в госпиталь. И доктор, и сестры встретили грубо, но, узнав кто я, предложили оставить на излечение в госпитале, но начальство не разрешило. Заболел и Украинский воспалением легких. Как я уже сказал, матросы относились ко мне хорошо, и мы не раз обсуждали вопрос, как бы нам бежать. Один из матросов решил «пойти на разведку», ему удалось вылезти из окна уборной, но вернуться через окно не удалось. Через час его привел патруль…»
История Гражданской войны знает такой факт, когда в 1918 году в одну из донских станиц «пришел отряд в матросской форме под видом «красных» и стал творить бесчинства, то они слышали пару раз, что к старшему рядовые матросы обращались как «Ваше благородие». Комментаторы делают однозначный вывод, что это были не революционные матросы, а ряженые белогвардейцы. Но для чего белогвардейцам были нужны такие сложности? Чтобы озлобить казаков против красных и особенно против матросов? Но жестокости последних и так с лихвой хватало, чтобы не устраивать таких глупых карнавалов.

Что касается автора, то он предполагает, что в станице бесчинствовали самые настоящие матросы. Что же до обращения «Ваше благородие», то это вполне мог быть обычный матросский стеб. Титуловал же убегавший из-под Нарвы в марте 1918 года П. Е. Дыбенко командующего красным фронтом бывшего генерала Д. П. Парского «Вашим превосходительством». И в том случае кое-кто из историков считал, что это Дыбенко написал с перепугу. Но нет, Дыбенко просто так поглумился (как он думал) над старым генералом. Вполне возможно, что обращение «Ваше благородие» или «Ваше превосходительство» было популярной тогда среди матросов шуткой в обращении, как друг к другу, так и к бывшим офицерам и генералам. Впрочем, правду, кто именно грабил донскую станицу, настоящие ли матросы или переодетые белогвардейцы, мы сегодня уже никогда не узнаем.

Доктор исторических наук М. А. Елизаров в своей докторской диссертации приводит воспоминания одного из британских офицеров, присутствовавшего при передаче крейсера «Адмирал Корнилов» врангелевцам. При этом англичанин недоумевает по поводу обращения белых офицеров со своими матросами. Он пишет, что был свидетелем того, как русский офицер всячески обзывал несильно провинившегося матроса, унижая его личное достоинство и едва удерживаясь от физической расправы. Англичанин пишет, что был потрясен: неужели русских морских офицеров так ничему не научил кровавый 1917 год? Он так и не смог дать себе ответ, зачем этот офицер практически намеренно провоцировал матроса на неподчинение и бунт. Ответ в данном случае может быть только один – впитанное еще с молоком матери барское отношение к «низам», сословный радикализм (вполне соизмеримый с левым радикализмом матросов) не смогли вытравить ни кровавые расправы 1917–1918 годов, ни годы кровопролитной Гражданской войны. Этих людей можно было убить, но изменить их сознание было невозможно…

В своих воспоминаниях генерал П. Н. Врангель упоминает об инциденте, который произошел в Севастополе весной 1920 года. Прогуливаясь по городскому бульвару, офицер лейб-гвардии Петроградского полка капитан Манегетти встретил нескольких матросов и сделал им замечание. Один из матросов стал возражать. Это не понравилось офицеру, и он застрелил матроса. Известие об убийстве матроса офицером вызвало большое возмущение среди судовых команд. Служившие на врангелевском флоте матросы начали собираться на митинги, где вовсю костерили не только кровопийцев-офицеров, но и самого Врангеля, и его власть. В воздухе запахло мятежом, который был бы для Врангеля очень и очень некстати. Поэтому было срочно проведено расследование, которое установило, что все участники происшествия были сильно пьяны. Чтобы успокоить матросов, Манегетти предали военно-полевому суду, причем заседание было открытым, и матросские представители могли на нем присутствовать. Судьи заявили, что убийство матроса не было вызвано необходимостью самозащиты или защиты офицерского достоинства и поведению офицера нельзя найти оправдания. Капитана приговорили к смертной казни, но, принимая во внимание его прежние заслуги, Врангель изменил приговор. Манегетти был разжалован в рядовые и отправлен на фронт, где вскоре погиб в бою.

Таким образом инцидент вроде бы был официально исчерпан, но общее отношение матросов врангелевского флота к офицерам после этого случая вряд ли улучшилось. Поэтому вовсе не удивительно, что при таких взаимоотношениях матросы, вполне предсказуемо, поголовно покинули свои корабли перед уходом белого флота из Крыма в ноябре 1920 года, посчитав, что красные их непременно простят, а поэтому уходить в эмиграцию вслед за офицерством им незачем.

Весьма ограниченно участвовали матросы в воинских формированиях украинских националистов, несмотря на мощную пропагандистскую кампанию. Изначально часть националистически настроенных матросов-украинцев Черноморского флота была собрана в Киеве. Когда же в 1918 году Киев был взят Красной армией левого эсера Муравьева, основу которой составляли матросы-балтийцы, то последние поступили со своими бывшими коллегами сурово – большинство националистически настроенных матросов-украинцев было просто расстреляно как изменившие делу революции. На этом фактически участие реальных матросов в украинском националистическом движении и закончилось.

Не имея возможности привлечь на свою сторону настоящих матросов, украинские националисты предприняли несколько попыток создать собственных, но из этой затеи ничего не получилось. Первым такую попытку предпринял гетман П. П. Скоропадский. В соответствии с его приказом 23 мая 1918 года началось формирование бригады морской пехоты в составе трех полков для несения охранной службы побережья Черного моря. Кроме названия, бригада ничем не отличалась от остальных войсковых соединений Центральной рады. Никаких реальных матросов в ней не было. Когда же в конце 1918 года гетман сбежал в Германию, еще толком не сформированная бригада морской пехоты «приказала долго жить».

После падения режима Скоропадского в так называемой Украинской Народной Республике (режим Директории) была попытка создания собственных частей морской пехоты, в виде 1-го Гуцульского и 2-го Надднепрянского морских пехотных полков.

Основой личного состава этих полков стали бывшие матросы и унтер-офицеры украинского происхождения с кораблей австрийского флота, который прекратил свое существование, а в рядовые набирали в ближайших деревнях. Разумеется, что толку от такой морской пехоты было мало. Поэтому в ноябре – декабре 1918 года, после поражения Австро-Венгрии в Первой мировой войне, почти весь личный состав этих полков дружно разбежался по домам. Остатки полков участвовали в двух зимних походах армии УНР, но к участию реальных матросов в Гражданской войне это не имело никакого отношения.

Что касается белых флотилий, действовавших на реках России, то настоящих военных матросов в их составе практически не было. Команды белых обычно включали речников, мобилизованных вместе с пароходом и исполнявших обязанности машинной команды, и лоцманов. Поэтому они не отличались боевым пылом. Этот недостаток уравновешивала «палубная команда» – артиллеристы, пулеметчики и солдаты десантных отрядов, – состоявшая всегда из добровольцев. Однако, солдаты, в свою очередь, совершенно ничего не понимали в морском и речном деле.

Бывших матросов военного флота, мобилизованных по городам Поволжья, белые включать в команды остерегались, памятуя поведение матросской массы в 1917 году. Одеты при этом все были в свое – речники продолжали донашивать свою обычную одежду, а солдаты – сухопутную форму. Привлекали к службе в белых флотилиях бывших студентов и гимназистов, которые были лучше мотивированы, чем вчерашние гражданские речники и мобилизованные солдаты, но их было не так много, а кроме этого, они ничего не понимали ни в речном, ни в военном деле.

Любопытно, что от случайных военных матросов, которые какими-то путями попадали на корабли и суда белых флотилий, начальники старались поскорее избавиться, и не зря! Даже один или два настоящих матроса при случае могли понаделать много.

В августе 1919 года три корабля 1-го дивизиона Иртышской флотилии белых получили приказ подняться вверх по Иртышу и в районе Тобольска оказать противодействие речным судам красных, перебросить войска в тыл армии Колчака и организовать защиту Тюмени. Вооруженные пароходы флотилии «Александр Невский», «Иртыш» и «Тюмень» под командованием капитана 2-го ранга А. Р. Гутана вышли из Омска в направлении Тобольска. 23 августа на «Иртыше», ушедшем первым, произошло вооруженное восстание команды корабля, возглавляемое бывшими матросами Балтийского флота А. М. Водопьяновым и С. Адамом. Опытные кронштадтцы сумел привлечь на свою сторону сочувствующих большевикам матросов-речников. Восставшие нейтрализовали находившееся на пароходе отделение солдат, арестовали командира и офицеров. Подняв красный флаг, «Иртыш» ушел вверх по реке Тавде в расположение 51-й дивизии Красной армии. На следующий день «Иртыш» вступил в бой с «Александром Невским» и «Тюменью». Одержав полную победу, «Тюмень» бежала, а «Невский», получив тяжелые повреждения, выбросился на берег. В бою погиб лидер мятежа матрос А. М. Водопьянов.

Надо ли говорить, что после этого восстания командование белой флотилией срочно убрало даже тех немногих военных матросов, которые по каким-то причинам оказались на вооруженных пароходах. Доверять им было никак нельзя!

Однако матросский мятеж на «Иртыше», как оказалось, был усвоен не всеми. В белой Каспийской флотилии, то ли не зная о судьбе «Иртыша», то ли в силу сложившихся обстоятельств, так и не смогли избавиться от наличия на кораблях военных матросов. И матросы себя в нужный момент показали именно так, как и должны были себя показать матросы революции!
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросы в белой армии (3)

Новое сообщение ZHAN » 02 авг 2021, 20:38

Из доклада матроса Б. С. Самородова командующему Красной флотилией о добровольном переходе судов противника на сторону советского флота в апреле 1920 года:
«…Как известно, еще до вступления в Баку Красной армии 4 апреля с. г. на сторону советской власти перешли принадлежавшие к белому флоту вспомогательный крейсер «Австралия» и посыльное судно «Часовой»… Команда «Австралии» меньше всего подходила к перевороту и переходу на сторону советской власти, так как она в большинстве своем состояла из перебежчиков – астраханских рыбаков, преданных Добрармии и являвшихся оплотом белого флота. Те немногие, которым трудно было служить у белогвардейцев вследствие того, что служба их шла вразрез их политическим убеждениям, были терроризированы не только офицерством, но и своими же матросами, среди которых были агенты контрразведки. На гидроматке «Орленок» была попытка переворота, в результате которой было повешено пять матросов. Незадолго до пасхи, когда «Австралия» стояла под островом Ашур-Аде, было получено воззвание т. Раскольникова, которое было передано мне нашим радиотелеграфистом. Его я счел для себя приказом. Несколько матросов, сочувствовавших большевикам, объединились вокруг меня и решили действовать. Мы ознакомили с воззванием команду. Некоторые относились к нему скептически, большинство же видело в нем возможность скорого возвращения домой, так как мы предполагали идти сдаваться на 12-футовый рейд, а команда, как я уже указал, состояла в большинстве из астраханцев.

Прошло несколько дней, пал Петровск – база флотилии. Команда почти вся решила сдаться. В их желании перейти на сторону советской власти не было и намека на какое-либо сочувствие к таковой. В переходе они просто видели возможность быть скоро у себя дома. Видя, что до известной степени на команду можно все-таки положиться, мы стали действовать смелее и решили офицеров арестовать, а корабль увести в Красноводск как в ближайший пункт, где находилась советская власть. Матросы с «Часового», который стоял тоже под Ашуром, просили не оставлять их (для переговоров с нами приезжал рулевой «Часового» Коба). Наконец, был назначен день и час переворота. В последнюю минуту команда отказалась и назначила другой срок, во второй и третий раз повторилось то же самое.

Тем временем из Петровска пришло военное судно «Меркурий» с командой из офицеров, с которого сообщили, что из Ашура предположено на днях сделать базу флота. Тогда я, видя, что наше положение ухудшается, сам назначил время, в которое решил, во что бы то ни стало, покончить с неопределенным положением. Я заявил команде, что во время ужина офицеры должны быть арестованы, и чтобы команда к этому времени явилась за винтовками, которые хранились в кубрике и в погребе 1-го орудия. В назначенный мною срок ко мне пришли лишь те, которых я и раньше знал как преданных советской власти. Это были Илья Волосов, Мартын Кейстнер, Евгений Локтев, Александр Алямовский, Михаил Панов, Константин Румянцев, Зайцев, Незлобии и Рогазанов. Когда я вошел в кают-компанию и объявил им, что офицеры арестованы и что мы уходим к большевикам, из них никто не только что не стрелял, но даже не сделал попытки, к какому бы то ни было сопротивлению. Все они струсили: командир, например, заплакал и просил пожалеть его жену и 4 детей. Выражение же лиц остальных было далеко не такое воинственное, какое мы привыкли видеть у них до этого. У командира я отобрал оперативный шифр и опознавательные судов на март месяц. Так как воззвание т. Раскольникова было в очень гуманном духе, то я нашел, что поступлю правильно, предоставив офицерам выбор идти с нами или оставаться. В последнем случае мы решили их, по выходе в море, высадить на лайбу, которая находилась у нас в то время под бортом. С нами согласился идти только один из офицеров – прапорщик по механической части Вильгельм Гольц.

Никто из офицеров не был чем-либо оскорблен, ни одна нитка из принадлежащих им вещей не была взята командой. Хотя некоторые из матросов и настаивали на расправе с офицерами, но им не было позволено это. Я потребовал от команды абсолютного подчинения мне, она изъявила согласие. Когда мы покончили с арестом офицеров, я приказал спустить шлюпку, пойти на «Часового» и передать его команде, чтобы она арестовала своего командира и приготовилась к отходу, а также отправиться на Ашур и взять оттуда нашего радиотелеграфиста, который принимал в то время там телеграммы, и привезти его на судно.

Возвратившись, матросы привезли нам двух штурманов с «Часового» и нашего радиотелеграфиста и передали, что командир «Часового» мичман Селезнев изъявил желание идти вместе с командой, но что команда держит его все же под арестом. В час ночи мы снялись с якоря, ввиду трудного выхода из… залива пришлось переждать у самого выхода до рассвета. В половине пятого утра мы посадили наших офицеров на лайбу, а сами вышли в море, держа курс на Красноводск. Мы предполагали встречу у Красноводска с белыми судами, так как думали, что Ашур-Адеской радиостанции могут передать донесение о нашем уходе. Всю дорогу до Красноводска телеграфист был на своем посту, но никаких телеграмм в продолжение всего пути с Ашура не передавали. 4 апреля около 12 часов дня мы подходили к Красноводску, навстречу нам вышел катер с представителями советской власти, которых мы приняли на борт и вместе с ними подошли к пристани, «а которой огромная толпа приветствовала нас звуками «Интернационала». Вообще встреча носила очень задушевный характер. Нас приняли, как братьев. Такая встреча поразила всю нашу команду».
Особый разговор о Восточном фронте, Дальнем Востоке и Сибири. Там, в силу географической оторванности от центра и слабости большевиков, матросы вели себя не столь революционно активно, как на Балтике и на Черном море.

Это относится, прежде всего, к Сибирской флотилии, находившейся во Владивостоке и фактически активно в Гражданской войне не участвовавшей. Поэтому если наиболее активная часть матросов Сибирской флотилии по велению сердца ушла воевать за красных на фронты Гражданской войны, то меньшая, пассивная часть так и осталась отбывать номер на своих кораблях.

История Гражданской войны сохранила несколько случаев массового перехода матросов на сторону белых в ходе боевых действий. Столь нехарактерное поведение матросов было вызвано сложной боевой обстановкой, а также отсутствием твердого командования и моральным разложением сдававшихся белым анархиствующих отрядов. Трагической истории 1-го Кронштадтского полка на Восточном фронте посвящена целая глава в книге «Атаманы в бескозырках», поэтому еще раз останавливаться на этой печальной истории мы не будем. Напомним только тот факт, что несколько десятков пощаженных белоказаками матросов (большую часть сдавшихся матросов казаки просто зарубили шашками), оказавшись в плену, проявили определенное мужество, заявив, что против Красной армии и своих братьев-матросов они воевать не будут. После этого пленные были отправлены во Владивосток на укомплектование кораблей Сибирской флотилии.

В истории Гражданской войны широко известно восстание левых социальных сил под белым флагом – восстание рабочих в Ижевске в 1918 году. В нем также было замечено участие отдельных членов партий левее большевиков (анархистов и максималистов). Но главные аналогии этого восстания с Красной Горкой заключаются в том, что в 1920–1921 годах имел место ижевский «Кронштадт» – восстание рабочих на ижевских заводах, причём при руководящей роли максималистов. Добавим, что в обоих антибольшевистских восстаниях в Ижевске как в 1918, так и в 1920–1921 годах самое активное участие принимали бывшие матросы-анархисты, хотя и не в большом количестве.

Существует легенда, что в армии Колчака имелся некий особый бронедивизион, укомплектованный лично преданными адмиралу А. В. Колчаку матросами Балтийского флота. Увы, на самом деле это только легенда. Никакого особого морского бронедивизиона у Колчака не было. Был лишь один броневик, охранявший ставку Верховного правителя, с командой из морских офицеров. Что касается бывших матросов Балтийского флота, то Колчак действительно пытался собрать их со всей Сибири под свою руку, надеясь на лояльность бывших сослуживцев, но из этой затеи ничего путного не вышло.

Что касается белых сухопутных морских частей в Сибири и на Дальнем Востоке, то адмирал А. В. Колчак предпринял попытку создания такого соединения.

Приказом управляющего морским министерством контр-адмирала М. И. Смирнова 12 декабря 1918 года была учреждена отдельная бригада морских стрелков. Стрелкам на левом рукаве нашивался вышитый якорь синего цвета и буквы «МС», что означало – «морские стрелки», а офицерам предусматривались погоны флотского образца. При этом офицеры, помимо шашек, должны были иметь и флотские кортики. Бригаду возглавил контр-адмирал Г. К. Старк.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросы в белой армии (4)

Новое сообщение ZHAN » 03 авг 2021, 13:00

Реально же в декабре 1918 года в белой Сибири была создана отдельная бригада морских стрелков в составе шести батальонов. Часть офицеров бригады действительно имели отношение к флоту, так как в бригаду было передано 200 офицеров и унтер-офицеров белой Волжской флотилии.

Среди рядового состава настоящих матросов не было. Старослужащих матросов в бригаду не брали по идеологическим причинам. Из письма контр-адмирала М. И. Смирнова начальнику штаба Сибирской армии от 17 апреля 1919 года:
«Вопрос с комплектованием флотилии матросами и солдатами находится в крайне тяжелом положении. …Потребность… для третьего батальона морских стрелков 1492 человека, для укомплектования первого батальона морских стрелков, идущего из Омска, четыреста человек. …Не хватает 1800 молодых солдат и ста унтер-офицеров для укомплектования первого и третьего батальона морских стрелков. Первый батальон выступает не в полном составе из Омска и необходим для десантных целей, а третий батальон, подлежащий формированию в Перми, необходим для гарнизонной службы в различных пунктах реки. Прошу не отказать, срочно прислать в мое распоряжение потребных людей из мобилизованных, но бывших матросов прошу не присылать, так как не верю в их благонадежность и считаю, что в молодых частях они внесут только разложение».
Командовавшим бригадой офицерам претило само слово «матросы». Именно поэтому рядовой состав официально именовался не матросами, а морскими стрелками.

Поэтому в морские стрелки зачислялись все, кроме реальных матросов, от демобилизованных солдат до учеников учительской семинарии и гимназистов. Однако большую часть рядового состава составили мобилизованные уфимские татары. Отметим, что, став морскими стрелками, вчерашние семинаристы и гимназисты всеми правдами и неправдами доставали настоящие матросские бескозырки, в которых и красовались.

Это увлечение матросской атрибутикой не понравилось контр-адмиралу Старку, который увидел в этом опасность перерождения вчерашних крестьян в настоящих матросов. Ну, а настоящий матрос – это, как известно, обязательно революционер и анархист. Отсюда и его нелепый на первый взгляд приказ:
«Мною неоднократно замечалось, что стрелки бригады ходят в матросских фуражках. Предлагаю командирам батальонов немедленно заменить таковые фуражками пехотного образца и вообще следить за более однообразной одеждой стрелков».
Весной 1919 года бригада была отправлена на фронт и воевала на реках Кама и Белая. Однако и без старых матросов дух морских стрелков был не слишком высок.

В мае морские стрелки вместе с белочехами участвовали в десанте на левый берег реки Белой. Попав в тяжелую ситуацию, морские стрелки не проявили должной выдержки и начали отступление, которое быстро переросло в самое настоящее бегство. Из сообщения командира 27-й дивизии командарму М. Н. Тухачевскому:
«Доношу, как это установлено, о полном разгроме живых сил противника, высадившегося на левом берегу Белой. Количество пленных около 300 человек. В районе Исмаилова бродят потерявшие связь со своими батальонами морские стрелки. Оставлено много имущества. Часть артиллерии свалена в реку…»
Сдача морских стрелков продолжалась еще несколько дней. Вчерашние деревенские парни выходили к красным дозорам со словами:
«Дяденьки, где тут в плен сдаются?»
Всего в плен попало более 700 морских стрелков и только два офицера… При этом историки отмечают, что все, кто не хотел сдаваться, вполне могли отступить, но большинство все же предпочло перейти к красным.

Отметим, что все сдавшиеся в плен морские стрелки тут же вступили в 51-ю дивизию В. К. Блюхера, в состав которой к этому времени уже входили и матросы Северного экспедиционного отряда. Думается, что старые матросы быстро научили бывших морских стрелков уму-разуму. Впоследствии бывшие морские стрелки успешно воевали в составе дивизии В. К. Блюхера в районе Тобола. Там они неожиданно столкнулись со своими бывшими сослуживцами – дивизией морских стрелков Колчака. При этом боевой дух красных «морских стрелков» был намного выше, чем у их бывших белых коллег, что и определило результаты боев. Впоследствии бывшие морские стрелки в составе все той же 51-й дивизии отважно сражались при штурме Перекопа в ноябре 1920 года.

Что касается разбитой на реке Белой колчаковской бригады морских стрелков, то в июне 1919 года на базе ее остатков была сформирована уже целая дивизия морских стрелков. Что касается дисциплины у морских стрелков, то она по-прежнему откровенно хромала. Воевать они практически не умели и не хотели, но в тылу уже изображали из себя настоящих братишек, стремясь при случае иметь настоящий «революционный вид». А от «революционного матросского вида», как известно, недалеко и до реальной матросской революционности. Поэтому в приказе от 29 августа 1919 года Г. К. Старк писал:
«Предлагаю командирам частей дивизии обратить самое серьезное внимание на усвоение стрелками правил отдания чести на одиночную выправку и вообще на наружность стрелков: строго следить, чтобы у всех были погоны и кокарды».
Из другого приказа Г. К. Старка:
«…Стрелкам обязательно надеть погоны в кратчайший срок. Без погон из казармы не увольнять и в наряды не назначать».
Оговоримся, что никакой особой надобности для формирования морской дивизии не было. Была лишь любовь Верховного правителя России А. В. Колчака к родному флоту и его желание иметь под рукой лично преданное ему (как он полагал) морское соединение, укомплектованное моряками и возглавляемое морскими начальниками. Морских офицеров для комплектации дивизии вполне хватало, а вот с рядовым составом опять возникли большие проблемы. При формировании дивизии в Новониколаевске (ныне Новосибирск) омский военный начальник пытался всучить контр-адмиралу Г. К. Старку несколько десятков, призванных по мобилизации старых матросов. При этом омский начальник, понимая всю сложность ситуации с матросами, советовал Старку использовать их хотя бы для хозяйственных работ. Однако, оглядев прибывшее пополнение, Старк немедленно вернул всех матросов в Омск, официально заявив:
«Бывшие матросы – элемент вредный, а для использования их, как рабочей дружины, потребуется особый наряд солдат на охрану».
Это значило, что, по мнению контр-адмирала, использовать мобилизованных матросов даже в рабочей команде можно было исключительно в режиме арестантов под вооруженным конвоем, и никак иначе!

Поэтому дивизия формировалась обычными солдатами-призывниками из Красноярска и Владивостока. Однако несколько матросов в ее составе все же оказались. Причем они сразу же повели себя так, как и должны были вести себя настоящие революционные матросы. Уже 29 марта за советскую пропаганду и призывы к мятежу был арестован и расстрелян стрелок 2-го батальона матрос Милишкевич, причем данный случай был не единичен.

Весной – летом 1919 года, после отступления от Перми, дивизия неудачно участвовала в боях с красными. Разбитая 6 июля под Верхнечусовскими Городками, она потеряла только пленными и перебежчиками 2000 солдат – в основном мобилизованных уфимских татар. Большая часть вооружения и снабжения тоже досталась красным. Несколько десятков британских пулеметов даже не успели достать из ящиков. При этом в конце декабря 1918 года морских стрелков более успешно использовали для подавления восстания в Красноярске. Ну, а затем, во время всеобщего отступления колчаковских армий, в январе 1920 года, в том же Красноярске, один из полков дивизии принял самое активное участие в большевистском восстании и в полном составе перешел на сторону красных.

«Они потеряли веру и были разочарованы в белом движении, и хотели сохранить свою жизнь», – констатирует исторический документ. Вместе с морскими стрелками перешел на сторону красных и отряд гидроавиации.

Во время отступления осенью 1919 – зимой 1920 годов остатки морской дивизии находились в арьергарде, влившись в колонны генерал-лейтенанта В. О. Каппеля, и прошли с его войсками весь Сибирский ледовый поход. Отступление было крайне тяжелым. Многие в ходе него погибли, разбежались, остались в госпиталях (особенно много морских стрелков осталось в госпиталях Читы). До Байкала в конце февраля 1920 года из четырех тысяч дошли только 300 морских стрелков. На этом дивизия прекратила свое существование.

Добравшиеся до Владивостока полторы сотни морских стрелков сведены в отдельную роту морских стрелков, которая стала личной гвардией командующего Сибирской флотилией контр-адмирала Г. К. Старка и председателя Временного Приамурского правительства С. Д. Меркулова. При этом оставшиеся морские стрелки (в большей своей части вчерашние гимназисты) были переодеты в матросскую форму – бушлаты, брюки и сапоги. На их бескозырках теперь значилось: «Сибирская флотилия».

В июне 1922 года морские стрелки участвовали в военно-политическом перевороте во Владивостоке и приведении к власти контр-адмирала Г. К. Старка. Морские стрелки Старка поддерживали порядок в городе. Впоследствии некоторая часть морских стрелков ушла на кораблях Сибирской флотилии в эмиграцию, остальные разошлись по домам.

Возможно, наиболее удачной задумкой адмирала А. В. Колчака был образованный в июле 1919 года морской учебный батальон численностью в полторы тысячи человек. Возглавил батальон выдающийся офицер капитан 2-го ранга П. В. Тихменев. Батальон считался неофициальной гвардией Колчака. Верховный правитель любил проводить строевые смотры батальона и лично знал практически всех его офицеров.

Личный состав в морской учебный батальон частично набрали в речных флотилиях. Старых матросов и в этом случае не брали, а только гражданских речников. Разумеется, несколькими десятками речников укомплектовать батальон было невозможно. Поэтому по сибирским городам была организована кампания записи добровольцев. Плакаты гласили: «Граждане! Записывайтесь во флот!» Далее описывались условия службы, уровень зарплаты, рекламировалась морская форма, которую получат добровольцы.

В результате в батальон поступило около тысячи студентов и гимназистов, которых также стали именовать морскими стрелками, а не матросами. Вскоре батальон был отправлен на передовую. В сентябре 1919 года у деревни Полойская учебный батальон понес тяжелые потери от артиллерийского огня красных. Спустя пару недель под селом Дубровное стрелки морского учебного батальона пять раз ходили в штыковые атаки, отбивая наступление красных. В ходе этих боев погибло более 350 стрелков, в том числе и командир батальона капитан 2-го ранга П. В. Тихменев. Впоследствии батальон еще несколько раз пополнялся и хорошо дрался в составе 3-й Сибирской армии. В конце концов от батальона осталось каких-то 200 человек.

В Омске остатки батальона стали основой для формируемого учебного морского полка, в состав которого были включены личный состав 3-го Камского дивизиона речных судов и личный состав Обь-Иртышской речной боевой флотилии. Кроме этого снова набрали добровольцев из числа представителей городского среднего класса, зажиточных крестьян, студентов и гимназистов. Любопытно, что в этом случае в полк были принято и некоторое число мобилизованных бывших матросов Балтийского флота (собранных со всей Сибири), насчет которых распорядился лично адмирал А. В. Колчак. Но серьезно повоевать полку уже не довелось, а балтийские братишки доверия не оправдали.

13 ноября 1919 года учебный морской полк вместе с другими отступающими частями колчаковской армии покинул Омск и пешим порядком направился в Новониколаевск (Новосибирск). Переход был исключительно тяжелым, так как морозы достигали 40 градусов. В январе 1920 года батальон полка, куда входили бывшие матросы Балтийского флота, на выходе к Транссибу за Красноярском поднял мятеж. Этот мятеж уже никто не усмирял. Мятежники просто ушли навстречу красным. Продолжавшие отступать батальоны вынуждены были вступать в переговоры с партизанами, выторговывая себе условия прохода через партизанские зоны. Поэтому большая часть морских стрелков сдалась в плен тем же партизанам. Историки Н. В. Дворянов и В. Н. Дворянов пишут:
«В селе Коновалове недалеко от Благанска партизаны 2-й Братской дивизии окружили морской полк колчаковцев. Видя, что дальнейшее сопротивление бесполезно, солдаты, перебив часть ненавистных им офицеров, сдались в плен».
В Новониколаевске остатки полка вошли в охрану А. В. Колчака и сопровождали его до Верхнеудинска, где и были распущены на все четыре стороны…

Вообще учебный морской батальон, а затем созданный на его основе учебный морской полк, по признанию историков, являлись самой боеспособной частью армии адмирала А. В. Колчака. Этому способствовали добровольческий принцип комплектования и морские традиции, которые были привнесены в батальон, а потом и в полк флотскими офицерами. Уже на исходе Гражданской войны весной – осенью 1922 года морские стрелки Сибирской флотилии роты разгромили базы партизан на побережье севернее Владивостока, оттеснили партизанские отряды от Владивостока до Татарского пролива и установили власть Приамурского правительства на побережье. Однако полностью удержать за собой побережье, как и уничтожить партизан, так и не смогли.

Помимо этих боевых частей, в разное время во Владивостоке существовало несколько различных рот, выполнявших вспомогательные функции. Так, в июне 1918 года во Владивостоке была создана морская рота для борьбы с Амурской речной флотилией красных и захвата ее базы в Хабаровске. Рота имела несколько вооруженных судов. Эта морская рота комплектовалась добровольцами из гардемаринов, сухопутных офицеров и студентов. Было в ее составе и несколько старых матросов, которые уже в июле составили заговор, который был раскрыт. После этого матросы Савченко и Жилка были расстреляны.

Состояние дисциплины как в частях белой флотилии, так и в морской роте лучше всего характеризует приказ командующего Сибирской флотилией Н. И. Черниловского-Сокола от 6 мая 1920 г.:
«За последнее время стали безобразно учащаться случаи уклонения от исполнения служебных обязанностей. Находятся люди, которые до того опустились нравственно, что приходят в свою часть, только чтобы поесть и получить деньги».
Все это полностью относилось и к комендантской роте, поэтому командир роты обратился с рапортом к командующему Сибирской флотилией с просьбой расформировать роту. Просьба была удовлетворена.

С января 1919 года по апрель 1920 года во Владивостоке существовал отдельный батальон морских стрелков Дальнего Востока. Батальон был укомплектован 52 молодыми призывниками из Благовещенска, новобранцами-крестьянами, а вот 4-я рота батальона была неосмотрительно укомплектована бывшими матросами Амурской флотилии. Ввиду отсутствия походного снаряжения батальон не представлял собой серьезной боевой единицы, поэтому его использовали лишь в нескольких карательных экспедициях в окрестностях Владивостока против мелких групп партизан и хунхузов. Но после волнений в 4-й роте всех бывших матросов раскассировали – отправили поодиночке в армейские части, оставив при батальоне лишь нескольких дефицитных матросов-телеграфистов. Кроме общевойсковой подготовки, новобранцев обучали грамотности, «семафору, принятому на флоте», а также проводили занятия по гребле на 14-весельном катере. В остальное время морские стрелки несли дежурства по гарнизону.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросы в белой армии (5)

Новое сообщение ZHAN » 04 авг 2021, 14:46

При получении известий о поражении и отступлении армии Колчака от Перми батальон быстро разложился. Был составлен заговор о переходе к большевикам. Во главе заговора стали, разумеется, военные матросы-телеграфисты. 16 ноября 1919 года, находясь в казармах на Черной речке в районе станции Океанской, батальон морских стрелков вышел из повиновения. Мятежники обезоружили офицеров, захватили арсенал и примкнули к белочехам. Но восстание потерпело неудачу. В ходе боев батальон понес потери, затем часть морских стрелков была расстреляна японцами. Оставшиеся в живых большей частью разбежались.

Ситуация была настолько позорная, что командование решило мусора из избы не выносить, тем более что Колчаку было уже не до какого-то охранного батальона. Кое-как собрав из оставшихся морских стрелков роту, командующий Сибирской флотилией контр-адмирал М. И. Федорович 24 ноября 1919 года известил Омск:
«Докладываю, что переход морских стрелков на сторону мятежников явился провокацией кучки злоумышленников, сумевших заставить стрелков поверить, что их не требует новое правительство… Как часть, рота на стороне мятежников не выступала… Выступило несколько стрелков и переодетых в их форму».
На следующий день, 25 ноября, контр-адмирал М. И. Федорович доложил:
«Для окончательной ликвидации возмущения батальона морских стрелков полагаю желательным батальон расформировать, сформировав отдельные маршевые роты, которые посылать на пополнение бригады, действовавшей на фронте. Для Дальнего Востока батальон необходим, в случае принципиального согласия прошу распоряжения прислать небольшой кадр из бывших на фронте раненых и поправляющихся стрелков и офицеров, желательна присылка достойного командира батальона, следствие производится».
8 октября1918 года командующий Сибирской флотилией рапортовал председателю Совета министров Сибирского правительства следующее:
«Сейчас же после переворота 29-го июня с/г (создание в связи с мятежом белочехов Временного правительства автономной Сибири) при штабе командующего Сибирской флотилией была организована Сводная морская рота. Мера эта была вызвана необходимостью охраны здания штаба, в котором находились все суммы флотилии. Это последнее не было секретом для большевистски настроенных матросов и до лиц, взявших управление флотилией в свои руки, начали доходить слухи о предполагаемом большевиками нападении на здание штаба. В состав этой сводной роты в самом начале вошли по преимуществу офицеры флотилии, немного частных лиц со стороны и ни один из бывших матросов флотилии. Хотя необходимость создания этой роты была продиктована только моментом и рота предназначалась только для одной вышеуказанной цели, тем не менее она по сие время не упразднена. Наоборот, с течением времени становилось все более и более ясным, что, будучи составлена из отборных людей, она представляет собою единственную надежную часть, на которою опирается командующий флотилией…В настоящее время в роте состоит 50 человек».
Вскоре после этого морская рота была расформирована.

Однако уже в декабре 1918 года командующий Сибирской флотилией просит у председателя Совета министров колчаковского правительства учредить во Владивостоке новую морскую роту для береговых надобностей из разбирающихся в морском деле матросов. Его поддержал помощник Верховного уполномоченного Российского правительства на Дальнем Востоке по морской части контр-адмирал С. Н. Тимирев, представляя морскому министру на утверждение при рапорте от 27 декабря 1918 года табели комплектования судов и учреждений Морского ведомства на Дальнем Востоке, предложил создать «Морскую роту для береговых потребностей» из 10 офицеров и 115 нижних чинов.

Однако морской министр Колчака М. И. Смирнов наложил 19 января 1919 года отрицательную резолюцию, сославшись на то, что в Морских силах Дальнего Востока уже есть учебная команда. Собирать воедино матросов многоопытный М. И. Смирнов отказался вполне логично, так как это было весьма чревато…

Весьма необычной воинской частью, укомплектованной старыми матросами, явился отряд моряков, созданный 25 февраля 1920 года. В тот день, по предписанию Военного совета при Временном правительстве – Приморской областной земской управе, командующий Сибирской флотилией Н. И. Черниловский-Сокол приступил к формированию Отряда особого назначения «из старых матросов, кои служили при советской власти». Штат отряда насчитывал 75 матросов. Вооружение и обмундирование личного состава было осуществлено со складов флотилии и сухопутных сил. В ряде документов особый отряд так и называли – «команда старых моряков».

По существу, это была своеобразная Владивостокская ЧК. Отряд формировался на базе морской комендантской команды Сибирской флотилии. Командиром отряда стал бывший матрос Фильяновский. После формирования отряд был передан в оперативное подчинение начальника военного контроля и контрразведывательного отделения Владивостокского района при Военном совете В. Попова. Отряд состоял на всех видах довольствия при Сибирской флотилии. В функции отряда особого назначения входили сопровождение сотрудников контрразведки при обысках и арестах, а также при проведении других оперативных мероприятий, охрана помещений военного контроля и Военного совета.

Данное формирование, в сущности полурота, выполняло функции скорее не стрелкового подразделения, а формирования специального назначения при контрразведке типа дивизиона народной охраны при Приморском отделе Госполитохраны Дальневосточной республики. При этом «команда старых матросов» придерживалась весьма левых, почти большевистских взглядов. Судьба этой «команды» неизвестна. Возможно, что при очередной смене власти она была распущена или уничтожена белыми 26 мая 1921 года при захвате государственных учреждений во Владивостоке.

Известно, что некоторое количество унтер-офицеров Сибирской и Амурской флотилий участвовало вместе с флотскими офицерами в боях на белых бронепоездах. О том, что в командах этих бронепоездов были и бывшие матросы, информации нет.

Заканчивая разговор о службе матросов в белых формированиях в годы Гражданской войны, можно сделать вывод, что, несмотря на отдельные случаи, массово матросы никогда в Белом движении не участвовали, а даже если иногда, по стечению обстоятельств, и оказывались в белых рядах, то при первой возможности устраивали мятежи и побеги. Впрочем, и само белое руководство прекрасно понимало, что революционные матросы никогда не станут их союзниками, а потому старалось обходиться без них.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матрос-партизан Железняк

Новое сообщение ZHAN » 05 авг 2021, 11:54

Одним из матросов, который имел всегда весьма непростые отношения с большевиками, являлся знаменитый матрос-анархист Анатолий Григорьевич Железняков (матрос Железняк), безусловно, один из самых известных революционных матросов России. Еще при жизни он стал настоящей легендой. Удивительно, но если о всех остальных революционных матросах сегодня давно позабыли, то память о матросе Железняке по-прежнему жива.
Изображение

Отметим, что, в отличие от ряда других популярных матросов революции и Гражданской войны (П. Е. Дыбенко, Н. Г. Маркин, А. В. Полупанов, А. В. Мокроусов и т. д.), А. Г. Железняков ни разу не поступился своими принципами, сохранив свою веру в революционный анархизм. А. Г. Железняков погиб именно тогда, когда и должен был погибнуть. В стране победившего социализма для него просто не было бы места. С его верой в справедливость и ненавистью к чиновничеству любой окраски он определенно стал бы участником всевозможных оппозиционных демаршей.

Я не могу представить, чтобы Железняков оказался вне Кронштадтского мятежа. Причем Кронштадтский мятеж с его участием был бы гораздо серьезнее, чем он был в реальности. Более того, Железняков был последовательным сторонником революционного терроризма. Если к этому добавить и огромную харизму Железнякова, его непререкаемый авторитет, безответную храбрость и бешеную популярность, то советская власть получала в лице матроса Железняка серьезного политического противника. Поэтому Железняк погиб именно тогда, когда и должен был погибнуть, ни раньше, но и ни позже…

Но даже мертвым матрос Железняк оставался на протяжении многих десятилетий настоящей легендой и примером для подражания. А потому история А. Г. Железнякова заслуживает отдельного рассказа.

Родился будущий авторитетный матрос-анархист в Москве в 1895 году в мещанской семье. Отец отставной солдат, ветеран русско-турецкой войны. Обучался в Пресненском начальном городском и церковно-приходском училищах. В детстве был очевидцем баррикадных боев на Пресне в декабре 1905 года. Именно тогда он увидел, что после того, как боевики эсеровских и большевистских дружин оставили последние баррикады, там до конца держались лишь рабочие-анархисты.

Затем пятнадцатилетнего Анатолия как сына солдата, прослужившего в армии три срока, устроили на казенный счет на обучение в Лефортовское военно-фельдшерское училище. На третий год учебы он демонстративно отказался участвовать в торжественном молебне по случаю «тезоименитства» императрицы, за что был исключен. После этого решил стать моряком, но последовательно провалил вступительные экзамены в Кронштадтскую и затем Ростовскую (на Дону) морские школы.

Работал на Богородско-Глуховской текстильной мануфактуре в Богородске (ныне Ногинск) аптекарским учеником. Но был уволен за попытку закурить на территории фабрики. С мая 1914 года плавал на Черном море кочегаром торгового парохода «Тайфун». В начале Первой мировой войны предпринимает безуспешную попытку поступить в Ростовское мореходное училище.

В апреле 1915 года, во время стоянки «Тайфуна» в Одессе, команда объявила забастовку. Судовладельцы обратились в портовую жандармерию. В итоге все годные к службе в армии были сняты с судна и направлены на фронт. Поскольку А. Г. Железняков еще не достиг призывного возраста, его просто уволили.

А. Г. Железняков вернулся в Москву и поступил слесарем в сборочный цех завода Густава Листа в Бутырках, где изготавливались артснаряды и судовые насосы. Там Железняков проработал до осени 1915 года, попал в поле зрения Московского охранного отделения. В октябре 1915 года он был призван на военную службу, зачислен на Балтийский флот. Проходил обучение в Петергофе в Машинной школе. Затем получил назначение во 2-й Балтийский флотский экипаж, а оттуда на учебное судно «Океан».

Летом 1916 года в результате конфликта с командованием судна дезертировал. Бежал в Москву, оттуда в Саратов, где по поддельным документам недолго поработал грузчиком в порту, после чего направился в Одессу, где поступил кочегаром на пароход «Принцесса Христина». Мечтал бежать в Америку, но в октябре 1916 года за организацию беспорядков на судне был уволен. С ноября 1916 до февраля 1917 года А. Г. Железняков работал кочегаром на нескольких судах на Черном море.

Февральская революция застала его в Батуми. После мартовской амнистии дезертирам царского времени, будучи уже убежденным анархистом, А. Г. Железняков появился в Кронштадте и сразу направился в местный Совет.

Депутату Кронштадтского Совета матросу Пожарову он объявил, что был вынужден из-за преследования самодержавия оставить военную службу и перейти на нелегальное положение. А сейчас вернулся, чтобы послужить делу революции, и попросил Пожарова передать всем членам Центробалта, что матрос Железняков снова в боевом строю и не пожалеет своей жизни для борьбы с контрой. После этого он был представлен председателю Кронштадтского комитета партии большевиков С. Рошалю.

Встретившись с Железняковым и оценив его готовность служить революции, С. Рошаль распорядился зачислить его матросом на минный заградитель «Нарова». А уже через несколько дней его как «старого революционера» избрали в числе 38 делегатов кронштадтцев на 1-й съезд представителей Балтийского флота.

Появляясь на трибунах, Железняков всегда произносил зажигательные речи, которые воспринимались матросами с полным восторгом. Оратором он был превосходным. Богатая биография, неплохой уровень образования, решительность и обаяние, умение убеждать быстро выводят А. Г. Железнякова в лидеры матросских анархистов. Ряд исследователей считают, что анархизм являлся скорее не следствием идейных убеждений Железнякова, а был доминирующей чертой его характера.

В середине мая А. Г. Железняков во главе отряда матросов-анархистов занял дачу бывшего царского тайного советника Д. Н. Дурново, которая стала штаб-квартирой партии анархистов в России. С этого момента А. Г. Железняков стал заметной фигурой и в анархистской среде.

В период июньского кризиса А. Г. Железняков во главе отряда из 50 матросов снова прибыл в Петроград для вооруженной защиты дачи Дурново. Одновременно с этим он руководил анархическими демонстрациями в столице, участвовал в разгроме тюрьмы «Кресты» и освобождении группы политзаключенных, среди которых было много анархистов. Все это значительно повысило его популярность как среди матросов, так и среди анархистов.

Когда 16 июня верные Временному правительству войска начали операцию по очистке дачи Дурново от анархистов и криминала, Железняков лично метал в казаков бомбы. При этом сам получил тяжелое ранение, был арестован и заключен в «Кресты». Военный суд приговорил закоренелого анархиста к 14 годам каторги. Сидя в «Крестах», Железняков писал возвышенные стихи:

Сокол, Сокол, не смейся теперь надо мною,
Что в тюрьме я свой жребий нашел.
Был я выше, чем ты, в небесах над землею,
Был я выше, чем ты и орел.
Но однажды я темною ночью в степи,
В роковую грозу я ослаб,
И с тех пор я сижу здесь как вор на цепи,
Как неверный и пойманный раб…

Однако поэзией Железняков занимался недолго. В начале сентября 1917 года его возлюбленная юная анархистка Люба (Л. А. Альтшуль), добившись свидания, передала Железнякову стальные пилки и браунинг. Распилив ночью 6 сентября решетку и отогнув ее прутья, Железняков спрыгнул из камеры на крышу соседнего корпуса. Оттуда он перебрался на крышу другого корпуса, стоящего близко от дороги, где его уже ждал автомобиль…

После этого А. Г. Железняков пробирался в Гельсингфорс, где снова занялся анархистской пропагандой среди матросов.
Вскоре А. Г. Железнякова привлекли к работе в Центробалте по созыву 2-го съезда моряков Балтийского флота.

25 сентября Железняков стал секретарем открывшегося в Гельсингфорсе 2-го съезда представителей Балтийского флота. Вместе с председателем съезда, которым был избран только что освобожденный из «Крестов» под залог большевик Павел Дыбенко, он заседал на бывшей царской яхте «Полярная Звезда», где работал Центробалт. На съезде А. Г. Железняков выступил с докладом по вопросу об отношении к демократическому совещанию, по его мнению, являющемуся «новой попыткой остановить пролетариат в его борьбе». На съезде выступил за расторжение Временным правительством всех тайных договоров, заключенных царской Россией, отказ от уплаты долгов странам Антанты, поддержал перспективу социализации предприятий и земли, стоял на позиции большевиков в части перехода всей власти к Советам и к Всероссийскому съезду Советов. Был избран делегатом на Северный областной съезд Советов и делегатом от моряков Балтийского флота на II Всероссийский съезд Советов. Однако возвращаться в Петроград беглецу было опасно. Поэтому А. Г. Железняков отсиживался в финском Гельсингфорсе, куда российская полиция не смела сунуться.

Приказ Я. М. Свердлова срочно прибыть в Петроград последовал лишь в самый канун октябрьских событий. В качестве проездного документа А. Г. Железнякову оформили мандат делегата, избранного от моряков на II Всероссийский съезд Советов.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матрос-партизан Железняк (2)

Новое сообщение ZHAN » 06 авг 2021, 15:51

24 октября Железнякова вызвали в Военно-революционный комитет при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов, где ему было поручено возглавить ударный отряд матросов 2-го Балтийского флотского экипажа. С этим отрядом он должен был занять городской телеграф и тюрьму «Кресты», где сам не так давно сидел, освободить находящихся там революционеров и подготовить камеры для будущих новых арестантов.

Железняков с блеском выполнил поставленную перед ним задачу. Ворвавшись в помещение Петроградского телеграфного агентства с оружием в руках, он заставил всех служащих остановить свои аппараты. У них встали люди Железнякова. С этого момента деятельность крупнейшего в России телеграфного агентства была взята под полный контроль.

По одной из легенд, заняв «Кресты», А. Г. Железняков якобы расстрелял всех надзирателей и охранников, сводя личные счеты. Документально данный факт не подтверждается. Но всех арестованных большевиков и анархистов он действительно выпустил.

Затем во главе своего отряда А. Г. Железняков принял участие в захвате Зимнего дворца, Главного штаба и вывозе ценностей Государственного банка. После этого успел поучаствовать в боях с частями генерала Краснова под Гатчиной. От партии анархистов был включен в состав Военно-революционного морского комитета, но участие в заседаниях было не его стихией.

Из воспоминаний В. Д. Бонч-Бруевича:
«Ко мне явился неизвестный матрос со своим другом. Я сразу обратил на него внимание. Он был высокий, тонкий, стройный, с легкими движениями. Лицо его было открытое, одухотворенное. Черные красивые глаза пылали внутренним огнем. Открытый большой лоб красиво обрамлялся матросской шапочкой. Мы крепко пожали друг другу руки, и он, приятно улыбаясь, сказал мне:

– Я к вам… Я анархист – Железняков. Но я вполне понимаю, что теперь не до анархии, надо доделывать вашу революцию, надо наводить революционный порядок в стране, и я пришел сказать вам – и это же прошу передать Владимиру Ильичу, – что мы – я и матросы нашего корабля – несмотря на то, что мы анархисты, отдаем себя и все свои силы в распоряжение большевистского правительства, всецело признаем диктатуру пролетариата и будем честно бороться за нашу революцию, всецело подчиняясь распоряжениям правительства.

Я чувствовал, что он говорит искренне, что ему можно верить и что он действительно сдержит свое слово и сумеет держать в руках свою буйную ватагу, которая уже не совсем ладно стала проявлять себя на улицах Петрограда. Нечего и говорить о том, что я приветствовал его заявление и уговорился с ним, что сейчас же выдам ему удостоверение, что он назначается правительственным комиссаром во второй флотский экипаж, где сосредоточились по преимуществу матросы-анархисты с корабля «Республика» и с некоторых других кораблей».
Когда по решению Петроградского ревкома в помощь революционной Москве был сформирован и отправлен вооруженный Первый Петроградский отряд моряков и путиловских рабочих, командовать им поручили матросам Н. А. Ховрину и А. Г. Железнякову (как москвичу). Инструктировал перед отъездом их лично В. И. Ленин. По мере продвижения эшелона в Москву в районе станции Бологое матросы разоружили офицерский бронепоезд «Хунгуз» (с бронепоездом этого типа Железнякова еще сведет судьба). До прибытия эшелона в Москву вооруженное восстание победило. Кремль был очищен от юнкеров и других частей противника. По решению Моссовета жертвы московской трагедии, которых оказалось более тысячи человек, были похоронены у Кремлевской стены на Красной площади. Прибывший из Питера отряд моряков, хотя и не участвовал в боевых действиях, но организовал патрулирование в городе, проводил облавы по поимке недобитых контрреволюционеров, по разгону хулиганов и спекулянтов, наводил революционный порядок в городе. А. Г. Железняков проводил обыски и облавы, а также выступал на многочисленных митингах.

В конце ноября 1917 года отряд моряков получил из Петрограда директиву следовать для оказания военной помощи рабочим и крестьянам Украины с целью установления советской власти. По пути следования рабочие Тулы выделили отряду дополнительное оружие (10 тысяч винтовок и 40 пулеметов для вооружения рабочих Донбасса) и значительное подкрепление (4 броневика, 2 бронепоезда, несколько пушек, роту солдат). Теперь отряд моряков уже представлял значительную силу.

Первое по-настоящему боевое крещение состоялось под Белгородом, где произошел жестокий бой с ударным батальоном белогвардейского генерала Духонина. Затем отряд, проследовав на Украину, оказал действенную помощь харьковским большевикам под руководством Артема (Сергеева) и Руднева по захвату вокзалов и телеграфа, разоружению Чугуевского училища юнкеров. Вместе с другими матросами А. Г. Железняков участвовал в арестах, экспроприациях и расстрелах представителей буржуазии и офицеров.

В Харькове А. Г. Железняков познакомился и подружился с выборным начальником 6-й кавалерийской дивизии левым эсером В. И. Киквидзе. Одновременно с младшим братом Петроград покинул и старший брат Александр (имевший среди матросов кличку Жорж), являвшийся одним из лидеров Кронштадтской организации анархистов, закоренелый морфинист, откровенный бандит и погромщик. Жорж возглавит партизанский отряд матросов-анархистов на Украине и вскоре будет убит в бою с германскими войсками. Что касается младшего брата, то в декабре 1917 года А. Г. Железняков вернулся в Петроград, где поддержал репрессивные меры советских властей против зарвавшихся матросов-анархистов 2-го Балтийского флотского экипажа, обвиненных в бандитизме и погромах.

В январе 1918 года А. Г. Железняков возглавил охрану Таврического дворца, где собралось Учредительное собрание. По воспоминаниям очевидцев, далеко не все матросы были трезвые, но все до зубов вооружены. Именно Железняков по приказу П. Е. Дыбенко и разогнал депутатов Учредительного собрания России, сказав свое знаменитое: «Караул устал. Предлагаю закрыть заседание и разойтись по домам». Остальное довершили матросы с винтовками. После этого о А. Г. Железнякове узнала вся Россия.

Любопытно, что А. Г. Железняков к самой идее парламентаризма относился с большим интересом. И потому его знаменитые слова для самого Железняка, возможно, не были словами «отрицания», а просто единственной эффектной речью, которую ему удалось произнести в Учредительном собрании.

В свое время А. Г. Железняков очень хотел стать депутатом Учредительного собрания и даже выдвигал свою кандидатуру в депутаты. В дневнике он писал:
«Почему я люблю читать речи депутатов в газетах? Да потому, что каждая горячая речь приводит меня в восторг, зажигает в груди зависть. Ведь в такие минуты мы живем всем своим существом, волнуемся, и каждое слово, каждый звук есть скорбь души, наболевшей от лжи и оскорблений».
В том же январе, во главе добровольческого отряда матросов-анархистов 2-го Балтийского флотского экипажа А. Г. Железняков отправился на Румынский фронт. В конце января был назначен членом Верховной коллегии по румынским и бессарабским делам при Совнаркоме (Верховный комиссар по русско-румынским и бессарабским делам), командовал отрядом революционных матросов и солдат при Коллегии, обеспечивал доставку на юг денег полевого казначейства армии Румынского фронта, был избран председателем ревштаба Дунайской флотилии.

Из книги И. Е. Амурского «Матрос Железняков»:
«К середине января 1918 года в Измаиле скопилось несколько тысяч революционных матросов и солдат, много военного имущества 6-й армии. Единственный путь к морю – вниз по реке – был под угрозой. Захватчики уже подбирались к порту Килия – ниже Измаила. Прибыв в Измаил, Железняков немедленно приступил к организации спасения людей и ценного военного имущества, принадлежащего Советской России. Последние баржи в сопровождении канонерских лодок «Кубанец» и «Терец» покинули Измаил, когда враги уже ворвались в город со стороны Белграда и Рени. Ниже по реке, между Измаилом и Килией, путь был прегражден румынскими мониторами. На острове, разделявшем реку на два русла, укрепилось свыше тысячи вражеских пехотинцев. Орудия и пулеметы были наведены на русскую флотилию.

– Прорвемся, товарищи! – раздался громкий призыв Железнякова, стоявшего на носу «Кубанца».

Несмотря на то, что русская флотилия была слабее оснащена, она нанесла большой урон бело-румынскому отряду. Были выведены из строя несколько катеров и монитор «Катарджи».

В конце января 1918 года отгремела битва Дунайской советской флотилии против Румынской дунайской флотилии в устье Дуная. Румынам удалось не допустить Дунайскую флотилию к Измаилу. 26 января – 15 февраля 1918 года проходила героическая оборона Вилкова от румынских захватчиков. Из Одессы и Севастополя на Дунай были направлены несколько военных судов с десантом революционных матросов и красногвардейцев (одна тысяча штыков). С 30 января обороной Вилкова руководил легендарный матрос-анархист Железняк – Анатолий Железняков (командующий флотом, действующим против Румынии, председатель Революционного штаба Дунайской флотилии). Но малочисленные полуанархические отряды Железняка были не в силах бороться против регулярной армии. В середине февраля 1918 года, после отхода советских войск из Вилкова, сопротивление румынским войскам продолжилось двухдневной обороной местечка Татарбунары и села Кубея…»
В апреле 1918 года, во время наступления австро-германских и гайдамацких войск на Одессу командовал Бирзульским укрепленным районом и одновременно переданным в его подчинение бронепоездом матроса-анархиста А. В. Полупанова. После этого А. Г. Железняков участвовал в организации эвакуации красных формирований из Одессы, а затем и из Севастополя.

Между тем в Москве большевики начали разгон анархистских клубов. Далее последовала цепь левоэсеровских восстаний с участием анархистов, но и те и другие успеха не добились. После этого анархисты массово подались на юг России и на оккупированную Украину.

Вскоре в районе Елани начались ожесточенные бои с казаками Краснова, наступавшими на Царицын. В начале июля в распоряжение дивизии В. И. Киквидзе прибыл отряд матросов во главе с А. Г. Железняковым. В июле в штабе Донского фронта красных А. Г. Железняков занял должность завснаба. В штабе фронта анархисты доминировали. В это время Железняков полностью разделял точку зрения, что Совнарком как орган власти необходимо ликвидировать, но вполне признавал ВЦИК. Такой взгляд пропагандировался анархистами в матросской и солдатской среде. К этому времени Железняков полностью разочаровался в большевиках, чего не скрывал. Более того, он поклялся отомстить им за погромы в московских анархистских клубах.

В Елани А. Г. Железняков знакомится с убежденной анархисткой, дочерью офицера, киевлянкой Еленой Виндой, ставшей вскоре его второй женой. Вскоре В. И. Киквидзе назначает своего друга командиром 1-го Еланского стрелкового полка. Комиссаром полка становится одесский эсер-максималист (по совместительству и поэт-футурист) Б. Черкунов. В те дни анархист А. Г. Железняков открыто солидаризовался с левыми эсерами, восторженно приветствовал их мятеж против большевистской власти в Москве и публично призывал разогнать ленинский Совнарком… Разумеется, что такое поведение не могло остаться безнаказанным.

Вскоре прибывшая из Москвы инспекция констатировала, что в дивизии В. И. Киквидзе большевизмом и не пахнет, а на всех командных должностях находятся исключительно эсеры и анархисты, занимающиеся антибольшевистской пропагандой. Относительно А. Г. Железнякова, совмещавшего должность комполка с должностью помначштаба войск Донской Советской Республики, инспекция констатировала:
«Другое столкновение произошло по поводу 1-го Еланского советского полка, командиром которого был назначен тов. Чикванаем (начальник штаба войск Донской Республики, левый коммунист) тов. Железняков (анархист). Приступивши к исполнению обязанностей, тов. Железняков увидел, что полк поставлен в затруднительное положение в материальном отношении… Руководствуясь этим, тов. Железняков послал с ведома тов. Чикваная тов. Подвойскому телеграмму: «От имени солдат Революционной армии объявляю, что вы отвечаете за лишения солдат и за смерть каждого из них, и требую немедленной высылки всего необходимого». Ответом со стороны тов. Подвойского был приезд тов. Александри с приказом об аресте тов. Железнякова и сдаче им всего оружия… Исполнение приказа об аресте было поручено тов. Киквидзе (л.с.р.), от чего последний отказался, и приказ не был выполнен. Лично от себя тов. Чикваная ничего не предпринимал, и вместе с тем началась в полку антисоветская пропаганда, вследствие чего полк разбежался. Носились слухи, что Железняков на митинге солдат заявил, что тов. Подвойский желает прихода Краснова, для чего отзывает Еланский полк и оголяет фронт, что это сухомлиновщина и т. д. Ясно определилось, что «Донской штаб» является авантюрой и рассадником контрреволюционного настроения…»
Явившихся за Железняковым конвойных разогнала рота матросов. Когда для ареста Железнякова был послан вооруженный взвод, Киквидзе выставил на защиту друга батальон. Киквидзе же убедил Железнякова податься «в бега», что тот и сделал. Решением Н. И. Подвойского Железняков был объявлен вне закона, что было равносильно вынесению смертного приговора. Но Железняков привык, что последнее слово остается за ним.

Утром 1 сентября Н. И. Подвойский и член Высшей военной инспекции Г. Д. Базилевич выехали поездом для наведения порядка в дивизию В. И. Киквидзе на станцию Елань. В восьми километрах, не доезжая Елани, под составом прогремел взрыв. Состав полетел на полном ходу под откос. Н. И. Подвойский получил серьезную контузию и перелом ноги, многочисленные ушибы, Г. Д. Базилевич – сильное сотрясение мозга и перелом ключицы. Разумеется, что ни о каком наведении порядка в дивизии речи уже не шло. Организатором и исполнителем теракта, скорее всего, был именно А. Г. Железняков. Именно такого мнения придерживался и сам Н. И. Подвойский.

Осенью 1918 года А. Г. Железняков (как «механик Викторс») вместе с Е. Н. Виндой объявился в Одессе, захваченной интервентами, но вовсе не для ведения большевистской подпольной работы, как писали в советское время. Дело в том, что в 1918 году в Одессе наиболее сильным было не большевистское, а анархистское подполье, которое с предателями-большевиками не контактировало. Что касается Железнякова, то он, разумеется, ушел именно в анархистское подполье. При этом А. Г. Железняков работал в тесном контакте с боевой дружиной примыкавшего к левым эсерам Г. И. Котовского, поддерживал товарищеские контакты с главой одесских уголовников Мишкой Япончиком.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матрос-партизан Железняк (3)

Новое сообщение ZHAN » 07 авг 2021, 14:13

Из воспоминаний левой эсерки Н. Улановской:
«…появился он (Железняков) в Одессе еще при белых. Тогда еще сохранились кое-какие свободы: происходили диспуты, митинги… Несколько раз с нападками на меньшевиков и эсеров выступал А. Железняков. Говорил хорошо, очень культурным языком. Рассказывали, что он – известный анархист из Петрограда, очень смелый, отличившийся тем, что разогнал в январе 1918 года Учредительное собрание. В Одессе он находился нелегально, после выступлений поспешно скрывался. Я видела его на одном из митингов. Красивый парень невысокого роста, лет 25-ти, бывший фельдшер во флоте, он производил впечатление интеллигентного человека».
Известный анархист В. М. Волин, встречавшийся с А. Г. Железняковым в «подпольный одесский период», вспоминал, что тот однозначно относил себя к идейным анархистам-коммунистам, резко отрицательно относился к советской государственности и однопартийной диктатуре, а также к национализации промышленности, большевистской политике по крестьянскому и рабочему вопросам. При этом, как большинство анархистов, считал, что перед лицом контрреволюции и угрозой реставрации необходим единый революционный фронт.

Чем занимался в подполье А. Г. Железняков? На это счет существует несколько легенд. Несерьезным выглядит, например, утверждение, что А. Г. Железняков активно занимался революционной пропагандой среди французских матросов. Чтобы заниматься пропагандой среди французских матросов, надо было как минимум хотя бы знать французский язык! Выдумкой является и то, что А. Г. Железняков, будучи в Одессе, якобы, проник на несколько белогвардейских кораблей, стоявших в Одесском порту, и потопил их, открыв кингстоны…

На самом же деле он, прежде всего, прятался от объявивших на него охоту большевиков. Во-вторых, по-видимому, занимался укреплением местной анархистской организации, а также восстанавливал свои связи с местными моряками. Известно, что, находясь в подполье, А. Г. Железняков контактировал с боевой дружиной Г. И. Котовского, с которым лично тесно сблизился. Есть неподтвержденная документально информация, что матрос Железняк в период своего подполья участвовал в налетах на банки и грабежах. Есть мнение, что, находясь в Одессе, Железняков выжидал, чья возьмет. Если бы победу в Гражданской войне одержали белые, у него якобы имелся план эмигрировать в США, чтобы устроить мировую революцию уже там.

…В январе 1919 года РККА на Украине перешла в наступление. И уже 11 января гибнет при странных обстоятельствах «от шальной» пули комдив В. И. Киквидзе. Из сборника воспоминаний левых эсеров:
«Тов. Киквидзе… был очень популярен в красноармейских массах, что крайне беспокоило коммунистов, не имевших возможности ни арестовать его как левого эсера, ни сместить с военного поста. Незадолго до смерти Киквидзе попались в руки документы о подготовке на него покушения тайной боевой дружиной, приехавшей из Питерской ЧК».
В апреле в Одессу вошли войска атамана Григорьева. После взятия Одессы 3-й Украинской советской армией А. Г. Железняков остается не у дел. Некоторое время он председательствовал в местном профсоюзе торговых моряков. Но для такой деятельной натуры, как А. Г. Железняков, это был не выход из положения. Идти же напрямую к большевикам матрос Железняк не мог. Приговор Н. И. Подвойского никто не отменял. Поэтому, заявись он к большевикам, его бы тут же забрали в ЧК, а там как объявленного вне закона поставили бы к стенке. Поэтому надо было найти какое-то нестандартное решение. И А. Г. Железняков его нашел.

Еще в бытность белых в Одессе они начали постройку на местном судостроительном заводе «РОПиТ» двух современных бронепоездов по чертежам знаменитого бронепоезда Первой мировой войны «Хунгуз». К моменту взятия Одессы красными бронепоезда были уже почти построены. Поэтому А. Г. Железняков сработал на упреждение и вместе с соратниками «приватизировал» оба бронепоезда. Когда красные кинулись, было поздно, бронепоезда были объявлены анархистской собственностью. После этого судя по всему начался торг. Условия А. Г. Железнякова были такими: я достраиваю бронепоезда и во главе их вступаю в подчинение Красной армии. В ответ командование 3-й Украинской советской армией должно было если не аннулировать приговор Н. И. Подвойского, то хотя бы «положить его под сукно» и отказаться от уголовного преследования. Судя по всему, договоренность была достигнута.

После этого А. Г. Железняков возглавил достройку двух бронепоездов, оперативно решая вопросы технического снабжения, комплектования команд из лично преданных ему матросов-анархистов, одесских грузчиков и портовых рабочих. Из воспоминаний Н. Улановской:
«…Железняков стал формировать бронепоезд, набирая команду исключительно из моряков, он взял к себе Алешу (муж Н. Улановской), с которым был в приятельских отношениях и который ходил в моряках с тех пор, как был кочегаром на иностранных пароходах».
Военно-морской историк М. А. Елизаров пишет:
«Его (А. Г. Железнякова) пример сыграл роль в том, что на фронт в середине июля выступил полк из анархо-бандитствующих одесских матросов под командованием матроса Стародуба (хотя полк и показал неспособность воевать, предварив тем самым судьбу широко известного выступления на фронт, предпринятого во многом, в свою очередь, по примеру друзей-матросов полка одесских уголовников под командованием Мишки-Япончика».
Чтобы еще больше расположить к себе большевистское руководство, А. Г. Железняков решает один из бронепоездов под № 1 назвать в честь председателя Одесского Совнаркома в 1918 году большевика В. Г. Юдовского, бронепоезд № 2 в честь командующего 3-й Украинской советской армией Н. А. Худякова. Думается, что политический политес анархиста Железнякова был оценен большевиками положительно, ведь он вполне мог назвать свои сухопутные броненосцы так, как обычно называли анархисты – «Анархия – мать порядка» или «Черная Гвардия».

После завершения достройки. А. Г. Железняков назначил сам себя командиром бригады бронепоездов, куда вошли оба бронепоезда, а также командиром бронепоезда № 2 «Имени Худякова». Впрочем, должность комбрига символическая, так как бронепоезда никогда не действовали вместе.

Свое боевое крещение бронепоезд «Имени Худякова» принял уже в мае 1919 года во время подавления григорьевского мятежа. Затем А. Г. Железняков перегнал бронепоезд в Николаев, где на заводе «Наваль» его довооружили корабельными 75-мм орудиями. Из воспоминаний Н. Улановской:
«На бронепоезд погрузились в Николаеве и оттуда вели бои с белыми. Отвоевав, возвращались на базу в Николаев… На базе в вагонах жила обслуга и производились ремонтные работы… Прекрасно там кормили, готовили замечательные борщи с мясом…»
Несколько позднее бронепоезд «Имени Худякова» был включен в состав бригады бронепоездов матроса С. М. Лепетенко.

Разумеется, что с такими заслугами перед революцией, какие имел А. Г. Железняков, он к лету 1919 года должен был командовать если не армией, то уж точно дивизией или флотилией. Но обстоятельства сложились иначе, и пришлось довольствоваться бронепоездом, который по армейской градации приравнивался всего лишь к батальону. К тому же перспективы, как личные, так и служебные, для А. Г. Железнякова по-прежнему оставались туманными. Отменит ли советское руководство в будущем официально приговор Н. И. Подвойского и как сложится его служба в регулярной большевистской РККА?

Тем временем Добровольческая армия А. И. Деникина прорвала фронт Красной армии и стремительно начала продвижение на север. Ударная группировка белых прорвалась и на правобережье Днепра. В конце июня 1919 года белые заняли Синельниково. В это время бронепоезд «Имени Худякова» совместно с еще двумя бронепоездами находился на боевом участке Запорожье – Сухачевка, где вел бой с бронепоездами противника.

Когда, выполняя приказ, бронепоезд отошел к Запорожью, красных там уже не было. Наступление белых развивалось слишком стремительно. Вместе с бронепоездом «Имени Раскольникова» бронепоезд «Имени Худякова» с боем дерзко прорвались через занятую белыми станцию Запорожье, после чего направились на Кременчуг и через день прибыли на Екатеринославский фронт. А красные войска под давлением армии Деникина продолжали стремительно откатываться на север, оставляя противнику одну станцию за другой. 25 июня пал Белгород, а 28 июня – Екатеринослав.

Бронепоезд «Имени Худякова» передается в подчинение командующему 14-й армией К. Е. Ворошилову. И тот решает перебросить бронепоезд на екатеринославское направление против войск генерала Шкуро.

Из воспоминаний Е. Н. Винды:
«По прибытии в Кременчуг Анатолий сейчас же поехал в штаб армии. Вернулся он поздно ночью, а возвратившись, буквально рассвирепел, когда увидел много беспорядка в бронепоезде. Это был единственный случай, когда в бронепоезде приключился беспорядок; обычно жизнь его благодаря стараниям Железнякова походила на жизнь военного корабля».
Понять гнев Железнякова можно, ведь он все еще находился вне закона, а команда в его отсутствие мгновенно превращалась в неуправляемую банду!

Вот как вспоминает Н. Улановская о развлечениях команды:
«Однажды один из бойцов бронепоезда показывал мне, как действует граната: перед тем, как ее бросить, надо рвануть кольцо. Мы стояли рядом, а за столом в теплушке сидели другие бойцы, ели и разговаривали. Он показывает: «Видишь, берут в левую руку гранату, а правой, двумя пальцами…» – о, ужас, – кольцо осталось у него в руке. А граната взрывается через две-три секунды, значит, она разорвется между нами. Наступила страшная тишина. Он с ужасом на меня смотрит, а я думаю: сейчас взорвется. Тут вскочил из-за стола боец Петров, схватил гранату, бросил в открытую настежь дверь, и она взорвалась на лету…»
Бронепоезд «Имени Худякова» покинул Кременчуг, чтобы поддержать полки одесского формирования, отходящие к Кременчугу по обеим сторонам железнодорожного полотна и отбивавшиеся из последних сил от наседавших казаков. Бронепоезд «Имени Худякова», подойдя к месту боя, открыл огонь по кавалерии из всех пулеметов. Казаки отхлынули. Затем, имея на левом фланге Днепровскую флотилию и пехоту на правом, бронепоезд «Имени Худякова» двинулся к Екатеринославу.

Утром 16 июля корабли флотилии прикрыли огнем мост через Днепр, препятствовали белым переправиться в город. Одновременно бронепоезд «Имени Худякова» на полном ходу влетел на станцию Сухачевка и оказался среди белогвардейских эшелонов, поливая их из всех пулеметов. Противник в панике покидал станцию. Белых начали теснить к реке, пытаясь подставить под огонь кораблей Дунайской флотилии. В этот момент бронепоезд получил попадание в орудийный каземат. Пришлось выйти из боя для ремонта. Между тем красные стремительно откатывались от Екатеринослава.

После спешного ремонта А. Г. Железняков снова бросил бронепоезд в бой против белой кавалерии. Но в это время на него неожиданно обрушили сильный огонь сразу два тяжелых белых бронепоезда «Князь Пожарский» и «На Москву». Обладая более тяжелой артиллерией, они вели огонь с дистанции, не доступной 3-дм артиллерии «Имени Худякова». Поэтому А. Г. Железняков спешно вышел из боя. Отход А. Г. Железнякова прикрыл тяжелый бронепоезд «Память Иванова». По калибру артиллерии он был равен бронепоездам противника, но значительно превосходил их выучкой своих флотских комендоров. Уже через две-три минуты матросы «Памяти Иванова» накрыли «Князя Пожарского», нанеся ему серьезные повреждения. Не выдержав плотного огня, оба бронепоезда противника ушли к Екатеринославу.

Последующие трое суток бронепоезд «Имени Худякова» не выходил из боя. За это время оперативная ситуация еще более ухудшилась. 25 июля А. Г. Железняков вывел бронепоезд из боя, чтобы пополнить боезапас и исправить повреждения. Из воспоминаний Е. Н. Винды:
«Все были замученные, грязные. Привели себя в порядок. Бойцы настолько изнемогли от жары в накаленном бронепоезде, что не захотели даже ужинать в вагонах: вытащили столы, установили их на берегу пруда».
Утром 26 июля бронепоезд снова затребовали в связи с атакой белых. Дело осложнялось тем, что белые вышли в тыл у станции Верховцево. Станция и скопившиеся на ней эшелоны оказались отрезанными от главных сил и подверглись обстрелу.

Срочно выдвинутые туда бронепоезда «Память Иванова» и «Имени Ворошилова» отвлекли на себя внимание вражеской артиллерии и дали возможность эшелонам выйти со станции по направлению Пятихаток. Но Верховцево удержать не удалось. В результате сразу три бронепоезда красных «Буря», «Смерть Директории» и «Имени Худякова», находившиеся южнее, оказались заблокированными.

Команды двух блокированных бронепоездов, сняв пулеметы, взорвали матчасть и двинулись по степи в расположение своих войск. Так же хотела поступить и команда «Имени Худякова», но А. Г. Железняков настоял на том, что надо пробовать прорваться. Бронепоезд пошел на прорыв при почти израсходованном боезапасе. Расчет А. Г. Железнякова строился на внезапности и на том, что противник еще не успел разобрать железнодорожное полотно. К станции Верховцево бронепоезд подошел скрытно, а затем на полном ходу ворвался на станцию, ведя огонь из всех пулеметов, так что в кожухах кипела вода. Однако казаки выкатили орудие, чтобы уже в упор расстрелять приближающийся бронепоезд. В этот критический момент Железняков по грудь высунулся из рубки командного поста лобовой бронеплощадки. Стреляя из двух револьверов, он положил орудийную прислугу на землю. Бронепоезд стремительно проскочил станцию, когда А. Г. Железняков получил смертельное ранение в спину. Согласно воспоминаниям Е. Н. Винды, когда бронепоезд удалился от Верховцево на безопасное расстояние, А. Г. Железнякова нашли
«сжимающим руками рукоятки револьверов, лежащим без сознания на полу командного наблюдательного поста в луже крови».
Долгое время ходила легенда, что бронепоезд Железнякова не просто проскочил через станцию, но попутно освободил группу приговоренных к расстрелу красноармейцев. Однако в реальности этого не было. Весь бой занял несколько минут.

Согласно другой легенде, когда матросы подняли на руки своего командира, тот очнулся и сказал свои последние слова: «Бронепоезд не сдавать! Да здравствует революция! Да здравствует советская социалистическая Россия!»

Из воспоминаний командира бронепоезда «Память Иванова» матроса А. П. Цупова-Шапильского:
«Наблюдатели заметили, что на станции Верховцево поднялась какая-то суета. Неожиданно для нас на путях стали рваться снаряды – кто-то обстреливал станцию с противоположной стороны. Нам не пришлось долго гадать, кто стреляет. Опыт войны на рельсах подсказывал: с другой стороны станции пошел на прорыв один из наших бронепоездов, отрезанный неприятелем. Чтобы выручить товарищей, я приказал усилить огонь по вражеским батареям до предела, чтобы отвлечь их внимание от прорывающегося бронепоезда. Не прошло и нескольких минут, как со стороны Верховцево на полном ходу выскочил состав. Мы узнали бронепоезд имени Худякова. Поравнявшись с нами, состав затормозил, из паровозной будки высунулся бледный машинист, крикнул хрипло: «Железняков тяжело ранен… Боимся за его жизнь… Придется идти к Пятихаткам, там есть врачи…»
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матрос-партизан Железняк (4)

Новое сообщение ZHAN » 08 авг 2021, 16:38

Из воспоминаний Е. Н. Винды:
«Вдруг кто-то крикнул: «Бронепоезд идет!» И те немногие, кто оставался на базе, бросились навстречу бронепоезду, который подошел почти вплотную. Бойцы молча выскакивали из бронированных вагонов. Стояла какая-то странная тишина. И вдруг я увидела, что навстречу мне на окровавленном брезентовом плаще четыре бойца несут смертельно бледного Анатолия. Весь его костюм – открытый френч и бриджи – был пропитан кровью. Он нашел силы, чтобы улыбнуться мне, но говорить уже не мог».
Раненого перенесли в вагон базы, и фельдшер оказал первую медицинскую помощь. Бронепоезд пошел к Пятихаткам. Там Железнякова перегрузили в санитарный поезд, где наконец-то провели врачебный осмотр. С момента ранения прошло уже шесть часов. Перед самым отправлением поезда на Киев Железняков скончался в результате внутреннего кровоизлияния.

По воспоминаниям Е. Н. Винды, в Пятихатках бронепоезд получил распоряжение выдвинуться к фронту, а она повезла тело Железнякова санпоездом в Киев. Ночью на станции Александрия в вагоне появился некто
«вооруженный с ног до головы… в бурке и папахе…отрекомендовался старым боевым товарищем Анатолия… сказал, что завтра выезжает специальным поездом в Киев для доклада и довезет… всех нас, а оттуда будет уже легче двигаться в Москву. Из города вызвали врачей, чтобы приготовить тело Железнякова к далекому пути. Анатолия одели в штатский костюм, который он взял с собой из Одессы; морской формы у него с собой не было, а военный костюм, который он носил в бронепоезде, пришлось выбросить, настолько он был пропитан кровью. Железняков лежал на столе в зале вокзала, прикрытый красными знаменами, а мимо него все шли и шли делегации воинских частей, стоявших тогда в Александрии, и даже частей, проезжавших или проходивших мимо этой станции. На другой день наш поезд отошел в Киев».
В Киеве Железнякова уложили в цинковый гроб. По одной из версий, погибшего повезли в Москву по приказу его старого недруга Н. И. Подвойского. По другой, распоряжение о месте захоронения А. Г. Железнякова дал лично Л. Д. Троцкий. Как бы то ни было, но Железнякова собирались хоронить в столице первого пролетарского государства как эпохальную историческую личность. Мертвый бунтарь и анархист был уже не опасен, а его популярность при правильном ее использовании еще могла пригодиться.

Однако вдова погибшего Е. Н. Винда, не считаясь с официальной версией, утверждает: решение хоронить Железнякова в Москве приняла она в Пятихатках лично, мотивировала тем, что это его родина. Встречается и еще одна версия: желание быть захороненным в случае чего рядом с фронтовым другом В. И. Киквидзе Железняков якобы высказал в одном из своих писем к еще здравствующему Киквидзе, после своего бегства из Елани в Одессу.

2 и 3 августа 1919 года газета «Правда» в двух выпусках опубликовала некролог следующего содержания:
«В бою с белогвардейскими бандами Деникина на Украинском фронте погиб смертью славных командир бронепоезда имени тов. Худякова известный революционер Железняков Анатолий Григорьевич».
В Москве с Киевского вокзала гроб с телом покойного перевезли в здание Дома анархии на нынешнем Ленинградском проспекте. При этом гроб с телом А. Г. Железнякова везли на броневике в сопровождении большого числа матросов, боевых друзей, товарищей, знакомых и родственников. Похороны состоялись 3 августа 1919 года на Ваганьковском кладбище. Похоронили А. Г. Железнякова рядом с его другом В. И. Киквидзе. Эпитафию на его могилу написал… К. Е. Ворошилов:
«Имена таких народных героев, как Чапаев, Щорс, Руднев, Пархоменко, Лазо, Дундич, матрос Железняков и многих других, будут постоянно жить в сердцах поколений… Они вдохновляют нашу молодежь на подвиги и героизм и служат прекрасным примером беспредельной преданности своему народу, Родине и великому делу Ленина».
На траурной панихиде рядом с красными большевистскими знаменами развевались черные знамена анархистов. А во время прощания с Железняковым в Доме анархии кто-то громко крикнул:
«Анархисты доказали, что могут умирать за большевиков. Пусть теперь большевики докажут, что могут жить с анархистами!»
Классическую трактовку обстоятельств гибели А. Г. Железнякова описала первой украинская газета «Вісті» от 29 июля 1919 года:
«26 июля в 3 часа дня, когда бронепоезд пробился через станцию Верховцево на Екатеринославском фронте, тов. Железняков, который был со всех сторон окружен, отбивался, как лев, от наседавших на него врагов. Увидев казачьего офицера-артиллериста, который намеревался пробить броню, тов. Железняков высунулся из командной башни, застрелил артиллериста. Еще момент – и пуля в спину подкосила тов. Железнякова. Пуля прошла навылет. Падая, он передал командование своему помощнику, дав ему некоторые боевые распоряжения. Бронепоезду удалось пробиться, и раненый был доставлен в санитарный поезд, чтобы ехать в Кременчуг, но кровотечение стало настолько сильным, что тов. Железняков в 9 часов умер. Умирая, раненый сказал: «Я чувствую, что умираю, но смерть не страшна, мне только больно, что к вам придет эта сволочь – белогвардейцы» В этот момент музыка заиграла под окном «Интернационал». Раненый сделал последнее усилие и крикнул: «Да здравствует революция! Да здравствует Советская социалистическая Россия!».
Вдова погибшего Е. Н. Винда вспоминала о последних словах А. Г. Железнякова несколько по-иному:
«Я стояла в дверях купе, где лежал Анатолий; несколько врачей стояли возле него и собирались начать осмотр. Анатолий опять полубессознательно сказал что-то по адресу машиниста. Раздался третий звонок. В это время под окном послышалось пение «Интернационала». Это пела проходившая мимо воинская часть. Анатолий неожиданно приподнялся на локтях и, глядя невидящими глазами куда-то вдаль, хриплым голосом, но внятно произнес: «Да здравствует революция, да здравствует Советская социалистическая Россия! И упал на подушку».
Современный историк и биограф А. Г. Железнякова С. Ромадин пишет так:
«Потом «выяснилось», что первые слова в последнем монологе героя: «Бронепоезд не сдавать!», что вполне может означать – его застрелили еще до начала прорыва бронепоезда через Верховцево. Другим нравилось рассказывать, что только на базе сознание вернулось к пламенному революционеру и то на миг. Но бесстрашный героический борец за счастье народа все же успел крикнуть: «Да здравствует революция!». Не знаю кому как, но эволюция анархиста-разбышаки, а, в принципе, хорошего парня, под воздействием мудрых товарищей-большевиков, в высоко сознательного борца за советскую социалистическую государственность – умиляет. Не то, что Нестор Иванович несмышленый – социализм без Советов и партий, не говоря уж о большевиках!»
Что касается бронепоезда «Имени Худякова», то он ненадолго пережил своего командира. Прикрывая очередной отход армии, бронепоезд снова оказался в окружении. На этот раз вести его на прорыв было уже некому. Поэтому команда взорвала бронепоезд и вышла из окружения пешком. Впоследствии вышедшие из окружения вооружили импровизированный бронепоезд, назвав его «Имени Железнякова». Новый бронепоезд воевал в бригаде хорошо знавшего погибшего – Г. И. Котовского.

Но, как оказалось, со смертью А. Г. Железнякова все обстояло не так просто. По воспоминаниям Е. Н. Винды, по заключению фельдшера, который первым осматривал рану Железнякова, выстрел был произведен с короткой дистанции, а найдена пуля была револьверной. Это значило, что А. Г. Железнякова, возможно, убил кто-то из своих.

Из воспоминаний Н. Улановской:
«Я приехала в Николаев, когда Железнякова уже убили, а Алеша (муж Н. Улановской) стал заместителем нового командира бронепоезда. Есть версия, что убили Железнякова большевики: к тому времени, когда он попал на юг, после Октября, у них были с ним счеты как с анархистом, его объявили вне закона. Но Железняков умел воевать, значит, мог принести пользу. Заместителем ему дали большевика, после гибели Железнякова он стал командиром, но бойцы его не любили. Железняков ему сказал перед смертью: «Если хочешь, чтобы все не развалилось, сделай Алешу своим заместителем». Есть основания считать, что этот большевик его и застрелил, смертельно ранил в спину во время боя. А Железняков умер, убежденный, что в него попала вражеская пуля».
Впрочем, прямо имя потенциального убийцы А. Г. Железнякова осторожная Н. Улановская так и не назвала. Однако известно, что после смерти А. Г. Железнякова команду бронепоезда возглавили матросы А. Романов и И. Просин. Впоследствии именно И. Просин и стал командиром бронепоезда «Имени Железнякова». Значит, если верить Н. Улановской, Железнякова убил именно И. Просин или же кто-то из двоих.

Анархист В. М. Волин в конце 30-х годов вспоминал:
«Отправляясь из Петрограда на фронт, прощаясь со мной и зная, что, будучи анархистом, он (А. Г. Железняков) мог ожидать от большевиков всего, чего угодно, Железняков сказал мне буквально следующее: «Что бы ни произошло и что бы обо мне не говорили, знай, что я – анархист, что я буду сражаться как анархист, и, если такова моя судьба, умру как анархист». И он попросил меня, если не останется в живых, разоблачать ложь большевиков».
Современный историк и биограф А. Г. Железнякова С. Ромадин пишет:
«Анализируя особенности устройства БПл и состав БЧ, осмелюсь предположить: выстрел Железнякову в спину был сделан прямо в БПл под грохот десятка одновременно работающих пулеметов и всецелой концентрации внимания экипажа на противнике, когда он начал подниматься в башню КНП или уже в ней находился. В последнем случае только половина торса располагается в башне, причем достаточно свободно, что бы стоящий рядом поднял револьвер и смог всадить пулю почти в упор выше нижнего среза цилиндра башни КНП. А там пусть разбираются, если захотят, куда во время отчаянного боя влетела пуля-дура в смотровую щель или в открытый люк. О том, что Железнякова убрали, многие догадывались сразу, но это просто не афишировали. Более того, имелся конкретный подозреваемый»…
Напомним, что А. Г. Железняков погиб 26 июля 1919 года. Незадолго до того в Харьковской ЧК было расстреляно сразу несколько махновских командиров-анархистов. А через несколько дней после гибели А. Г. Железнякова без суда был расстрелян его хороший товарищ – комбриг Приднепровской бригады, бывший гражданский матрос национал-коммунист А. С. Богунский. Еще через две недели при невыясненных до конца обстоятельствах погибли два других известных украинских комбрига – левые эсеры Т. В. Черняк и В. Н. Боженко и начдив левый эсер Н. А. Щорс. Можно вспомнить и странную смерть несколькими месяцами ранее комдива В. И. Киквидзе… Практически все матросы, включая П. Е. Дыбенко, Н. А. Ховрина и Малькова, были уверены, что заказчиком убийства А. Г. Железнякова являлись К. Е. Ворошилов и Н. И. Подвойский. Организатором же убийства многие считали тогда начальника Особого отдела 14-й армии, не называя при этом его имени.

Поэтому «Таинственную гибель» А. Г. Железнякова следует рассматривать не как отдельный факт, а в контексте тогдашней борьбы большевиков с идеологией анархизма и начавшимся открытым уничтожением ее сторонников, как попутчиков уже свое на дело революции отработавших. Говоря современным языком, А. Г. Железняков, как его друг В. И. Киквидзе, Н. А. Щорс и многие другие, были типичными «полевыми командирами» партизанско-анархистского толка. На первом этапе Гражданской войны они были на своем месте и в них очень нуждались. Но с переходом Красной армии на регулярную основу «полевые командиры» (атаманы) стали приносить больше вреда, чем пользы. А так как арестовывать и расстреливать их ввиду большой популярности было нельзя, поэтому излишне самостоятельных и своенравных «полевых командиров» начали убирать «шальными пулями». Такова закономерность любой гражданской войны. Именно так убирались, уже в наше время в Донбассе, многие «полевые командиры» первых ополченческих формирований 2014–2015 годов.

К удивлению руководителей советской власти, оказалось, что после окончания Гражданской войны посмертная популярность А. Г. Железнякова еще более возросла, чем была при его жизни. Образ бесстрашного и обаятельного героя-анархиста, который мог запросто разогнать Учредительное собрание России и совершать головокружительные побеги из тюрем, быть неуловимым подпольщиком и храбрым командиром бронепоезда, помнили не только ветераны Гражданской войны. Образ Железнякова стал символом целого поколения, образцом для подражания послевоенной комсомольской молодежи.

Но допустить, чтобы комсомольцы брали пример в жизни с анархиста, пусть даже и погибшего за советскую власть, было нельзя. Поэтому А. Г. Железнякова начали задним числом срочно перекрашивать из закоренелого анархиста в идейного большевика. Советскую печать заполонили статьи, в которых легендарный матрос Железняк представал настоящим большевиком. К кампании по «посмертному обольшевичиванию» А. Г. Железнякова подключились и деятели партии. Так Ф. Ф. Раскольников, знавший А. Г. Железнякова по Балтийскому флоту, в своих воспоминаниях утверждал, что, «хотя Анатолий и был анархистом, он практически ничем не отличался от коммунистов-большевиков». То же писали о А. Г. Железнякове П. Е. Дыбенко, П. Д. Мальков, К. Е. Ворошилов и многие другие, включая заклятого врага Железнякова Н. И. Подвойского.

Чем дальше шло время, тем образ А. Г. Железнякова легендировался все больше и больше. В 1938 году вместо скромного надгробья был установлен монументальный памятник из черного мрамора. Надгробную надпись редактировал лично К. Е. Ворошилов: «Герой гражданской войны Анатолий Григорьевич Железняков (партизан Железняк)».

Исполняя социальный заказ, композитор М. И. Блантер написал песню «Матрос-партизан Железняк» на стихи М. С. Голодного. Песня быстро обрела популярность и стала поистине народной:

…Сказали ребята:
«Пробьемся штыками,
И десять гранат – не пустяк!»
Штыком и гранатой
Пробились ребята…
Остался в степи Железняк.
В степи под Херсоном
Высокие травы,
В степи под Херсоном – курган
Лежит под курганом,
Заросшим бурьяном,
Матрос Железняк – партизан…

Чем дальше, тем больше имя А. Г. Железнякова обрастало легендами, превращая матроса-анархиста в эпического героя. Память о А. Г. Железнякове с годами не только не потускнела, а, наоборот, приобрела поистине всенародный характер. Разумеется, что свою лепту в это внес и советский агитпром, но заставить любить и помнить по приказу невозможно. Железняков был кумиром всех, от уголовников до пионеров. На строительстве Волго-Донского канала именем Железнякова зеки назвали свой землеройный снаряд. Имя Железнякова носили многие колхозы и пионерские дружины.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матрос-партизан Железняк (5)

Новое сообщение ZHAN » 09 авг 2021, 12:13

В годы Великой Отечественной войны имя Железнякова снова было на слуху по всей стране. Народный герой снова был востребован народом. Имя Железнякова носили несколько партизанских отрядов и целая беларуская партизанская бригада. Советские партизаны считали, что самым близким им по духу является именно знаменитый матрос-партизан Железняк.

Из газеты «Красный Балтийский флот»:
«Балтийцы! Бейте фашистов так же крепко и беспощадно, как бил всех врагов советской власти матрос Железняков!»
В 1941–1945 годах на Дунае и в Азовском море сражался с врагом монитор «Железняков».

Во время обороны Севастополя в 1941–1942 годах по просьбе матросов-черноморцев построенный на местном судоремонтном заводе бронепоезд назвали именем их любимого героя. Бронепоезд «Железняков» стал такой же легендой, как и человек, в честь которого он был назван. Паровоз и артиллерийская установка бронепоезда «Железняков» и сегодня стоят как памятник на привокзальной площади Севастополя.

В годы Великой Отечественной войны в составе Черноморского флота весьма успешно воевал эскадренный миноносец «Железняков», который участвовал в обороне Одессы и Севастополя, высаживал десанты при проведении Керченско-Феодосийской и Новороссийской десантных операциях, освобождал Николаев и Севастополь, принимал участие при высадке десанта в портах Констанца, Варна и Бургас. За мужество и героизм в боях против немецко-фашистских войск эсминец «Железняков» был награжден орденом Боевого Красного Знамени.

В послевоенное время в боевом строю Балтийского флота длительное время находился легкий крейсер «Железняков». В настоящее время в составе Черноморского флота России несет службу современный морской тральщик «Железняков».

Памятники матросу-анархисту А. Г. Железнякову и сегодня стоят на его малой родине в селе Федоскино Дмитровского района Московской области, в подмосковных городах Долгопрудном и Ногинске, в Кронштадте и Челябинске. Имя Железнякова носят бульвар в Москве, улицы в Санкт-Петербурге, Красноярске и других городах.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросы-атаманы

Новое сообщение ZHAN » 10 авг 2021, 10:41

Среди матросов, для которых идейные соображения не играли никакой роли, зато была важна личная власть и жажда наживы, наиболее характерным представителем являлся матрос-безыдейник И. Т. Струк.
Изображение

Печально знаменитый диктатор «Чернобыльской округи» атаман И. Т. Струк происходил из крестьян Чернобыльского уезда, окончил земскую школу. В 1912 году был призван на Балтийский флот и после учебного отряда служил на императорской яхте «Штандарт», где здоровался за ручку с Николаем II и членами императорской семьи. В 1916 году, как грамотный, он добровольно поступил в юнкерскую школу. После ее окончания служил в береговых частях Балтийского флота.

После Октябрьской революции И. Т. Струк уехал на Киевщину, где организовал отряд «вольного казачества». В ноябре 1918 года И. Т. Струк оказывается во главе большого повстанческого отряда, насчитывавшего около двух тысяч повстанцев, и борется против гетмана Скоропадского. Отряд Струка совершает налеты на Овруч и Чернобыль. Позже атаман Струк отказался подчиняться приказам Директории и был арестован Петлюрой за погромы и разбои…

Обидевшись на Петлюру, И. Т. Струк в феврале 1919 года начал переговоры с командованием Красной армии о включении его отряда в состав советских войск. Переговоры заканчиваются успешно, и отряду И. Т. Струка присваивается наименование 20-й советский полк. Но «роман» с советской властью длился недолго, и уже в марте 1919 года И. Т. Струк выступил против большевиков.

Образчиком политической мысли И. Т. Струка может считаться такое его заявление:
«Мои принципы: я партизан и повстанец матери-Украины, и защитник ее от грабителей, жидов и кацапов. Уничтожу всех, кто хотя бы в душе им сочувствует!»
Захватив Чернобыль, Струк перевешал местных большевиков и объявил себя командующим Первой повстанческой армией, попутно проводя, по своему обыкновению, еврейские погромы в Чернобыльском и Радомышленском уездах. Пиком погромной волны на севере Киевщины стала середина апреля 1919 года. Очевидец чернобыльской трагедии 1919 года пишет:
«Бандиты с голыми шашками носят тюки и драгоценности… каждого попадающегося молодого еврея принимают за коммуниста и убивают. Бандиты расхаживают по городу, грабят и ведут к реке… (где топили свои жертвы)».
Однако в чернобыльских лесах Струку было уже тесно, и в апреле 1919 года он решил замахнуться на советский Киев. Вообще обладание Киевом являлось главной мечтой И. Т. Струка. Крестьянский сын, в «царствовании на Киеве» он видел главный смысл своей жизни. В одну из ночей бандиты Струка просочились в предместья Киева. Но развить свое наступление на центр города струковцы не смогли, так как увлеклись грабежом евреев на Подоле и были выбиты из города.

Однако мечту овладеть Киевом Струк не оставил. И в сентябре 1919 года он снова появился в предместьях Киева. Но заскочив на Подол, банда Струка, как и в прошлый раз, начала грабить и громить евреев. И опять дальше этого дело не пошло. Поняв, что одному против Советов не удержаться, И. Т. Струк начал лихорадочно искать нового союзника. Вскоре он подписал договор о вхождении Первой повстанческой украинской армии, в которой к тому времени было полторы тысячи человек, в состав армии генерала А. И. Деникина. Вряд ли Деникин был в восторге от такого нового союзника, но на войне, как на войне…

Согласно договоренности, И. Т. Струк был обязан держать общий фронт от Десны до Днепра, а также принимать участие в совместных наступательных операциях. Но по-настоящему воевать за белых Струк не собирался. В октябре 1919 года, воспользовавшись борьбой белых и красных за Киев, банда И. Т. Струка снова ворвалась в киевские предместья. Как всегда, струковцы, по традиции, первым делом бросились грабить Подол и Куреневку. Но на этот раз их поддержали белые части, и Киев был взят.

Имеется информация, что за взятие Киева И. Т. Струк был награжден офицерским Георгиевским крестом 2-й степени и удостоен чина полковника. Это не соответствует истине. Дело в том, что в Добровольческой армии и Вооруженных силах Юга России этот орден не вручался. А. И. Деникин справедливо считал, что высокий и благородный статус награды не соответствует кровавым реалиям братоубийственной войны. Но даже если бы данным орденом и награждали, то все равно получить 2-ю степень ордена Святого Георгия, не имея двух низших степеней, И. Т. Струк тоже не мог. Кстати, за все годы Первой мировой войны 2-ю степень ордена Святого Георгия имели всего четыре человека – генералы Н. Н. Юденич, Н. И. Иванов, Н. В. Рузский и великий князь Николай Николаевич (младший). Эта степень ордена давалась исключительно генералам и только за выдающиеся победы. Ну, а И. Т. Струк, с его еврейскими погромами на Подоле, в эту плеяду явно не вписывался.

Большое сомнение вызывает и его производство в полковники. Скорее всего, в данном случае перед нами легенда, сочиненная самим Струком. Кто мог помешать бывшему матросу нацепить себе на грудь георгиевскую звезду и полковничьи погоны на плечи! Повидав в свое время на императорской яхте множество усыпанных орденами генералов и адмиралов, Струку, возможно, уж очень хотелось быть похожим на них.

Зато струковцы получали от штаба белогвардейцев Киевского округа ежемесячную плату, однако сохранили за собой свое желто-блакитное знамя. Струк обязался держать общий фронт с белыми от Десны до Днепра, принимать участие в совместных наступательных операциях. Доподлинно известно и то, что А. И. Деникин, за участие И. Т. Струка во взятии Киева, закрыл глаза на все его предшествующие погромы и бесчинства. Более того, этим он негласно благословил струковцев на новые грабежи. Поэтому, едва Киев был очищен от красных, струковцы учинили в городе новый неслыханный грабеж. Более того, Струк начал практиковать систему заложников. Состоятельных евреев приводили к нему в штаб, и, если в назначенное время не предоставлялся выкуп, их тут же «пускали в расход».

Вот что писал современник событий В. Шульгин:
«По ночам на улицах Киева наступает средневековая жизнь. Среди мертвой тишины и безлюдья вдруг начинается душераздирающий вопль. Это кричат евреи. Кричат от страха… В темноте улицы где-нибудь появится кучка пробирающихся вооруженных людей со штыками, и, увидев их, огромные пятиэтажные и шестиэтажные дома начинают выть сверху донизу… Целые улицы, охваченные смертельным страхом, кричат нечеловеческими голосами, дрожа за жизнь… Это подлинный, невероятный ужас, настоящая пытка, которой подвержено все еврейское население».
Размеры и последствия киевского погрома в точности установить не удалось. Белогвардейская пресса называет цифры в 100–130 расстрелянных, убитых, погибших и умерших от ран. Еврейские источники говорят о «500 погибших и десятках изнасилованных».

В декабре 1919 года военное счастье изменило деникинцам и струковцам. Красная армия выбила их из Киева. Отступая вместе с белыми, 15 января 1920 года И. Т. Струк со своей бандой оказался в Одессе. Командующий белыми войсками в городе генерал Н. Н. Шиллинг, зная о повадках «союзника», запретил Струку самовольные реквизиции и погромы в Одессе. К этому времени банда Струка в Одессе насчитывала около трех тысяч человек.

В феврале 1920 года, после эвакуации Одессы, Струк ушел со своим отрядом к румынской границе и укрывался некоторое время в плавнях Днестра. Договорившись с румынами, И. Т. Струк прошел по их территории, вывел отряд обратно на Украину и с боями вернулся в Чернобыльский уезд.

В мае 1920 года он оказал поддержку штурмующим Киев польским войскам Пилсудского, который при содействии Петлюры взял город. После поражения поляков в боях с РККА банда И. Т. Струка отступила к польской границе. На борьбу со струковцами на этот раз были брошены крупные силы красных, в том числе и Днепровская флотилия. Однако Струк, обойдя всех, опять прорвался в родной Чернобыль.

Последний документированный еврейский погром был устроен там Струком в октябре 1922 года. При погроме погибло 80 евреев. Впрочем, к этому времени его банда сократилась до нескольких десятков человек. После этого И. Т. Струк бежал в Чехословакию, где безбедно жил до самой своей смерти в 1969 году. Следует признать, что судьба бывшего матроса и атамана И. Т. Струка была куда более счастливой, чем у большинства его подельников.

Атаман И. Т. Струк стал антигероем атаманщины, персонификацией предательства и жестокости, «кровавым демоном Полесья». Для еврейского населения этот малограмотный атаман из «медвежьего угла» был ужасен и страшен своей маниакальной кровожадностью и жаждой наживы. Пожалуй, ни один из украинских «неконтролируемых атаманов» не стремился уничтожать евреев так, как это делал Струк. А уж своих «хозяев» он менял постоянно: поляков и англичан, галичан и красных, белых и савинковцев.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросы-атаманы. Маруся

Новое сообщение ZHAN » 11 авг 2021, 12:07

Одним из повстанческих отрядов, состоявшим преимущественно из матросов, руководила знаменитая анархистка М. Г. Никифорова (атаманша Маруся, как звали ее в народе). В 1905 году стала анархисткой-террористкой. Неоднократно участвовала в терактах «безмотивников».

Идеологи этой группы предлагали истреблять всех, у кого есть сбережения в банках, всех, кто носит дорогую одежду и обедает в ресторанах. Врагами свободы они объявляли не только капиталиста, но и рабочего, создающего его богатство и силу, интеллигенцию «как класс паразитов», а союзниками – уголовников «как разрушителей общества».

В 1908 году М. Г. Никифорова была арестована и получила 20 лет каторги. Бежала из тюрьмы. Перебралась в США, оттуда в Европу. В Испании участвовала в терактах. Во Франции поступила ученицей в студию скульптура О. Родена. С началом мировой войны М. Г. Никифорова поступила в офицерскую школу в Париже. В 1917 году вернулась в Россию.

В октябре 1917 года М. Г. Никифорова выступала перед революционными матросами в Кронштадте, призывая к «безмотивному» террору и к уничтожению государственных учреждений. Еще в период июльского кризиса 1917 года она с группой петроградских анархистов смогла поднять кронштадтских матросов на вооруженную демонстрацию в столице.

В конце 1917 года большевистские «красные» войска, которыми командовали М. Муравьев и В. А. Антонов-Овсеенко, развернули наступление на Украину, стремясь свергнуть Центральную раду. Левые Александровска решили помочь русским большевикам. 4–5 января 1918 года они подняли в Александровске восстание. Однако через два дня Александровск уже штурмовали казаки, рвавшиеся с фронта на Дон. Большевики, опасаясь, что казаки присоединятся к антисоветскому восстанию на Дону, решили не пропускать их вооруженные части на родину.

Зимой – весной 1918 года М. Г. Никифорова во главе отряда Черной гвардии, основу которого составляли черноморские и балтийские матросы, советизировала юг Украины, где затем начала борьбу с германскими войсками. При этом ее отряд активно взаимодействовал с другими матросскими отрядами, особенно с отрядом матроса-анархиста А. В. Полупанова, который ей очень симпатизировал. Вместе с отрядами Н. И. Махно и матроса Н. Боборыкина М. Г. Никифорова отбила у казаков город Александровск. Участвовала в установлении советской власти в Крыму, в боях с отрядами крымских татар.

Под ее руководством матросы вынесли резолюцию о поголовном истреблении буржуазии и перешли от слов к делу. Только в Севастополе и Феодосии было зверски убито более 500 человек. М. Г. Никифорова разграбила Ливадийский дворец и расстреляла несколько десятков офицеров. В Севастополе матросы атаманши Маруси освободили несколько матросов-анархистов, которые были арестованы за то, что с балкона гостиницы бросали бомбы в толпу. Впоследствии отряд Никифоровой, который постоянно пополнялся матросами-анархистами, довольно успешно воевал с германскими войсками на юге Украины.

М. Г. Никифорова являлась землячкой, предшественницей, а затем и сподвижницей Н. И. Махно. Ее взгляды, как и взгляды Н. И. Махно, отличал анархизм «не по убеждению, а по характеру».

Подчиненные Никифоровой в мемуарах советского периода выглядели примерно следующим образом:
«По одежде, будто моряки с военных кораблей, но до того волосатые, что бескозырки с ленточками выглядели на их головах какими-то игрушечными. И уж что-то волчье было в их повадках и взглядах».
Анархисты М. Г. Никифоровой были склонны пускать «красного петуха жидкам» и не против «всех девок перемять». Такое поведение отряда вызвало недовольство советских властей (в том числе «сознательных матросов» отряда И. Матвеева в Северной Таврии). Сама М. Г. Никифорова получила прозвище «черная тень Революции».

Вот описание поэтом М. Волошиным анархистки М. Г. Никифоровой:
«По улице с бешеной скоростью мчится экипаж. Небрежно развалясь, сидит в нем молодая брюнетка в залихватски одетой набекрень кубанке, рядом, повиснув на подножке, плечистый парень в красных гусарских рейтузах. Брюнетка и ее телохранители увешаны оружием. Чего здесь только нет! Сабли, маузер в деревянной кобуре, ручные гранаты…»
Весьма наглядный пример действий и вида анархистов дают воспоминания одного из очевидцев событий весны 1918 года в Ростове-на-Дону:
«В эти дни горячка организации органов власти и в то же время появление анархистов. Маруся… Испанцы в длинных волосьях и в черных пелеринах… Из-за поясов торчат дула больших кольтов и, рукоятками кверху, в карманах бомбы. К этим налетным друзьям присоединились некоторые братишки в клешах с золотыми браслетами на руках, сжимавших чудодейственную «бутылочку»…

Братишки, сторонись! Клеш в цилиндре тащит за собой Максимку и устанавливает на углу Таганрогского.

– Наша взяла!

– Оцепили?

– Готово!

– Та-та-та-та…

– По Донскому областному исполкому!

– Готово!

– Крой их!»
Поведение матросского отряда М. Г. Никифоровой (прежде всего, его самостоятельность) вызвало недовольство советских властей. Особенно большую огласку получила устроенная ею бойня в Елизаветграде (более двухсот убитых и раненых горожан). Местного военного начальника, полковника Владимирова, Маруся сама застрелила за отказ выдать анархистам ключи от военных складов. Жители уездного Елизаветграда надолго запомнили «дружинников» Маруси, которые несколько дней терроризировали город, грабя и убивая «буржуев». Сама она, по показаниям очевидцев, грабила преимущественно кондитерские и магазины женского белья.

Из воспоминаний В. Чопа:
«…след Маруси обнаруживается на юге в марте 1918 г. когда она, высадив из эшелона конный десант, появилась в пределах Южной Таврии. Любившую внешние эффекты Марусю можно было наблюдать верхом на белом коне, в каракулевой кубанке, с папиросой в зубах. Походный строй ее отряда был зрелищем впечатляющим. Кони под одетыми в матросскую или целиком кожаную одежду анархистами были подобраны в масть: ряд вороных, ряд гнедых, ряд белых и снова – вороные, гнедые, белые. За всадниками гармонисты на тачанках, крытых коврами и мехами. Вид подобного благополучия, основанного на постоянных реквизициях, возбуждал негодование, и, скорее всего, откровенную зависть у красногвардейцев, называвших увиденное «собачьей свадьбой» и, по-видимому, другими, более крепкими выражениями».
В апреле 1918 года М. Г. Никифорова была арестована в Таганроге. Марусю пытались судить за бесчинства по отношению к населению, но за нее заступились Н. И. Махно и черноморские матросы-анархисты во главе с А. В. Мокроусовым и А. В. Полупановым, а также командующий Украинским фронтом В. А. Антонов-Овсеенко, имевший в 1917 году тесные связи с революционными матросами. Суд признал М. Г. Никифорову невиновной и вернул ее отряду оружие. В мае 1918 года отряд Маруси наводил ужас на буржуазию Ростова-на-Дону и Новочеркасска, тревожа местных большевиков своей бесконтрольностью и жестокостью.

Летом 1918 года Марусин отряд воевал против белоказаков у Брянска и Саратова и с советскими войсками у Царицына и Воронежа. В Елизаветграде Маруся вошла в конфликт с местным Советом и при поддержке своего приятеля, матроса-анархиста А. В. Полупанова, приказала расстрелять Совет из орудий… Современники вспоминали о матросах М. Г. Никифоровой так:
«С дамскими золотыми браслетами на руках и экзотических «испанцев» – анархистов в черных пелеринах, с длинными волосами, что пугали своим видом обитателей русских уездных городков».
В сентябре 1918 года Маруся была арестована и под конвоем вывезена в Москву. Местные чекисты не решились расстрелять на месте «героиню революции», лично знавшую В. И. Ленина еще по «парижскому сидению» в уютных кафе. В январе 1919 года Ревтрибунал Республики приговорил ее к…
«лишению на шесть месяцев права занимать ответственные командные посты в РСФСР».
Тогда же за «особые заслуги» М. Г. Никифорова избирается в секретариат Всероссийской федерации анархистов-коммунистов. После этого М. Г. Никифорова вступила в резкую конфронтацию с большевиками вплоть до активного участия в создании террористической группы «Анархисты подполья», которая осуществила взрыв Московского комитета РКП(б) 25 сентября 1919 года.

Вскоре она снова возвращается на Украину, где восстанавливает свой отряд, сражается под Одессой против белых, в Харьковской и Екатеринославской губерниях против петлюровцев, захватывает Екатеринослав, занимается грабежами. В марте 1919 года со своим отрядом М. Г. Никифорова вступает в армию Махно. Официально занималась пропагандой и просвещением бойцов, контролировала медицинскую помощь, а неофициально командует конным партизанско-террористическим отрядом, состоявшим из преданных матросов-«черногвардейцев».

Разочаровавшись в Махно, тайно перебралась в Москву, где пыталась организовать покушение на В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого, а также взорвать Кремль. Заговор провалился, часть анархистов была арестована и расстреляна. М. Г. Никифорова же бежала с мужем в Крым, где пыталась организовать убийство генерала А. И. Деникина, но была разоблачена белой контрразведкой и повешена в Севастопольской тюрьме.

По мнению историка М. А. Елизарова, судьба М. Г. Никифоровой в значительной степени отразила конфликт большевиков с матросами-анархистами – участниками Октябрьской революции.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросы-атаманы. Сансо и прочие

Новое сообщение ZHAN » 12 авг 2021, 10:52

Говоря об атаманах-матросах, следует вспомнить и матросскую банду под началом некого матроса Петра Сансо. Эта банда за две недели весны 1918 года собрала миллион с лишним рублей золотом «контрибуций» в Брянске, Унече и Клинцах, Матросы-анархисты (а, по существу, уже не анархисты, а обычные бандиты) занимались тем, что отобрали у населения золотые и серебряные вещи. Предложение отправиться на фронт матросы Сансо отклонили «по этическим соображениям», заявив, что они не могут убивать «бессознательного немецкого солдата» и… поехали в Москву прогуливать награбленное. О дальнейшей судьбе этого отряда и его атамана ничего неизвестно.

Большинство из бандитских матросских отрядов, подобных отряду П. Сансо, большевикам рано или поздно, но все же удавалось разоружать и расформировать. Остальные обычно уходили под руку более влиятельных атаманов, типа Махно, Струка или просто уничтожались.

Известным атаманом-безыдейником был и бывший черноморский матрос А. Келеберда. Никаких идейных принципов у него не было, просто грабил и убивал. Атаман А. Келеберда был менее удачлив, чем его коллега И. Т. Струк. Он был застрелен в пьяной драке своим соратником, неким матросом Дынькой. После смерти А. Келеберды банду возглавил еще один матрос Нагорный (Савченко), который вначале решил примкнуть к Петлюре, а потом по примеру Струка начал самостоятельно бандитствовать на Украине. Причем бандитствовал матрос Нагорный весьма долго – до 1923 года, пока не был захвачен в засаде чекистами и расстрелян.

Среди возникших в это время на Украине многочисленных крестьянских повстанческих «республик» (обычно объединяющих не более нескольких сел), так называемую «Дерманскую республику» возглавляли черноморские матросы-анархисты Деревенко и Галата, а так называемую «Летичевскую республику» – матрос-анархист Романенко. Любопытно, что некоторые бывшие матросы стали на Украине начальниками крупных петлюровских частей, в частности матросы Письменный и Грызло.

К началу 1922 года большевики сумели разгромить 80 % всех повстанческих отрядов. Весной 1922 года, после серии провалов подпольных повстанческих структур, чекистами были ликвидированы отряды ряда атаманов, в том числе и бывшего матроса-балтийца под кличкой Неукротимый.

Но, несмотря на изменения «общей тактики», часть атаманов продолжала из базовых районов совершать рейды в другие регионы. Голод в родных селах толкал атаманов направлять свои отряды в рейды «в чужие края за прокормом». К этому времени повстанческие, маневренные отряды передвигались на тачанках и конях. Такие группы имели шанс выжить только в степных районах. Так, под Елизаветградом до середины 1922 года действовала банда бывшего матроса по кличке Черный Ворон… А бывший матрос-анархист, взявший кличку в честь своего кумира А. Г. Железнякова – Железняк, с атаманом Завгородним летом 1922 года прошел совместным рейдом из Киевщины на Одесщину.

У повстанцев не осталось никаких надежд на победу, они были деморализованы арестами и военными неудачами. В 1921–1922 годах ЧК раскрыла и уничтожила последние базовые районы махновского и петлюровского повстанчества. Повстанцы, в том числе и еще остававшиеся в бандах матросы, массово расходились по домам. Отсутствие денег и оружия, ослабление эмиграционных повстанческих центров Савинкова, Петлюры, Махно были связаны с тем, что с лета 1922 года правительства Польши и Румынии отказались от широкой материальной и моральной поддержки атаманов.

К январю 1923 года повстанческое движение в СССР (кроме Северного Кавказа и Средней Азии, где матросов не было) было практически ликвидировано.

Одной из причин самоликвидации банд стал сильный голод, который привел к тому, что крестьяне не могли поддерживать бандитов продовольствием, фуражом, лошадьми (ситуацию не спасали даже открытые грабежи), обрекая их на расформирование или уход за границу. Матросы-атаманы и матросы-бандиты становились достоянием истории.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Атаман Григорьев и матросы

Новое сообщение ZHAN » 13 авг 2021, 12:38

Одним из наиболее известных бандитских атаманов Гражданской войны на юге России был атаман Н. А. Григорьев (бывший штабс-капитан царской армии).
Изображение

В 1918 году Н. А. Григорьев являлся одним из организаторов повстанческой войны против австро-германских оккупантов и армии Украинской державы в Елизаветградском уезде Херсонской губернии (1918). В ноябре – декабре 1918 года поддержал антигетманское восстание Директории УНР, с начала декабря 1918 по январь 1919 года Григорьев являлся начальником Херсонской дивизии УНР, а затем перешёл на сторону Красной армии, где последовательно занимал должности командира 1-й Заднепровской бригады 1-й Заднепровской Украинской советской дивизии, начдива 6-й Украинской советской дивизии.

В мае 1919 года Н. А. Григорьев поднял мятеж против советской власти. Разумеется, что его мятеж не мог обойтись без матросов.

Григорьевское движение, включавшее 20 отрядов численностью 17 тысяч человек, было одним из самих массовых антибольшевистских на Украине.

Что касается политических взглядов Григорьева, то в первые месяцы 1919 года выше иных он ставил взгляды левых эсеров. Такая идеология обусловила широкое участие в этом движении матросов, хотя здесь сыграл свою роль и регион – бывшая операционная зона Черноморского флота. Примечательно, что в это время неофициальным гимном григорьевцев стало матросское «Яблочко»…

Безусловно, большую роль в массовости григорьевского мятежа сыграл его знаменитый Универсал, в котором Григорьев, объявляя себя советским и социалистом, призвал к борьбе с большевистской политикой комбедов и ЧК на Украине. Высшими целями он считал мировую революцию и борьбу с буржуазией, по поводу которой он высказывал намерение «утопить всю эту сволочь в крови».

Части Григорьева благодаря повстанцам легко брали весной 1918 года созревшие для советской власти города. Так, 8 марта 1918 года Григорьев взял первый город на Черноморском побережье – Херсон, а 15 марта второй крупный город – Николаев. После этого флотский фактор вместе с матросским экстремизмом стали в григорьевском движении весьма заметными. Так, взятию Николаева (где накануне действовало одновременно пять властей: городская дума, Совет рабочих депутатов, комиссар дирректории, совет депутатов германского гарнизона и французский комендант!) предшествовали договорённости местного Совета с находившимися в городе около 10 000 немцами о добровольной их эвакуации на кораблях Антанты. Григорьев же, идя на конфронтацию с Советом, слал немцам, по словам Антонова-Овсеенко, «нелепые» ультиматумы с угрозами, требуя немедленной эвакуации, присоединения к всемирной революции и т. п. Это только провоцировало немцев на сопротивление, срывало организованную передачу имущества, которое бросалось бесхозным, и т. п.

В свою очередь, григорьевцев торопил сформированный после Херсона матросский анархический отряд, который решил во что бы то ни стало пробраться в город. Несмотря на всяческие препятствия Совета, боявшегося срыва договора с немцами и погромов, небольшая группа матросов сделала это (16 марта) и повела в городе дезорганизаторскую работу, освободив 200 уголовников. Вечером Совет, объявив город на военном положении, призвав рабочих к ружью, арестовал матросов и приготовился к отпору войск Григорьева. Но немцы к этому времени ушли, а с помощью прибывшего Скачко конфликт был урегулирован. При этом Григорьев продемонстрировал местному Совету стремление к «железной дисциплине», застрелив вожака-матроса в целях предотвращения погромов.

При этом Григорьев всячески стремился в Одессу, чувствуя там богатую добычу и отдых для своих потрепанных отрядов. В составе войск Григорьева, бравших Одессу, был отряд моряков при одном орудии и отдельные партизанские «морские сотни». Кроме того, во взятии Одессы участвовал неподчинённый Григорьеву крупный матросский отряд Карамышева, численностью 1–1,5 тысячи человек. Всего же матросов, скопившихся в районе Николаева, было несколько тысяч, и они составляли большинство в григорьевских войсках, бравших Одессу.

Именно матросы первыми и ворвались в Одессу 6 апреля, не обращая внимания на все договоренности об эвакуации с французским командованием. В радиограмме из Одессы от 7 апреля 1919 года о захвате города, опубликованной в газетах, сообщалось:
«После неимоверных усилий и жертв таврических матросов – французы, греки, румыны, тюркесы, добровольцы и прочие наши враги разбиты под Одессой трижды наголову, в страшной панике бежали, оставили колоссальные трофеи, которые не поддаются учету».
После столь легкого взятия Одессы и производства Григорьева в комдивы, с представлением его к ордену Красного Знамени Антонов-Овсеенко, дал «левое» предписание Одесской группе войск (командующим ее был назначен Н. А. Худяков) готовиться для энергичного наступления на Румынию. Идти походом на Румынию должен был и Григорьев. Однако он, несмотря на все запреты, с богатыми трофеями мануфактуры двинулся на отдых в район своей «столицы» Александрии. Матросы же из его отрядов остались в основном в Одессе, где влились в местную особую анархо-бандитскую матросскую среду, которая и определяла реальную власть в городе.

В Одессе, до занятия ее красными в 1918 году, шли чуть ли не вооружённые бои между белыми и анархо-бандитским элементом города. Большую роль здесь играли антисемитизм добровольцев и еврейское происхождение главы одесских урок Мишки Япончика (М. Винницкого) и его «подопечных». Важной особенностью Винницкого было его стремление оформить бандитизм под революционную деятельность, прежде всего под анархистскую. Это обеспечило поддержку большевиков, анархистов и других революционеров, в том числе, безусловно, матросов, помогло стать уголовным «королем» Одессы.

В частности, в подпольной деятельности в Одессе Винницкий много контактировал с анархистами Г. И. Котовским и матросом А. Г. Железняковым. С матросами, в период их наибольшей революционной власти в городе (особенно в начале 1918 года), у М. Винницкого были конфликты, но затем сферы влияния были поделены. Представляется, что за матросами осталась инициатива в политических выступлениях, район порта, матросы Антанты и др.

Такая обстановка оказалась притягательной для матросов-леваков. Е. А. Щаденко (член РВС Украинского фронта) характеризовал создавшуюся в Одессе ситуацию следующим образом:
«Экипажи и команды, затопленных в 1918 г. кораблей Черноморского флота, портовые и фартовые ребята, основательно разложившиеся, приняли порядки в частях Григорьева за нормальный порядок в частях Красной армии и, беря с нее пример, стали формировать свои новые батальоны из деклассированной матросни, анархически настроенных элементов и даже из уголовных».
С анархо-матросами (главным образом местными) и с Винницким был связан анархиствующий комендант города В. М. Домбровский (вскоре расстрелянный).

Что касается приезжих матросов, то они, в отличие от местных, стали концентрироваться вокруг ЧК и ее начальника матроса Ф. Фомина. О матросах-чекистах в буржуазных кругах ходили самые дикие слухи. Бунин в своих «Окаянных днях» писал о них:
«Говорят, матросы, присланные к нам из Петербурга, совсем осатанели от пьянства, от кокаина, от своеволия. Пьяные, врываются к заключенным в чрезвычайке без приказов начальства и убивают кого попало. Недавно кинулись убивать какую-то женщину с ребёнком. Она молила, чтобы ее пощадили ради ребёнка, но матросы крикнули: «Не беспокойся, дадим и ему маслинку!» – и застрелили его. Для потехи выгоняют заключённых во двор и заставляют бегать, а сами стреляют, нарочно делая промахи».
Деятельность Одесской ЧК, как выше было сказано, не отличалась от других украинских по отношению к буржуазным «контрреволюционерам», а многих – была либеральнее. Бунин отражал общее настроение «старой аристократии», не любившей матросов как новую «красную аристократию». Примерно в целом он их характеризовал следующим образом:
«Матросов стало в городе больше и вида они нового, раструбы их штанов чудовищные. Вообще очень страшно по улицам ходить».
ЧК в Одессе (во многом под давлением многочисленной эскадры Антанты, оставшейся на рейде) основные усилия прилагала к борьбе с анархо-уголовным миром. Причем матросы в данном случае не пошли ни на матросскую междоусобицу, ни на примирение «друзей-противников», а несколько абстрагировались от этой борьбы. Интересы мировой революции все-таки они ставили выше и учитывали настроения матросов французских кораблей. Например, А. Г. Железняков создавал «международный союз революционной пропаганды в войсках и морях Антанты». При этом, имея сильные связи в уголовном и чекистском мире, матросы быстро стали местной «красной аристократией», независимыми и авторитетными лицами в городе. Только они могли себе позволить созыв благотворительного концерта в пользу сирот матросов, погибших за революцию, порядок для которого на вечерних улицах Одессы не подрывал, а гарантировал М. Винницкий. В данном случае он и его уголовная братва на примере «дисциплинированных грабежей» (в соответствии с окончанием по времени действия договоренностей с матросами) довели до высшей точки демонстрацию единства «левой» анархии и «левой» дисциплины.

Выступление Н. А. Григорьева весной 1919 года против советской власти значительно переформировало соотношение сил в матросской массе в Одессе. «Революционная альтернатива» Григорьева, лозунги, выдвинутые им в Универсале, были близки значительной части матросов. Следует отметить, что в повстанческой армии Григорьева многие командные должности (младших атаманов) занимали именно матросы. Сформированный в Одессе против Григорьева матросский батальон численностью в 400 человек, высадившийся на фронте в Шестаковке (в районе Елизаветграда), сразу же перешел на его сторону (вместе с отрядом матроса-анархиста Попова).

Но во второй раз Григорьев в 1919 году Одессу не взял. Свой главный удар он направлял на Киев, а со стороны Одессы только прикрывался. Определенную роль в данном случае сыграл и антисемитизм Григорьева, с которым Одесса с большим процентом еврейского населения была знакома и ранее, а теперь увидела «на практике» в виде кровавого погрома в Елизаветграде (где погибло около трех тысяч евреев) и других местах. Причем, как писал Е. А. Щаденко,
«одной из главных причин перелома настроений красноармейских масс (3-й армии Худякова на Одесском фронте) и спасения Одессы от бандитов» явился сбор в Одессе большого количества обмундирования для фронта. Этот сбор, реквизиция вещей у буржуазии, был произведен путем так называемого «мирного восстания», чтобы в противном случае это не сделал путем погромов Григорьев. Вероятно, здесь не обошлось и без значительной роли уголовной еврейской братвы Винницкого. Одесские матросы, перешедшие на сторону Григорьева, были разбиты в основном в Елизаветграде и беспощадно расстреливались, считаясь при этом «липовыми матросами», в отличие от «настоящих», оставшихся верными большевикам, в частности матросской команды бронепоезда «Республиканец».
В результате выступления Н. А. Григорьева уголовники М. Винницкого (Мишки Япончика) отдалились от анархо-бандитской части матросов и значительно приблизились к чекистской. Сам Винницкий записался добровольцем в 1-ю Заднепровскую дивизию к балтийскому матросу П. Е. Дыбенко, но по дороге красноармейцы, знавшие его, избрали М. Винницкого своим командиром… В начале июля М. Винницкий явился в одесское ЧК и предложил создать регулярный отряд из местных уголовников. Дальше произошло ожидаемое. На фронте основная масса уголовников разбежалась, а М. Винницкий был убит чекистами.

Следует сказать, что в желании М. Винницкого «повоевать за революцию» имел место матросский фактор. Дело в том, что его стыдили примером революционных матросов, отправившихся на фронт. Отметим, что даже у анархо-бандитствующих матросов имелась необходимость подтвердить свою верность революции, иначе их бы просто не считали «настоящими революционными матросами». Прежде всего, это касалось, разумеется, идейных анархистов во главе с А. Г. Железняковым, который выступил на фронт против Григорьева. Е. А. Щаденко писал об этом:
«Из большого количества околачивавшихся в Одессе матросов «шпаны и липы», как выражался Железняк, он сумел впоследствии сформировать только одну команду для бронепоезда «имени Худякова», командуя которым впоследствии и погиб геройски».
Значительная часть другой «шпаны и липы» вошла в полк матроса Стародуба, с которым произошло то же, что и с полком М. Винницкого. Часть матросов полка Стародуба, как и уголовники, разбежались, другие же вступили в ряды бригады Г. И. Котовского.

Что же касается поднявшего весной 1919 года мятеж атамана Н. А. Григорьева, то в июне он объединился с другим анархистом – Н. И. Махно. Однако между двумя атаманами сразу же возникли острые противоречия. Это было связано и с неодобрением Махно антисемитизма и погромов, и с социально-политической ориентацией лидеров: Григорьев был благосклонен к зажиточным крестьянам и завёл сношения с генералом А. И. Деникиным. 27 июля 1919 года в помещении сельского Совета села Сентово Григорьев был застрелен махновцами, обвинившими его в сношениях с Деникиным и еврейских погромах. Бывшие в рядах его мятежного воинства матросы вполне безболезненно перешли под знамена батьки Махно или вернулись в ряды Красной армии. Тогда это делалось легко и быстро.

В целом же и в 1918 и в 1920 годах без матросов не обходилась каждая сколько-нибудь себя уважающая банда, как, впрочем, и любое повстанческое движение. Поэтому в том, что среди матросов было немало тех, кто выдвинулся в этих многочисленных партизанских и бандитских формированиях на руководящие должности, то есть стали атаманами различного уровня и различной окраски, не было ничего удивительного. История гражданской войны в России распорядилась так, что матросы-атаманы стали ее такой же неотъемлемой частью, как матросы-большевики и матросы-анархисты. Впрочем, четкую грань между этими категориями порой провести было весьма и весьма непросто…

Следует отметить и то, что к концу 1920 года в Кронштадт стали возвращаться не только матросы-большевики, но куда более многочисленные матросы-анархисты и весьма амбициозные матросы, познавшие неограниченную власть атаманства. Все они слишком многое повидали и прошли, чтобы верить каким-нибудь ораторам, как верили в далеком 1917 году. Вернувшись в Кронштадт, они не только желали радикальных перемен, но и были не прочь самим этих перемен добиться так, как они привыкли – маузером и бомбой.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Матросские мятежи 1919 года

Новое сообщение ZHAN » 14 авг 2021, 13:36

Из всех антисоветских выступлений на флоте в период Гражданской войны особняком стоит мятеж в главных фортах Кронштадта – Красная Горка, Серая Лошадь и Обручев в июне 1919 года. В советское время писали, что мятеж в фортах был тесно связан со «шпионской кадетской» организацией «Национальный центр». На самом деле, разумеется, все было намного сложнее.

В мае с территории Эстонии перешёл в наступление на Петроград белогвардейский Северный корпус. Корпусу удалось оттеснить морально слабые части 7-й армии красных до линии Копорский залив – Гатчина. Система береговых фортов южного берега Финского залива, в которую входили форты Красная Горка, Обручев и батарея Серая Лошадь, оказалась к началу июня в прифронтовой полосе. В Финском заливе находилась эскадра английских крейсеров, направленная туда после поражения Германии в мировой войне.

В Петрограде к этому времени начался голод. Одновременно по всему северо-западному региону начались восстания недовольных продразвёрсткой и мобилизацией в Красную армию крестьян. Ряд командиров Красной армии к этому времени состоял в различных тайных контрреволюционных организациях. Состояние частей 7-й армии к июню 1919 года из-за перебоев со снабжением, военных неудач на фронте, слабой политической работы и измен командиров стало критическим. Обычным явлением стало дезертирство. Нередко на сторону белых переходили целые полки. Так, 12 июня на сторону белых перешли 1-й и 2-й Кронштадтские и 105-й стрелковые полки, оборонявшие подступы к форту Красная Горка. На этом фоне резко усиливалась антибольшевистская эсеровская пропаганда.

Восстание в форте было тщательно подготовлено. Так, 24 мая комиссар Кронштадтской военно-морской базы Н. М. Лудри докладывал:
«Крепость может на форт положиться как на вполне надёжную опору… Признаков, наталкивающих на подозрение к измене, не наблюдалось нигде».
Ему вторили комиссары 7-й армии:
«Особенно сознательна дисциплина артиллеристов на Красной горке».
В фортах действительно служил ряд бывших офицеров, настроенных яро антисоветски. Но это была только вершина айсберга. Активность бывших офицеров опиралась на их взаимопонимание в разочаровавшихся в большевиках матросах. Позднее историки будут рассказывать о том, что нехорошие офицеры распропагандировали хороших матросов. Это полная ерунда! Попробовали бы эти же офицеры распропагандировать этих же матросов в 1917 году! Их бы через три минуты подняли на штыки. Но в 1919 году политическая ситуация изменилась, и большевики уже и близко не пользовались такой популярностью и доверием у матросов, как в преддверии Октября. Если кому матросы из гарнизонов кронштадтских фортов еще в и верили, так это только левым эсерам. Именно матросы-эсеры (а также анархисты, ну куда без них!) и стали опорой заговорщиков.

Мятеж в форте возглавил его комендант бывший поручик Н. М. Неклюдов. В подготовке мятежа участвовали как бывшие офицеры Куприянов, Лащилин, Делль, так и матросы-эсеры, и даже матрос-большевик Урбанис.

Форт Красная Горка имел 10 двенадцатидюймовых орудий.

11 июня защищавшие непосредственные подступы к форту 1-й и 2-й Кронштадтские крепостные полки (укомплектованные матросами), перебив коммунистов, перешли на сторону белых.

Во главе мятежа двух полков встали начальник сухопутной обороны Кронштадтского укрепрайона Делль и начальник левого боевого участка П. Кокоулин. Самое удивительное, что офицерам с фортов удалось абсолютно спокойно разоружить 1-й экспедиционный отряд моряков. Единственным, кто оказал противодействие, был комиссар отряда. 19 июня 1919 года он доложил о попытке П. Кокоулина арестовать одиннадцать коммунистов отряда. Заметим, что П. Кокоулин пользовался авторитетом у матросов, так как в декабре 1918 года командовал батальоном печально известного 1-го Морского Кронштадтского полка.

На замену перешедших на сторону противника полков красное командование начало спешно направлять к форту более надежные части, в том числе и «коммунистический отряд», наспех собранный из рабочих в 250 человек, во главе с комиссаром И. В. Юклявским.

Но Н. М. Неклюдов опередил. Он выступил перед пулеметной командой, призвав матросов переходить на сторону белых и арестовать всех коммунистов форта. И матросы его поддержали.

Комендант Н. М. Неклюдов и левые эсеры (что признавалось в 20-е годы и замалчивалось потом) действительно сыграли решающую роль в мятеже, но не из-за тесной связи с «правыми» белогвардейцами и военспецами, а, прежде всего, из-за тесной связи с левыми матросами. Подчиненные Н. М. Неклюдову офицеры появились в качестве участников мятежа только под утро, после того, как он ночью в течение получаса «договорился» с рядовыми.

Настроение офицеров, например их сомнения о форме будущего правления, Н. М. Неклюдов склонен был почти не брать в расчет. Среди ближайших помощников Н. М. Неклюдова были левые эсеры: бывший секретарь исполкома Кронштадтского Совета, командир сводного отряда кронштадтцев в Октябрьскую революцию матрос Л. К. Гримм, а также главный коммунист Красной Горки, «председатель ЦК Коллектива форта» матрос С. Урбан. Многие рядовые матросы и красноармейцы во время мятежа называли себя левыми эсерами и считали, что они действуют, как было постановлено их ЦК. Доподлинно известно, что часть коммунистов и сочувствующих сами повлияли на участие двух батарей в мятеже. Да, они были коммунистами, но они были и матросами, и последнее в 1919 году значило гораздо больше, чем первое.

В 3 часа 13 июня отряд коммунистов прибыл в форт. Почти сразу отряд был разоружен и арестован пулемётной командой форта. Также немедленно были арестованы все коммунисты и комиссары – всего их набралось 357 человек. При этом никто сопротивления не оказал.

Утром, в 7 часов утра, Н. М. Неклюдов был неверно информирован о том, что на сторону восставших перешли гарнизоны Кронштадта и близлежащие форты – Обручев, Риф, Тотлебен, Константин, а также весь Балтийский флот. Эта же дезинформация, которая всё же была на руку мятежникам, распространилась по всему форту. Гарнизон форта был собран на плацу, и комендант объявил о мятеже. Форт перешёл в руки восставших без сопротивления.

Около 8 часов утра 13 июня 1919 года за подписью Н. М. Неклюдова из Красной Горки были посланы две радиотелеграммы. Первая – в Биоркэ командующему английским флотом: «Красная Горка в вашем распоряжении» и вторая – гарнизону Кронштадта: «Присоединитесь к нам, иначе Кронштадт будет уничтожен».

В 15 часов 13 июня мятежники Красной Горки предъявили ультиматум Кронштадту сдаться через 15 минут. При этом мятежники объявили и свой лозунг – «Довольно братской крови!»

Военно-морской историк М. А. Елизаров пишет:
«После начала выступления Красной Горки в начавшемся бое между нею и Кронштадтом просматривалось большое влияние морального фактора, во многом обусловленного рамками «зеленой» идеологии («довольно братской крови» и т. п.). Военные факторы (соотношение сил, калибр орудий и т. п.) были определяющими для военспецов и большевистского начальства (а в последующем и для советских и эмигрантских историков). Приоритет морального фактора виден, например, как в захвате «мятежниками» Красной Горки, который был осуществлён бескровно, так и в оставлении потом ими форта, даже не выведя из строя орудия. Для личного состава важным было: кто первый предъявил ультиматум, кто первый выстрелил (на несколько минут раньше линкоров стрелять начала Красная Горка), кто посмел задеть «гражданских», кто расстреливает пленных и т. п. Кронштадт и линкоры отчасти потому успешно и громили мятежный форт, а он им слабо отвечал, что получили моральный перевес из-за обнаружившейся несостоятельности «зелёной идеологии». Англичане и белые не ответили форту взаимностью, не оказали ему немедленную помощь. Форт выступил под флагом «довольно братской крови», а сам первый открыл огонь по Кронштадту, самоуверенно пытаясь его подтолкнуть на выступление. Перед стрельбой утром 13 июня форт дал соответствующую телеграмму гарнизону Кронштадта: «Присоединяйтесь к нам, иначе Кронштадт будет уничтожен». Содержащаяся в телеграмме угроза быть может, была самой роковой ошибкой мятежников. Она не только противоречила «братской крови», но и унижала Кронштадт и линкоры, для которых немыслимо вообще быть на вторых ролях в революции. На шапкозакидательство телеграммы, очевидно, повлияли такие факторы, как: быстрый успех сил, выступавших за смену власти на форту, закончивший их длительное напряжение; уверенность в быстром приходе на помощь 23 английских кораблей, находящихся в Финском заливе, и др. При этом на линкорах, видимо, были сначала немалые колебания. Во всяком случае, среди морских офицеров-белоэмигрантов бытовало мнение, что линкор «Андрей Первозванный» пытался перейти подобно «Китобою» на их сторону, но «Петропавловск» угрозой своих орудий заставил его вернуться обратно. В свою очередь, «Петропавловск» вяло начинал стрельбу с места стоянки с большими недолётами и только после решительного вмешательства комиссаров он вышел из гавани и стал эффективно действовать. Англичане вовсе не так жаждали свержения большевиков, как это казалось мятежникам из советских газет. Англичане были не равнодушны к российским кораблям. Они стремились уничтожить корабли, не делая большой разницы, на чью сторону они встанут: красных или белых. Что касается белых, то они проявили явное нежелание иметь своими союзниками красных матросов. В ходе переворота на Красной Горке белые долго не верили в него, даже после того как со стороны Кронштадта по форту был открыт огонь. Небольшая группа их появилась на форту только через сутки. Особенно противился находившийся неподалеку Ингерманландский полк, который даже расстреливал перебежчиков с форта, за что белое командование хотело его разоружить, но воспротивились эстонцы. Похоже вели себя белые части, формировавшиеся в Гельсингфорсе. Офицеры там, очевидно, хорошо помнили февральско-мартовские самосуды 1917 года и кронштадтцев, особо отличившихся тогда в офицерской крови. Находившийся в Гельсингфорсе лидер белого движения на Северо-Западе России Н. Н. Юденич не интересовался планом овладения Кронштадтом. Примечательно и то, что после обратного захвата красными форта Н. М. Неклюдов, оказавшись у белых, хотя и был назначен на должность начальника оперативного отдела пехотной дивизии, но не только не был награждён за восстание Красной Горки (успех которого он еще с большим трудом оспаривал у белых в печати), а подвергался судебному преследованию за участие на службе у красных. Не нравилось, видимо, белым и то, что Н. М. Неклюдов, по воспоминаниям ветеранов, во время мятежа не расстрелял ни одного комиссара и коммуниста».
По истечении установленного срока ультиматума мятежный форт открыл огонь по Кронштадту. Один снаряд упал в гавани около «Зарницы», один в Порту и несколько снарядов на рейде, где стоял линкор «Андрей Первозванный». Серьезных повреждений не было. Несмотря на это, в Петрограде и в гарнизоне Кронштадта началась паника.

Следует отметить неравные условия стрельбы: батареям из 305-мм морских орудий и одной 254-мм крепостной батарее форта противостояли 12 двенадцатидюймовых орудий «Петропавловска» и 4 двенадцатидюймовых орудийя «Андрея Первозванного». К тому же для корректировки огня из форта нужно было поднимать привязной аэростат. Отметим и то, что огонь мятежников был не прицельным, а лишь беспокоящим. Впрочем, в результате обстрела Кронштадта Красной Горкой пострадали мирные жители. В Морском госпитале и городской больнице оказалось 6 убитых и 13 раненых.

В ответ из гавани Кронштадта открыл огонь линкор «Петропавловск». Однако огонь с него оказался недействительным, снаряды не долетали из-за малого угла обстрела, кроме того, не все башни могли действовать. Поэтому ему было приказано выйти на внешний рейд и обстреливать Красную Горку оттуда.

По воспоминаниям Н. М. Неклюдова, матросы Кронштадта «стали было уже колебаться и, кто знает, достаточно, может быть, было ещё нескольких выстрелов, чтобы и Кронштадт выкинул знамя восстания». Впрочем, никакой другой информации о массовой готовности кронштадтских матросов перейти на сторону мятежников нет. Скорее всего, воспоминания Н. М. Неклюдова не совсем объективны, хотя антибольшевистские настроения среди матросов в Кронштадте во время мятежа были – пример тому хотя бы тот же линкор «Андрей Первозванный».

Днем 13 июня к Красной Горке присоединились форты Обручев и Серая Лошадь. Тогда же, при полном попустительстве команды, на сторону восставших перешел тральщик «Китобой» (переоборудованный в сторожевой корабль) под командой мичмана В. И. Сперанского, который в тот день нёс дежурство у батареи. Корабль был вооружен двумя 75-мм орудиями. При переходе на сторону восставших «Китобой» был вначале обстрелян артиллерией форта и батареи, а затем, после того как он спустил красный флаг и поднял Андреевский, был уже обстрелян сторожевым кораблём «Якорь» своего дивизиона. В результате «Китобой» получил всего одну небольшую пробоину на палубе. На следующий день «Китобой» ушёл к форту Красная Горка, а оттуда был направлен с сообщением о восстании навстречу британской эскадре.

Все другие форты, части и корабли Балтийского флота остались верными советскому правительству.

Для противодействия пришедшей в Балтийское море английской эскадре еще 20 января 1919 года был официально сформирован Действующий отряд Балтийского флота (ДОТ). В него вошли линкоры «Андрей Первозванный» и «Петропавловск», крейсер «Олег», 6 эсминцев, 2 минных заградителя, 2 дивизиона тральщиков, дивизион сторожевых кораблей и несколько подводных лодок. Фактически к маю 1919 года из-за трудностей со снабжением и задержек с ремонтом боеспособными были только «Петропавловск», эсминец «Гавриил», минный заградитель «Нарова» и 4 тральщика.

13 июня вечером корабли Балтийского флота вышли в море и начали интенсивный обстрел форта и прилегающих позиций, продолжавшийся в течение 14 и 15 июня. Корабли маневрировали в секторе, не простреливаемом всеми крупнокалиберными орудиями форта.

По инициативе И. В. Сталина, имевшего особые полномочия по оказанию помощи в организации обороны Петрограда, Реввоенсовет Балтийского флота обратился с воззванием «К матросам Красной Балтики». Была объявлена запись желающих добровольно вступать в сухопутные морские отряды, начавшиеся формироваться для действий против мятежников Красной Горки. Матросов, желающих записаться в эти отряды, оказалось в несколько раз больше установленной нормы. В Кронштадте и Петрограде в течение двух суток были сформированы три экспедиционных отряда матросов: первый – в 500 человек, второй – в 800 человек и третий – свыше 800 человек. Эти отряды были срочно брошены против мятежного форта. Они вместе с двумя полками 7-й армии образовали береговую группу, на которую легла вся тяжесть борьбы по ликвидации мятежа на Красной Горке с суши. Частям береговой группы были приданы бронепоезд, броневик, батарея тяжелых орудий. Отряды матросов и два полка 7-й армии с приданными бронепоездом и броневиками должны были атаковать форт с суши. В подавлении восстания была задействована и авиация – гидропланы бомбили форт и совершали разведывательные вылеты.

13 июня Реввоенсовет Балтийского флота дважды предъявлял ультиматум гарнизону Красной Горки о немедленной сдаче без сопротивления, но мятежники ответили новым обстрелом Кронштадта и судов. В одном из ультиматумов говорилось:
«На ответ дается два часа, после чего наши товарищи матросы возьмут атакой Красную Горку, а суда откроют беспощадный огонь. Горе вам тогда. Загладьте свою вину пока не поздно».
На второй день (14 июня) в результате артиллерийской дуэли были сожжены двадцать хозяйственных построек форта, поэтому мятежники перебрались в бетонные погреба. Была уничтожена хлебопекарня и перебита водопроводная труба, восставшие остались без воды. Аэропланы сбрасывали на Красную Горку воззвания Комитета обороны и мешали корректировке стрельбы с аэростата.

Вечером 14 июня И. В. Сталин вызвал в штаб береговой группы, расположившейся в Ораниенбауме, представителей морского и сухопутного командования, командиров и комиссаров отрядов, полков, батарей и бронепоезда и провел с ними совещание, на котором он подробно изложил план захвата Красной Горки. На совещании присутствовали командир бронепоезда № 52 матрос Громов, командир 1-го отряда моряков матрос Восков, командир 2-го отряда моряков матрос Алексеев, комиссар 3-го Кронштадтского экспедиционного отряда матрос Краснов.

В 20 часов 40 минут 13 июня 1919 года линейные корабли «Петропавловск» и «Андрей Первозванный» вышли на позицию и начали обстрел Красной Горки.

Форт отстреливался в течение двух дней из 12-дюймовых орудий по маневрирующим кораблям и по наступающим сухопутным частям, но эффективность огня была низкой. Из-за отказа команды артиллерийский огонь вели только офицеры. Пока офицеры вели бой, матросы начали мародерничать на складах форта. Н. М. Неклюдов пресекал мародерство расстрелами. К вечеру 15 июня Красная Горка перестала отвечать на обстрел.

Около 11 часов утра 15 июня береговая группа матросов, состоявшая из трех экспедиционных отрядов, совместно с 4-м стрелковым полком, поддержанная бронепоездом и артиллерийским огнем, перешла в наступление на форт Красная Горка и заняла с боем села Большие и Малые Борки, Лангелево, Малое Коновалово и продвигалась в Ригголово. Около часа батарея Риф удачно обстреливала район Таменгонт, где находился противник. Вскоре ударом 1-го экспедиционного отряда матросов мятежники были выбиты из села Таменгонта. Одновременно эсминец «Гайдамак» обстрелял форт с моря.

Наступление красных развивалось успешно. Наступлением руководил И. В. Сталин.

В 15 часов «Петропавловск» снова открыл огонь по Красной Горке, и после третьего залпа снаряды начали ложиться на территории форта. Около 4 часов произошло два сильных взрыва, и в форту начался большой пожар. Ответный огонь Красной Горки по «Петропавловску» был безрезультатен: снаряды давали перелет и ложились главным образом в гавани (район пассажирской пристани). Около 5 часов вышедшим в море крейсером «Олег» был начат обстрел мятежного форта, в результате чего там возник новый пожар. В селении Лебяжьем от обстрела эсминцев произошел взрыв. Эскадрилья гидропланов в ночь на 15 июня произвела налет на Красную Горку и сбросила 14 двухпудовых бомб. К 17 часам 15 июня деморализованный гарнизон форта Красная Горка перестал отвечать на огонь наших кораблей.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 63235
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

След.

Вернуться в Революция и гражданская война в России

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2

cron