Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, своих регионах. Здесь каждый вправе мнить себя пупом Земли!

Российский анархизм в XX веке

Правила форума
Об октябрьской революции и гражданской войне. До образования СССР

Российский анархизм в XX веке

Новое сообщение ZHAN » 22 фев 2021, 20:50

Сто лет назад, в те времена, когда большая часть территории бывшей Российской империи была охвачена кровопролитными гражданскими войнами, произошли два события, заставившие многих, в том числе и многочисленных претендентов на власть, заговорить о героях этой темы.

8 июня 1919 г. красный комбриг и анархист Нестор Иванович Махно, объявленный вне закона всесильным наркомом по военным и морским делам Львом Троцким, заявил протест против политики большевиков и, передав командование преемнику, ушел в подполье. Вскоре из своих бывших бойцов он создал Революционную повстанческую армию Украины, сражавшуюся под черными знаменами и анархистскими лозунгами. С этого момента анархисты стали самостоятельной, третьей силой в Великой Российской революции 1917–1922 гг.

Вскоре произойдет второе событие, которое, пройди оно по сценарию, задуманному героями нашей темы, могло бы серьезно изменить политическую ситуацию в стране. 25 сентября 1919 г. группа анархистов-подпольщиков и левых эсеров подготовила и совершила взрыв в помещении Московского комитета Российской коммунистической партии (большевиков), располагавшегося в Леонтьевском переулке. В зале, куда левый эсер Петр Соболев бросил бомбу, проходило собрание МК РКП(б). Подпольщики ожидали, что на него явится председатель правительства РСФСР В.И. Ленин. Этого не произошло, но в результате погибли 12 и были ранены 55 партийных лидеров и активистов.

Обращаясь к истории России второй половины XIX – первой трети XX вв., невозможно осмыслить своеобразие отечественной культуры и общественной мысли, не вспоминая об анархизме.

«Анархизм есть, главным образом, создание русских», – писал выдающийся российский философ Н.А. Бердяев. И это высказывание во многом справедливо. Ведь из шести мыслителей, считающихся классиками и основоположниками анархизма, трое являются русскими. Это Михаил Александрович Бакунин, Петр Алексеевич Кропоткин и классик русской и мировой литературы Лев Николаевич Толстой. Эти люди относятся к числу немногих русских мыслителей, чьи идеи нашли миллионы последователей по всему миру. Ни русские либералы, ни консерваторы не могут похвалиться такими успехами. Только русские большевики (В.И. Ленин, Л.Д. Троцкий и И.В. Сталин) получили мировое признание.

Но что же такое анархизм? Это слово происходит от древнегреческого anarchia, что означает безвластие, безначалие. Под термином «анархизм» подразумевается общественно-политическое течение, сторонники которого отрицают любую власть человека над человеком, независимо от того, является ли она результатом добровольного подчинения или принуждения. Анархисты выступают за построение общественной модели, основанной на добровольности, свободном соглашении индивидов и их коллективных объединений. Отрицание государства и политической власти является лишь одним из ситуативных аспектов теории анархизма.
Изображение

Анархизм не равнозначен антиэтатизму, как одному из полюсов общественно-политической мысли. Антиэтатист, отвергая государство и выступая за наиболее обширное сокращение его вмешательства в личную жизнь человека, совершенно не обязательно стремится к полному преодолению власти над людьми и ее замене добровольными отношениями. Он может выступать за минимизацию полномочий государства, как и за сохранение институтов, имеющих властнический (авторитарный) характер.

К антиэтатистам относятся радикальные либералы, либертарианцы, консерваторы из числа «новых правых», традиционалисты, представители сектантских религиозных течений, радикально-контркультурные деятели. Существуют и иные термины для определения подобной позиции. Так, минархисты, к которым можно отнести либертарианцев и радикальное крыло либералов, выступают за сведение полномочий государства к минимуму, необходимому для защиты прав и свобод гражданина, в том числе – права частной собственности. Экстархисты (внегосударственники), к которым относятся представители части контркультурных, религиозных и традиционалистских течений и сообществ, выступают с позиции игнорирования государственных институтов. Подразумевается организация собственной жизни вне государства, но при сосуществовании с ними.

Анархист является антиэтатистом, но отрицает государство, как и другие властные институты. Он отвергает общественные структуры, организованные иерархично и авторитарно. Среди них – традиционная семья, общинная и родоплеменная организация и т. д. Для обозначения сторонников анархизма, тех или иных анархистских идей, часто используется термин «либертарный», а «либертарий» – как синоним слова «анархист». Во второй половине XIX–XX вв. в большинстве случае анархисты использовали его как синоним слова «анархистский». В этом смысле и в наше время он часто появляется на страницах литературы об анархизме.

Анархистское движение в России имеет обширную историографию. Выходят многочисленные труды, посвященные теоретическим, тактическим, региональным, социальным, культурологическим особенностям российского анархизма. Мы полагаем излишним перегружать внимание читателя перечислением этих изданий и рассматриваемых историками исследовательских проблем. Желающие обратиться к этой теме могут ознакомиться с ней по работам историографов и библиографов. В частности, мы рекомендуем справочник, подготовленный петербургскими историками В.Д. Ермаковым и П.И. Талеровым. Но нельзя не признать тот факт, что полноценные исследования, охватывающие историю анархистского движения России в наиболее значимых ее аспектах, до сих пор не написаны.

Первая монография, обобщающая историю российского анархизма, принадлежит американскому историку Полу Авричу. Вплоть до наших дней эта книга представляет интерес в силу обращения к целому ряду источников, недоступных отечественным авторам, и личному знакомству Аврича с некоторыми участниками описываемых событий, в 1920-е гг. эмигрировавшими в США. Эта книга была написана на основе воспоминаний, материалов анархистской печати, а также документов, хранящихся в американских архивах и фондах Международного института социальной истории (МИСИ) в Амстердаме. Книга Аврича встретила отклик среди уже довольно пожилых русских эмигрантов-анархистов. Один из них, М. Рубежанин (Гайдук), даже осуществил перевод данной работы на русский язык. Вплоть до наших дней этот текст, хранящийся в МИСИ, не издан. Книга Аврича вышла на русском языке в куда менее удачном переводе.

В советское время были предприняты первые в нашей стране попытки исследований такого рода. Прежде всего следует сказать о монографиях В.В. Комина и С.Н. Канева. Первая из них завершает историю анархистского движения 1920-ми гг. Вторая – событиями Октябрьской революции 1917 г. Ограниченная источниковая база и жесткие идеологические установки, отличавшие работы советских исследователей, сказались и на оценках этих историков. И хотя анархистское движение России становится объектом исследования в данных работах, оно по-прежнему рассматривается как объект борьбы большевиков и их условных предшественников в лице так называемых «революционных демократов», а затем и русских марксистов. Идеологическая заданность в значительной мере определила логику повествования данных авторов, рассматривавших анархизм как явление, заведомо обреченное на «крах», поражение в рамках исторического процесса, развивающегося в соответствии с догматами марксистско-ленинской теории.

В 1990-е годы вышли две монографии В.Д. Ермакова, в которых автор дал краткий обзор анархистского движения России, начиная с 1890-х гг. и завершая современными для него событиями. Для каждой из этих книг характерно, в разных вариантах, приоритетное обращение к сюжетам, в большей степени получившим отражение в исследованиях автора. Прежде всего это историография, социальный портрет российского анархиста начала XX в. и аспекты истории анархизма эпохи Великой Российской революции и Гражданской войны, связанные с армией, флотом и военными действиями. Другие сюжеты также затрагиваются, но им уделяется заметно меньшее внимание.

Изданная в 2016 г. книга П.И. Талерова, посвященная влиянию «классического анархизма» на теорию и практику российского революционного движения, лишь в части рассмотренных в ней тем выходит на обобщения, связанные с историей анархистского движения в России.

Работа В.В. Кривенького, вышедшая в 2018 г., завершает обзор истории анархистского движения России репрессиями против анархистов, последовавшими в 1921 г. вслед за Кронштадтским восстанием.

Исследование ключевых проблем истории анархистского движения России XX в., с учетом ранее неизвестных или весьма редко привлекавшихся документов российских и зарубежных архивов и значительного массива исследований по различным аспектам, определяет новизну темы.

Выбор хронологических рамок темы связан с ключевыми историческими событиями, оказавшими влияние на развитие анархистского движения. Автор рассматривает российский анархизм XX века как целостную теоретическую традицию, определявшую политическое лицо движения. Сложившаяся в начале XX в. в результате синтеза идей М.А. Бакунина и П.А. Кропоткина в рамках анархо-коммунистического течения общественной мысли, в дальнейшем она развивалась под влиянием опыта социальных движений в России, Западной Европе и Америке. В то же время на становление политического мировоззрения представителей этой традиции оказывали влияние другие течения анархизма (прежде всего анархический индивидуализм), как и актуальные для той эпохи философские доктрины. Эти обстоятельства привели к формированию в ее рамках различных течений, нередко антагонистичных друг другу по тактическим и организационным вопросам.

В теме мы рассмотрим и те явления из истории российского анархизма, которые выходят за рамки данной традиции. Вместе с тем мы полагаем, что российский анархизм, появившийся в начале XX в., прекратил свое существование в результате разгрома анархистского движения в России в 1920-е гг., постепенного прекращения общественно-политической деятельности и вымирания русских эмигрантов-анархистов в 1960-е – 1980-е гг. Современные анархисты в России, Беларуси, Украине и их предшественники из числа либертарных и «новых левых» групп диссидентов вряд ли могут считаться в полной мере прямыми преемниками того движения с точки зрения идейной и социокультурной составляющей. В силу этого мы не уделяем большого внимания данному феномену.

В то же время мы постараемся раскрыть малоизученные и потому представляющие больший интерес для читателя аспекты истории анархистского движения. В силу обилия исследовательской литературы по ряду сюжетов, в частности, военной истории Махновщины, биографиям М.А. Бакунина и П.А. Кропоткина, мы считаем возможным не останавливаться на достаточно раскрытых темах подробно.

Обращаясь к изучению анархистского движения России XX в., следует помнить о том, что история не должна быть написана исключительно с позиций политических сил, вышедших победителями в ту или иную эпоху. Как правило, авторы, выступающие с этой точки зрения, склонны рассматривать предшествующие эпохи, как предопределенное, закономерное и поступательное движение к историческому финалу – политической системе, существующей в настоящее время. Какой бы непоколебимой ни казалась та или иная социально-экономическая и политическая модель организации общества, следует понимать ее временный, преходящий характер. В то же время существует немало исторических альтернатив, потенциально возможных в тех или иных конкретно-исторических рамках, но оставшихся нереализованными в силу определенных факторов.

Вряд ли стоит писать историю и с точки зрения «проигравших», ибо в этом случае авторы склонны постулировать «случайный», «незакономерный» характер поражения той или иной политической силы, порой впадая в вульгарный идеализм и конспирологию. Такой взгляд на исторические процессы, приведшие к краху «проигравшую» общественно-политическую модель, как ни странно, роднит апологетов российской монархии, павшей в 1917 г., с адептами СССР.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Российский анархизм. Предшественники и основоположники

Новое сообщение ZHAN » 23 фев 2021, 20:51

Но всех бессмертней тот, кому сквозь прах земли
Какой-то новый мир мерещился вдали —
Несуществующий и вечный,
Кто цели неземной так жаждал и страдал,
Что силой жажды сам мираж себе создал
Среди пустыни бесконечной.
Н.М. Минский

Впервые в целостном виде анархистская концепция получила выражение в трудах английского мыслителя Уильяма Годвина (1756–1836).

Термин «анархизм» для обозначения своего социально-политического учения впервые использовал французский социалист Пьер-Жозеф Прудон (1809–1865).

Основные анархистские течения (анархический индивидуализм, мютюэлизм, коллективистский анархизм и анархический коммунизм) в Западной Европе сложились в середине – второй половине XIX в.

Основоположником анархизма-индивидуализма считается немецкий философ М. Штирнер (1809–1865), признававший безграничное право индивида на выражение и защиту собственных интересов через индивидуальный бунт против государства, общественных норм и любых форм идеологии.

Основоположник мютюэлистского направления Прудон предлагал ненасильственный, реформистский путь преодоления государственных и капиталистических отношений через создание независимой от государства системы прямого продуктообмена, действующей в рамках федерации производственных союзов трудящихся.

Во второй половине XIX века оформились анархо-коллективистское течение, основоположником которого стал Михаил Александрович Бакунин, и анархо-коммунистическое течение, связанное с общественно-политическим учением Петра Алексеевича Кропоткина. К ним мы вернемся позднее. Пока же рассмотрим предпосылки становления анархистского движения в России.

Как справедливо указал исследователь Джейсон Адамс,
«анархизм как раз был, по преимуществу, движением самых обездоленных регионов и народов планеты. […] И в отношении Восток/Запад, и в отношении Север/Юг анархизм часто становился теорией, которую выбирали самые угнетенные народы, особенно в тех обществах, чей преимущественно феодальный характер с точки зрения Марксова понимания мира выбрасывал их на обочину истории».
Действительно, наиболее массовые и радикальные либертарные движения в первой половине XX в. имели серьезное влияние в странах «полупериферии» и «периферии» капиталистического мира, таких как Аргентина, Испания, Китай, Россия, Япония. Наиболее массовые социальные движения, в рамках которых предпринимались успешные и широкомасштабные попытки проведения в жизнь анархо-коммунистической альтернативы (Махновское движение на Украине, Испанская революция 1936–1939 гг.), были осуществлены в рамках обществ, сохранявших сильные общинные структуры. Идеи коммунитаризма имели здесь укорененный характер. Как отмечает историк В.В. Дамье:
«Речь идет, прежде всего, о странах, где в тот исторический момент происходил ускоренный переход от доиндустриального общества к индустриальному и причудливо смешивались элементы доиндустриальные, раннеиндустриальные и индустриальные. Трудящиеся массы сохраняли значительные традиции автономии и коммунитаризма и не подвергались еще столь отупляющему воздействию „фабричного деспотизма“. […] В то же время в этих странах, находившихся на переломе и на перепутье, вопрос о дальнейших направлениях социального развития оставался в значительной мере открытым».
Идеи анархизма, предполагавшие автономию коллективов, были близки связанному с культурой общины менталитету крестьян и городских рабочих, также выходцев из села. Для этой культуры было характерно сочетание представлений об автономии личности с коллективизмом. Этим обстоятельством объясняются симпатии, которые идеи анархического коммунизма завоевали в Испании у жителей сельской местности, в 1936–1937 гг. под влиянием анархистов создавших сотни самоуправляющихся коммун.

Опыт жизни социумов, относительно самоорганизованных и автономных от государства в своей повседневной жизни, был широко известен в России. Прежде всего, можно привести пример уклада жизни казачества. То обстоятельство, что казаки неоднократно становились ведущей силой народных восстаний и крестьянских войн в России XVII–XVIII вв., делало их образ жизни популярным и привлекательным. Недаром беглые холопы и крепостные крестьяне вплоть до первых десятилетий XVIII века пытались уходить на Дон и другие казачьи окраины. Не только личная свобода, но и широкое самоуправление и всеобщее вооружение были важными составляющими традиций казачества. Собрание мужчин, глав семей, – круг – решал все основные дела, касающиеся станицы, а ее представители участвовали в общевойсковом казачьем круге.

Попытки распространения казачьего самоуправления на другие части России с организацией кругов были предприняты в ходе переросшего к крестьянскую войну восстания донских казаков под руководством Степана Разина (1670–1671 гг.), а также – Астраханского восстания 1705–1706 гг. Жестокое подавление царскими войсками разинского движения привело к сокращению вольностей Дона. Постепенно в XVIII в., в результате реформ Петра I и Екатерины II, подавивших последние казачьи восстания, казачество было интегрировано в сословно-государственную систему Российской империи, превратившись в полупривилегированное служилое сословие.

Крестьянская община являлась важнейшей и наиболее распространенной формой низовой взаимопомощи, самоорганизации и самоуправления в России в течение многих веков.

«Все сложные юридические вопросы, возникавшие в поземельных отношениях крестьян, община решала на основе обычного права – ведь они не были предусмотрены в государственном законодательстве. Обычаи, связанные с землепользованием, были областью постоянного правового творчества народа и школой формирования правосознания, гражданской активности», – указывает историк М.М. Громыко.

Заметим, что эта гражданская активность была результатом опыта, накопленного в результате низовых действий социума, что вполне совпадало с анархистской практикой действий. Особенно ярко это проявлялось в системе взаимопомощи. Проводились совместные работы по строительству мостов, улучшению дорог, происходило распределение сирот в семьи, организовывались «помочи» (сев и сбор урожая на земле оставшихся без кормильца семей).

Генезис российского анархизма, как и в перечисленных нами странах Европы и Азии, проходил в условиях перехода от аграрно-помещичьей к индустриально-капиталистической модели экономики, при сохранившихся общинных структурах в сельской местности и одновременном культивировании общинно-коллективистского самосознания промышленными рабочими – вчерашними крестьянами.

В то же время распространению идей о самоуправлении трудящихся в рамках федерации трудовых коллективов в безгосударственном коммунистическом обществе способствовали особенности организации труда промышленного пролетариата на раннеиндустриальном этапе развития капитализма в России. Разделение труда на производстве еще не было столь детальным, как при тейлористско-фордистской организации промышленного производства. Рабочие унаследовали от доиндустриального, ремесленного прошлого представления о своей автономии, ощущение контроля над своим трудом, его целостности. Эти условия давали возможность понять смысл и организацию трудовой деятельности, представить себе организацию производственного процесса и управление им не только без капиталистов, но даже без специалистов-интеллигентов.

Кто же был первым анархистом в России? :unknown:

Важно помнить, что еще до того как анархизм сформировался, как целостное социально-политическое учение, различные мыслители проповедовали идеи безвластного общества. Кроме того, в различных социумах существовали и существуют традиции, позволяющие допустить иные, негосударственные и безвластные формы жизни людей.

«Не сознательный анархизм, конечно, но чувство, что существующий общественный строй – только искусственное приспособление для данного места и времени, тогда как настоящим строем был бы только справедливый либертарный строй – это чувство постоянно было у лучшей части человечества на протяжении 2500 лет», – писал в 1931 г. историк анархизма и выдающийся либертарный мыслитель Макс Неттлау.

«Анархический тип политического сознания, как и этатический, уходит своими корнями в глубокие исторические пласты, видимо, синхронные появлению первых государств», – пишет историк правовых учений С.Ф. Ударцев.

Таким образом, история анархизма уходит вглубь веков. Комплекс учений такого рода исследователи называют протоанархизмом (или архаическим анархизмом), а их последователей – протоанархистами. К ним относят основателя даосизма Лао-цзы и его последователя Чжуан-цзы в Древнем Китае, индийских шраманов (Пурана Кассапа, Госсала), адептов раннего буддизма, часть мыслителей-софистов (Антифонт, Антисфен), киников (Диоген, Зенон, Демонакт, Кратет) и представителей киренской (гедонической) школы (Аристипп) в Древней Греции, отчасти – ранних христиан в Римской империи. Среди первых протоанархистов-христиан наиболее известен гностик Карпократ, живший во II в. н. э.

Впрочем, среди исследователей и анархистских мыслителей существует традиция толкования учения Иисуса Христа в духе идей безвластия и социального равенства. Наиболее обстоятельный и систематизированный анализ комплекса либертарных идей, содержащихся в Евангелиях и христианской мысли, представлен в монографии политолога и теолога Александра Христоянопулоса.

Применительно к средним векам в качестве протоанархистов рассматривают участников еретических движений – богомилов, а также «Братьев и сестер Свободного духа» – последователей Амальрика Бэнского и Ортлиба Страсбургского. В XIII–XIV вв. в странах Западной Европы они проповедовали идеи, основанные на пантеизме и включавшие признание коммунистической общности имущества, свободу от обязательств и исполнения законов государства и церкви, свободную любовь и безбрачные отношения между мужчинами и женщинами. В качестве протоанархиста исследователи рассматривают и Петра Хельчицкого – чешского мыслителя, идеолога радикального крыла гуситского движения первой половины XV в., основоположника церкви «Моравских братьев».

В России протоанархистские идеи появились в форме религиозных ересей. Первым русским анархистом называют монаха Феодосия Косого, жившего в XVI в. во времена Ивана Грозного. Феодосий происходил из холопов. Он не смирился с унизительной рабской жизнью и вместе с товарищами по несчастью бежал от своего хозяина, одного из знатных московских дворян, захватив часть его имущества. Убежище беглец нашел в Порфирьевой пустыне на Белоозере.

В начале 1550-х гг. Феодосий начал проповедовать свое «рабие учение истины», как назвал его монах Зиновий Отенский, указывая на тех, кому первые анархисты России адресовали свои идеи. В своих рассуждениях протоанархист опирался на Ветхий Завет, Евангелие, Деяния и Послания святых апостолов, отрицая авторитет остальной церковной литературы. Он отвергал троичность Бога, примыкая к протестантам-антитринитариям, которых в Польше и Литве называли арианами. В Иисусе Христе Феодосий видел человека, посланного Богом наставника (пророка), способного проповедью обновить человечество. Любой, кто постиг «божественную правду», становился сыном Божиим. В трактовке мироустройства еретики приблизились к материалистическим идеям. Так, Косой считал, что все сущее не было создано Богом. Мир существует вечно и является результатом взаимодействия сил природы. В силу этого он отвергал загробную жизнь, чудеса святых и пророчества.

Феодосий не признавал церковные правила, обряды и таинства, отрицал посты. Не признавал «ересиарх» крест, мощи святых, иконы и молитвы, называя все это идолослужением, поклонением вещам. Вместо богослужений феодосиане устраивали тайные собрания, на которых беседовали на религиозные темы. По мысли Феодосия, для христианина главным является благочестивая жизнь и милосердие по отношению к окружающим. Отвергал он и церковную организацию с иерархией, монашеством, церковно-монастырским землевладением, призывая возвратиться к христианским общинам времен апостолов.

Как «анархический пацифизм» охарактеризовал идеи Косого историк М.В. Дмитриев.

«Не подобает же въ христианохъ властемъ быти и воевати», – учил Феодосий, высказав центральную идею анархизма – недопустимость власти человека над человеком.

«Не подобаеть же повиноватися властемъ и попомъ, понеже пишеть: „Не нарицайтеся наставницы: единъ есть вашь наставникъ – Христос“», – призывал далекий предшественник анархистов. Феодосиане должны были отказаться не только от повиновения светской и церковной власти, но и от власти родителей. Точно так же отвергал Косой и частную собственность.

Холопов, порабощенных феодалами, он призвал к захвату богатств своих господ: «а яже притяжа имения у господина, мзда есть работы его, понеже и израильтяне бежаще Египта, взяша египетское богатство разумом за мзду работы своея».

В своих общинах феодосиане вводили общность имущества. Идеи равенства Феодосий доводил до космополитизма, утверждая: «иже суть въ всехъ языкохъ, яко вси людие едино суть у Бога: и татарове, и немцы, и прочии языцы».

Говоря о воплощении своего учения в жизнь, он ограничивался призывами к проповеди, братской жизни в общинах, бойкоту церкви и государства. При этом он призывал уничтожать кресты и иконы.

Советский историк А.А. Зимин назвал Феодосия идеологом «крестьянских низов и плебейской оппозиции».

В 1551–1552 гг. его идеи получили распространение в Белоозере, Пскове и Старой Руссе. Феодосиеву ересь обсуждали и при царском дворе. Активность феодосиан вызвала репрессии. Ведь теперь народные движения могли получить вождя и идеолога. Такого, каким стал для восставших крестьян Германии радикально-протестантский проповедник Томас Мюнцер. В 1554 г. Феодосий был арестован, но в 1555 г. со своими последователями бежал из тюрьмы и ушел в Великое княжество Литовское, где продолжал проповедовать. После его смерти многие феодосиане присоединились к польским арианам и кальвинистам.

Но и на этом история протоанархизма в России не завершается. Среди последствий церковного раскола середины XVII в. было появление русского сектантства. Среди сектантов прослеживается влияние религиозно-анархистских идей. А.С. Пругавин, один из ведущих исследователей неофициальной религиозности русского народа конца XIX – начала XX вв., говорил про «анархическое течение в русском сектантстве». Примерами такого рода религиозных течений он называл «глухую нетовщину» (одно из ответвлений старообрядческого «Спасова согласия»), бегунов, неплательщиков и «не-наших», а кроме того – часть духоборов, которые восприняли «под влиянием толстовства анархические тенденции».

Пругавин утверждал, что анархические настроения среди старообрядцев и сектантов возникали под влиянием репрессий, которые проводились «властями по отношению к людям, порвавшим с господствующей церковью и желавшими, в деле веры и духовного обновления, идти своим собственным путем». Интересно, что и российские анархисты довольно высоко оценивали самостояние, борьбу и социальные эксперименты сектантов в области самоуправления, взаимопомощи и внедрения в жизнь анархических отношений. Так, в качестве анархистов рассматривал духоборов Н.И. Рогдаев (Музиль). Работу, посвященную анализу учений и деятельности неплательщиков и духоборов, написал анархист К.Н. Медынцев.

Со второй половины XVIII в. протоанархизм, как идею противостояния царству Антихриста, наступившему после церковной реформы патриарха Никона и реформ Петра I, проповедовали бегуны («странническое согласие»). Большинство из них происходило из крестьян и рассматривало переход в «странники» как разрыв с закрепощением со стороны государства и помещика. Основоположником этого течения с 1760-х гг. становится беглый солдат, старообрядческий инок Евфимий. Он проповедовал разрыв отношений с государством, отказ от воинской службы, уплаты налогов, участия в переписи и вообще от какой-либо записи в документах церковных и государственных учреждений. Отрицал Евфимий и право частной собственности на землю.

Бегуны делились на две группы. Первая, «странники», жили по всем канонам «согласия». Вторые, «странноприимцы», оставались «в миру», но должны были предоставлять кров «странникам» и прятать их. С этой целью в своих домах «странноприимцы» строили скрытые комнаты и тайные ходы. В 1830-е – 1840-е гг. власти обнаружили целые деревни, состоявшие из таких дворов.

Взгляды Евфимия и его последователей могут быть охарактеризованы как анархистские. Эту мысль фактически подтверждает историк А.И. Мальцев:
«вне всякого сомнения, в основных своих положениях учение Евфимия предвосхищает анархизм: и тем, что оно возникло на одной с анархизмом социальной основе, отразив интересы деклассированных слоев населения и, отчасти, крестьянства; и принципиальным отрицанием государства, самой возможности построения справедливого общества; и тем, что идеал мыслился как достояние микрообществ, созданных на основе представлений о социальной справедливости».
При этом бегуны идеализировали дониконианские порядки, утверждая, что ранее социальное неравенство не было сильно выражено. Отрицали они иерархию и в собственной организации. Некоторые из их лидеров пытались даже преобразовать «согласие» в артель с общностью имущества всех бегунов, вплоть до одежды и обуви. Не отрицали они и насильственного характера борьбы с государством. Так В. Москвин, один из идеологов «страннического согласия», пророчествовал, что в будущем Бог возглавит и поведет бегунскую армию на бой с царскими войсками.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Предшественники и основоположники

Новое сообщение ZHAN » 24 фев 2021, 22:55

Преследования властей вынудили бегунов уйти из Центральной России на Урал и в Сибирь. С ними связано появление легенды о «стране Беловодье» – вымышленном утопическом крае, население которого, согласно старообрядческим легендам, сохраняло старую веру и жило в отношениях братства и справедливости. Беловодье, как свидетельствует исследователь К.В. Чистов, представлялось бегунам в форме безгосударственного общества, объединявшего мелких, равных производителей.

Сильный элемент протоанархистских идей можно проследить в учении духоборов – христианской рационалистической секты, возникшей в конце XVIII в. Они отрицали деление человечества на властвующих и подвластных. Многие из них отказывались от военной службы. За это их неоднократно подвергали принудительному переселению. Первоначально, в 1808 г., – в Таврическую губ., где они организовались в общину, практиковавшую взаимопомощь. В 1839 г., опасаясь влияния духоборов на крестьян, их перевели в Закавказье, на территорию Елизаветпольской губ.

В 1886 г. лидером радикального крыла секты становится Петр Веригин, по своим взглядам близкий толстовцам. Духоборы начинают активно бойкотировать воинскую повинность, в том же году распространенную властями на Закавказье. Они проводили массовые акции по сожжению оружия и отказу от военных билетов. Ответом стал разгон войсками духоборческих манифестаций, избиение их участников казаками и полицейскими. «Отказники» и сам Веригин были подвергнуты арестам. Власти начали переселять семьи духоборов, разрушая целостность их общин.

При поддержке видных общественных деятелей, а том числе Л.Н. Толстого и П.А. Кропоткина, духоборы получили разрешение переселиться в Канаду. Но и здесь они столкнулись с проблемами из-за собственной позиции. За коллективный отказ от присяги канадское правительство лишило их земли, переданной духоборческой общине в собственность.

«Переселившиеся в Канаду, духоборы выработали даже довольно цельную теорию христианского анархизма, которую и пытались было осуществить в жизни, но, встретив решительное противодействие со стороны американского правительства, вынуждены были пойти на уступки», – писал Пругавин.

К 1932 г. численность канадских духоборов достигла 15 тыс. чел. 6 тыс. из них проживали в единой общине (Христианская Община Всемирного братства), организованной по принципу коллективного хозяйства, основанного на самоуправлении и коллективном же распределении доходов. В 1932 г. эта организация была принята в Интернационал противников войны.

В 1900-е гг. в среде канадских духоборов выделились «Сыны Свободы» – радикальная фракция, отвергавшая любое насилие. В том числе – эксплуатацию труда животных и использование всего, что создано подневольным трудом (изделия из металла) и убийством живых существ.

В 1860-е гг. под влиянием бегунов на Михайловском и Сергиевском заводах Урала возникла секта «неплательщиков», объединившая горнорабочих, протестовавших против невыгодных условий освобождения от крепостного права, в частности, против запрета на пользование заводской землей и лесом. Рассматривая императора как слугу Антихриста, неплательщики практиковали разрыв со всем, что отмечено государственной печатью. Они отрицали церковь, исполнение законов, подчинение государственным учреждениям, выплату налогов, военную службу, частную собственность. Отвергая официальный брак, «неплательщики» практиковали свободное сожительство. Дети, рожденные ими, считались детьми всей общины и называли родителей не «отцом» или «матерью», а «дядькой» или «нянькой». Признавалось право всех участников общины на пользование имуществом каждого из них, в случае нужды.

С 1874 г. «неплательщики» коллективно отказывались от военной службы, подвергаясь за это репрессиям. Кроме того, как указывает Пругавин, в 1870-е гг. они устраивали демонстрации и митинги, срывая церковные и др. официальные мероприятия. Пытаясь вернуть себе отобранные земли, в течение многих лет «неплательщики» пытались распахивать их, а также рубить без разрешения государственные леса. Кроме того, они бойкотировали земские и церковноприходские школы.

Анархист К.Н. Медынцев утверждал, что среди участников анархистского движения на Урале в годы Первой Российской революции были бывшие неплательщики, по-новому воспринявшие идеи безвластия.

К протоанархистским течениям религиозно-сектантского движения можно отнести и сютаевцев. Крестьянин Новоторжского уезда Тверской губ. Василий Кириллович Сютаев (1824–1892) в 1875 г. под влиянием пропаганды народников-бакунистов создал собственную секту в среде старообрядцев-беспоповцев Федосеевского согласия. Основываясь на Евангелии, он проповедовал идеи равенства всех людей, в том числе – в праве на пользование благами природы. В частности, Сютаев отрицал частную собственность на землю. В своих проповедях он проводил связь между социальной несправедливостью и существованием церкви и государства. Исходя из этого, Сютаев отрицал необходимость повиновения властям, в том числе военную службу. Насильственные формы борьбы сютаевцы отвергали, считая основным делом христианина личностное самосовершенствование. Пытаясь воплотить свои идеи в жизнь, Сютаев создал коммуну из крестьян, рабочих-отходников и мелких торговцев, обобществивших свое имущество. В ее состав вошли около 1 тыс. чел. Эта община вскоре распалась. В 1880 г. Сютаев безуспешно попытался повторить эксперимент, но после неудачи он ограничился установлением коммунистических порядков в собственной семье.

Христианско-анархистская направленность идей сютаевцев привлекла внимание Л.Н. Толстого и его последователей.

«Еще был я у Сютаева. Тоже христианин и на деле. […] И мы единомышленны с Сютаевым во всем до малейших подробностей», – писал Лев Николаевич в ноябре 1881 г.

Между тем отношение В. Сютаева к власти выглядит несколько спорным, поскольку сам он указывал, что не признает лишь «злую» власть, хотя и готов подчиняться «доброй» власти, действующей на основе евангельских заповедей. Об этом свидетельствует А.С. Пругавин, изложивший высказывания Сютаева. Но власть, действующая на основе заповедей Христа, как их понимали Толстой и Сютаев, переставала быть властью. Это обстоятельство подчеркивает и историк В.П. Суворов:
«Л.Н. Толстого и Сютаева объединяло критическое, анархическое отношение к существующему государственному управлению, церкви, частной собственности и капитализму, идея объединения людей в духе раннего христианства».
Влияние собственно анархистских идей исследователи отмечают с 1840-х – 1850-х гг. Так, распространена трактовка политических идей славянофила К.С. Аксакова, как анархистских.

«Впервые точное и глубоко продуманное отношение к государству в анархическом духе мы находим у наших ранних славянофилов, в лице их „передового бойца“ Константина Аксакова», – писал в середине 1920-х гг. писатель, анархист Н.Н. Русов.

Этой точки зрения придерживается П.И. Талеров, указывающий, что
«вполне точно и глубоко продуманное антиэтатическое отношение в анархическом духе впервые можно обнаружить у ранних славянофилов».
Ссылаясь на признание Бакунина, Русов полагает, что антиэтатистские идеи основоположник анархизма почерпнул у К.С. Аксакова.

В действительности, Аксаков противопоставлял «внутренний», «земский» путь развития общества «внешнему», государственному, основанному на законе и избавляющему человека от «внутренней нравственной деятельности».

«Как бы широко и, по-видимому, либерально ни развивалось Государство, хотя бы и достигло самых крайних демократических форм, все-таки оно, Государство, есть начало неволи, внешнего принуждения; оно есть данная форма, оно есть учреждение. Чем более развито Государство, тем сильнее заменяет учреждение внутренний мир человека, тем глубже и теснее обхватывает оно общество, хотя бы, по-видимому, соответствовало всем его требованиям», – писал он. Далее Аксаков критикует западноевропейский «либерализм государства».

Но сам же Русов дает следующий комментарий антиэтатистским идеям славянофилов:
«по учению славянофилов, русский народ отрицает юридические гарантии, не нуждается в них, отвергает всякий формализм, которые нужны лишь в отношениях завоевателей и завоеванных, но не нужны там, где власть государственная органическая, народная по своему происхождению».
Значит, все-таки Аксаков не отвергал ни государство, ни власть как таковую.

Между тем Н.А. Бердяев, признававший «сильный анархический элемент» в славянофильской социально-политической доктрине, указывал на то обстоятельство, что антиэтатизм не мешал славянофилам выступать сторонниками авторитарной монархической власти. В частности, он дает такую трактовку славянофильскому «анархизму»:
«Государственная власть есть зло и грязь. Власть принадлежит народу, но народ отказывается от власти и возлагает всю полноту власти на царя. Лучше, чтобы один человек был запачкан властью, чем весь народ. Власть не право, а тягота, бремя. Никто не имеет права властвовать, но есть один человек, который обязан нести тяжелое бремя власти. Юридических гарантий не нужно, они увлекли бы народ в атмосферу властвования, в политику, всегда злую. Народу нужна лишь свобода духа, свобода думы, совести, слова».
Н.И. Цимбаев, один из наиболее глубоких исследователей славянофильства, оценивает «анархическую» трактовку взглядов славянофилов, в том числе и К.С. Аксакова, как не имеющую оснований. Анализируя, в контексте 1840-х гг., теорию «негосударственности» русского народа, изложенную в записке К. Аксакова «О внутреннем состоянии России», Цимбаев приходит к следующему выводу:
«Нет никаких оснований говорить об анархизме или полуанархизме воззрений славянофилов, и в частности К. Аксакова, чьи полемические выпады („ложь лежит не в той или иной форме государства, а в самом государстве как идее, принципе“) находятся в полном несоответствии с его теорией „земли“ и „государства“. Без „государства“ теория теряет смысл. Более того, наличие „государства“ предопределяет возможность осуществления славянофильских социальных идеалов».
И далее, анализируя исторический контекст появления теории «негосударственности», Цимбаев указывает, что фактически она обосновывала неполитизированность русского народа, антиреволюционность его менталитета. Особенно ярко это проявилось в поддержке К. Аксаковым манифеста Николая I от 14 марта 1848 г., провозгласившего борьбу Российской империи против развернувшихся в Европе революций.

«Мысль о „негосударственности“ русского народа служила К. Аксакову прежде всего для доказательства невозможности революции в России, прочности в ней устоев самодержавной монархии», – пишет Цимбаев.

Западной монархии, основанной на законности и бюрократии, Аксаков противопоставил российское самодержавие, строящееся на религиозно-нравственных основаниях. Цимбаев показывает, что Аксаков, хотя и выступал «в суждениях о современной России» как «обличитель самодержавия», оставался убежденным монархистом. Об этом откровенно писал и сам Аксаков:
«Вне народа, вне общественной жизни может быть только лицо (individuum) … только лицо может быть неограниченным правительством, только лицо освобождает народ от всякого вмешательства в правительство. Поэтому здесь необходим государь, монарх».
С этими выводами сочетается и позиция польского историка А. Валицкого. Сближая мировоззрение Аксакова с христианско-анархистскими взглядами Л. Толстого, Валицкий проводит различие между ними.

«Аксаков не решился на осуждение государства как орудия социального угнетения; „анархизм“ славянофильского мыслителя робок, абстрактно теоретичен по сравнению с резкостью и радикализмом толстовской критики конкретной российской государственности», – писал он.

Таким образом, даже вводя термин «анархизм» для оценки мировоззрения Аксакова, Валицкий поясняет, что анархизм этот совсем не «анархичен».

По мнению Аксакова, в допетровской России государство рассматривалось как элемент общественной жизни, привнесенный извне и занимавшийся преимущественно военными и внешнеполитическими вопросами. Исследователи идеологии славянофильства не утверждают, что К. Аксаков и другие славянофилы выдвигали лозунг преодоления государственности и ее замены общественным самоуправлением. Напротив, по мнению славянофилов, в допетровской России государство и «земля» находились в гармоничных отношениях. Речь шла о самодержавной монархии, опирающейся на общины и Земский собор. Отвергалось лишь введенное Петром I «бюрократическое» государство, как и западноевропейские модели государственности.

В силу этого и конечный вывод Русова выглядит натянутым:
«Зачинатели анархизма и отцы славянофильства одинаково отрицали буржуазную (мещанскую) западную культуру с ее безнравственным капитализмом, беспощадным милитаризмом и бесплодным парламентаризмом во имя свободного и счастливого человечества – братства».
Отрицать-то они отрицали все то, о чем пишет Русов, только анархисты отрицали и российское самодержавие во всех его формах, отвергали славянофильскую монархическую утопию, подвергали резкой критике патриархальные порядки в общине, а заодно критиковали они и российский капитализм. И самое важное: они не ограничивались критикой современной государственности и предлагали заменить ее не по-славянофильски, самодержавием с некоторыми демократическими свободами и Земским собором, а безгосударственным общественным самоуправлением.

Важно понять, что анархизм представляет собой социально-политическое учение, предлагающее безвластную модель общества, но не какую-либо историческую модель государственности. Далеко не всякий антиэтатист является анархистом, что наглядно демонстрирует пример К.С. Аксакова. Но мы полагаем, что славянофильская критика западноевропейской государственности, как и современного им российского государства, и интерес славянофилов к крестьянской поземельной общине оказали определенное влияние на становление взглядов М.А. Бакунина.

Элементы анархистских идей присутствуют в социально-политических теориях первых русских социалистов, оказавшихся под влиянием идей Прудона. Прежде всего необходимо сказать об А.И. Герцене. Так, еще в начале XX в. один из выдающихся анархистских публицистов России, В.И. Федоров-Забрежнев, отмечал, что в произведениях Герцена заключались «элементы анархического миропонимания». Эту точку зрения разделяют многие исследователи. Некоторые из них, как В.Ф. Антонов, Дж. Вудкок и А.В. Шубин, называют Александра Герцена анархистом. Другие, как В.П. Сапон, говорят, скорее, о его принадлежности к либертарно-социалистическому течению, что ближе к истине.

В чем же заключаются «элементы анархического миропонимания», характерные для теоретического наследия Герцена? :unknown:

В его работах мы можем обнаружить трактовку понятия «анархия», соответствующую анархистскому пониманию:
«анархия не значит беспорядок, а безвластие, self-government, – дерзкая повелевающая рука правительства заменяется ясным сознанием необходимых уступок, законы вытекают из живых условий современности, народности, обстоятельств, они не токмо не вечны, но беспрерывно изменяемы, отвергаемы».
Любая форма государства, в том числе демократическая республика, воспринималась Герценом как проявление отчуждения власти от основной массы населения, вызванная стремлением правящих элит узурпировать управление разными отраслями жизни общества:
«Уверить людей в том, что они до такой степени слабоумны, что не могут заниматься своими собственными делами – в этом секрет всякого гувернментализма».
Подобно таким анархистским теоретикам, как Бакунин и Кропоткин, Герцен пытался вывести анархическую общественную модель из отношений природы, ее «естественных законов». «Гармония и анархия» для него – естественные законы природы, ведь в ней нет «назойливого перста, указующего дорогу, повелевающего, спасающего, покровительствующего».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Предшественники и основоположники (2)

Новое сообщение ZHAN » 25 фев 2021, 21:09

Возможность осуществления анархических идей в России Герцен выводил из национальных традиций русского народа. Для русских, полагал он, исторически характерно неприятие государственности, в силу чего даже парламентские учреждения здесь не смогут прижиться. Лишь традиции самоорганизации, имеющие корни в повседневной жизни русской общины имеют прочные основания у славян. По Герцену, идеал общественного устройства славянского крестьянства заключается в децентрализованной федерации автономных общин:
«Славянские народы не любят ни идею государства, ни идею централизации. Они любят жить в разъединенных общинах, которые им хотелось бы уберечь от всякого правительственного вмешательства. […] Федерация для славян была бы, быть может, наиболее национальной формой».
Крестьянские общины, по Герцену, представляют собой зародыш организации безгосударственного самоуправления и социалистических экономических отношений. В качестве основы анархического самоуправления он рассматривал распорядительные и контрольные полномочия мирского и волостного сходов, избирающих и контролирующих должностных лиц. В социально-экономических отношениях общины Герцен видел традиции социальной справедливости и солидарной взаимопомощи. Прежде всего – это права всех общинников на основное средство производства – пахотные земли и прочие угодья (леса, водоемы, луга). Распределяя землю, община обеспечивает средства для жизни каждому из них. Общинное землевладение, при котором каждый крестьянин получает право на индивидуальное пользование землей при коллективной собственности на нее, полагал Герцен, позволит защитить крестьянство от обезземеливания и превращения в пролетариат, что было бы последствием развития в России капитализма и широкого внедрения принципов частной собственности. В ремесленных артелях он также усматривал тенденции, близкие общинному укладу, приближающие их к форме отношений будущего самоуправляющегося кооперативного промышленного предприятия – низовой хозяйственной ячейки социалистического общества.

Как справедливо заметил историк А.В. Шубин, община для Герцена
«не идеал демократии, а лишь удобная стартовая точка, опора для развития общества к социализму. […] Но это – только основы для демократии, архаичные и консервативные. В этом состоянии община еще далека от социалистического идеала, ей предстоит развитие».
Безусловно, речь шла о попытке вычленить отношения федерализма, самоуправления и солидарной взаимопомощи из практики функционирования тех или иных социальных институтов. При этом Герцен подверг критике патриархальные коллективистские традиции, указывая, что благодаря им община проявляет себя в
«полуварварской форме, главным недостатком которой является отсутствие личной индивидуальной свободы».
Отрицая государство и власть человека над человеком, Герцен, в отличие от анархистов, не был сторонником его немедленной ликвидации. Он полагал, что государственная модель развивается от наиболее авторитарных форм «к полному освобождению» человечества. В силу этого государственность должна поэтапно прийти к «самоуничтожению». Кроме того, в отличие от анархистов, он признавал необходимым формирование культуры самоуправления в рамках переходного периода конфедеративной «социальной республики», связанного с постепенной децентрализацией государственной власти.

Отрыв Герцена от анархистской традиции связан и с его отказом от стратегии насильственной революции в пользу реформизма, произошедшим под влиянием поражения революций 1848–1849 гг. в Европе и начала либеральных реформ в России 1860-х гг. Даже конституционная монархия с земским собором во главе не отрицалась им, как тактический шаг на пути последовательной демократизации общества. Таким образом, «федеративное, антиавторитарное, реформистское и анархическое по своим стратегическим целям» учение Герцена достаточно далеко от анархизма с точки зрения подходов к практической реализации его принципов.

Элементы анархизма в мировоззрении М.В. Буташевича-Петрашевского и его единомышленников прослеживаются некоторыми авторами в связи с влиянием идей французского социалиста Ш. Фурье. В то же время один из бывших петрашевцев, Владимир Аристович Энгельсон, опираясь на социально-экономическую и политическую теорию П.-Ж. Прудона, развивал мысли о насильственных истоках происхождения государства и необходимости преодоления власти в обществе.

В 1860-е гг. идеи П.-Ж. Прудона получили широкое распространение среди радикальной интеллигенции в России. Первыми представителями анархистской мысли нового поколения стали адепты прудонизма Л.И. Мечников, Н.Д. Ножин и Н.В. Соколов.

Одной из наиболее интересных фигур, с точки зрения последующего влияния на международную научную и либертарную мысль, является Лев Ильич Мечников (1838–1888) – выдающийся публицист, социолог, географ, брат выдающегося физиолога И.И. Мечникова. В своих статьях 1860-х гг., опубликованных в «Колоколе», он пытался переосмыслить прудонистскую социально-экономическую доктрину с революционных позиций. В частности, Мечников подверг критике своего Прудона за противоречивую трактовку собственности, признаваемой как первоисточник социальной несправедливости, с одной стороны, и основу свободы человека – с другой. Основное внимание он акцентировал на взаимосвязи этатистских порядков и отношений частной собственности:
«Никакая форма общественности, кроме государственности, при порядке собственности невозможна, потому что государство есть насильственное, катаклистическое, или политическое примирение экономически разрозненных собственнических интересов».
В отличие от других прудонистов, предлагавших реформистский путь анархистских преобразований, Мечников считал невозможным для России преодолеть существующий строй без революции – «исторического катаклизма». Возможность анархической революции он выводил из анархических традиций в историческом опыте русского народа. В России, полагал Мечников, народ, привыкший рассматривать власть как авторитарное начало, подавлявшее все проявления свободной жизни,
«никогда не просил у власти организации и стремился удовлетворить в другой области свою потребность в покое, порядке и равновесии, посредством внегосударственных учреждений».
Будучи раздавлено в результате ига Золотой орды и политики князей и царей, в XVI–XVII вв. анархическое начало переместилось в казачьи «воинственные мужицкие республики», выразившие «истинно национальные русские тенденции» – автономию общин и регионов, равновесие коллективной солидарности и личной свободы в повседневной жизни, стремление к совместному владению природными богатствами и их справедливому распределению.

В своих трудах 1870-х гг. Мечников подверг критике дарвинистские представления о законах вражды и конкуренции, как основном двигателе общественного прогресса, считая их применимыми лишь в отношении животного мира, представляющего «мир желудочных и половых интересов; мир растительных и животных индивидуальностей, состязающихся и изменяющихся в неустанной борьбе за существование».

Мечников доказывал, что для людей, как существ, живущих в обществе, характерны в большей степени построенные на альтруизме отношения товарищества, взаимопомощи, –
«мир кооперации, т. е. сочетания не противодействующих, а содействующих достижению одной общей цели, сил, представляемых отдельными биологическими особями, способными под влиянием желудочных и половых интересов вступать между собою в состязание или в открытую биологическую борьбу».
Подобные отношения выражаются в способности создавать сообщества, союзы, содействующие достижению общей цели. Общечеловеческую солидарность Мечников считал основной силой прогресса, а возрастание ее степени – критерием прогрессивности тенденций общественного развития.

Этот вывод стал одной из центральных идей наиболее известного труда Мечникова «Цивилизация и великие исторические реки», изданного после его смерти, в 1889 г. В этой работе он развил собственную теорию общественного прогресса. Развитие человеческой цивилизации, полагал Мечников, проходит параллельно и взаимозависимо с развитием окружающей среды:
«История представляет собой социологическую эволюцию, подчиненную космическому влиянию среды».
На роль системообразующего природно-географического фактора, «воспитывающего» население определенной территории, он выдвигал водные ресурсы. Прогресс человечества проходит, по Мечникову, несколько стадий. Форма политического и социально-экономического устройства каждой из них соответствует условиям окружающей среды, будучи связана с потребностями обустройства жизни и деятельности человека в существующем ландшафте. Ведущим критерием социально-экономического и политического прогресса для Мечникова является нарастание отношений свободы в рамках цивилизации, движение к свободному солидарному труду:
«социальный прогресс находится в обратном отношении к степени принуждения, насилия или власти, проявляющихся в общественной жизни, и, наоборот, в прямом отношении к степени развития свободы и самосознания, или безвластия, анархии. […] Прогресс в общественной жизни идет от угнетения к анархии, от солидарности, приписываемой средой или внешней силой, к солидарности добровольной и сознательной».
Таким образом, деспотические отношения он связывает с недостаточной степенью взаимопомощи и общественной самоорганизации, обеспечивающих эффективное переустройство среды обитания человека.

Первая стадия истории человечества – «речные цивилизации», основанные на властных отношениях, связанных с принуждением. Существование в их рамках деспотической формы правления и рабовладения, по Мечникову, обусловлено необходимостью подчинения масс правителю в целях мобилизации для усмирения великих рек. В этот период произошел подъем Египта (на Ниле), Месопотамии (на Тигре и Евфрате), Индии (на Ганге и Инде), Китая (на Хуанхэ и Янцзы).

Вторая стадия – «морские цивилизации», охватывающая средиземноморские страны в период от основания Карфагенского государства и до начала Нового времени. Эти цивилизации строятся на основе экономически выгодных отношений, что связано с развитием кораблестроения и торговли. В рамках этой стадии рабовладение сменяется феодальным строем, а затем капиталистическими отношениями. В политической сфере господствует олигархия.

И, наконец, третья цивилизация – «океаническая». Начало ее истории – открытие Америки Х. Колумбом. Мечников полагал, что в процессе формирования общечеловеческой цивилизации, связанной с распространением достижений европейской культуры во все регионы мира, произойдет становление анархистского и социалистического общества, основанных на свободном договоре индивидов, стремлении к солидарности и общности интересов.

Идеи Мечникова оказали влияние на становление социально-политической концепции одного из наиболее известных теоретиков анархизма – Элизе Реклю, его представлений о роли географических факторов в движении общества к анархистскому идеалу. В теории о взаимопомощи как источнике прогрессивного развития человечества Мечников в некоторой степени предвосхитил концепцию «биосоциологического закона» П.А. Кропоткина.

Не менее интересным представляется теоретическое наследие ученого-биолога Николая Дмитриевича Ножина (1841–1866). Небезынтересно частичное совпадение его идей с теорией П.А. Кропоткина о внутривидовой «взаимопомощи» как ведущем факторе эволюции видов животного мира. Так, Ножин отвергал борьбу за существование как ведущую силу данного процесса. На его место выдвигались внутривидовые «взаимностные отношения», «сотрудничество» (эти термины были выведены из развития прудоновского термина «mutualite» – «взаимность»), которую осуществляют «вполне сходные друг с другом организмы» в своей борьбе с неблагоприятными условиями. Борьба является тормозом развития организмов и их размножения. В качестве первопричины ее зарождения в сообществах животных Ножин рассматривал нарушение целостности организмов, связанное с внешними неблагоприятными условиями. Для них, писал Н. Ножин, борьба естественна только «с окружающими их внешними условиями».

Одна из главных тем публицистики Ножина, направившая его к анархистским выводам, – проблема разделения труда, положенная в основу его теории «целостной личности», сформировавшейся под влиянием сформулированного Р. Вирховым биологического закона о разделении труда между частями организма. Под «целостной личностью» Ножин понимал биологический организм, в котором получили развитие «все стороны жизни данного индивида». В разделении труда, понимаемом как отделение умственного труда от физического, Ножин видел основу социальных антагонизмов. Наиболее негативный результат развития процессов разделения труда он видел в кастовой, сословной, а в итоге – и в классовой дифференциации общества. Идеал общественного устройства, путь разрешения социальных противоречий Ножин представлял в возвращении к изначально биологически присущей индивидууму целостности путем преодоления общественных условий, вызывающих борьбу между индивидами. Путь к этому он видел в установлении социалистического строя, в основе которого лежит солидарность между индивидами, предполагающая ликвидацию частной собственности и исчезновение эксплуатации труда капиталом. Ножин предполагал и ликвидацию власти человека над человеком, провозглашая анархию основным условием восстановления целостной личности, а также основой для заложенной в природе естественной кооперации организмов.

Наиболее радикальным из последователей Прудона среди первых русских анархистов был Николай Васильевич Соколов (1835–1889). С начала 1860-х гг. Соколов проповедовал в своих работах программу социальных реформ, выдвигавшуюся ранее Прудоном. Так, он призывал ликвидировать в России денежное обращение, заменив его системой прямого продуктообмена между производителями с помощью накладных и общественных векселей. В основу справедливого обмена Соколов предлагал положить принцип стоимости товара, равной тому, «во что обходится его производство». Система кредитных и обменных операций должна была находиться в руках центрального «народного банка», управляемого администрацией «выборных людей» от работников производства и торговли. Его операции должны были осуществляться гласно, под общественным контролем. Соколов выступал за организацию производства на принципах признания права работника на полный продукт его труда, обеспечиваемый установлением заработной платы, равной по стоимости произведенной продукции:
«Наука доказывает, что труд оплачивается не деньгами и не произвольной платой, а ценой его произведений. Вот почему, в общем итоге, рабочая плата должна равняться издержкам производства, то есть валовому расходу на действительную работу. […] Общий расход на плату рабочим и валовой приход общества должны взаимно уравниваться».
Вместе с тем Соколов отвергал реформизм Прудона и толковал его идеи в революционном духе. Эта точка зрения получила выражение в его книге «Социальная революция».

Для Соколова было характерно последовательное проведение в жизнь принципов анархизма. Государство определялось им как «заговор большинства против меньшинства», являющееся «самым лютым врагом революционного отщепенства».

«Принцип государственной власти, – утверждал Соколов, – может принимать все всевозможные формы, он может явиться в виде королевской власти, власти дворянства, господства буржуазии, господства четвертого сословия, но все эти формы должны быть одинаково отвергнуты, ибо их принципом является насилие и господство. […] И сейчас общество всюду находится в состоянии открытого заговора против государства, против самой государственной идеи».

Как и другие анархисты, он отрицал пользу политического переворота и демократизацию политического строя в целях проведения социалистических преобразований:
«Общественные формы, выработанные вековой практикой насилия и лихоимства, каковы все политические учреждения, несовместимы с началами свободы и равенства. […] Политические перевороты […] никуда не годны как средство к перевороту социальному, то есть к утверждению равенства наряду со свободой».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Предшественники и основоположники (3)

Новое сообщение ZHAN » 26 фев 2021, 22:12

Центральной фигурой в истории российского анархизма во II половине XIX в. становится М.А. Бакунин (1814–1876) – мыслитель, в своих трудах второй половины 1860-х – 1870-х гг. заложивший основы философии революционного течения в анархизме, ставшего противовесом реформистскому прудонизму. Творчески переосмыслив идеи Прудона, Бакунин инициировал появление международного анархистского движения, сформировавшегося в рамках Первого Интернационала.

«В своей личности М.А. Бакунин, как никто до и после него, сумел выразить основной мотив анархизма – пафос бунта, святой и бескомпромиссной борьбы за освобождение личности и общества», – пишет исследователь анархистской мысли П.В. Рябов.

Исходя из философских доктрин рационализма и антропологического материализма Л. Фейербаха, Бакунин пытался вывести анархическую общественную модель из отношений природы, ее «естественных законов». Так, он указывает на отсутствие какой-либо власти в природе помимо необходимости подчинения ее «естественным законам»:
«Свобода человека состоит единственно в том, что он повинуется естественным законам, потому что он сам признает их таковыми, а не потому, что они были ему внешне навязаны какой-либо посторонней волей – божественной или человеческой, коллективной или индивидуальной».
Это определение, пожалуй, наиболее точно выражает анархистское понимание свободы личности, рассматриваемой как основа анархистского строя.

История человечества рассматривалась Бакуниным как преодоление человеком «животности» (несвободы) и постепенное достижение «человечности» (свободы). При этом свобода трактовалась им не только как цель, но и как средство общественного прогресса. С этой точки зрения она не могла быть ограничена в рамках воспитывающей диктатуры в якобинском или марксистском понимании.

Бакунин выводил три основных фактора прогрессивного исторического развития: человеческая животность (экономические условия), мысль (наука) и бунт (инстинктивное стремление человека к самоосвобождению, спонтанность).

При этом он исходил из постепенного умаления экономического детерминизма в обществе, когда на первый план в общественных переменах выходят сознание и воля людей, находящие выражение в социально-политических идеях.

На пути к освобождению личности, по Бакунину, трудящимся предстояло преодолеть религиозное миропонимание, как обосновывающее зависимость человека от власти сверхъестественных сил и правящих классов.
«Существование Бога обязательно предполагает отречение от человеческого разума и человеческой справедливости; оно является отрицанием человеческой свободы и неизбежно приводит не только к теоретическому, но и практическому рабству»,
– писал Михаил Александрович.

Как столь же неприемлемое для свободного человека проявление «животности» Бакунин рассматривает и патриотическую идеологию:
«Настоящий патриотизм, чувство, разумеется, весьма почтенное, но вместе с тем узкое, исключительное, противучеловеческое, нередко просто зверское. Последовательный патриот только тот, кто, любя страстно свое отечество и все свое, также страстно ненавидит все иностранное, ни дать ни взять как наши славянофилы».
И далее:
«Это вопиющее отрицание человечности, составляющее сущность Государства, является, с точки зрения Государства, высшим долгом и самой большой добродетелью: оно называется патриотизмом и составляет всю трансцендентную мораль Государства».
Основным фактором успеха революции, по Бакунину, является наличие у народа идеала справедливого общества, который вырабатывается на основе многовекового исторического опыта, а также повседневной борьбы.

«Такой идеал выдвигается из самой глубины народной жизни, есть непременным образом результат народных исторических испытаний, его стремлений, страданий, протестов, борьбы и вместе с тем есть как бы образное и общепонятное, всегда простое, выражение его настоящих требований и надежд», – писал Бакунин.

Процесс движения от «животности» и «человечности», по Бакунину, подразумевает ситуацию, при которой
«сознание становится мощным фактором бытия».
С этой точки зрения, как указывает Рябов, закономерно отнести Бакунина к числу наиболее видных представителей «философии жизни», исходя из его веры в волю и спонтанность в историческом процессе:
«Предвосхищая идеи Бергсона и Ницше, Бакунин, подобно романтикам – Шеллингу, Шопенгауэру и Штирнеру, выдвинул свой оригинальный вариант философии жизни, жизни как великой творческой стихии, не поддающейся рационализации».
В качестве альтернативы государству Бакунин предлагал анархическую безвластную модель общества:
«анархии, т. е. самостоятельной свободной организации всех единиц или частей, составляющих общины, и их вольной федерации между собою, снизу вверх не по приказанию какого бы то ни было начальства, даже избранного, и не по указанию какой-либо ученой теории, а вследствие совсем естественного развития всякого рода потребностей, проявляемых самою жизнью».
Новая политическая система должна была строиться на основе федерализма, самоуправления, свободного договора:
«Вся политическая и экономическая организация в целом не должна, как в наши дни, исходить сверху вниз, от центра к периферии, по принципу единства, а снизу вверх, от периферии к центру, по принципу свободного объединения и федерации».
И далее:
«Организация общества путем вольной федерации снизу вверх рабочих ассоциаций, как промышленных, так и земледельческих, как научных, так и художественных или литературных, сначала в коммуне, федераций коммун – в области, областей – в нации, а наций – в братский интернационал».
Государству и централизации Бакунин противопоставляет негосударственное самоуправление и федерализм, капиталистической и феодальной эксплуатации трудящихся – социализм и общественную собственность на средства производства (при переходе управления предприятиями к трудовым коллективам), религии – антитеологизм. Таким образом, он предлагал сочетание социалистических общественных отношений с анархической системой общественного самоуправления. Одно из высказываний Бакунина, ставшее крылатым выражением, характеризует его взгляд на социализм:
«Свобода без социализма есть привилегия и несправедливость. Социализм без свободы есть рабство и животное состояние».
Предполагались обобществление средств производства, передача предприятий в управление рабочим ассоциациям, а земли – крестьянским общинам, отмена права наследования, введение интегрального образования (сочетание общего образования с профессиональным), уравнивание в правах женщины и мужчины, упразднение института семьи и общественное воспитание детей. Распределение общественных благ должно было производиться по принципу от каждого по способностям, каждому – по труду.

В качестве ведущей революционной силы в западноевропейских странах Бакунин рассматривал рабочий класс, в России – крестьянство. Анархический и социалистический идеалы общественного устройства он находил «в самом народе», обращаясь к общинному укладу и, в частности, к представлению крестьян о том, что земля является общественным достоянием.

В России революционная организация анархистов должна была вести пропагандистскую и просветительскую работу среди крестьянства, объединив общины между собой, установив связь между рабочим классом и крестьянами и координируя их действия во время массового восстания трудящихся, перерастающего в анархическую социальную революцию. Что касается европейских стран, Бакунин возлагал надежды на рабочие союзы, предполагая их объединение в рамках Международного товарищества рабочих. В то же время относительно России и Европы он выступал сторонником создания тайной революционной организации, которая, действуя в рамках рабочего движения и крестьянских общин, корректировала бы стратегию их борьбы.

Бакунин пришел к разработке идей русского общинного социализма, как и Герцен, в 1840-е гг., в 1860-е гг. осуществив их синтез с анархическим учением. Но говоря о традиционных общинных структурах русской деревни, Бакунин подчеркивал, что сами по себе они не являются готовой ячейкой безгосударственно-социалистического общества. Весьма показателен с этой точки зрения предпринятый им анализ общинных традиций. Бакунин выделял в общине авторитарные начала («патриархальность» и «поглощение лица миром», «безобразное принижение женщины, абсолютное отрицание и непонимание женского права и женской чести»).

Кроме того, он подвергал критике и власть «авторитета» – господство коллектива и негласно принятых традиционалистских общественных норм над личностью, что было свойственно общинной среде:
«Добрый русский семьянин, если он человек действительно добрый, но бесхарактерный, значит, просто добродушная свинья, невинная и безответная, существо, ничего ясно не сознающее, ничего определенно не хотящее и делающее безразлично и тем будто бы ненарочно, почти в одно и то же время, добро и зло. […] Если же он человек с норовом и с огнем, он будет в одно и то же время и рабом и деспотом; деспотом, самодурствующим над всяким, кто будет стоять ниже его и будет зависеть от его произвола. […] Если он сам глава семьи, он будет деспотом безграничным у себя дома, но слугою мира и рабом царя. Община – его мир. Она – не что иное, как естественное расширение его семьи, его рода. Поэтому в ней преобладает то же патриархальное начало, тот же гнусный деспотизм и то же подлое послушание, а потому и та же коренная несправедливость и то же радикальное отрицание всякого личного права, как и в самой семье. Решения мира, каковы бы они ни были, закон. „Кто смеет идти против мира!“ – восклицает с удивлением русский мужик».
Бакунин подчеркивал, что революция означает ликвидацию не только государства, но и любых общественных отношений, построенных на принципе власти, «авторитета»:
«Средство и условие, если не главная цель революции, это – отрицание принципа авторитета во всевозможных его проявлениях».
Среди наиболее актуальных для XX в. теоретических разработок Бакунина можно признать концепцию «науко-политического сословия» – правящего класса нового, государственно-социалистического общества, основные контуры которого разворачивали в своих трудах Ф. Лассаль, К. Маркс и Ф. Энгельс. К мысли о новом правящем классе М.А. Бакунин пришел постепенно, разрабатывая в своих трудах проблемы классового разделения общества. В качестве одной из основных причин формирования классов Бакунин рассматривал разделение «между умственным и физическим трудом, постепенно развившимся и продолжающим существовать и поныне». Под «умственной» подразумевалась «работа воображения, памяти и мысли», «разумная часть работы – приложение к труду научных завоеваний, комбинирование и управление производительными силами». Этот вид труда, по Бакунину, имел привилегированный характер, включая «искусства, мышление, концепцию, изображение, исчисление, управление и общее, а также частное руководство трудом».

«Физический» труд, напротив, характеризуется «механической деятельностью без мысли и идеи». Он лишен интеллектуально-творческого содержания. Нарастающее разделение труда на крупных предприятиях, его машинизация, полагал Бакунин, лишь усугубляют эту ситуацию: «одна лишь мускульная, неразумная, механическая часть работы, ставшая с введением машин еще более отупляющей благодаря разделению труда».

Сложившаяся во второй половине XIX в. система образования, полагал Михаил Александрович, также обеспечивала воспроизведение социального неравенства. С одной стороны, он говорит о «буржуазном» образовании, имея в виду учреждения высшего образования и средние учебные заведения, подготавливавшие к поступлению в университеты. Учеба в них, полагал Бакунин, ставит человека в ряды «политических классов», обеспечивая «получившему его громадную привилегию в вознаграждении за труд». Элитарным учебным заведениям противопоставлены «народные школы», бесплатные государственные средние общеобразовательные заведения, открытые для низших слоев населения, но не обеспечивающие своим выпускникам достаточного уровня знаний для освоения интеллектуальных профессий.

К основным факторам классового разделения общества Бакунин относил и социально-экономическое неравенство, результатом которого является «наследственное неравенство в развитии и культуре умов». Он утверждал, что представители «умственного труда» занимают свое место в обществе, как правило, исключительно по случаю рождения в «привилегированном классе». Дети же из «рабочих классов» вынуждены зарабатывать на жизнь своей семье, а потому не могут посвящать достаточно времени учебе. Таким образом, представители интеллигенции (в числе других работников «умственного» труда) однозначно отнесены Бакуниным к высшему, правящему классу общества. Система парламентаризма, представительной демократии, утверждал он, также соответствует интересам «интеллектуального меньшинства», позволяя ему легитимно управлять работниками «физического труда».

В 1870-е гг. социально-политический идеал интеллигенции («аристократии духа») открыто отождествляется М.А. Бакуниным с марксистской политической программой. Так, в рукописи «Мои личные отношения с Марксом» (конец 1871 г.) выделяется главенствующая роль интеллигенции в марксистской стратегии общественного переустройства:
«Он [Маркс] авторитарный коммунист и сторонник освобождения и реорганизации пролетариата через государство, следовательно, сверху вниз, благодаря уму и знаниям просвещенного меньшинства, которое естественно обращается к социализму и для блага необразованных и глупых масс воздействует на них своим законным авторитетом».
В результате критики марксистского социально-политического учения серьезно изменились и представления М.А. Бакунина о правящем классе государственно-социалистического общества. Так, в работе «Государственность и анархия» (1873 г.) он называет этот слой населения «науко-политическим сословием». Значительную его часть составят бывшие рабочие, занявшие посты чиновников социалистического государства, разорвав со своей средой:
«Но это меньшинство, говорят марксисты, будет состоять из работников. Да, пожалуй, из бывших работников, но которые, лишь только сделаются правителями или представителями народа, перестанут быть работниками и станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты государственной, будут представлять уже не народ, а себя и свои притязания на управление народом».
Вся власть в этом государстве, по Бакунину, сосредоточится в руках К. Маркса и членов «коммунистической партии», управляющих диктаторскими методами под прикрытием демократических форм государства:
«Пролетариат должен совершить революцию для овладения государством – средство героическое. По нашему мнению, раз овладев им, он должен немедленно его разрушить, как вечную тюрьму народных масс; по теории же г. Маркса, народ не только не должен его разрушать, напротив, должен укрепить и усилить и в этом виде передать в полное распоряжение своих благодетелей, опекунов и учителей – начальников коммунистической партии, словом, г. Марксу и его друзьям, которые начнут освобождать по-своему. Они сосредоточат бразды правления в сильной руке, потому что невежественный народ требует весьма сильного попечения; создадут единый государственный банк, сосредоточивающий в своих руках все торгово-промышленное, земледельческое и даже научное производство, а массу народа разделят на две армии: промышленную и землепашественную под непосредственною командою государственных инженеров, которые составят новое привилегированное науко-политическое сословие».
М.А. Бакунин отмечает, что эта модель означает
«управление массами сверху вниз, посредством интеллигентного и по этому самому привилегированного меньшинства, будто бы лучше разумеющего настоящие интересы народа, чем сам народ».
Впоследствии эта схема была воспринята, как оправдавшийся прогноз, анархистами и другими либертарными левыми, анализировавшими советскую социально-экономическую и политическую модель.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Предшественники и основоположники (4)

Новое сообщение ZHAN » 28 фев 2021, 18:04

Уже в 1860-е гг. анархистские идеи М.А. Бакунина получили влияние в революционном кружке Н.А. Ишутина, кружке В. Черкезова и Д. Воскресенского («Сморгонская академия»), отчасти – в революционной организации «Земля и воля».

Позднее, в 1870-е гг., бакунизм становится одним из наиболее влиятельных течений в движении революционного народничества. Прежде всего, исследователи говорят об одном из его идеологов В.В. Берви-Флеровском, о действовавшей в Женеве «Вольной общине русских анархистов», кружках А.В. Долгушина, Ф.Н. Лермонтова, С.Ф. Ковалика (1846–1926), «вспышкопускателей» (И.И. Каблица и И.Я. Чернышева), кружке А. Ливанова, Л. Городецкого и П. Чернышова, кружке «оренбуржцев», «Киевской коммуне», «Большом обществе пропаганды» (лидер – Н.В.Чайковский, один из идеологов П.А. Кропоткин), Всероссийской социально-революционной организации (лидеры – И.Г. Джабадари, В.Н. Фигнер, С.А. Бардина, П.А. Алексеев и др.). Серьезная анархистская составляющая прослеживается в идеологии организаций второй «Земли и воли» и «Черного передела».

Постепенно, в первой половине 1880-х гг. влияние анархистских идей в народническом движении сошло на нет, уступив «народовольческой» позиции, связанной с приоритетом борьбы за завоевание политических свобод. Лишь отдельные политэмигранты, политкаторжане и ссыльные революционеры сохранили анархистские убеждения.

Во второй половине 1880-х гг. об анархизме вновь заговорили в связи с распространением идей Льва Николаевича Толстого. Вплоть до нашего времени вопрос об анархическом характере толстовского религиозно-этического учения вызывает споры среди историков и философов. Между тем в классическом труде П. Эльцбахера Толстой однозначно отнесен к классикам анархической мысли. Многие исследователи и анархистские публицисты относят Толстого к особому течению христианского (др. вариант – религиозного) анархизма и рассматривают в качестве одного из его основоположников. Однако этот вывод вызывает некоторые возражения. Так, исследователь А. Рефало признает близость к анархизму толстовской критики государства, но высказывает мысль о том, что в работах Толстого
«нет ни одного намека на необходимость и возможность какой-либо другой формы общественной негосударственной организации, которая заменила бы существующее государство».
Впрочем, далеко не все анархистские мыслители формулировали представления об общественном идеале безгосударственного общества. Здесь можно вспомнить А.А. Борового, который в своих работах категорически возражал против утопического проектирования будущего. Впрочем, Рефало приходит к выводу, что «Толстой расходится со многими анархическими течениями, проповедующими насилие или ненасилие», и признает, что в данном случае речь идет об идеях «духовного, ненасильственного анархизма».

Безусловно, решая вопрос о связи идей Л.Н. Толстого с анархизмом, следует иметь в виду, как отмечает исследовательница его идей Е.Д. Мелешко, что
«для Толстого решающими являются внутреннее усилие сознания, изменение сознания, умоперемена, т. е. духовный нравственный переворот, а последующее за ним изменение социальных структур есть лишь следствие, одна из возможных форм перехода к новому жизнеустройству».
Решение этой проблемы вызывает затруднения еще и потому, что сам же Лев Николаевич оставил неоднозначные ответы на вопрос о связи его учения с анархизмом. Так, его секретарь Д.П. Маковицкий записал в своем дневнике от 30 июля 1906 г. высказывание Льва Николаевича:
«Меня причисляют к анархистам, но я не анархист, а христианин. Мой анархизм есть только применение христианства к отношениям людей».
Толстой как будто признает наличие в его мировоззрении анархистского элемента, но лишь как проявление своих христианских убеждений, не рассматривая при этом себя как сторонника политического учения анархизма и участника анархистского движения. Вместе с тем ряд его высказываний подтверждают, что анархическое учение о государстве и основанном на ненасилии безгосударственном обществе Толстой рассматривал как логический вывод из правильно понимаемого христианского учения.

«Анархизм есть только проявление христианства в области политического», – записал слова Толстого Душан Маковицкий 17 июля 1908 г.

Такие высказывания можно встретить и в трудах Льва Николаевича: «Христианство есть отчасти социализм и анархия, но без насилия и с готовностью к жертве». «Анархисты совсем правы, только не в насилии. Удивительное затмение», – писал он в своем дневнике 12 января 1889 г.

И далее, утверждая ненасильственный характер борьбы за проникнутое христианскими идеалами анархическое общество, Толстой говорит:
«Анархия может быть установлена только тем, что будет все больше и больше людей, которые будут стыдиться прилагать эту власть».
Теоретиков анархизма Лев Николаевич подвергал критике за отказ от христианской этики и веры в Бога, указывая при этом, что полностью разделяет их отношение к власти:
«От этого же неверия в закон Бога и происходит и то кажущееся странным явление, что все теоретики-анархисты, люди ученые и умные, начиная с Бакунина, Прудона и до Реклю, Макса Штирнера и Кропоткина, неопровержимо верно и справедливо доказывая неразумность и вред власти, как скоро начинают говорить о возможности устройства общественной жизни без того человеческого закона, который они отрицают, так тотчас впадают в неопределенность, многословие, неясность, красноречие и совершенно фантастические, ни на чем не основанные предположения».
Наконец, во многих своих трудах Лев Николаевич прямо пишет о необходимости уничтожения власти как таковой. Например, эта мысль выражена в статье «Об общественном движении в России»:
«всякое насильственное правительство по существу своему ненужное, великое зло и […] поэтому дело, как для нас русских, так и для всех людей, порабощенных правительствами, не в том, чтобы заменять одну форму правительства другой, а в том, чтобы избавиться от всякого правительства, уничтожить его».
Пожалуй, из всех исследователей более удачно отношение Толстого к анархизму выразил А. Христоянопулос:
«Когда Толстой узнал больше об анархизме, он не без удовольствия заявил, что был согласен с этим направлением мысли практически во всем, за исключением, конечно, насилия. […] Даже „религиозность“ Толстого оказывается не такой уж непохожей на религиозность других анархистов, так как подход Толстого к религии весьма рационалистичен. Он деист, и уж, конечно, он не рассматривал Бога как сверхъестественного тирана».
Да и пацифизм вовсе не противоречит анархизму:
«Эта пацифистская точка зрения в анархистском движении широко распространена сегодня (этот принцип лежит в основании их отрицания государства)».
Преодоление власти человека над человеком, в том числе и государства, была для Толстого частью внутренней духовной революции, которую каждый христианин должен совершить над собой, преодолев грехи и отказавшись от насилия над всеми живыми существами. Можно согласиться с выводом И.А. Гордеевой:
«Однако Толстой не призывал к коллективным действиям, вопрос об изменении окружающей жизни был для него вопросом индивидуального религиозно-этического выбора неучастия в насилии и пассивного противления каждого отдельного человека».
По мысли Толстого, государственная власть («власть немногих худших над большинством лучших людей»), действуя насилием, разрушала естественную гармонию в отношениях между людьми, насаждая противоестественные, насильственные отношения. В качестве единственной стратегии действий христианина, скорее личной, нежели в рамках общественного движения, Толстой рассматривал неповиновение любой власти:
«Идеалом нашего времени не может быть изменение формы насилия, а только полное упразднение его, достигаемое неповиновением человеческой власти».
Его последователи, толстовцы, развили этот комплекс идей, адаптировав их к опыту сопротивления государственной власти русских сектантов и студенческого движения. Их отличие от позиции Толстого отличалось переходом от ориентации на нравственный поиск отдельного человека к формулированию общественно-политической стратегии. В 1903–1905 гг. И.М. Трегубов воплотил эти формы борьбы в концепции всеобщей мирной стачки.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Предшественники и основоположники (5)

Новое сообщение ZHAN » 01 мар 2021, 20:45

Как показала в своей статье И.А. Гордеева, многие выдающиеся деятели российского толстовства (П.И. Бирюков и В.Г. Чертков) в своих произведениях «определяли свое движение как разновидность анархического».

«Мое отношение к всякой власти безразличное по убеждениям религиозного анархизма в духе Толстого», – утверждал В.Ф. Булгаков в своих показания в ВЧК.

Симпатии и интерес к анархистским идеям демонстрировали и рядовые участники толстовского движения. Весьма яркое свидетельство об этом оставил В.Я. Янов, толстовец, отказчик от военной службы. Рабочий, выходец из крестьянской среды, в 1917–1918 гг. он находился в идейных поисках и контактировал с эсерами, социал-демократами и анархистами.
«Я увидел, что эти партии создали себе каких-то воображаемых крестьян и рабочих, которых очень возвеличивали на словах, а к живым относились, как и прежде относилась власть к рабочим и крестьянам, – на основе насилия, приказа и беспрекословного выполнения того, чего захотелось властителям или спасителям и благодетелям, как они себя считали. Ожегшись на партиях, добивавшихся власти над людьми, я пошел к анархистам, отрицавшим власть. К ним я всегда заходил свободно и просто. Ко мне здесь не предъявили никаких требований, и я честно пользовался всей литературой, которая меня обновляла своей высокой нравственностью и глубиной мысли»,
– писал Василий Янов.

Основатель толстовской коммуны «Жизнь и труд» Б.В. Мазурин испытал влияние идей П.А. Кропоткина, на которого ссылался в вопросах организации сельскохозяйственных коммун, устройства жизни и труда коммунаров. В 1921 г., будучи студентом Горной академии в Москве, он примкнул к анархистам, а позднее стал толстовцем, придя к выводу, что толстовство является наиболее последовательным проведением в жизнь идеалов анархизма.

Отношение самого Льва Николаевича к толстовскому движению было неоднозначным. С одной стороны, он, несомненно, был его духовным лидером, неоднократно выражал его участникам поддержку. С другой стороны, Толстой порой дистанцировался от этого движения, давая понять, что ни в коей мере не является ни его лидером, ни организатором.

«Я рад был случаю высказать и уяснить себе, что говорить о толстовстве, искать моего руководительства, спрашивать моего решения вопросов – большая и грубая ошибка», – писал он в одной из статей.

Кроме того, сам Толстой, как указывает Е. Мелешко, отрицал существование какого-либо целостного философского или социально-политического учения «толстовства», утверждая, что речь идет лишь о его личном поиске истины.

«Никакого моего учения не было и нет, есть одно вечное, всеобъемлющее, всемирное искание истины для меня и для нас особенно ясно выраженное в Евангелиях», – писал он.

С этой точки зрения более логичным выглядит подход историка И.И. Гордеевой, которая рассматривает толстовство как отдельное общественное движение, участники которого могли иметь различные идентичности. Анархизм никогда не рассматривался толстовцами в качестве основной из них:
«Анархизм был второй идентичностью „толстовства“, как общественного движения, в то время как первой был пацифизм, приверженность идеям ненасилия».
Сами участники толстовского движения, сближаясь с анархистами в вопросе о преодолении государства и эксплуатации труда, в большинстве своем оказались неготовыми к отождествлению себя с анархистским движением и участию в нем. Имели место переписка и встречи между П.А. Кропоткиным и отдельными толстовцами, например с Д. Маковицким и В. Чертковым. Взаимный интерес друг к другу, хотя и без переписки, проявляли Толстой и Кропоткин. Но несмотря на это, толстовство существовало независимо от анархистского движения России, не имея с ним ни организационных связей, ни общей стратегии борьбы.

В годы Гражданской войны анархисты нередко сотрудничали с толстовцами, поскольку их организации давали возможность легальной пропагандистской работы. Так, в феврале 1920 г. смоленские анархисты распространяли литературу и проводили беседы с сочувствовавшими в клубе толстовского «Общества истинной свободы».

Между тем отношение анархистов к толстовству было неоднозначным.

С одной стороны, среди них были те, кто симпатизировал Толстому и в той или иной степени находился под влиянием его идей. К ним можно отнести известных анархистских публицистов, таких как Л. Алешкер, И.С. Книжник-Ветров, В.А. Поссе, А.Н. Тюханов. Но принятие ими толстовских идей было довольно избирательным. Тюханову, например, это не мешало призывать своих товарищей по движению вступать в Красную армию в годы Гражданской войны, что противоречило основополагающему принципу толстовства – ненасилию.

Но среди анархистов были и радикальные критики толстовства. Так, Г.И. Гогелия, один из известных анархистских публицистов России, в апреле 1904 г. выпустил статью «Толстовство и анархизм», в которой дал оценку учению Л.Н. Толстого с революционных позиций, в несколько ницшеанских тонах:
«Повелительная необходимость делает неизбежной борьбу против деморализующего влияния толстовства. Ведь эта доктрина являет лишь тенденцию к тому, чтобы убить энергию в массах, а без энергии никакой прогресс, никакое социальное преобразование не имеет шанса на достижение. Великая болезнь нашего века, следуя за хорошо известным выражением Шекспира, – это нехватка энергии. И вот, на мой взгляд, эта ужасная болезнь, которая сегодня сеет свои страшные опустошения даже в лоне революционных групп, еще больше отягощается этой так называемой доктриной Толстого».
К 1880-м годам анархистские идеи пустили крепкие корни в России. Существовали различные традиции критики авторитарной модели общественных отношений, начиная со стихийно возникшей религиозно-сектантской и заканчивая революционно-бакунистской и толстовской. Интеллигентным читателям были известны труды М.А. Бакунина, П.-Ж. Прудона, Л.Н. Толстого и М. Штирнера. Анархизм в виде бакунистской традиции оказался тесно связан с народничеством. Даже после спада влияния анархистских идей в России в 1880-е гг. они вновь получают жизнь, став органической частью религиозно-философской концепции Л.Н. Толстого, вдохновляя сотни его последователей. Наступал новый период в истории российского анархизма и связан он был с именем Петра Алексеевича Кропоткина.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пропаганда словом и «пропаганда действием»

Новое сообщение ZHAN » 02 мар 2021, 20:27

(1890-е – 1905 гг)
«Ввиду надвигающейся Русской Революции мы не можем оставаться безучастными к происходящему в России движению против самодержавия. Считая самодержавие одной из самых вредных форм государственности, мы думаем вместе с тем, что наша задача не только содействовать его ниспровержению, но и расширять борьбу, направляя ее одновременно против Капитала и Государства во всех их проявлениях».
Из резолюций Лондонского съезда российских анархистов-коммунистов. Декабрь 1904 г.

С 1880-х гг. в анархистском движении стран Европы и Америки преобладающее влияние получают анархисты-коммунисты. Основателем этого течения фактически стал Франсуа Дюмартере, изложивший его основные принципы в брошюре «К работникам физического труда, сторонникам политического действия», изданной в Женеве в 1876 г.

В том же году на конгрессе во Флоренции по докладу Карло Кафиеро, поддержанному Эррико Малатестой, принципы анархического коммунизма были приняты Итальянской федерацией I Интернационала.

Ведущими теоретиками этого течения становятся П.А. Кропоткин и Э. Реклю. Первого из них следует считать отцом нового российского анархизма, пришедшего на смену бакунизму второй половины XIX в.

Петра Алексеевича Кропоткина (1842–1921) до сих пор почитают не только как ведущего теоретика анархизма, но и ученого-энциклопедиста, известного достижениями в области географии, геологии, биологической эволюционной теории, экономике и исторической науке. Участник анархистского движения с 1872 г., после побега из тюремного госпиталя в Санкт-Петербурге в 1876 г. он жил в Великобритании, Франции, Швейцарии.

Первоначально Кропоткин выступал с позиций коллективистского анархизма М.А. Бакунина, но в октябре 1879 г. на конгрессе Юрской федерации уже склоняется к анархическому коммунизму, провозглашая:
«коммунистический анархизм как цель, и коллективизм как переходная форма собственности».
В марте 1880 г., в статье о Парижской коммуне, Петр Алексеевич выдвинул задачу проведения в жизнь коммунистических отношений уже во время социальной революции. Наиболее известные работы Кропоткина конца XIX – начала XX вв. посвящены разработке различных аспектов теории анархического коммунизма. Среди них «Речи бунтовщика» (1885 г.), «Справедливость и нравственность» (1888 г.), «Нравственные начала анархизма» (1890 г.), «Хлеб и Воля» (1892 г.), «Анархия, ее философия, ее идеал» (1896 г.), «Поля, фабрики и мастерские» (1898 г.), «Взаимопомощь как фактор эволюции» (1902 г.) и «Современная наука и анархия» (1913 г.).

Выступая с позиций философии позитивизма, Кропоткин утверждал многофакторность исторического процесса. Как отмечают некоторые исследователи, он рассматривал общественное развитие как равнодействующую «различных факторов и противоположных тенденций»:
«общество, в настоящем его виде, конечно, не является результатом какого-нибудь основного начала, логически развитого и приложенного ко всем потребностям жизни. Как всякий живой организм, общество представляет собой, наоборот, очень сложный результат тысячи столкновений и тысячи соглашений, вольных и невольных, множества пережитков старого и молодых стремлений к лучшему будущему».
Ведущую роль в историческом развитии человечества, по Кропоткину, играют этические идеалы, определяющие направление действий широких слоев населения. Их истоки – в практике взаимопомощи и борьбы, которые в процессе биологической и социальной эволюции человечества приняли форму привычек и инстинктов. Научно-философским обоснованием анархо-коммунистического учения Кропоткина была теория о биосоциологическом законе, предопределяющем ведущую роль внутривидовой взаимопомощи в эволюции животного мира. Нравственность, утверждал Кропоткин, имеет своим источником «инстинкт общительности», присущий живым существам и определяющий стремление людей к взаимопомощи. В силу этого обстоятельства, полагал он, человеческие стремления направлены не только к борьбе, но и к отношениям солидарности. Их следствием является развитие самоорганизации человечества на всех этапах истории.

Для Кропоткина, как и для его учителя Бакунина, борьба имела и прогрессивное значение как фактор, разрушающий социальные институты, поддерживающие угнетение личности и сдерживающие проявление начал свободы и солидарности. Разрушение в этом контексте могло быть оправдано лишь конструктивной работой над созданием нового справедливого общества. Весьма точно эту мысль передал историк А.В. Гордон:
«Если с точки зрения законов социальной эволюции революционный взрыв представлял объективно неизбежную форму исторического прогресса, то с точки зрения нравственного содержания (а оно для Кропоткина было сутью прогресса) главное – это сознательность революционного субъекта, его одухотворенность идеалом будущего и придание революции характера „построительной работы“ ради его осуществления».
Общественно-политический строй будущего, по замыслу Кропоткина, должен был представлять собой федерацию производственных объединений (союзов), территориальных коммун и многочисленных потребительских, культурных, научно-образовательных и др. ассоциаций, созданных людьми для удовлетворения своих разносторонних потребностей.

«Свободные общины, сельские и городские (т. е. земельные союзы людей, связанных между собой по месту жительства), и обширные профессиональные и ремесленные союзы (т. е. союзы людей по роду их труда), причем общины и профессиональные и ремесленные союзы тесно переплетаются между собою […] Рядом с общинами и профессиональными союзами будут появляться тысячами бесконечно разнообразные общества и союзы: то прочные, то эфемерные, то возникающие среди людей в силу сходства их личных наклонностей», – писал он.

Экономические отношения безгосударственного коммунистического общества должны были строиться на принципах общественной собственности на средства производства и потребления, самоуправления трудовых коллективов, планирования на основе свободного соглашения заказчиков и производителей, участия каждого в коллективном труде по способностям. Предполагалось распределение продуктов труда по потребностям при ограничениях в случае дефицита каких-либо предметов потребления и услуг:
«пусть каждый берет сколько угодно всего, что имеется в изобилии, и получает ограниченное количество всего того, что приходится считать и делить!»
Функции управления должны были перейти к общим собраниям граждан, координирующим свои решения с другими коллективами через совещания действующих по их инструкциям делегатов. Предполагались децентрализация производства, интеграция интеллектуального труда с физическим, чередование работы в промышленности с интеллектуальными занятиями и обработкой земли, расширение досуга при сокращении рабочего дня до 3–4 часов.

Кропоткин предполагал, что с помощью интеграции среднего и профессионального, гуманитарного и технического образования удастся воспитать разносторонне развитую личность, способную освоить самые разные виды деятельности и преодолеть узкую специализацию, навязанную индустриально-капиталистическим обществом.

Кропоткин полагал, что полное воплощение в жизнь программных принципов анархического коммунизма возможно уже в ходе ближайшей революции.

Современная модель производства, основанная на жесткой централизации управления, детальной специализации и разделении труда, полагал он, не может быть востребована в анархо-коммунистическом обществе и должна быть полностью преобразована. Кропоткин доказывал, что эта система отношений убивает творческое, развивающее, интеллектуальное содержание труда, ведет к деквалификации рабочего, уничтожая любые психологические предпосылки для самоуправления на производстве:
«Разделение труда, – это значит, что на человека наклеивается на всю жизнь известный ярлык, который делает из него завязчика узелков на фабрике, подталкивателя тачки в таком-то месте штольни, но не имеющего ни малейшего понятия ни о машине в ее целом, ни о данной отрасли промышленности, ни о добыче угля, – человека, который вследствие этого теряет […] охоту к труду и […] изобретательность».
В качестве альтернативы Кропоткин предлагал комплексный подход к преодолению детальной специализации труда, включающий периодическую перемену его видов, децентрализацию и разукрупнение промышленного и сельскохозяйственного производства, введение самоуправления производителей и потребителей.

Кропоткин поставил под сомнение преобладавшую в экономической науке точку зрения о том, что создание крупной промышленности является непременным условием социального прогресса. Крупному предприятию он противопоставлял малые формы производства, способствующие развитию у работника интеллектуальных способностей, «изобретательности», художественного вкуса, а в итоге предполагавшие сочетание ремесленного понимания целостности производственного процесса с использованием современных технологий.

Анализируя данные о развитии промышленности в Англии, Франции, Германии и России, Кропоткин доказывал, что мелкотоварное производство не отмирало, напротив, в конце XIX – начале XX вв. оно переживало подъем, связанный с внедрением новейших технологий:
«Мелкая промышленность одарена необыкновенной живучестью. Она подвергается всевозможным изменениям, приспосабливаясь к новым условиям […] Возникает в последнее время множество маленьких мастерских с новейшими газовыми и электрическими двигателями, которые изыскивают для себя новые специальности».
Условия развития малых форм производства заключались в интеграции труда (промышленного и сельскохозяйственного, физического и интеллектуального, творческого и производительного, исполнительского и управленческого), самоуправлении и самоорганизации производственных единиц, внедрении новейших изобретений.

Симпатизируя идеям У. Морриса и Д. Рескина, он поддерживал идею о внедрении в производство техники средневекового ремесленного мастерства, интеграции искусства в производственный процесс и быт трудящихся:
«Для развития искусства нужно, чтобы оно было связано с промышленностью тысячами промежуточных ступеней, которые сливали бы их в одно целое, как справедливо говорили Рескин и великий социалистический поэт Моррис. Все, что окружает человека, – дома и их внутренняя обстановка, улица, общественное здание […] – все должно обладать прекрасной художественной формой».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пропаганда словом и «пропаганда действием» (2)

Новое сообщение ZHAN » 03 мар 2021, 19:31

Вопрос о реорганизации крупного производства, тем не менее, не решался в полном объеме. Сведение его к небольшим предприятиям Кропоткин признавал необходимым лишь в отношении легкой промышленности и других отраслей, ориентированных на непосредственного потребителя. В тяжелой промышленности и машиностроении и даже в текстильном производстве он допускал развитие крупных форм предприятия. Но в этих отраслях Кропоткин предлагал сохранить секторы ручной работы для малых форм производства (например, по художественной выделке тканей).

Специализацию производства по регионам он предлагал преодолеть в результате диверсификации хозяйства, ориентированного на самообеспечение коммун на основе интеграции промышленного и сельскохозяйственного труда, развития наибольшего количества отраслей в каждой из них:
«чтобы каждая страна, каждая географическая область могла […] производить сама большую часть предметов, которые она потребляет. Это разнообразие – лучший залог развития промышленности посредством взаимодействия различных ее отраслей, залог развития и распространения технических знаний и вообще движения вперед».
Говоря об организациях, осуществляющих функции регулирования социально-экономических отношений в будущем обществе, Кропоткин не выступал за жесткую однородную схему. Эту задачу в предложенной им модели должны были выполнять городские и сельские территориальные союзы граждан – коммуны, а также многочисленные отраслевые объединения (от экономических до культурных и досуговых), имеющие возможность объединяться в отдельные федерации. Общество в этой ситуации фактически приняло бы форму организации, получившую в наше время наименование сети:
«Это общество будет состоять из множества союзов, объединенных между собой для всех целей, требующих объединения, – из промышленных федераций для всякого рода производства: земледельческого, промышленного, умственного, художественного; и из потребительских общин, которые займутся всем касающимся, с одной стороны, устройства жилищ и санитарных улучшений, а с другой – снабжением продуктами питания, одеждой и т. п. Возникнут также федерации общин между собой и потребительских общин с производительными союзами. И наконец, возникнут еще более широкие союзы, покрывающие всю страну или несколько стран. Все эти союзы и общины будут соединяться по свободному соглашению между собой […] Развитию новых форм производства и всевозможных организаций будет предоставлена полная свобода; личный почин будет поощряться, а стремление к однородности и централизации будет задерживаться. Кроме того, это общество отнюдь не будет закристаллизовано в какую-нибудь неподвижную форму; оно будет, напротив, беспрерывно изменять свой вид, потому что оно будет живой, развивающийся организм».
В книгах «Речи бунтовщика» и «Хлеб и Воля» Кропоткин представляет систему самоуправления и координации хозяйственных отношений, при которой решения принимаются внизу, в общинах, и на основе инструкций избирателей согласовываются представителями на конференциях. Деловая направленность мероприятия, привязанная к конкретным проблемам производства и потребления, полагал он, обеспечит быстрое принятие и согласование интересов. Такая форма координации экономики должна была приблизить управление к потребностям регионов, к непосредственным запросам населения, учесть природные и социальные условия. Согласовательный характер совещательных структур, в отличие от директивно-управленческого, должен был способствовать сглаживанию противоречий, переносу инициативы и ответственности за решения непосредственно к коллективам производителей и потребителей.

Теоретики анархического коммунизма рассматривали общественное развитие как единый процесс, сочетающий медленный поступательный прогресс (эволюцию) с резкими скачками (революции), вызванными необходимостью ликвидировать социальные институты, препятствующие переменам.

«Таким образом, можно сказать, что эволюция и революция – являются сменяющими друг друга актами одного и того же явления: эволюция предшествует революции, которая в свою очередь эволюционирует до новой революции и т. д. […] То и другое различаются только по времени их появления», – писал Э. Реклю.

Таким образом, революция не противоположность, а составная часть процесса общественной эволюции, а революционеры – это «активные эволюционисты». Общественная эволюция, выражавшаяся в поэтапных преобразованиях, реформах, воспринималась анархистами-коммунистами как отражение результатов народного творчества и классовой борьбы.

Основным фактором прогрессивного развития общества считалось распространение среди широких слоев населения (в том числе – у части выходцев из правящего класса, осознавших несправедливость существующих общественных отношений) анархо-коммунистических идей-сил, этических ценностей взаимопомощи.

«Необходимо, чтобы те новые идеи, которые отметят новое начало в истории цивилизации, были бы намечены до революции; чтобы они были усиленно распространены в массах […] Нужно, чтобы мысли, которые зародились до революции, были бы в достаточной мере распространены, для того, чтобы известное количество умов успело к ним привыкнуть», – отмечал Кропоткин.

Фактически речь шла об установлении культурной гегемонии анархизма в общественном сознании, прежде всего в среде рабочего класса и крестьянства.

Не менее важное значение для успеха преобразований имело развитие самоорганизации во всех сферах жизни общества, в результате которого добровольные объединения людей начинают вытеснять государство, ослабляя его значение. Анархическое общество, таким образом, «должно быть создано творческим умом самого народа», «народным почином».

Весьма характерно с этой точки зрения разъяснение анархо-коммунистической стратегии социальных преобразований, данное П.А. Кропоткиным:
«Социал-демократы хотят завоевания власти и рассчитывают на парламент; мы хотим захвата средств производства и наличного богатства капиталистического общества, и рассчитываем […] на самих рабочих. В социал-демократической схеме организацией производства „на другой день после революции“ занимается государство, а у нас – кто? Группы рабочих […] занятых в одном производстве […] профессиональные союзы».
Точкой отсчета для преобразований, на взгляд П.А. Кропоткина и его последователей, являлась всеобщая стачка, перерастающая в вооруженное восстание, а затем в социальную революцию. Анархистам предстояла долгая и целенаправленная пропагандистская и культурно-просветительская работа по ее подготовке. Одним из ее направлений являлась «пропаганда действием», которую различные деятели движения понимали по-разному – от актов индивидуального террора, забастовок, восстаний до создания рабочих союзов и кооперативов. Воспитательную роль должна была сыграть анархистская организация, исключавшая «всякий централизаторский элемент», воплощающая в себе идеалы будущего общества – солидарность, федерализм, безвластие, самоуправление, равенство прав всех людей, автономию меньшинства. Эти принципы предлагали внедрять в массовых рабочих и крестьянских организациях, где действовали анархисты. Важным фактором приближения революции для последователей Кропоткина оставалось развитие классовой борьбы, в рамках которой реализуется революционный потенциал рабочего класса и крестьянства.

В организациях, ориентированных на классовую борьбу, Кропоткин также находил элементы солидарной взаимопомощи. Наряду с кооперацией и сельскими общинами он включил в число практик взаимопомощи профсоюзы и спонтанное взаимодействие рабочих во время забастовок. Неоднократно в своих работах он обращался к проблемам борьбы «рабочих классов» за свои социально-экономические интересы, видя в ней шаг на пути преодоления этатистских и капиталистических порядков. На рабочих и крестьянство он возлагал надежды, как на ведущие силы анархической социальной революции.

Но анархо-коммунистический идеал общественного устройства, по Кропоткину, имеет общечеловеческое значение, в отличие от конкретных экономических требований. Ведь анархическая социальная революция освобождает от ига капитала и государства всех людей, независимо от их социального положения. Как основные средства борьбы за новый общественный строй Кропоткин рассматривал восстания, местные и всеобщую стачки, захват средств производства рабочими и крестьянами.

Участие в парламентской деятельности Кропоткин отрицал, как и Бакунин.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пропаганда словом и «пропаганда действием» (2)

Новое сообщение ZHAN » 04 мар 2021, 20:28

В России в 1890-е – 1900-е гг. сильное влияние анархистских идей прослеживается среди последователей Яна-Вацлава Махайского (1866–1926). Уроженец посада Буск Келецкой губ., он происходил из семьи мелкого чиновника, бывшего городского головы. В 1886 г. Махайский окончил Келецкую гимназию, поступив на медицинский факультет Варшавского университета. В 1891 г., симпатизирующий движению за национальную независимость Польши, он добровольно ушел с последнего курса и вступил в молодежную организацию националистической «Лиги польской». Разочаровавшись в национализме, вскоре Ян-Вацлав стал марксистом, убежденным интернационалистом и космополитом, неоднократно клеймившим «национальный социализм». «Всегда и всюду, долой родину!» – таков был один из его любимых лозунгов.

3 ноября 1893 г., после неоднократных арестов за революционную деятельность, Махайский был приговорен к двум годам тюремного заключения с последующей пятилетней ссылкой. Он отбывал ее в 1895–1900 гг. в Вилюйске Якутской обл. Здесь в 1898–1900 гг. Махайский написал сделавший его знаменитым памфлет «Умственный рабочий», гектографированные экземпляры которого распространялись среди политических ссыльных в Сибири, революционеров в Европейской России и эмигрантов. В 1900–1902 гг. он организовал кружок своих сторонников среди рабочих в Иркутске. За попытку провести забастовку в одной из типографий в апреле 1902 г. Махайский был вновь арестован, но уже в 1903 г. бежал из Александровской пересыльной тюрьмы и выехал в Женеву.

Стремясь очистить современную марксистскую теорию от реформистских идей Э. Бернштейна, Я.-В. Махайский постепенно пришел к выводу, что бернштейнианство логически вытекает из учения Маркса. Бернштейн лишь более откровенно сформулировал идею отказа от революционного пути преобразования общественных отношений. Махайский полагал, что социал-демократия в своей политической деятельности давно отказалась от посягательств на принцип частной собственности, от борьбы за социальное равенство. Целями политики социал-демократов являются прогрессивное развитие национальных государств, завоевание власти мирным, парламентским путем и проведение умеренных социальных реформ.

Объектом критики Махайского стала прогрессистская направленность марксистского учения. Он полагал, что марксисты, признавая, с точки зрения развития производительных сил, прогрессивный характер капиталистического строя для развивающихся стран, оправдывают эксплуатацию и социальное неравенство, в частности – процессы разорения крестьянства и ремесленников. Русский марксизм, по мнению Махайского, был левой версией либерального западничества, «официальным передовым течением русской буржуазной публицистики, радикальным выражением стремления образованного общества к „европеизации России“ и развитию в ней всеспасительного капитализма». Исходя из потребностей капиталистического строя, марксисты, неонародники и даже часть анархистов ведут борьбу за конституционный строй, призванный обеспечить путь к власти интеллигентам и либеральной буржуазии. Исходя из классовых интересов интеллигенции, эсеры и социал-демократы стремятся направить рабочий класс на путь борьбы за свержение самодержавия и установление в России «господства образованной буржуазии» в форме демократической республики или конституционной монархии. С этой целью руководство социалистических партий стремится свести к минимуму борьбу рабочих за экономические интересы или перевести их в русло политических требований, препятствуя экспроприации имущества буржуазии. Идейную эволюцию социал-демократии Махайский объяснял ее связью с социально-экономическими интересами интеллигенции.

По его мнению, «растущая армия умственных рабочих, интеллигенция» представляет собой класс «мелких капиталистических собственников». Обозначая этот феномен терминами «умственные рабочие» и «новое среднее сословие», Махайский использовал также категорию «буржуазное общество», в которое включал представителей интеллигенции и буржуазии. Определенное единство целей этих классов он видел в заинтересованности в сохранении принципа частной собственности и капиталистической эксплуатации рабочих.

При этом Махайский признавал, что интеллигенты находятся в антагонизме с государством и буржуазией, поскольку вынуждены продавать свою рабочую силу. Получаемое интеллигентом высшее образование он воспринимал как особый вид капитала, созданный косвенным участием в эксплуатации рабочих «физического труда» через присвоение части прибавочной стоимости. Этот «капитал» в форме высокой квалификации, дающей возможность осуществлять управленческие функции и использовать себе на благо наследие человеческой культуры, обеспечивает своему владельцу дивиденды в виде высокого заработка. Этот статус передается детям интеллигентов в форме недоступного рабочим высшего, элитарного образования.

Таким образом, говоря об «имуществе ученого мира», Махайский имел в виду систему высшего образования, а также ту часть наследия человеческой культуры, которая передает «необходимые для функции управления (в широком смысле слова) знания», дает возможность понимания производственных процессов, управления ими и руководства непосредственными производителями. Отсюда Махайский выводил антагонизм в отношениях между рабочими и интеллигенцией.

Участие работников интеллектуального труда в эксплуатации рабочих «физического труда», полагал Я.-В. Махайский, замалчивалось как Марксом и Энгельсом, так и их последователями. Марксистское учение о «научном социализме» он определял как «новую религию» – идеологию, созданную для манипулирования рабочими. С ее помощью социал-демократия стремится
«приобрести доверие масс и создать в них непоколебимую веру, что именно социализм есть путь к низвержению строя грабежа. […] Внушить уверенность в наступлении социалистического рая, „независимо от воли людей“, предопределенное историческим ходом».
Махайский отмечал, что потребности крупного капитала, связанные с необходимостью расширения производства, создают условия для развития образования, науки, журналистики, публичной политики и др. сфер общественной деятельности, обеспечивающих рабочие места представителям интеллигентных профессий. В результате, к «ученым помощникам» капиталистов постепенно переходят функции управления как экономическими процессами, так и «жизнью нации» в целом. Интересы «умственных рабочих», утверждал он, наиболее последовательно выражают социал-демократы, предполагающие уничтожить «частное владение материальными средствами производства – землей и фабриками». Ставя целью своей борьбы переход средств производства в руки «демократического государства», социалисты стремятся к сохранению социального неравенства, ведь вне их критики остается «семейная собственность» (право наследования личного имущества) и привилегированная по сравнению с рабочими «физического труда» заработная плата для представителей интеллигентных профессий.

Итогом социал-демократических преобразований станет строй «государственного социализма», при котором собственником средств производства является государство, а роль его организатора берут на себя «умственные рабочие», управляющие от имени рабочего класса. Различие в уровне образования в сочетании с жестким разделением труда в условиях индустриального производства предопределяет неспособность рабочих понимать экономические процессы даже в масштабах отдельного предприятия:
«С развитием крупного капиталистического производства, для рабочего, сводимого им к роли придатка к машине, само производство, построенное теперь на научной технике, становится такой же тайною, какой всегда были для него абстрактные философские науки и все мистерии политики и управления. Эта тайна доступна лишь образованному меньшинству и его потомству».
В силу этого обстоятельства воплощение в жизнь не только социал-демократических, но и анархо-коммунистических идей, приведет к восстановлению привилегированного положения интеллигенции. Вот как Махайский характеризовал данный строй:
«Переход средств производства в руки общества, без нарушения всех остальных священных прав собственности, есть социалистический идеал „умственных рабочих“, образованного общества. К этому-то идеалу соц[иал]-дем[ократ]ия в своем развитии сводит цель пролетарской борьбы, превращая этим свой социализм в государственный социализм. […] Этот идеал проявляется все более как „социалистическое“ распределение национальной прибыли между всем образованным обществом, армией умственных рабочих».
Итогом прихода к власти социал-демократов станет некоторое смягчение эксплуатации. При этом государство проведет перераспределение «национального дохода» в интересах представителей интеллектуального труда, вознаграждая их «за особые таланты и способности» «гонорарами», привилегированными по сравнению с заработной платой рабочих.

Считая низкий уровень образования основной предпосылкой установления «государственного социализма», Махайский полагал, что введение всеобщего бесплатного среднего образования не решит проблему. В этом случае рабочие
«будут обладать лишь образованием рабов, будут культурны лишь постольку, поскольку выгоднее грабителям иметь более умных, более прибыльных рабов».
Цель борьбы рабочих «физического труда» – повышение заработной платы до такого уровня, который обеспечил бы им качество жизни состоятельных интеллигентов и предоставил бы возможность обеспечить своим детям уровень образования, доступный буржуазии и интеллигенции.

Ведущую роль в борьбе за достижение равной оплаты труда Махайский отводил массовым экономическим стачкам «исключительно за экономические требования», касающиеся «настоящих денег, самых грубых материальных благ», «условий наемного ручного труда». В качестве союзников рабочих «физического труда» он рассматривал сельскохозяйственных рабочих, бедную часть крестьянства и безработных. Бунты городской и деревенской бедноты, разгром органов власти, организованные экспроприации имущества буржуазии, помещиков и интеллигенции Махайский также признавал частью классовой борьбы. Ее итогом должна была стать «рабочая революция» в форме всеобщей экономической стачки, оказывающая влияние на политику правительства. Именно этот процесс он имел в виду, когда говорил о «господстве над властью» со стороны рабочих. Всеобщая стачка должна перерасти, через бунты и экспроприации, в вооруженное восстание:
«Единственный прямой путь к низвержению существующего строя неволи […] – подпольный заговор для превращения вспыхивающих столь часто и столь бурно рабочих стачек в восстание, во всемирную рабочую революцию».
Махайский отрицал объединение в профсоюзы, полагая, что они раскалывают рабочий класс по профессиональному признаку. К тому же легальные организации обречены на умеренность и ограниченность своих требований и действий, а в перспективе – на интеграцию в капиталистическое общество. Исходя из этого, Махайский отвергал борьбу за введение политических свобод (в том числе – свободы союзов и мирных стачек) как явление, ведущее к ослаблению выступлений рабочего класса. В качестве единственной формы организации, пригодной для борьбы за экономические требования и подготовки к революционному ниспровержению власти буржуазии и интеллигенции, он рассматривал «рабочий заговор» – «подпольные рабочие союзы». Они должны были подготовить всероссийскую экономическую стачку, сопровождавшуюся восстанием безработных, «голодающих масс российских городов и деревень».

Требованиями всеобщих забастовок, по Махайскому, должны были стать «обеспечение безработных путем повсеместного учреждения общественных работ» и равная оплата труда для всех категорий наемных тружеников. В результате рабочие
«подымут свою заработную плату до такой высоты, что упразднят все грабительские доходы, низвергнут всякое жалованье до того уровня, какого достигнет их собственная заработная плата».
Таким образом, у всех людей будут одинаковые средства для «проведения детства и юности, для получения знаний». Тогда возникнут условия для преодоления социального неравенства и государства: будут созданы общие для всех учебные заведения, будет осуществлено фактическое «обобществление знаний» и «все люди станут интеллигентными работниками».

На связь махаевизма с анархистскими идеями указывает высказывание Махайского, утверждающее необходимость упразднения государства, как одно из главных условий уничтожения эксплуатации:
«грабеж, служащий исходным пунктом и основой цивилизованного общества, вручая грабителям владение материальными богатствами и культурой, дает им тем же самым власть над ограбленными, власть, организующую государство. Уничтожение государства есть уничтожение векового грабежа».
Первый кружок махаевцев появился в 1899 г. в Иркутске среди ссыльных интеллигентов. Они издали гектографированную брошюру «Умственный рабочий» и листовку, обращенную к местным рабочим. 4–7 апреля 1901 г. этот кружок организовал 3-дневную стачку среди работников типографии с требованием сократить рабочий день. Весной 1902 г. махаевцы вели пропаганду среди рабочих промышленных предприятий и сумели создать кружок булочников, предприняв затем неудачную попытку организовать забастовку в пекарнях. Вскоре вышло знаменитое воззвание махаевцев «Первомайская стачка», предостерегавшее от доверия к политическим партиям, призывавшее рабочий класс изживать антисемитские настроения и бороться за свои социально-экономические интересы.

Весной 1902 г. учащиеся училища «Труд» в Одессе, вдохновляясь махаевскими идеями, попытались организовать «Партию террористов», немедленно ликвидированную полицией.

В 1903 г. организации махаевцев «Непримиримые» и «Рабочий заговор» появились в Белостоке, Бердичеве, Варшаве, Одессе и Остроге Волынской губ.

В конце июня 1904 г. екатеринославские махаевцы основали «Партию борьбы с мелкой собственностью и всякой властью». Они пропагандировали среди рабочих радикальные методы борьбы за свои социально-экономические интересы. В том числе – саботаж и террор.

Отдельные случаи распространения анархистской литературы на территории России относятся уже к концу 1880-х – началу 1890-х гг. В то же время полиция фиксирует деятельность отдельных сторонников анархизма. Факты, свидетельствующие об этом, приводит историк В.П. Сапон. Так, в 1888 г. в Петербурге распространялась брошюра неизвестного автора «Обзор теоретических оснований анархизма». Здесь же, в феврале 1891 г., у купеческого сына Д.К. Глазунова была изъята при обыске рукопись «Что такое анархия». В 1892 г. у ветеринарного врача В. Склярова, проживавшего в Санкт-Петербурге, полиция обнаружила брошюру М.А. Бакунина «Государственность и анархия». Весной того же года в Ковно при обыске у учительницы женской гимназии была отобрана изданная на польском языке брошюра П.А. Кропоткина «К молодежи». Летом 1892 г. в Радзивилове был задержан крестьянин П.М. Ананьев, поддерживавший контакты с известными анархистами В.Н. Черкезовым и З.К. Ралли. При обыске у него отобрали рукописную копию книги Д. Гильома «Анархия по Прудону». В 1893 г. при обыске у членов революционного кружка в Твери были обнаружены труды П.А. Кропоткина.

Российские анархисты начинают действовать в эмиграции. Пожалуй, вторым старейшим после Кропоткина российским анархистом, также имевшим международную известность, был Варлаам Николаевич Черкезов (Варлаам Асланович Черкезишвили) (1846–1925). Он происходил из обедневшей княжеской семьи Тифлисской губ. В 1864 г. Черкезов окончил 2-ю московскую военную гимназию, а затем в 1865–1866 гг. учился в Петровской сельскохозяйственной академии. В июле 1864 г. он примкнул к кружку «ишутинцев». Впервые Черкезов был арестован в 1866 г. за недонесение о деятельности революционеров и приговорен к 8 месяцам тюремного заключения. В 1867 г. он поступил в Санкт-Петербургский университет, но в 1869 г. был вынужден оставить учебу, целиком посвятив себя революционной деятельности.

В 1867–1869 гг. Черкезов становится одним из лидеров бакунистского кружка «Сморгонская академия» в Санкт-Петербурге, а затем вступает в организацию С.Г. Нечаева «Народная расправа». Именно благодаря его самоотверженной помощи Нечаеву удалось скрыться от полиции после получившего скандальную известность убийства студента Иванова. Сам же Черкезов, непричастный к этому событию, в конце 1869 г. был арестован и в 1871 г. приговорен к лишению прав состояния и ссылке в Сибирь, откуда в январе 1876 г. он бежал за границу. Осенью того же года в Женеве он вновь примыкает к «бакунистам». Вскоре он знакомится с Кропоткиным, под его влиянием становится анархистом-коммунистом, сотрудничает в газете «Le Revolte», в 1880–1883 гг. участвует в деятельности Парижской и Женевской секций и Юрской федерации Анархистского интернационала.

В 1890-е – 1900-е гг. Черкезов пишет для наиболее известных анархистских периодических изданий Западной Европы и России – «Les Temps Nouveaux», «Freedom», «Хлеб и Воля». Наибольшую известность ему принесли работы, посвященные истории социалистической мысли и критике марксизма с анархистских позиций: «Страницы социалистической истории» (1896 г.), «Предтечи Интернационала» (1899 г.), «Путешествие по Бельгии» (1900 г.) и «Раскол среди социалистов-государственников» (1901 г.).
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пропаганда словом и «пропаганда действием» (3)

Новое сообщение ZHAN » 05 мар 2021, 20:44

В своих трудах Черкезов следовал за Кропоткиным, придерживаясь позитивистской методологии. Он отвергал марксистскую диалектику, рассматривая ее, как спекулятивный метод, построенный на «софизмах»,
«которым можно доказать все, что вам угодно, смотря по тому, что взято за тезис».
Анархо-коммунистические идеи Черкезов рассматривал не как политическую доктрину, а тенденцию, в той или иной степени присущую социальным движениям.
«Требования масс всегда оставались одними и теми же: земля и ее богатства для всех, уничтожение эксплуатации человека человеком, личная свобода в свободной коммуне».
Черкезов указывал на присущий марксистскому учению антигуманизм как в трактовках современности, так и в представлениях о будущем социалистическом обществе.

«На всех языках славят их науку, по которой крестьяне все для блага человечества должны обнищать, потерять землю, а рабочие работать на капиталистов», – писал он.

Черкезов доказывал, что учение Маркса и Энгельса внесло
«фатализм и предопределение концентрации капитала, и вместо свободы, братства и автономии – учение о подчинении личности дисциплине и о всемогущем, всеподавляющем гегелевском государстве».
Понимая социальную революцию как антигосударственное восстание социальных низов, Черкезов подверг критике социал-демократическую теорию социальной революции, как парализующую народное действие и народную инициативу:
«Эта доктрина „социального переворота“, сверху, посредством законодательной и диктаторской власти, парализовала народное действие и народную инициативу».
Марксистской схеме классового деления общества, разделявшей интересы крестьянства, рабочего класса и ремесленников, Черкезов противопоставлял понятие «народ», под которым подразумевались
«производители, управляемые, эксплуатируемые».
Он констатировал присущую для работ марксистов («господ четвертого сословия») «ненависть к босякам и крестьянству». Понятие «классовые интересы», как утратившее свое прежнее значение, Черкезов заменял категорией «принципов, идеалов», не имеющих четко очерченного классового значения.
«Социализм поставил себе целью освобождение не того или иного класса, а всего народа от эксплуатации и грабительства».
Реформистское «перерождение» социал-демократии в духе учения Э. Бернштейна, утверждал он, было изначально предопределено Марком и Энгельсом, обосновавшими ведущую роль эволюционного развития производственных отношений, историческую необходимость укрепления и развития капитализма, а также превращение революционной борьбы рабочего класса в парламентскую политику социал-демократических партий.

«Социал-демократы в Европе, с их доктриной марксизма, с формулой о все решающей роли производственных отношений в социальной жизни, являются тоже мирными реформаторами. Производственные отношения – результат эволюции производства и обмена, а не инициативы и деятельности революционеров. При доктрине производственных отношений нет места революционерам. Прямым тому доказательством служит сама социал-демократия. […] Она направила все усилия на мирный захват власти путем парламентских выборов», – писал Черкезов.

Центральным направлением его творчества стало развенчание представлений о марксизме как последнем достижении в области общественных наук. Проводя текстологический анализ, он доказывал факт плагиата Марксом и Энгельсом трудов выдающихся авторов своего времени. Так, значительная часть «Коммунистического манифеста» как текстологически, так и с точки зрения представленных в нем идей, утверждал Черкезов, является компиляцией работы фурьериста Виктора Консидерана «Принципы Социализма (Манифест Демократии XIX века)».

Указывал он и на компилятивный характер книги Энгельса «Положение рабочего класса в Англии», построенной во многом на заимствовании без ссылок информации и текстов из исследования Е. Бюре «О нищете трудящихся классов в Англии и во Франции».

Компиляцией, по мнению Черкезова, была и книга Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства», представляющая изложение и комментирование работы Л. Моргана «Древнее общество».

С другой стороны, Черкезов опровергал распространявшуюся популяризаторами марксизма точку зрения о первенстве Маркса и Энгельса в открытии учений «прибавочной стоимости» (это понятие было впервые введено в научный оборот С. Сисмонди, затем – В. Томсоном) и «классовой борьбы» (впервые обосновано О. Тьерри и Ш. Гизо, затем развито Дж. С. Миллем и Ф. Лассалем), закона минимальной заработной платы (его основы представлены Ж. Тюрго, затем развиты Д. Рикардо).

Эти смелые выводы сделали Черкезова всемирно известным автором. Его книги переиздавали на русском, французском, английском, немецком языках. В то же время они вызвали негативную реакцию теоретиков марксизма. После издания книг Черкезова в Германии с их критикой выступил ведущий теоретик Социал-демократической партии Германии К. Каутский. В числе лиц, критиковавших разоблачителя основоположников марксизма, были будущие руководители Советской России. 3–6 марта 1903 г. в Париже с ним полемизировал В. Ленин. Немало места критике Черкезова в брошюре «Анархизм или социализм» уделил молодой Иосиф Сталин.

В 1891–1896 гг. в Женеве появляется первая анархистская группа, ориентированная на деятельность в России. Ее основателем был Александр Моисеевич Атабекян (1868–1933), уроженец города Шуша Елизаветпольской губ., сын врача. Окончив реальное училище, в 1889 г. Александр вместе с сестрой выехал в Швейцарию. Здесь он поступил на медицинский факультет Женевского университета. Сначала молодой студент присоединился к армянской социал-демократической группе «Гнчак», но прочитав книгу Кропоткина «Речи бунтовщика», вскоре примкнул к анархистам.

В состав его группы входили студенты Г. Вахардян, С. Бойчев и П. Стоянов. Первый был армянином, остальные – болгарами. Летом 1891 г. Атабекян и Стоянов встретились в Лондоне с Кропоткиным. Группа основала типографию и начала издавать анархическую литературу. На русском языке вышли: брошюра М.А. Бакунина «Парижская коммуна и понятие государственности» (1892 г.), первая часть (примерно ¼ книги) «Речей бунтовщика» П.А. Кропоткина (под названием «Распадение современного строя») (1893–1894, 1896 гг.), речь бакунистки С. Бардиной перед судом. Были напечатаны также шесть анархических брошюр на армянском языке.

Группа Атабекяна поддерживала связи с Кропоткиным, советуясь относительно своей деятельности. Следует отметить, что у Петра Алексеевича были довольно большие планы на этих людей. Так, в одном из писем к Атабекяну осенью 1893 г. он предлагал вместе издавать анархистский журнал на русском языке, объемом в 8-16 страниц. Программа этого издания, представленная Кропоткиным, впоследствии была воплощена в жизнь в журнале «Хлеб и Воля». Атабекян должен был стать редактором и секретарем редакции. В сотрудники будущего журнала Петр Алексеевич предлагал Черкезова, известного французского теоретика анархического коммунизма Ж. Грава и М. Неттлау. Поскольку в 1894 г. Атабекян переехал из Женевы в Лион, а затем в 1896 г. уехал в Болгарию, где начал работать врачом, издательский проект прекратился. В 1899 г. он передал типографию И.А. Маевскому, а в следующем году уехал из Болгарии в Персию. На время он отходит от участия в анархистском движении. Единственный вид общественной деятельности, в которой участвует Атабекян, – оказание помощи армянам, бежавшим в Болгарию и Персию от геноцида, творимого турецкими властями.

В 1900 г. в Женеве была создана «Группа русских анархистов за границей». Ее лидерами стали Г.И. Гогелия, М.Э.-Р. Дайнов и Л.В. Иконникова. Свою достаточно умеренную и осторожную политическую позицию группа выразила в воззвании «К товарищам в России» (1901 г.). Прежде всего его авторы приветствовали охватившие в 1899 г. крупные города студенческие выступления, в которых участвовали и рабочие. В то же время анархисты доказывали невозможность успешной защиты академических свобод в рамках абсолютизма, говоря также об ограниченности борьбы за демократизацию политической жизни, как и выступлений исключительно за улучшение экономического положения трудящихся. В листовке проводились мысли об объединении этих движений и необходимости свергнуть «азиатское самодержавие». Лишь лозунг социальной революции придавал позиции группы анархистский оттенок.

Идеологический, издательский и организационный центр анархистского движения России появляется лишь в 1903 г. Это была группа анархистов-коммунистов «Хлеб и Воля», основанная в Женеве. Ее лидерами стали Г.И. Гогелия, Л.В. Иконникова-Гогелия, М.Г. Церетели и Г.Г. Деканозов. Вскоре к этой группе примкнули М.И. Гольдсмит, Н.И. Музиль, С.М. Романов и др. анархисты. В августе 1903 г. группа начинает издавать газету «Хлеб и Воля», ставшую печатным органом анархистского движения России.

Эмиссары «хлебовольцев» в 1903–1904 гг. прибыли в Россию и создали анархистские группы в Белостоке, Житомире, Нежине и Одессе. Кадры пропагандистов и организаторов они находили среди учившихся во Франции и Швейцарии русских студентов и еврейских рабочих-иммигрантов, в 1880-е – 1900-е гг. активно переселявшихся из России в Великобританию и США.

В 1903 г. в Женеве Г.Б. Сандомирский и несколько его единомышленников создали анархистскую группу «Вольная воля». Они успели выпустить два номера одноименной газеты. Прекратив это издание, они также примкнули к «хлебовольцам».

В первой половине 1904 г. в Париже Б.Я. Энгельсон и Л.Л. Алешкер образовали издательскую группу «Анархия». К ней примкнули М.И. Гольдсмит, И.С. Гроссман, М.-Э.-Р. Дайнов, Ш.Х. Каганович, С.М. Романов. Деятельность этой организации способствовала усилению анархистской пропаганды в России.

Исследователи дают различные датировки появления первых организаций анархистов на территории Российской империи. В.Д. Ермаков, согласно свидетельствам, оставленным участниками анархистского движения, предполагает, что первая группа сторонников безвластия возникла в Кишиневе в 1901 г. Украинский историк В.А. Савченко, ссылаясь на материалы Центрального государственного исторического архива Украины, без конкретизации документов указывает, что кишиневская Южная группа анархистов-коммунистов была основана Моисеем Ханжи в 1898 или в 1900 г. и была исключительно еврейской по национальному составу. По словам Савченко, до 1903 г. кишиневские анархисты «действовали в глубоком подполье, проводя пропаганду среди ремесленников». Также, по его данным, в октябре 1900 г. в Харькове полицией был ликвидирован, непосредственно при его основании, анархистский кружок В. Карфункельштейна.

В 1902 г., указывает Ермаков, на территории России существовали анархистские группы в четырех городах (Кишиневе, Одессе, Каменец-Подольске и Белой Церкви). С этой точкой зрения можно поспорить на том основании, что, несмотря на наличие упоминаний этих групп в биографических справочниках Общества политкаторжан и в изданных им историко-мемуарных работах, какая-либо информация об их деятельности отсутствует как в анархистской литературе того времени, так и в полицейских документах.

В силу этого наиболее обоснованной выглядит точка зрения о том, что первая анархистская организация была основана в конце 1902 – начале 1903 гг. анархистами-эмигрантами Г. Брумэром и Ш.Г. Кагановичем (известным также под псевдонимами «Исаак» и «Зайдель») в Белостоке. Каганович с 1900 г. был членом «Группы русских анархистов-коммунистов» в Женеве. Ранее живший в Лондоне и вращавшийся в среде еврейских анархистов, он целенаправленно вернулся в Россию с целью организовать анархистское движение. В январе 1903 г. Каганович создал в Белостоке анархистский кружок из бывших бундовцев и эсеров, к августу того же года реорганизованный в Интернациональную группу анархистов-коммунистов «Борьба» (с ноября 1904 г. – «Группа русских анархистов-коммунистов»). На тот момент в ее состав входили 10–12 чел., к концу года их численность выросла до 25 чел. В это время «Борьба» уже создала анархистские организации в соседних городах и местечках – Бельске, Волковыске, Гродно, Заблудове, Крынках, Ружанах Тростянах и Хороще. К октябрю 1904 г. «Борьба» насчитывала 82 чел., что составляло 55,1 % от общей численности местных революционных организаций. Фактически она стала самой крупной революционной организацией в городе. К январю 1905 г. в нее входили уже 150 чел. В это время приехавший из Парижа Б.-Я. Энгельсон организовал в Белостоке подпольную типографию.

Летом 1903 г. анархо-коммунистическая группа была основана в Нежине. Инициатором ее создания был эмиссар женевских «хлебовольцев» Г.К. Якобсон, распропагандировавший местных активистов Революционной Украинской партии (РУП).

В Одессе анархистская организация выросла из махаевского «Союза непримиримых», организованного в сентябре 1903 г. приехавшими из Иркутска учениками Махайского – А.В. Шетлихом, Б. Миткевичем и А. Чуприной. Осенью в ее состав входили 40, а к апрелю 1904 г. – около 80 чел. В основном, это были еврейские рабочие и ремесленники, а также отдельные представители интеллигенции. В качестве ведущих методов борьбы «непримиримые» провозглашали экспроприации и фабрично-заводской террор. В начале 1904 г. к ним присоединились несколько анархистов-эмигрантов, прибывших из Западной Европы. Впоследствии из этой организации вышел ряд выдающихся деятелей российского анархизма: А.Г. и О.И. Таратута, Л.-С. Лапидус, Б. Шерешевская, К.М. и Х.Э. Эрделевские и др. Летом 1904 г. с «непримиримыми» установили связь белостокские анархисты. Вскоре были организованы подпольная типография и лаборатория бомб. Но уже 12–13 апреля союз понес огромные потери. Полицией были арестованы 39 его активистов, разгромлена типография и захвачена значительная часть литературы. В сентябре 1904 г. «Союз непримиримых» полностью превращается в анархистскую организацию и принимает новые названия: Южнорусская группа анархистов-коммунистов «Бунтарь», а затем – Рабочая группа анархистов-коммунистов «Хлеб и воля». Осенью 1904 г. в ее состав входили около 70 чел. К ним примыкали несколько сот сочувствующих.

Обстоятельства, по которым эмиссары «хлебовольцев» выбрали именно эти города, легко объяснимы. Прежде всего, Белосток и Одесса были развитыми промышленными центрами с многочисленным еврейским пролетариатом, опыт работы с которым в Лондоне уже имели анархистские пропагандисты. Ну а многонациональный состав рабочего класса (белорусы, евреи, поляки, русские – в Белостоке; евреи, греки, молдаване, русские и украинцы – в Одессе) создавал возможности для быстрого преодоления языковых границ в агитационно-пропагандистской работе. Кроме того, социальная обстановка здесь была достаточно напряженной. Частым явлением в начале XX в. в этих промышленных центрах становятся забастовки, сопровождавшиеся столкновениями с полицией и штрейкбрехерами. Так, летом 1903 г. Одесса стала одним из центров всеобщей забастовки, охватившей южные регионы Российской империи. Кроме того, в этих городах среди местных социал-демократов и эсеров действовали «рабочие оппозиции», выступавшие за радикализацию методов классовой борьбы и выражавшие недовольство засильем в партиях активистов из среды интеллигенции. Нежин давал анархистам возможность через Черниговскую губ. выйти к регионам, связанным с крестьянскими восстаниями 1902 г., чтобы вести работу среди крестьян.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пропаганда словом и «пропаганда действием» (4)

Новое сообщение ZHAN » 06 мар 2021, 13:24

К концу 1903 г. действовали уже 12 организаций анархистов в 11 населенных пунктах Российской империи (Белосток, Бельск, Бердичев, Варшава, Вильно, Гродно, Заблудов, Крынки, Нежин, Одесса и Острог), в 1904 г. – 27–28 групп в 26–27 населенных пунктах (Анжерские копи Томской губ., Баку, Барановичи, Белосток, Бельск, Брест-Литовск, Варшава, Вильно, Волковыск, Гродно, Екатеринбург, Житомир, Заблудово, Ковно, Крынки, Кутаис, Минск, Нежин, Одесса, Орло, Рига, Ружаны, Сморгонь, Тайга Томской губ., Тростяны, Хорощ, Цехновичи). Преимущественно, речь идет о Западных и Юго-Западных регионах Российской империи. Но в 1904 г. появляются организации анархистов-коммунистов в Закавказье (Баку, Кутаис), на Урале (Екатеринбург) и в Сибири (анархо-синдикалистские кружки на Анжерских копях и среди железнодорожников станции Тайга, организованные А.И. Буйских). По данным историка А.И. Хвостова, в 1904 г. в Рязани существовала группа анархистов или, по крайней мере, велась работа по ее созданию.

Как правило, структура анархистских организаций развивалась от небольшого кружка единомышленников, привлеченных двумя-тремя пропагандистами. К январю 1905 г. в составе белостокской группы насчитывались 7 кружков, в каждый из которых входили 12–25 чел. Иногда из анархистской организации определенного города выделялась, как филиал, районная группа. Так, в декабре 1904 г. из группы «Хлеб и Воля» в Одессе выделилась Пересыпская группа анархистов-коммунистов, объединявшая выходцев из местной организации РСДРП.

В 1903 – первой половине 1905 гг. анархистское движение России находилось под влиянием анархистов-коммунистов-«хлебовольцев». Ведущим теоретиком этого течения становится Георгий Ильич Гогелия (1878–1924). Уроженец города Озургеты, выходец из мещанской семьи, Георгий первоначально выбрал путь священника и в 1895 г. окончил Озургетское духовное училище, затем учился в Кутаисской духовной семинарии. Разочаровавшись в религии, он оставил учебу, что привело к разрыву с семьей. При этом он сохранял связи с дядей, владевшим лесопильным заводом в Кутаисе и неоднократно оказывавшим племяннику денежную помощь.

В 1897 г. Георгий уезжает за границу, чтобы получить высшее образование. Он учится в Лионском, а затем в Женевском агрономическом училищах. Последнее Гогелия окончил через несколько лет с дипломом агронома. С 1898 г. он изучал химию в Женевском университете, так и не окончив его.

С 1900 г. «темпераментный горец», как называли его политэмигранты, примкнул к анархистам. Место владевшей его умом философии Шопенгауэра прочно заняли идеи Кропоткина. Правда, некоторые статьи Георгия Ильича несут отпечаток ницшеанской фразеологии. Не исключено, что Гогелия некоторое время был поклонником Ф. Ницше. С августа 1903 г. он становится редактором газеты «Хлеб и воля».

В то же время вместе с другими грузинскими анархистами Гогелия принял участие в организации Партии социалистов-федералистов Грузии, участвовал в ее I (апрель 1904 г.), II (июль 1906 г.) и III (июль 1907 г.) конференциях. В 1903–1905 гг. он входил в редакцию центрального печатного органа – газеты «Сакартвело», превратив это издание в один из центров анархистской пропаганды на грузинском языке. Среди социалистов-федералистов, благодаря его деятельности, усилилось влияние анархистских идей.

Гогелия может по праву считаться одним из наиболее плодовитых, после Кропоткина, теоретиков российского анархизма начала XX в. В 1903 – начале 1905 гг. представляемое им «хлебовольчество» имело безраздельное влияние в анархистском движении России.

«В этот крайне живой и богатый событиями период […] Гогелия сделал для русской анархической пропаганды очень много. Помимо газетных статей и брошюр, он выдвигался как талантливый оратор», – вспоминала о нем М. Гольдсмит.

Оппонентами Георгия на открытых диспутах были многие представители российской революционной мысли, в том числе Г.В. Плеханов и В.М. Чернов. Эрудированность в вопросах истории социалистического и рабочего движений, в философских проблемах, убежденность в сочетании со своеобразной экспрессивностью вызывали симпатии слушателей.

Вопросы о методах борьбы анархистских организаций были рассмотрены в серии его статей «К характеристике нашей тактики» (1903–1904 гг.). Гогелия отрицал необходимость борьбы за демократизацию политического строя в России. Считая, что «представительная система правления наилучшим образом соответствует капиталистическому строю», он полагал, что парламентская демократия не даст гарантий защиты интересов рабочего класса и трудового крестьянства от посягательств буржуазии. Поэтому непосредственной целью борьбы анархистов в России должен был стать анархо-коммунистический строй. Рассматривая рост революционного сознания рабочих «в прямой зависимости от увеличения числа столкновений капитала с трудом», Гогелия полагал, что человечество входит в «эру перманентной революции», характеризуемую ростом численности рабочих организаций, количества стачек и рабоче-крестьянских восстаний, постепенно сливающихся в анархо-коммунистическую революцию, начало которой положит всеобщая стачка, сопровождающаяся экспроприацией собственности капиталистов и помещиков.

Роль организатора анархо-коммунистического общества должны взять на себя рабочие профсоюзы (синдикаты). На первое место выдвигалась организация борьбы рабочих и крестьян за частичные экономические улучшения в форме стачек и бунтов. Исходя из того что в процессе революции «народ идет […] в сторону анархии и коммуны» и «народное творчество стремится стать анархическим», Гогелия включил в число задач анархистской пропаганды отрицание «руководства» рабочим и крестьянским движением со стороны политических партий, развитие самодеятельности и самостоятельности масс трудящихся. Гогелия призывал анархистов внедрять в практику рабочего движения «революционные средства» поддержки стачек (саботаж, фабричный и аграрный террор, экспроприация бастующими собственности государства и капиталистов).

Не придавая первенствующего значения актам террора, Гогелия признавал его как «средство самозащиты угнетенных против угнетателей», ответ на жестокие репрессии правительства и буржуазии против революционного, рабочего и крестьянского движений. Предполагалось «агитационное» и «педагогическое» значение покушений в деле развития революционных настроений среди трудящихся. К задачам боевых акций анархистов он также относил «изъятие из обращения» «особенно жестоких и „талантливых“ представителей реакции» из числа чиновников, предпринимателей и коммерческих служащих, проявивших себя выразителями «интересов капитала и власти имущих». Террор должен был принять «децентрализованный», «разлитой» характер – осуществляться по собственной инициативе автономными группами на местах.

Вскоре к «хлебовольцам» примкнула Мария Исидоровна Гольдсмит (1873–1933), также немало сделавшая для укрепления первых анархистских групп эмиграции. В анархистской среде она была известна как автор статей по теории и тактике, под псевдонимами М. Изидин и М. Корн. Мария Исидоровна происходила из семьи революционеров-народников. В 1887 г. родители увезли Марию в Италию, а затем во Францию. В Париже она получила образование в Сорбонне. С 1900-х гг. Гольдсмит преподавала биологию в том же университете, а с 1905 г. занимала пост секретаря научного журнала «L’Année biologique». В 1915 г. в Сорбонне она защитила диссертацию на соискание степени доктора естественных наук. Темой ее исследования были физиологические и психические реакции рыб.

В конце 1880-х гг. Мария примкнула к анархистам. В марте 1896 г. она знакомится с Кропоткиным и с тех пор становится одной из наиболее верных его последовательниц и близким другом. В своих письмах он называл ее не иначе как «Маруся». Доверие Кропоткина к Марии простиралось так далеко, что именно ей перед переездом в Россию в мае 1917 г. он доверил на хранение личные вещи и документы.

Большая роль принадлежала Гольдсмит в организации издательской деятельности российских анархистов. С июня 1904 г. она входила в состав издательской группы «Анархия» (Париж), в 1900-х гг. участвовала в издании журнала «К оружию!» (Париж, 1903–1904 гг.), публиковалась как постоянный автор в «Хлебе и воле» (1904–1905 гг.). Кроме того, в 1890-х – 1900-х гг. Мария Исидоровна сотрудничала во французских левых изданиях, среди которых «La Guerre sociale» и наиболее популярная анархистская газета Франции «Les Temps nouveaux».

Первой темой, которая вызвала острые дискуссии в анархистской среде, стало использование террора как метода борьбы. Представления об этой проблеме российских сторонников безвластия сложились под влиянием «пропаганды действием», получившей распространение среди западноевропейских и американских анархистов в конце 1870-х – 1890-х гг. Большое значение имели и террористические акты «народовольцев».

Эти идеи поддерживал П.А. Кропоткин.

«Когда в массах готовится революция, но дух восстания недостаточно силен в массах, чтоб проявляться бурными манифестациями, мятежами и восстаниями, – меньшинство только действием может пробудить смелость и стремление к независимости, без которых немыслима ни одна революция. […] Пропаганда действием пробуждает дух восстания и зарождает смелость», – писал он.

«Пропаганда действием», в его понимании, была связана с массовыми революционными выступлениями трудящихся в защиту своих экономических интересов, а также с актами «фабричного» и «аграрного» террора, целью которых являются разрушение авторитета власти и частной собственности и привлечение внимания трудящихся к идеям анархизма. Вдохновляющее воздействие на активистов анархистского движения России произвели покушения на представителей власти, совершенные в 1870-е – 1890-е гг. отдельными анархистами в США, Франции, Испании, Италии (М. Анджиолильо, Ф. Равашолем, О. Вайяном, Э. Казерио). Во всех этих случаях анархисты-боевики позиционировали себя как мстители за пострадавших от репрессий государства рабочих и товарищей по движению.

В целом Кропоткин поддерживал индивидуальный террор, как метод борьбы. Но одобрял он далеко не любые боевые акции. Так, в 1880-е – 1890-е гг. Петр Кропоткин выразил симпатию покушениям народовольцев, указывая, однако, что политическая направленность их борьбы не может служить коренному изменению существующего строя.
«Покуда революционная партия говорит: долой самодержавие и объявляет войну одному самодержавию, но не расшатывает ни одну из тех основ, на которых зиждется правление привилегированных классов. Борьба должна быть направлена главным образом на экономические, а не на политические формы».
Кропоткин полагал, что в этой ситуации его единомышленники должны дополнить боевые акции народовольцев агитацией на основе экономических интересов рабочего класса и крестьянства. Речь шла об организации массового крестьянского восстания, перерастающего в социальную революцию:
«Если народные массы в России остаются спокойными, если крестьяне не восстают против помещиков, то что может сделать горсть революционеров? Никакая серьезная политическая революция невозможна, если она в то же время не имеет характера социально-экономической революции».
Именно за отсутствие социально-революционной направленности боевых акций, связанных непосредственно с классовой борьбой, Кропоткин порицал народовольцев.
«Пока террористическая борьба против самодержавия и его сатрапов не шла бы рука об руку с вооруженной борьбой против ближайших врагов крестьянина и рабочего и не велась бы с целью взбунтовать народ. […] Они мечтали двинуть либералов на смелые поступки, которые вырвали бы у царя конституцию, а всякое народное движение, сопровождавшееся неизбежно актами захвата земли, убийствами, поджогами и т. п., по их мнению, только напугало бы либералов и оттолкнуло бы их от революционной партии».
Позднее он часто проводил мысль о том, что боевые акции анархистов должны быть связаны с массовым движением и пробуждать активность угнетенных к сопротивлению.

«По сути, Кропоткин призывал к аграрному и фабричному террору, отвергнутому народовольцами, и рассматривал террор как пропаганду действием, которая должна быть понятна массам», – справедливо указывает историк О.В. Будницкий.

Петр Алексеевич признавал за террористическими актами значение «пропаганды действием», полагая, что они учат угнетенных сопротивляться насилию. Так, он писал об убийстве Александра II:
«Престиж „помазанника Божия“ потускнел перед простой жестянкой с нитроглицерином. Теперь цари будут знать, что нельзя безнаказанно попирать народные права. С другой стороны, сами угнетаемые научатся теперь защищаться».
Весьма важным для Кропоткина была этическая оправданнность актов террора. Фактически, как указывает Будницкий, Петр Алексеевич полагал, что «террор оправдан, если он является ответом на насилие. Террористический акт должен быть следствием эмоционального потрясения, а не холодного расчета». С этой точки зрения позиция его учеников, «хлебовольцев», относительно террора вызывала не принципиальное отрицание Кропоктина, но критику с этической точки зрения. Широко известны его слова из письма к М.И. Гольдсмит от 8 января 1904 г.:
«Живя в Шв[ейцарии], не будучи на месте, в котле, в России, и не неся на себе всей ответственности, которую несут люди на месте, нельзя писать так, как писали бы там, будучи среди борьбы. […] Затем тон статьи возмутительный. „Устранять с педагогической целью“ – таким языком говорили одно время ницшеанствующие буржуазята в Париже».
Таким образом, по Кропоткину, террор должен был стать результатом низовой активности революционеров, иметь связь с классовой борьбой, вестись на социально-экономической основе и, наконец, – быть последствием личного решения и этически окрашенного выбора революционера.

С начала 1900-х гг. российские анархисты признавали децентрализованный характер террора. В отличие от эсеров, они отрицали необходимость руководства боевыми акциями из единого центра. Так, по решению Лондонского Съезда российских анархистов-коммунистов (декабрь 1904 г.),
«вопрос о том, следует ли прибегать в каждом случае к тем или иным террористическим актам, может быть решаем только местными людьми в зависимости от местных и наличных в данный момент условий».
Эту резолюцию поддержал и Кропоткин.

Между тем среди анархистов появились и критики «хлебовольчества», стремившиеся к более радикальным методам борьбы. Среди них выделяется Степан Романов. В 1904 г. он предлагал, с целью «ускорения революционного процесса», организовывать восстания в охваченных рабочими выступлениями городах, провозглашая анархические коммуны.

На практике многие боевые акции анархистов 1903–1904 гг. были мотивированы местью. Прежде всего, они были направлены на представителей власти, которые рассматривались в качестве виновников репрессий в отношении демонстрантов, забастовщиков, участников анархистских групп. Первый акт индивидуального террора, совершенный анархистами в России, – покушение на старшего городового Лобановского в Белостоке (13 июля 1903 г.), был ответом на произошедшее накануне массовое избиение полицией рабочих, возвращавшихся с организованного социал-демократами собрания. 19 августа на улице Белостока был обстрелян полицмейстер Метленко.

Значительная часть боевых акций анархистов были связана с фабрично-заводским террором. С его помощью оказывалось давление на владельцев предприятий и их служащих, отказавшихся идти на уступки бастующим, организующих локауты и противодействие забастовкам, а также вызывавших войска и полицию для расправы с рабочими. В России первым актом такого рода стало покушение белостокского анархиста Н. Фарбера 29 августа 1904 г. на владельца ткацкой мастерской А. Кагана в местечке Крынки под Белостоком. Акция была ответом на наем штрейкбрехеров и избиение ими рабочих. Фарбер ранил Кагана ножом в шею при выходе из синагоги.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пропаганда словом и «пропаганда действием» (5)

Новое сообщение ZHAN » 07 мар 2021, 17:00

6 октября, в ответ на расстрел полицией мирного собрания рабочих-бундовцев, в результате которого были ранены 30 чел., тот же анархист бросил бомбу в полицейский участок. В результате взрыва Фарбер погиб. Были ранены двое городовых, писарь, полицейский агент (по др. данным – надзиратель) и двое случайных посетителей. Вскоре акты мести совершили и одесские анархисты. 9 сентября 1904 г. они организовали неудачные покушения на градоначальника Д.Б. Нейдгардта, затем безуспешно попытались убить одесского полицмейстера и застрелили одного из полицейских филеров.

К подготовке масштабных актов индивидуального террора против высших чиновников, считавшихся оплотом политической реакции, переходят и эмигрантские организации анархистов. Так, «хлебоволец» И.М. Гейцман вспоминал, что в марте 1904 г. прибыл в Париж, где организовалась боевая анархистская группа, действовавшая в сотрудничестве с последователем народовольцев, разоблачителем тайных агентов полиции и популяризатором тактики индивидуального террора Владимиром Львовичем Бурцевым. В состав боевой группы входили: Гейцман, Глазов, Сабурова, Морев, Н.И. Музиль и В. Ушаков. Участники этой организации планировали убийство министра внутренних дел В.М. Плеве. Вскоре Боевая организация партии эсеров опередила анархистов, находившихся в процессе подготовки акции. Еще ранее, в 1903 г., переговоры о союзе между «хлебовольцами» и группой Бурцева «Народоволец» вел входивший в обе организации Степан Романов. В его планах была организация убийства императора Николая II силами анархистов и соратников В. Бурцева. Но переговоры не удались.

Помимо актов индивидуального террора анархисты оказывали вооруженное сопротивление полиции. С августа 1904 г. они начинают действовать таким образом во время разгона массовых нелегальных собраний за пределами Белостока. Оказывали они и вооруженное сопротивление при арестах. Впервые в истории российского анархизма на этот шаг пошел активист Южно-Русской рабочей группы анархистов-коммунистов Сергей Макарович Борисов, 30 сентября 1904 г. в Одессе стрелявший в полицейских и ранивший околоточного надзирателя.

Несмотря на имидж поклонников террора, приоритет в своей деятельности в 1903 – первой половине 1905 гг. анархисты отдавали кружковой работе, а также устной и печатной пропаганде. Так, белостокские анархисты первоначально вели кружковую работу. Затем их лидеры (Каганович и Фарбер) начали выступать оппонентами на собраниях, организованных другими партиями, стремясь завоевать симпатии слушателей. Также они вели устную и печатную пропаганду среди рабочих, организацию стачек и бунтов как средств борьбы за частичные экономические улучшения. Так, по данным В. Савченко, за 1903–1917 гг. одесские анархисты издали около сотни выпусков прокламаций, адресованных рабочим, морякам и крестьянам.

Следует немного сказать о том, как именно велась эта пропаганда. Прежде всего, адресатами анархистских листовок были рабочие и безработные. «К товарищам рабочим!», «Товарищи рабочие!», «К безработным и рабочим!» – так начинались листовки, напечатанные в 1904 г. одесскими и белостокскими анархистами. Некоторые прокламации были адресованы к солдатам, как, например, изданная нежинскими анархистами листовка «К запасным». В значительной мере они были направлены на разоблачение стратегии и тактики социалистических партий – противников анархистов. Такие листовки имели своим адресатом и членов социалистических партий. Прежде всего анархисты стремились обосновать отсутствие необходимости борьбы за политические свободы. «Что такое политические свободы» – так называлась одна из напечатанных в Одессе анархистских листовок. Такую же направленность имела прокламация «К русским пропагандистам (Правдивое слово об анархистах)», обвинявшая партийных лидеров в предательстве революции и клевете на анархистов. Кроме того, авторы этого воззвания проводили различие между интересами интеллигенции («интеллектуальный пролетариат»), близких ей «обуржуазившихся рабочих» и рабочего класса. Утверждалось, что рабочий класс ориентирован на борьбу не за политические свободы, а в защиту собственных социально-экономических интересов, в перспективе же – на анархистскую социальную революцию, итогом которой будет полная ликвидация капитализма и государства.

В Листке № 1 («По поводу убийства фон Плеве»), изданном белостокскими анархистами в июле 1904 г., приветствовалась акция эсеров, но рабочие призывались не ограничиваться борьбой за конституцию и политические права, а стремиться к восстанию за одновременное ниспровержение государства и частной собственности. Ее авторы подчеркивали принципиальное отсутствие различий между высшими чиновниками и капиталистами.

Значительное внимание уделялось изменению стратегии классовой борьбы. Рабочим предлагалось перейти к актам прямого действия, направленным на отстаивание собственных социально-экономических интересов, – забастовкам, нападениям на частную собственность и органы государственной власти. Таково содержание листовки, напечатанной одесскими анархистами в ноябре 1904 г. Другая форма борьбы, популяризировавшаяся анархистами, – всеобщая стачка. Подробная пошаговая инструкция о действиях о время всеобщей забастовки дана в листке № 3 («Во время всеобщей стачки»), изданном белостокскими анархистами в 1904 г.

Подчиненную роль в работе анархистских групп в это время играли экспроприации. Преимущественно они были необходимы для поиска средств на проведение издательской работы, закупки оружия и изготовление взрывчатых веществ. На эти цели, например, потратили средства, добытые в 1904 г. в небольших, по масштабам, экспроприациях одесские «непримиримые». В то же время экспроприация могла восприниматься и как часть «пропаганды действием», при условии, что она проводилась в интересах широких слоев населения. Так, летом 1904 г. белостокские анархисты организовали массовые бунты ткачей, уволенных вследствие экономического кризиса. Толпы рабочих, возглавляемые активистами группы «Борьба», врывались в продуктовые лавки и магазины, захватывали продукты питания. Полиция реагировала на эти действия массовыми арестами и высылками виновных за пределы губернии. Но результат был достигнут – рабочие увидели, что действия анархистов весьма полезны для них с точки зрения непосредственных материальных интересов. Точно так же в это время действовали активисты Житомирской группы анархистов-коммунистов «Хлеб и воля», раздававшие захваченные продукты рабочим.

В 1904 г. анархисты активно участвуют в рабочем движении. Так, в начале осени они оказывают вооруженную помощь бастующим рабочим прядильных мастерских А. Кагана в Белостоке. В борьбе со стачечниками он использовал привезенных из Москвы штрейкбрехеров, вступивших в столкновения с пришедшими остановить работу на фабрике стачечниками. Многие бастовавшие были избиты железными прутьями, один – тяжело ранен. Реакцией на эти события стало и упомянутое покушение Фарбера. В годы Первой Российской революции такая стратегия борьбы станет весьма распространенной среди анархистов-коммунистов и анархо-синдикалистов и будет способствовать завоеванию ими популярности среди рабочих.

Имели место и попытки перейти к более масштабным действиям, нежели боевые акции и экспроприации. Так, Савченко указывает, что в Одессе в конце 1904 г. анархисты разработали план организации всеобщей стачки и вооруженного восстания.

С 1904 г. начинается процесс консолидации анархистского движения. В декабре в Лондоне проходит Съезд российских анархистов-коммунистов, в котором приняли участие 15 чел. Среди них были П.А. Кропоткин, представитель анархистов из России А.Г. Таратута, а также члены группы «Хлеб и Воля» и российские анархисты из Лондона. Мероприятие было заранее подготовлено. В октябре (по др. данным – летом 1904 г.) в Одессе состоялась конференция анархистов Юга России, собравшая представителей организаций из Екатеринослава, Елисаветграда, Николаева, Одессы и Херсона. Делегаты одобрили тактику террора и экспроприаций и избрали своим представителем на съезд А. Таратуту. Решения конференции поддержали анархистские группы из Белостока и Гродно.

Провозгласив в качестве цели борьбы анархистов достижение анархо-коммунистического строя и социальную революцию в качестве средства, собравшиеся в Лондоне анархисты приняли решение ориентироваться на создание автономных анархистских групп, объединенных в федерацию. Был провозглашен отказ от каких-либо союзов с политическими партиями:
«Заключать союзы с какими бы то ни было другими партиями, хотя бы и социалистическими, не отказываясь от своих принципов, мы не можем. Еще менее может анархист вступать в ряды этих партий или идти под их знаменем, не изменяя своим принципам».
Была подтверждена цель деятельности анархистов в России – подготовка всеобщей революционной стачки:
«мы думаем, что анархистам следовало бы направить свои усилия на подготовку Всеобщей стачки обездоленных, как в городах, так и в деревнях, которая бы дала возможность и русским народным массам присоединиться к той Всеобщей стачке, которая назревает уже в Европе и может явиться началом Социальной Революции».
Русско-японская война 1904–1905 гг. стала первым серьезным испытанием антимилитаристских убеждений российских анархистов. Кропоткин осудил захватнические планы сторон.

«Настоящая война, – утверждал он, – является торжеством самых низменных капиталистических инстинктов, против которых всякий мыслящий человек должен бороться».

Наиболее подробно его позиция получила отражение в письме, написанном 18 февраля 1904 г. в ответ на запрос одного из редакторов французской газеты «Le Soir». Этот документ был опубликован и в газете «Хлеб и Воля». В то же время Кропоткин полагал, что рост националистических, патриотических настроений «неизбежно замедлит развитие революционного движения в России»:
«Я, действительно, предвижу с грустью, что революционное движение, которое принимало такие широкие размеры в русском народе – среди крестьян и промышленных рабочих, – будет замедлено, может быть, даже остановлено этой войной. Вместо серьезных вопросов – земельного, промышленного, вопроса о децентрализации, и пр., и пр. – делавших общее положение России столь похожим на положение Франции накануне 1789 года и позволявших надеяться, что падение абсолютизма, уже сильно расшатанного, совершится одновременно с глубоким революционным изменением экономических условий, – вместо этого движение сведется теперь к вопросам, не имеющим значения. Будут волноваться и стараться узнать, ведется ли война более или менее искусно, заслуживает ли доверия такой-то генерал или такой-то министр… И если случится какое-нибудь крупное несчастье – новая Плевна наряду с геройскими подвигами солдат, – патриотизм, даже шовинизм возьмут верх и сразу уничтожат даже чисто политическое движение».
Столь же негативно он оценивал экспансию России на Дальнем Востоке:
«Для русского народа печально, что в своем движении на восток он не встретил цивилизованного народа, уже занявшего маньчжурское побережье Тихого океана; печально, что ему пришлось возделывать приамурские пустыни и проводить железную дорогу через пустыни Маньчжурии. Эта страна никогда не сделается русской, – китайский колонист уже расположился там. И если бы Соединенные Штаты, например, захотели завтра завладеть этой страной, то все, считая и русских, от этого только выиграли бы».
Кропоткин открыто дистанцировался как от японофилов, так и от русских патриотов, занимая традиционную для анархистов антипатриотическую и антимилитаристскую позицию. При этом он не считал, что поражение России в войне неизбежно приведет к прогрессивным социальным преобразованиям, поскольку, как мы указывали ранее, считал предпосылками социальной революции совершенно иные явления:
«Всякая война есть зло, кончается ли она победой или поражением, зло для воюющих сторон, зло для нейтральных. Я не верю в „благодетельные“ войны. Не крымское поражение дало России реформы и уничтожение крепостного права, не оно также уничтожило рабство в Соединенных Штатах. […] С своей стороны, не чувствуя никакой симпатии к мечтам о завоеваниях русских денежных людей, я точно так же не имею ни капли ее и к завоевательным мечтам капиталистов и баронов модернизированной Японии».
И наконец, в этой войне Кропоткин видел предвестие будущей мировой войны, о чем написал очень откровенно:
«Сверх того, я предвижу с глубокой тревогой, что столкновение на Крайнем Востоке есть лишь прелюдия к гораздо более серьезному конфликту, подготовляющемуся с давних пор, развязка которого произойдет около Дарданелл или даже в Черном море, – и таким образом для всей Европы будет подготовлен новый период войн и милитаризма».
Петр Алексеевич осудил захватнические планы сторон и солидаризировался с антивоенной позицией японских социалистов:
«Желтые и белые, японцы, русские или англичане, мне одинаково ненавистны. Я предпочитаю стать на сторону молодой японской социалистической партии. Как она ни малочисленна, но она является выразительницей мысли японского народа (в те короткие моменты, когда ему позволяют отрезвиться), когда высказывается против войны в своей гордой прокламации и письме, адресованном в Daily News».
Этот документ опровергает точку зрения некоторых мифотворцев, утверждающих, что Кропоткин в годы Русско-японской войны придерживался «патриотической» позиции и выступал сторонником России. Как правило, в подтверждение приводят высказывание лидера партии кадетов Павла Николаевича Милюкова. Он полагал, что П.А. Кропоткин всегда был патриотом и вспоминал о встрече с ним 10 февраля 1904 г.:
«Мы застали Кропоткина в страшном волнении и негодовании на японское предательство. […] Как могло случиться, что противник русской политики и вообще всякой войны оказался безоговорочным русским патриотом? Кропоткин сразу покорил меня этой своей позицией, так безоговорочно занятой, как будто это был голос инстинкта, национального чувства, который заговорил в нем».
В другом варианте воспоминаний об этой беседе, которые Милюков приводит в очерке «Памяти П.А. Кропоткина», речь идет уже о том, что Петр Алексеевич «желал победы». Впрочем, Милюков был не очень уверен в том, насколько точно он помнил содержание беседы во всех ее тонкостях:
«Он желал победы. Не помню, был ли он в ней уверен. Помню лишь, что известие его очень взволновало, что среднее настроение эмиграции было ему известно и что его реагирование на факт было не только органическим, но и вполне продуманным».
Приведенные нами цитаты из статьи Кропоткина наглядно опровергают патриотические трактовки его позиции.

Выдающаяся революционерка, одна из бывших лидеров «Народной воли», В.Н. Фигнер, по-иному оценивает взгляды Кропоткина. Она свидетельствует, что Петр Алексеевич в одном из споров отверг пораженческую позицию. В ответ на слова Ф. Кравчинской о том, что «неудачи войны с Японией были полезны для России», он заявил:
«Национальное унижение никогда ни для одного народа не было полезно».
Но отмечая «страстность», которую Кропоткин выражал в этом вопросе, она не утверждает, что он выступал за победу России над Японией. Ведь, по сути, фраза «ни для одного народа» означает совершенно иное и не подтверждает оценку, данную Милюковым. Отрицание пораженчества также еще не означает поддержку одной из воюющих сторон. В данном случае есть разные варианты политического выбора. Среди них борьба за мир или, как предлагали анархисты, прекращение войны в результате революции.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пропаганда словом и «пропаганда действием» (5)

Новое сообщение ZHAN » 08 мар 2021, 15:10

Своеобразный взгляд патриота Милюкова имеет свое объяснение. Начало русско-японской войне положила атака японского флота на русские корабли, расположенные в китайских и корейских портах. Вряд ли анархисты, осуждавшие милитаризм, должны были одобрять действия одной из империалистических держав, направленные на разжигание войны. Негодование Кропоткина совершенно закономерно и не является выражением патриотической позиции. Вряд ли у анархиста мог быть резон радоваться действиям японских милитаристов. Кроме того, Милюков не приводит высказываний Кропоткина, которые бы доказывали, что тот поддерживал в этой войне Россию. К тому же он не говорит об этом в своих воспоминаниях, а пишет лишь, что Петр Алексеевич негодовал на действия японского правительства. В любом случае, делать выводы, опираясь на воспоминания очевидца при полном игнорировании текстов, написанных лично Кропоткиным и выражающих его позицию, – это выдает крайний непрофессионализм такого рода «исследователей».

Позицию Кропоткина разделяли и анархистские организации России. Так, анархисты-коммунисты Белостока, возложив вину за войну на «собственников» и государство, призвали рабочих, крестьян и люмпен-пролетариев к срыву мобилизации и дезорганизации военной промышленности и транспорта. Они ожидали, что массовое антивоенное движение перерастет в революцию:
«Все богатства вы передадите в общее пользование – устроите коммуны, причем вы там уничтожите государство и они будут безгосударственными. […] Босяки пусть организуют банды для нападения на собственность, рабочие – устраивайте стачки и бунты, крестьяне – берите силой землю и запасы, все, что вам нужно. Нападайте на охраняющие капитал государственные учреждения, отказывайтесь платить подати и налоги».
Таким образом, впервые в своей истории российские анархисты разработали и пропагандировали систему действий в условиях войны. Фактически они призвали своих сторонников ответить на войну действиями, которые могли стать началом социальной революции.

Революция действительно вышла на повестку дня, потребовав от анархистов новой стратегии. К ее началу анархисты не только сумели перенести свою деятельность на территорию России, но располагали организациями в ряде регионов, завоевав своей пропагандой и боевыми акциями популярность среди части рабочих Белостока, Одессы и ряда др. городов.

Заметим, что акты индивидуального террора в данный период анархисты пытались проводить в связи с социально-экономической борьбой рабочего класса.

Сумели они наладить издательскую деятельность, выпуская газету «Хлеб и Воля», печатая брошюры и листовки. Движение провело и свой первый съезд, который, однако же, не привел к созданию анархистской федерации всероссийского масштаба.

Революция 1905–1907 гг. станет временем испытания на прочность программных, тактических установок и организационных принципов, выработанных российскими анархистами в 1890-е – начале 1900-х гг.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расширить борьбу

Новое сообщение ZHAN » 09 мар 2021, 20:45

«Прошло два года и обстоятельства резко изменились! Под мощным напором русской революции анархизм выплыл из мрака и грозно заявил о своем существовании. Об анархизме вдруг заговорили в разных концах России».
Из воззвания редакции анархистской газеты «Буревестник».

Расстрел правительственными войсками мирной рабочей демонстрации в Санкт-Петербурге, произошедший 9 января 1905 г., ознаменовал начало Первой российской революции. По всей стране развернулось стачечное движение, сопровождавшееся митингами, манифестациями, столкновениями с войсками и полицией, а часто и баррикадными боями. Для координации действий бастующих во многих городах создаются Советы рабочих депутатов, во главе которых становятся активисты социалистических партий. Появляются организованные явочным порядком профсоюзы. Популярными среди всех слоев населения становятся лозунги свержения самодержавия и его замены демократическим строем в форме конституционной монархии или демократической республики. Бастующие выдвигают требования введения 8-часового рабочего дня и улучшения условий труда. Во многих регионах развернулись крестьянские восстания, сопровождавшиеся экспроприацией помещичьих усадеб и самовольной вспашкой дворянских земель. Неспокойна обстановка в армии. 14 (27) – 25 июня (8 июля) разворачивается восстание на броненосце «Князь Потемкин-Таврический».

Быстрая радикализация настроений рабочего класса, крестьянства и интеллигенции сделала анархистские идеи более востребованными. Первая российская революция становится временем роста политического влияния анархистов. В 1905 г. в России действовали 125 анархистских организаций в 110 населенных пунктах, в 1906 г. – 221 организация в 155 населенных пунктах. Пик влияния движения приходится на 1907 г. В это время действуют 255 групп в 180 населенных пунктах, расположенных на территории 58 губерний и областей (3/4 от их общего числа).

Большую роль в определении позиции «хлебовольцев» и анархистского движения сыграл Кропоткин. Во время Октябрьской всеобщей стачки 1905 г., к 18 (31) октября достигшей 2 млн участников, он призвал единомышленников издавать ежедневную газету на территории России. В октябре-декабре 1905 г. старый революционер неоднократно выражал желание вернуться на родину для ведения пропагандистской и издательской работы. Поражение вооруженных восстаний в декабре 1905 – январе 1906 гг. заставило его отказаться от этого намерения. К январю-февралю 1906 г. Кропоткин разочаровался в перспективах легальной деятельности и призвал сторонников продолжать издание «Хлеба и Воли», прекратившееся зимой 1906 г. вследствие отъезда главного редактора, Г. Гогелиа, в Грузию.

Этот замысел был воплощен в жизнь Кропоткиным в рамках газеты «Листки „Хлеб и Воля“», выходившей 30 октября 1906 – 5 июля 1907 гг. в Лондоне с периодичностью в 2 недели. Петр Алексеевич становится главным редактором этого издания. Каждый номер открывался передовицей, написанной лично им. В состав редакции входили М.И. Гольдсмит, И.С. Книжник-Ветров, П. Кушнир, Нагель, В.И. Федоров-Забрежнев и А.М. Шапиро. На ее страницах сотрудничали Л.В. Гогелия (Иконникова), Д.И. Новомирский и Г.Б. Сандомирский, публиковались корреспонденции деятелей международного анархистского движения.

Газета имела широкое распространение. Только весной 1907 г. среди эмигрантов было продано 3–4 тыс. экземпляров. И это при том, что тогда допечатывались экземпляры некоторых номеров и часть тиража переправлялась для распространения в Россию, в том числе – в Москву и Санкт-Петербург. Осенью 1906 – весной 1907 гг. продажи газеты позволяли окупать издание.

Этот проект финансировали анархистские группы России и эмиграции. Так, денежную помощь оказывали еврейские анархистские организации США. Например, Ш.-Й. Яновский, редактор и издатель выходившей в Нью-Йорке анархистской газеты на идиш «Фрайе Арбетер Штиме», осенью 1906 г. переслал П.А. Кропоткину 110 долл., позволивших покрыть часть расходов на выпуск первых номеров. В 1905–1907 гг. Кропоткин становится распорядителем денежных средств, передаваемых членами иностранных анархистских организаций. Они шли на издание «Хлеба и Воли» и «Листков „Хлеб и Воля“», в помощь заключенным анархистам и на переправку в Россию активистов движения.

В своих статьях и докладах на Лондонском съезде анархистов-коммунистов «хлебовольцев» 1906 г., а также в брошюре «Революция в России» (декабрь 1905 г.) Кропоткин высказался о тактике и стратегии анархистского движения. Революция рассматривалась им как «народная», преобразующая политические и экономические отношения. Ее ведущими силами были «городские рабочие, заключившие братский союз с интеллигентной молодежью», и крестьянство. По масштабам и перспективам развития он сравнивал события 1905–1907 гг. с Великой Французской революцией.

Кропоткин предполагал, что Российская революция выйдет за рамки политических реформ, совершив «глубокий экономический переворот», но был осторожен в прогнозах:
«Я всегда думал, что русская революция не ограничится реформой политических учреждений; она, подобно революции [18]48 года, пытается разрешить социальный вопрос. […] Не стоя близко к рабочей среде, я не берусь предсказывать, как далеко зайдет социальный переворот, какие конкретные формы примет движение».
В проведении преобразований революционным путем, через самоорганизованные действия масс, Кропоткин видел гарантию укоренения новых порядков:
«Но мы знаем также, что народу ни один парламент не даст и дать не может того, что народ сам не возьмет силою».
Основную задачу анархистов он видел в том, чтобы «придать революции характер социальный – уравнительный», «выставить, – не как отдаленное благожелание, а на сегодня же, требование вольной народной общины и безгосударственного, анархического коммунизма».

Осуществить эту задачу Кропоткин предлагал путем участия в массовых народных движениях. Анархисты должны были ориентировать рабочих и крестьян на экспроприацию средств производства и его реорганизацию на анархистских началах:
«Наша работа […] в народе, с народом. Она будет в каждой деревне, в каждом городе, большом и малом, чтобы там, на месте и на деле, уничтожать экономическое и политическое рабство. Брать на себя почин этого уничтожения там, где общее сознание еще не дошло до него, будить бунтовской дух в народе; пробуждать в каждом сознание своей силы, дух личной независимости, и сознание равенства всех. Помогать народу вооружаться, отнимать землю у хищников, завладевших ею, и отдавать ее назад народу; брать фабрики, заводы, рудники, угольные копи – и помогать рабочим устраивать их разработку на вольных артельных началах. И, где только возможно будет, провозглашать Народную Общину – Коммуну, – для пользования домами, общественными зданиями и всем наличным богатством города или области на общинных началах».
В качестве важного фактора развития анархистских тенденций он рассматривал создание широкого местного самоуправления – автономных городских и сельских общин, управляемых общими собраниями жителей:
«Отстоять местную общинную независимость – мирскую жизнь села – и создать такую же мирскую жизнь в городе».
Кропоткин предполагал, что опыт низовых социальных преобразований, проводимых самими трудящимися, поможет укоренить в их сознании идеи анархического коммунизма.

Чем более масштабны будут завоевания, достигнутые «революционным путем, а не путем законодательных полумер», полагал он, тем ближе Россия подойдет к осуществлению идеала анархического коммунизма. В число социально-экономических требований, открывавших путь анархо-коммунистическим преобразованиям, он включал переход помещичьих и государственных земель в руки крестьян; обеспечение права «на землю для всех тех, кто хочет возделывать ее своими руками»; сокращение рабочего дня на предприятиях; переход предприятий и служб в руки рабочих и служащих; установление широкого народного самоуправления в форме свободных союзов во всех сферах жизни общества.

Анализируя революционные события, Кропоткин указывал на решающую роль забастовок и крестьянских восстаний в достижении революцией успехов в 1905 г.:
«Если самодержавие пошло уже на уступки, то вынудили эти уступки такие массовые события, как манифестации 9-го января 1905-го года, почти всеобщие стачки в мае того же года в Польше, всеобщая забастовка в октябре, […] и, наконец, широко разлившиеся крестьянские восстания, начавшиеся с осени 1904-го года и продолжающиеся по сию пору».
Восстания, развернувшиеся в 1905 г. на территории Прибалтики, Сибири и Закавказья, Кропоткин оценивал как успешный опыт борьбы с государственной властью и создания органов самоуправления трудящихся:
«Только окраины России поняли, что следовало […] пользуясь дезорганизацией правительства, взятого врасплох, поднимать восстание и […] ломать местные учреждения, которыми держится власть теперешнего правительства на всем пространстве Российской империи. Восстали в этом смысле только латыши, Гурия с Западной Грузией, да Восточносибирская железная дорога, причем гурийцы и латыши показали, как следовало бы действовать народному восстанию: они сейчас же начали организовать на местах, в деревнях, свое новое революционное самоуправление».
Как серьезное заблуждение русских революционеров Кропоткин оценивал «централизаторские якобинские стремления», рассматривая их как результат влияния социал-демократии. Их последствием стал отрыв рабочих восстаний в Центральной России от крестьянского движения и выступлений на окраинах. Социалистические партии были подвергнуты критике за участие в работе Государственной думы, по мнению П.А. Кропоткина, созданной Николаем II для того, чтобы сбить рост рабочего и крестьянского движения. Осенью 1905 г. Кропоткин прогнозировал, что остановить кровопролитную борьбу в стране может
«открытое признание за народом его права выработать себе конституцию и полная, честная амнистия».
В согласии с выводами Кропоткина редакция «Листков „Хлеб и воля“» призвала анархистов к бойкоту выборов. Заявления такого рода выпускали и анархистские группы в России. Но при этом «хлебовольцы» выступали против игнорирования политической борьбы, ограничения деятельности анархистов борьбой за экономические требования.

«Анархисты, в сущности, – наиболее „политики“ из всех социалистов, т. к. для них освобождение личности от государственного ига играет не меньшую роль, чем ее освобождение от гнета экономического», – писала М. Гольдсмит.

Задачу анархистских организаций они видели в том, чтобы «расширить борьбу и направить ее одновременно против капитала и против государства» до пределов восстания «против всякого гнета», не давая «установиться не существующему пока в России культу закона и легальности».

Революционная борьба этого времени, по Кропоткину, была важна тем, что дала возможность «народу проявить свои собственные творческие силы в устройстве своей внутренней организации». В силу этого он обращал внимание на самоорганизацию рабочих и крестьян. Созданные трудящимися органы самоуправления (Советы рабочих депутатов, крестьянские республики) рассматривались Кропоткиным как руководящая сила массового революционного движения. Предлагая анархистам учитывать влияние рабочего самоуправления, он поддержал участие в Совете петербургских «хлебовольцев».

В 1906–1907 гг. Кропоткин подверг критике анархистов за увлечение боевыми акциями, призывая их к пропагандистской, агитационной и организационной работе среди крестьян и рабочих. В феврале 1906 г. он предлагал своим сторонникам, не увлекаясь экспроприациями и террором, создавать
«целое рабочее ядро, способное к той сознательной деятельности, которая предстоит рабочим».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расширить борьбу (2)

Новое сообщение ZHAN » 25 мар 2021, 22:03

Альтернативу террору и экспроприациям редакция «Листков „Хлеб и воля“» видела в революционно-синдикалистской стратегии. Под термином «революционный синдикализм» в то время понимали самоорганизованное рабочее движение, отстаивавшее радикальными методами интересы трудящихся независимо от политических партий, парламента, предпринимателей, бюрократических органов власти. Революционные синдикалисты рассматривали основанные на самоуправлении и свободные от функционеров профсоюзы в качестве единственной организующей силы трудящихся, имеющей право выражать их интересы. Предполагалось, что в годы революции эти структуры возьмут в свои руки управление производством, став основой организации социалистического общества.

Данное течение сформировалось в рабочем движении Франции в 1880-е – 1890-е гг. В начале XX в. революционно-синдикалистские объединения профсоюзов действовали во Франции, Италии, Испании, США и странах Латинской Америки. Лидирующую роль в них играли анархисты. Из их числа вышли идеологи революционного синдикализма – Э. Пато, Э. Пуже, Ф. Пеллутье, Л. Фаббри и др.

Как эталон революционно-синдикалистского профсоюза, российские анархисты воспринимали французскую Всеобщую конфедерацию труда (ВКТ). Среди активистов этих организаций в начале XX в. появляется анархо-синдикалистское течение, выступавшее за синтез анархо-коммунистической программы с методами борьбы революционно-синдикалистского движения.

Кропоткин был среди тех, кто стоял у истоков синдикалистской стратегии борьбы. Письма Петра Алексеевича содержат упоминания о том, что именно ему и одному из видных бакунистов П. Бруссу принадлежит авторство доклада, с которым анархист А. Баливэ выступил на Рабочем конгрессе Франции в Лионе в 1878 г. Именно этот текст авторы, писавшие о синдикализме, считали одним из первых программных документов революционно-синдикалистского движения.

Кропоткин рассматривал революционно-синдикалистские профсоюзы как «ячейки будущего социального строя» и основное средство социальной революции. Полагая, что анархисты должны поддержать самоорганизацию рабочего класса и крестьянства, в 1905–1906 гг. он рекомендовал своим сторонникам создавать рабочие и крестьянские союзы или вступать в существующие организации для участия в борьбе за экономические интересы трудящихся и ведения пропагандистской работы. Создаваемые анархистами профсоюзы должны были быть независимыми от влияния политических партий, основанными на самоуправлении, открытыми для анархистской пропаганды. Кропоткин предполагал, что эти организации обеспечат устойчивое влияние анархистов среди рабочих и гарантируют проведение анархо-коммунистических социальных преобразований в ходе революции.

Работы «хлебовольцев» Гогелии и Гольдсмит стали основополагающими для анархо-синдикалистов в России. Находясь под влиянием опыта рабочего движения Франции, успехов всеобщих стачек в России, появления новых организационных форм рабочего движения (профсоюзы, Советы рабочих депутатов, стачечные комитеты), «хлебовольцы» в 1905–1907 гг. выступили с идеей использования революционно-синдикалистской стратегии борьбы. Так, Санкт-Петербургский Совет воспринимался как внепартийная организация рабочих представителей, выражавшая требования рабочего класса и по тактическим принципам близкая анархистам:
«в мысли и деятельности Совета отразились три идеи, нам близкие и для нас существенные: первенствующая роль массового движения, захватный порядок и всеобщая стачка. Мы надеемся, что движение в России пойдет по этому же пути и дальше, оставив в стороне методы, проповедовавшиеся до сих пор социал-демократией всех стран».
Своей ведущей задачей «хлебовольцы» считали работу в профсоюзах, Советах и др. рабочих организациях с целью радикализации методов борьбы, признания анархистской программы и объединения в региональные федерации («Биржи труда») и Всероссийскую конфедерацию труда, основанную на принципах революционного синдикализма.

Они приветствовали подготовку всероссийского съезда профсоюзов в 1906–1907 гг., рекомендуя анархистам участвовать в нем с целью создания рабочих и крестьянских союзов, основанных на организационных принципах самоуправления и федерализма, использующих тактику «прямого действия». Не исключалось вступление и в действующие профессиональные союзы, независимые от политических партий. Профсоюз (синдикат) ученики Кропоткина воспринимали как подлинную классовую организацию рабочих, всеобщую стачку – как «средство социального переворота». Участвуя в повседневной борьбе, ведя пропаганду анархистских идей, они должны были подготовить профсоюзы к роли организующей силы социальной революции и производственных организаций анархо-коммунистического общества. Всеобщая стачка с захватом средств производства пропагандировалась как средство осуществления социальной революции.

Признавая синдикализм ведущей стратегией анархистского движения, «хлебовольцы» предлагали сочетание различных форм борьбы, параллельную деятельность анархистских идейных («партийных») организаций и профсоюзов:
«в одной стране анархисты будут ставить на первое место террористическую партизанскую борьбу, в другой – работу в профессиональных союзах, в третьей – теоретическую пропаганду в партийных группах; но все эти приемы деятельности не противоречат один другому и только дополняют друг друга».
Период 1906–1907 гг. был охарактеризован Кропоткиным как наступление сил реакции, центром которой было так называемое «Петергофское тайное правительство» – возглавляемая Д.Ф. Треповым группа консервативных чиновников, пользующихся поддержкой Николая II, великих князей, «Совета Объединенного дворянства» и черносотенных организаций. Эта группа, указывал Кропоткин, управляет страной, действуя методами государственного террора, организуя погромы против евреев, интеллигенции, участников революционного движения. Государственный переворот 3 июня 1907 г., связанный с роспуском II Государственной думы, был воспринят как действия, спланированные «петергофцами». Петр Алексеевич ожидал нового революционного подъема:
«Это – прямой призыв к гражданской войне; это – призыв окраин, особенно Польши и Кавказа, к отделению оружием от изолгавшихся правителей России. Пугачевщина, новое Польское восстание, и реки крови, вот неизбежные последствия царского манифеста – если только власть останется в руках теперешних вероломных правителей».
С событиями 3 июня Кропоткин связывал завершение «периода иллюзий», связанного с надеждами на эволюцию российского абсолютизма к конституционному строю. Поскольку революционных выступлений не последовало, он призвал анархистов вести подготовительную работу к новой революции:
«Нужно везде по всей России, в каждой ее части […] начать эту работу. Довольно иллюзий, довольно надежд на Думу или на горсточку героев-искупителей. Нужно выступление народной массы, […] для великой всеобщей ломки. А выступить может эта масса только во имя ее коренных, прямых, народных нужд».
Осмысление событий революции 1905–1907 гг. привело к расколу среди «хлебовольцев» и появлению новых течений в анархизме, прежде всего «анархистов-синдикалистов» (анархо-синдикалистов). Так определили свою позицию члены редакции газеты «Буревестник», издававшейся в 1906–1910 гг. в Женеве и Париже. Наиболее последовательно эти идеи развивали М.Э.Р. Дайнов, А.С. Гроссман и М. Раевский (Л.И. Фишелев). Они утверждали, что роль ядра «производительных групп» в период «болезненного перехода от государственно-капиталистического хозяйства к системе коммунизма» должны сыграть «революционные профессиональные союзы (синдикаты)», подготовленные к этой роли процессом организации рабочих в их повседневной борьбе за экономические интересы. Фишелев, считавший политическую платформу появившихся в 1905 г. российских профсоюзов умеренной, призвал анархистов вести работу по вытеснению социал-демократов из Советов, видя в них «беспартийные боевые организации», созданные рабочим классом. Целью такой деятельностью была реорганизация рабочего движения на федералистских и самоуправленческих принципах, распространение синдикалистской тактики «прямого действия».

Одним из организатором издательской и пропагандистской работы анархо-синдикалистов в эмиграции становится Мендель Эммануилов-Рубинов Дайнов, известный под псевдонимом Максим Дубинский (1873, по др. данным, 1878–1909). Мендель происходил из семьи полтавского купца. По окончании гимназии он учился на медицинском факультете Харьковского университета, но покинул его по собственному желанию в 1900 г. и выехал в Швейцарию, где окончил Женевский университет, получив степень доктора медицины. В эмиграции он стоял у истоков Группы русских анархистов за границей, группы анархистов-коммунистов «Буревестник» (июнь 1907 – конец 1908 гг., Женева) и Боевой Интернациональной группы анархистов-коммунистов (1907 г.). Весной 1906 – в конце 1908 гг. он был главным редактором «Буревестника». В цикле статей «Наши задачи» (1906–1908) Дайнов попытался раскрыть основные проблемы философского и этического обоснования анархо-коммунистических идей, представить модель организации безвластного строя.

Социальная революция, полагал он, вызовет распад Российской империи «на множество автономных, независимых и географически сформировавшихся территориальных областей; дробление единого общества на множество автономных независимых обществ, групп, имеющих каждая свои нравы, свое историческое прошлое, свои веками сложившиеся традиции». Среди них возникнут очаги анархистского общества – коммуны, объединенные в областные, в общероссийскую, а впоследствии – в международную федерацию. Они объединят «производительные группы» определенного населенного пункта, складывающиеся на основе профессиональной принадлежности и личных симпатий людей. Регулирование экономических отношений в безвластном обществе должно строиться на основе «взаимных соглашений», цели которых состоят в установлении продуктообмена между коммунами и содержании «федеративых предприятий» (почта, телеграф, железные дороги). Из опасения централизации власти отрицалась возможность существования постоянных исполнительных органов. Допускался лишь созыв по конкретным вопросам избираемых коммунами совещаний «специалистов», решения которых утверждались членами коммун на основе единогласия.

Дайнов утратил авторитет в эмиграции вследствие конфликта, когда в июне 1906 г. возглавляемые им «буревестниковцы» экспроприировали у Г. Гогелии личную библиотеку, часть литературы и типографского имущества «хлебовольцев». В июле 1908 г. из-за обвинения в растрате организационных денежных средств на собственные нужды Дайнов был вынужден выйти из состава редакции и группы. В 1908 г. он подал прошение на имя министра внутренних дел с просьбой о разрешении вернуться в Россию для занятий медициной, но остался жить в Швейцарии и даже входил в «Женевское общество помощи политическим ссыльным и заключенным в каторжных тюрьмах России».

На первые позиции среди авторов «Буревестника» вышел Лев Иосифович Фишелев (1881–1931), известный как Максим Раевский. Уроженец Нежина, Лев происходил из семьи мещанина, владельца посудного магазина. Он учился в Нежинской классической гимназии, но не окончил ее, так как в 1898 г. по состоянию здоровья оставил 6-й класс и получал домашнее образование. Проблема заключалась в деформации ушной раковины, из-за чего до конца жизни он имел плохой слух. С 1899 г. Фишелев проживал за границей, учился в Берлинском университете, слушал лекции в университетах Гейдельберга, Цюриха и в Русской высшей школе социальных наук в Париже.

В конце августа 1902 г. Лев примкнул к социал-демократам, а с начала 1903 г. – к анархистскому движению. С апреля 1902 г. из-за контактов с революционной эмиграцией он оказывается под наблюдением полиции. 15 июля 1903 г. при въезде в Россию Фишелев был арестован и направлен в Житомирскую тюрьму. У него были обнаружены несколько листов газеты «Революционная Россия» и рекомендательное письмо, адресованное одному из видных эсеров, Х. Житловскому. 26 августа 1903 г. по причине отсутствия доказательств вины Лев был освобожден под денежный залог и переведен на два года под надзор полиции в Нежин.

Здесь он установил связи с активистами Бунда, РСДРП и РУП. Во время пребывания Фишелева в Нежине появляется группа анархистов-коммунистов. 28 августа 1904 г. он бежал за границу. Вернувшись в Нежин после октябрьской амнистии 1905 г., Фишелев продолжал организационную и пропагандистскую работу, в частности – снабжал оружием и революционной литературой местную молодежь, поддерживал контакты с анархистской эмиграцией. 8 января 1906 г. он был арестован при ликвидации анархистской группы в Нежине, а затем переведен из тюрьмы на лечение в земскую больницу, откуда бежал 16 мая 1906 г. С 1906 г. Фишелев жил в Женеве, а затем переехал в Париж, где в 1908–1909 гг. читал лекции по теории анархизма в кружке по подготовке анархистских пропагандистов для России и одновременно организовал переправку литературы и оружия через границу.

Впервые он выступил как публицист на страницах «Буревестника» весной 1907 г. Указывая на постепенную утрату влияния социалистических партий среди рабочих в России, он делал вывод о стремлении пролетариата «освободиться от партийно-интеллигентской опеки, раскалывающей ряды его сознательных застрельщиков и в сильнейшей степени тормозящей его борьбу с капиталистическим строем». По мнению Фишелева, руководству движением со стороны революционеров-интеллигентов из РСДРП и ПСР рабочие противопоставили «стремление построить единую классовую организацию труда» в целях «повседневной борьбы с капиталом». Подтверждение своим выводам он видел в создании профсоюзов, распространении идей беспартийного рабочего съезда, росте влияния революционного синдикализма.

Особую позицию среди анархо-синдикалистов занимал Иван Сергеевич Книжник-Ветров (1878–1965). Израиль Самуилович Книжник, как его звали на самом деле, родился в городе Ананьеве Херсонской губ. и происходил из семьи бедного кустаря-переплетчика. В 1897 г. он поступил на юридический факультет Киевского университета и в том же году примкнул к революционному движению. Большое значение для формирования его мировоззрения имели труды И. Канта, А.И. Герцена, П.Л. Лаврова и Л.Н. Толстого. В 1898 г. Книжник принял псевдоним Ветров в честь революционерки М.Ф. Ветровой, 12 февраля 1897 г. совершившей акт самосожжения в Петропавловской крепости в знак протеста против жестоких тюремных порядков. В своих работах 1902–1904 гг. он пытался сочетать социалистические идеи с представлениями о зависимости жизни от иррациональных явлений. В результате Книжник стал сторонником строительства единой общечеловеческой религии без ритуалов, которую рассматривал в качестве средства пробуждения людей к отказу от несправедливых общественных отношений. В начале 1902 г. он примкнул к социал-демократам, а вскоре впервые был арестован за участие в нелегальных студенческих организациях, исключен из университета и сослан под надзор полиции на родину. Лишь в 1903 г. Книжник сдал экстерном экзамены за окончание юридического факультета.

В 1904 г. религиозный социал-демократ был призван в 14-ю артиллерийскую бригаду, дислоцированную в Кишиневе. И тут же развернул антивоенную пропаганду. Предупрежденный однополчанами о предстоящем аресте, Израиль Самойлович немедленно дезертировал и бежал за границу. В Париже Книжник поддерживал отношения со П.Б. Струве, Б.В. Савинковым, поэтом-символистом Н.М. Минским, а также с видными французскими и русскими анархистами (Э. Арманом, Дж. Гильомом, М. Гольдсмит). В 1906 г. он знакомится с П.А. Кропоткиным. В 1907 г. Иван Сергеевич сблизился с Д.С. Мережковским, З.Н. Гиппиус и Д.В. Философовым. Книжник познакомил их с российскими и французскими анархистами. Осенью 1904 г. он примкнул к «хлебовольцам». По собственному признанию Книжника, к анархизму его подвигло разочарование в республиканском политическом строе Франции, показавшем низкий уровень жизни большинства рабочих. В 1906 г. он принял участие в съезде русских анархистов-коммунистов «хлебовольцев» в Лондоне. С начала 1905 г. Книжник сотрудничал в журналах «Хлеб и воля», «Буревестник», а в 1906–1907 гг. входил в редакцию газеты «Листки „Хлеб и воля“».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расширить борьбу (3)

Новое сообщение ZHAN » 27 мар 2021, 13:34

В анархистский период своего творчества (1905–1908 гг.) Книжник оставался кантианцем. С кантианским влиянием связан такой элемент в его мировоззрении, как признание необходимости существования метафизики, особой области знания, «возвышающегося над ограниченным опытом одной только науки». Вклад же в развитие анархической теории Толстого и Кропоткина он рассматривал как равноценный.

В качестве ведущего фактора общественного развития Книжник рассматривал эволюцию этических идей человечества. Даже участие в классовой борьбе (поскольку «класс» – понятие «сверхэгоистическое»), полагал он, уже означало наличие у человека альтруистического и идеалистического мировоззрения. Отсюда Книжник делал выводы, что идеи анархизма не являются достоянием какого-либо класса и потому анархистская социальная революция может быть поддержана, независимо от классового положения, даже выходцами из буржуазии, принявшими новую альтруистическую анархистскую этику.

«Каждый день […] – писал он, – дает нам примеры людей, принадлежащих к классу узурпаторов капитала и власти, но благодаря умственному и нравственному просветлению […] борющихся против эгоистических интересов своих кровных родных и вчерашних друзей вместе с насильственно обездоленным пролетариатом».

С этой точки зрения Книжник признавал прогрессивное значение религии для распространения идей социального равенства и справедливости:
«Мне тогда казалось, что и религии вели иногда народ к прогрессу и даже к коммунизму, как в эпоху английской революции или еще раньше в эпоху Фомы Мюнцера и „таборитов“».
Истинная сущность религиозного мировоззрения, полагал он, заключается в распространении «сверхразумной уверенности, что какая-то высшая сила даст конечную победу нашим лучшим стремлениям вопреки видимому торжеству зла в современной нам действительности».

Отождествление религии с господствующими конфессиональными иерархическими организациями Книжник считал неправомерным. Он призывал установить равную свободу обоснования анархо-коммунистических идей с точки зрения религиозных, философских и научных течений. Также он полагал необходимым для анархистов отказаться от распространения атеистических идей, признавал допустимым явлением сохранение в анархическом обществе мистических и религиозных воззрений, лишенных «внешнего иерархического церковного аппарата, который делает теперь из всякой религии гасительницу разума и совести».

Сохранял он особую позицию и в вопросе об устройстве безвластного общества. С одной стороны, Книжник признавал основные положения анархического коммунизма. С другой стороны, считал необходимым для экономии производительных сил сохранить централизацию производства в масштабах регионов, страны и мира в целом. Также он считал прогрессивными, служащими экономии сил и рабочего времени такие явления индустриально-капиталистического общества, как концентрация производства при максимальном сокращении числа работников, вытеснение мелкой промышленности крупными предприятиями, и наконец, – разделение труда при ограничении роли работника исполнением одной из многочисленных операций.

Книжник-Ветров допускал «самую сложную централизацию» вообще в любой сфере «всякий раз, когда это для интересов хозяйства и культуры оказывается необходимым», но подчеркивал, что такая система может быть установлена только «по вольному соглашению», если не будет противоречить «интересам личной свободы». Эти выводы были подвергнуты критике Кропоткиным, заявившим, что централизация «приведет к захвату власти центральным хозяйственным аппаратом».

Большое внимание Книжник уделил осмыслению правовых основ анархического общества. По его мнению, главной причиной социального неравенства и несовершенства современного права являются войны. Господствующие же сословия имели источник своего происхождения среди военной элиты. К числу факторов, обусловивших недостатки правовых систем, построенных на принципе власти, Книжник относил: «криминализм» – существование профессиональных защитников закона в лице полиции, судебных чиновников, адвокатуры, по своей материальной зависимости от роста преступности заинтересованных в ее существовании; существование церкви, контролирующей сознание верующих; массовое невежество, связанное с отсутствием общедоступного качественного образования; заблуждения большинства людей, признающих необходимость существования государства и церкви.

Он выступал сторонником правовой системы, основанной на идеях естественного права. В духе анархической теории признавал существование «основных и неотчуждаемых прав человеческой личности», среди которых основное – равное право на жизнь, с всеобщей обязанностью труда для зарабатывания средств к жизни. Предполагая отмену права частной собственности на средства производства, Книжник предлагал сохранить его в отношении «совершенно индивидуального, личного владения, распоряжения и пользования вещами», подразумевая продукты личного труда человека. Книжник призывал сохранить в будущем обществе семью как институт воспитания детей. Наказания же преступников должны были заменить «лечение и нравственное влияние общественного мнения».

По отношению к национальному вопросу он занимал космополитическую позицию. По мнению Книжника, рост и усложнение многообразных потребностей личности, среди которых на первом месте – «нужда […] в общении и сотрудничестве с другими людьми», ведут к постепенному и последовательному преодолению ограниченности национальных культур, их синтезу. К числу факторов, способствующих интернационализации культурного наследия народов мира, преодолению национальных и расовых различий, он относил технический прогресс (в частности, развитие путей сообщения), рост числа смешанных браков. Так, Книжник писал:
«Потребность людей во взаимном общении переросла в настоящее время условные границы государств, и даже самые закоренелые, узкие патриоты нашего времени не станут утверждать, что надо прекратить всякие отношения с иноземцами, упразднить изучение иностранных языков, обычаев, литератур. […] Общение между всеми людьми земного шара происходит уже не только на почве торговли. Устанавливается мало-помалу общение кровное, так как нередки случаи женитьбы представителей разных рас, порождающих новые смешанные расы, объединяющие резкие противоположности, затем возрастает и общение духовное, взаимное проникновение между различными языками, обычаями, изобретениями и открытиями, равно как и произведениями искусств».
Если у Кропоткина Книжник заимствовал идеал будущего общественного устройства, то у Толстого – идею ненасильственного сопротивления как основного средства борьбы. Влияние анархо-синдикализма сказалось в признании методов экономической борьбы. При этом Книжник отвергал террор, как метод, противоречащий задаче «духовного подъема» и «культурного возрождения» личности, исторически насаждаемый скорее государством, нежели революционным движением. На его взгляд, идеал анархического общественного устройства, основанного «не на принуждении, а на внутреннем убеждении его членов в разумности и удобстве этого строя», отвергает правомерность насильственной революции, отождествляемой с «убийствами и грабежами».

Как наиболее важное средство сокрушения государства Книжник рассматривал пассивное сопротивление («отказы от военной службы», от участия в структурах власти и от сотрудничества с ними). Сделавшись массовыми, такие акции подорвут армию, полицию и суд. Тогда станет возможной победа социальной революции в форме всеобщей экономической стачки, сопровождающейся захватом рабочими предприятий и земли – крестьянами.

Гибель в России близкого друга, анархиста А.С. Гроссмана, а также сложные семейные отношения привели Книжника к решению оставить Париж. В конце февраля – марте 1909 г. с целью ведения революционной пропаганды он нелегально перешел границу и 22 марта 1909 г. был арестован в Санкт-Петербурге. По приговору суда в июле 1909 г. его сослали на три года в Тобольскую губ. В ссылке Книжник разочаровался в анархизме, проявил интерес к религиозно-мистическим и эзотерическим течениям и вскоре под влиянием работ В.С. Соловьева и С.Н. Булгакова стал христианским социалистом.

Собственную концепцию «синдикального анархизма» в 1905–1907 гг. развил Даниил Исаевич Новомирский (Яков (Янкель) Исаевич Кирилловский) (1882 – после 1936). Уроженец города Гайсин Подольской губ., он происходил из семьи учителя. В 1898 г. Яков Исаевич окончил Одесское коммерческое училище, в 1898–1900 гг. учился в Париже на юридическом факультете Сорбонны, но не окончил его. В 1900 г. в Одессе молодой студент вступил в РСДРП, где получил свой псевдоним, ставший его новой фамилией, как это часто бывало в то время. В 1901 г. он был одним из лидеров «Южной революционной группы социал-демократов», в 1901–1905 гг. входил в Одесский комитет РСДРП, в 1903–1904 гг. возглавлял его Пересыпскую районную организацию. Вскоре Новомирский переходит на позиции анархизма и уезжает за границу, где устанавливает контакты с анархистской эмиграцией. В октябре 1905 г. в Париже он выпустил единственный номер газеты «Новый мир», позднее, в декабре 1906 г., – газету «Вольный рабочий» в Одессе. В 1906–1907 гг. Новомирский становится лидером анархо-синдикалистского движения в городе, организует забастовки и боевые акции в поддержку бастующих. В 1904 и 1907 гг. за революционную деятельность Новомирский подвергался арестам. Весной 1908 г. он был приговорен к 8 годам каторги. Срок заключения отбывал в Бутырской тюрьме 10 июля 1909 – 1 марта 1915 гг. Затем был сослан в Иркутскую губ., но в том же году бежал в США. Первая организация его сторонников («Союз коммунистов») возникла в Одессе в 1905 г. Созданная Новомирским Южно-русская группа анархистов-синдикалистов (ЮРГАС) в 1906–1907 гг. была наиболее массовой анархистской организацией России.

В своих работах он подверг критике учение П.А. Кропоткина за насыщенность «остатками чисто народнических предрассудков с их крайним субъективизмом, сантиментальностью и интеллигентским гуманитаризмом». Собственную концепцию анархизма Новомирский основывал на «базисе борьбы классов». Нелегальные революционные профсоюзы, создаваемые анархистами, полагал он, должны работать внутри легальных рабочих организаций, чтобы «сознательно ускорять стихийный ход борьбы рабочего класса», способствовать перерастанию отдельных стачек во «всеобщие», а затем – в вооруженные восстания с провозглашением в городах и селах «рабочих коммун» во главе с Советами рабочих депутатов. Предполагалось, что созданные профсоюзами отраслевые объединения образуют коммуны в городах и деревнях, объединяющиеся в «Свободную федерацию рабочих ассоциаций». Ее высшими координирующими органами станут «федеративный комитет коммуны» и съезды делегатов федерации, состоящие из представителей ассоциаций.

Считая анархический коммунизм одной из стадий общественного развития, Новомирский предполагал его дальнейшую эволюцию на пути обретения личностью полной экономической самостоятельности. Стремясь сделать анархо-синдикалистов руководящей силой рабочего движения, Новомирский планировал создать федерацию анархистских групп («Анархистскую рабочую партию») и действующее под ее контролем профсоюзное объединение («Всероссийский союз труда»). Рассматривая рабочий класс в качестве социальной базы анархо-синдикалистов, он с подозрением относился к интеллигенции. «Интеллигентные работники», или «новое среднее сословие», в руках которого сосредоточено «исключительное обладание» «знаниями всей эпохи», рассматривались Новомирским, как опора социал-демократии.

В 1905–1907 гг. в рабочем движении России появляется революционно-синдикалистское течение, имевшее марксистские корни. Его идеологами были В.А. Поссе, Б.Н. Кричевский, А.С. Токарев, А.А. Евдокимов и Л.С. Козловский. Многие из них в прошлом были связаны с «экономистским» течением российской социал-демократии 1890-х – 1900-х гг. Это течение можно считать аналогом «марксизма новой школы», теоретики которого (Ж. Сорель, Ю. Лагардель, Э. Берт, А. Лабриола, Э. Леоне, А. Панунцио), не будучи участниками революционно-синдикалистских профсоюзов Франции и Италии, пытались подвести под их стратегию марксистское обоснование. Часть представителей данного течения (как Л.С. Козловский) опирались на философские идеи А. Бергсона, воспринятые под влиянием Ж. Сореля.

Российские революционные синдикалисты признавали профсоюзы и кооперативы классовой организацией рабочих, основной силой пролетарской революции и организационной силой будущего социалистического общества. Социальную революцию идеологи этого течения представляли в виде всеобщей стачки. Отношение к парламентским учреждениям среди синдикалистов было неоднозначным. Некоторые из них, как Л. Козловский и А. Евдокимов, полагая что российские рабочие не созрели до антипарламентаризма, одобряли участие рабочих организаций в выборах. Будущий политический строй российские «неомарксисты» рассматривали как федерацию производственных и потребительских ассоциаций трудящихся, зачатком которой являются профсоюзы и кооперативы. Приверженцы «неомарксистского» течения придерживались тактики борьбы в легальных рамках, отрицая террор.

Владимир Александрович Поссе (1864–1940) в вопросе о будущем общественном строе фактически примыкал к анархистам-коммунистам. Он происходил из дворян со шведскими корнями, проживавших в Боровичском уезде Новгородской губ. Отец Поссе был инженером. Владимир учился на I курсе филологического, затем на юридическом факультетах Санкт-Петербургского университета. Вскоре он принял участие в студенческих выступлениях. В 1887 г. за связь с участниками народовольческой группы А.И. Ульянова, организовавшей попытку покушения на Александра III, Поссе был исключен из университета и выслан под надзор полиции без права проживания в университетских городах. В 1888 г. он сдал экзамен на степень кандидата права, затем учился на медицинских факультетах в Бернском, Венском, Парижском и Фрайбургском университетах. В 1894 г. Поссе получил степень доктора медицины во Фрайбурге.

С конца 1880-х гг. Поссе выступил как журналист, публицист и литературный критик, сотрудничая в народнической газете «Неделя» и марксистском «Журнале для всех». Свою политическую деятельность он начинал в рядах социал-демократии. В 1891 г., как единственный представитель русской прессы, Поссе участвует в конгрессе II Интернационала в Брюсселе. В 1892 г. он отправился на борьбу с эпидемией холеры в Николаевский уезд Самарской губ. Впечатлениям этой поездки была посвящена его первая книга – сборник очерков «На холере» (1895 г.). В 1894 г. Поссе входит в число пайщиков-учредителей книгоиздательства «Знание», с 1896 г. – в состав редакции журнала «Новое слово». С 1898 г. он редактировал марксистский журнал «Жизнь».

Активная общественно-политическая деятельность привела к репрессиям и вынужденной эмиграции. Так, в 1901 г., после месячного заключения за составление «Открытого письма», выражавшего протест против разгона студенческой демонстрации у Казанского собора 4 марта 1901 г., он был выслан из Санкт-Петербурга. Поссе выехал за границу, жил в Лондоне, затем в Женеве. Здесь он продолжал издавать журналы «Жизнь» и «Листки Жизни». Вокруг этих изданий в 1901 г. сформировалась «Социал-демократическая организация „Жизнь“». Уже в 1902 г. он отошел от ортодоксальной социал-демократии и сформулировал собственное учение, которое называл «пролетарской социал-демократией». С 1905 г. Поссе идентифицировал себя как «социал-демократ антигосударственный», «социал-демократ-коммунист».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расширить борьбу (4)

Новое сообщение ZHAN » 28 мар 2021, 16:37

В этот период Поссе сформулировал концепцию непосредственного перехода в рамках социальной революции к общественному строю, основанному на бестоварном коммунистическом производстве при федеративном союзе самоуправляющихся коммун. Его идеи представляли синтез марксистской социально-экономической теории и анархо-коммунистической программы преобразований П.А. Кропоткина. В сфере экономических отношений Поссе предлагал ликвидировать частную собственность на средства и продукты производства, передать их в распоряжение профсоюзов, или самоуправляющихся общин. Конфискации подлежали и крупные земельные владения. Лишь малые земельные участки и мелкие предприятия могли остаться в руках собственников. В качестве союзников пролетариата в будущей революции Поссе рассматривал «трудящуюся массу», «интересы которой требуют замены капиталистического строя строем социалистическим». Помимо рабочего класса, к ней относились малоземельные крестьяне, кустари и ремесленники, трудовая интеллигенция.

Под влиянием анархистского теоретика Ф. Домелы-Ньювенгейса В. Поссе принял идею всеобщей стачки как основного средства революции. «Великая тройственная международная стачка», в которой участвуют рабочие, солдаты и налогоплательщики, должна была сочетаться с массовым бойкотом государственных учреждений. Опыт кооперативного строительства Бельгийской рабочей партии оказал влияние на представления Поссе о роли кооперативов в борьбе за социалистическое общество. Идеи революционного синдикализма он соединил с кооперативным социализмом и толстовским непротивленчеством.

Осенью 1905 г. он вернулся в Санкт-Петербург и вошел в состав редакции синдикалистской газеты «Голос рабочего». Летом 1906 г. в Санкт-Петербурге с группой единомышленников Владимир Александрович основал потребительский кооператив «Трудовой союз», в феврале 1906–1907 гг. редактировал одноименный журнал, затем в декабре 1909 – сентябре 1918 г. издавал в Санкт-Петербурге основанный на кооперативных началах литературный и общественно-политический журнал «Жизнь для всех».

Как делегат Петербургского потребительского рабочего общества «Труженик» Поссе принял участие в I Всероссийском кооперативном съезде, состоявшемся в Москве в апреле 1908 г. Для этого периода его творчества характерно распространение идей о кооперативном движении как основном средстве борьбы за анархо-коммунистическое общество. Философским обоснованием этой концепции становится биосоциологическая теория Кропоткина.

Капитализм Поссе оценивал с точки зрения соотношения положительных и отрицательных сторон в его развитии. К первым он относил освобождение трудящихся «от порабощающей душу собственности» и формирование в их среде солидарности через «сознание общности интересов». К отрицательным сторонам – аспекты, связанные с ориентацией рыночной экономики на «получение капиталистами наибольших прибылей», а не на удовлетворение «нормальных потребностей всех производителей и их семей». Другой негативной стороной капиталистической экономики стало низведение человека до роли товара при характерной для капиталиста заинтересованности в дешевизне его труда. Кооперация, полагал Поссе, является проявлением начал взаимопомощи в общественном развитии. Он выдвинул идею постепенного формирования анархических и социалистических отношений через объединение и расширение сферы экономического влияния кооперативов. «Кооперативное движение, – писал он, – не останавливает так называемого капиталистического развития, оно его видоизменяет, медленно и постепенно устраняя отрицательные и сохраняя положительные стороны».

Кооператив должен был строиться на принципах добровольности, самоуправления и федерации, «самопомощи, взаимной помощи и общественной пользы», «трудового участия» его членов, ориентации производства на их нужды. Предполагалось руководствоваться принципом «равномерного распределения продуктов, необходимых для разумного удовлетворения физических и духовных потребностей». Место денежного вклада, пая, должна была занять система ежегодных взносов, растущих и снижающихся в зависимости от доходов кооператива. Кооперативная организация, полагал Поссе, может стать средой, формирующей новую этику через развитие в кооператорах навыков самоуправления, самоорганизации и самостоятельной экономической деятельности, одновременно способствуя росту их благосостояния, духовному самосовершенствованию и подъему уровня образования. Кооперативы должны были обеспечить кооператоров жильем. Предполагалось создать кооперативные театры, школы, печатные издания, дома отдыха, медицинские учреждения. Поссе надеялся, что кооперация изменит вкусы потребителей, ведя борьбу с потреблением алкогольных напитков, табакокурением, и даже употреблением мяса.

В своих брошюрах и докладе на I Всероссийском кооперативном съезде Поссе выступил с инициативой объединения и взаимной экономической поддержки производительных, потребительских и кредитных кооперативов в едином альтернативном секторе экономики. Он полагал, что эти организации должны организовать взаимную помощь с профсоюзами, считаясь с их требованиями и отдавая их членам предпочтение перед др. кандидатами на вступление. Поссе прогнозировал, что кооперативное движение постепенно поглотит «мелкие частные хозяйства».

Кооперацию он рассматривал и как наиболее эффективное средство решения аграрного вопроса. Поссе полагал, что поземельная община «близка к гибели» из-за сильных собственнических элементов в ее среде. Она эволюционирует в сторону закрепления частной собственности общинников на свои наделы. Лишь превращение общин в сельскохозяйственные кооперативные объединения, либо присоединение индивидуальных крестьянских хозяйств к существующим кооперативам, с точки зрения Поссе, обеспечило бы крестьянам налаживание эффективного производства и взаимовыгодных экономических связей города с деревней.

Выступая за постепенный переход всей земли в руки кооперативных объединений, Поссе допускал сохранение хуторских хозяйств при условии передачи производимых продуктов на кооперативные склады. Предполагалось, что взамен хуторяне будут получать промышленную продукцию и на бесплатной основе – все услуги, предоставляемые членам кооперативов. Переход производства в руки кооперации, по прогнозам Поссе, должен был привести к ликвидации городов с характерной для них скученностью населения и равномерному рассредоточению россиян по сельской местности, развитию «городов-садов», большая часть жителей которых будет совмещать свои профессиональные занятия с сельскохозяйственными работами (в том числе – садоводством и пчеловодством). Поскольку кооперативное общество предполагало ликвидацию социальных конфликтов, Поссе рассчитывал на постепенное упразднение армии и замену военной службы трудовой повинностью.

Его жизнь и творчество были связаны со многими известными политическими и общественными деятелями России. В изданиях Поссе сотрудничали Д. Бедный, А.К. Гастев, М. Горький, И.С. Гроссман, А.А. Карелин, И.Е. Репин, Н.А. Рубакин, П.Б. Струве, Л.Н. Толстой, Ю. Лагардель. Дружеские отношения с ним поддерживали Кропоткин, Горький и Толстой. В состав созданных Поссе экономических и политических организаций входили В.Д. Бонч-Бруевич, Х.Г. Раковский, Д.А. Хилков. В числе деятелей, сотрудничавших в рамках общих с ним политических начинаний, можно назвать А.А. Борового, Г.А. Гапона, А.Н. Матюшенко и Я.В. Махайского. Вместе с Гапоном и одним из лидеров восстания на броненосце «Потемкин» Матюшенко в 1905 г. Поссе участвовал в организации неудачной экспедиции парохода «Джон Графтон», который должен был доставить оружие для революционных организаций России.

Серьезным был и практический вклад Поссе в развитие потребительской кооперации. По данным историка А.П. Карелина, к октябрю 1907 г. кооператив «Трудовой союз» был одной из наиболее крупных организаций кооперации, объединяя 8,5 тыс. рабочих более чем 100 предприятий. Его паевой капитал превышал 75 тыс. руб., а годовой оборот – 1 млн руб. Лишь к 1910 г. эта организация была ликвидирована в результате давления властей.

Рост влияния синдикалистских течений вызвал оппозицию в анархистском движении. В конце 1904 – начале 1905 гг. появляется течение анархистов-коммунистов «безначальцев» (от названия Группы анархистов-коммунистов «Безначалие»). Его ведущими теоретиками стали Н.В. Дивногорский и С.М. Романов. «Безначальцы» провозгласили себя сторонниками идеологии, сочетавшей идеи П. Кропоткина, М. Бакунина и М. Штирнера. В качестве своей социальной базы они рассматривали «люмпен-пролетарские» слои города, представляя их обладающими коммунистическим сознанием. Повстанческая борьба, экспроприации и террор, осуществляемые отрядами люмпен-пролетариев, должны были стать сигналом к восстанию для рабочих и крестьян. Участие в борьбе за повседневные социально-экономические требования, в профсоюзах и крестьянских организациях, отрицались.

Ведущим идеологом этого течения стал Степан Михайлович Романов (1876–1934). Уроженец города Гори Тифлисской губ., сын крупного помещика, свою революционную деятельность он начал с конца 1890-х гг. Окончив Горийское городское и Тифлисское землемерное училища, а затем экстерном Тифлисское реальное училище, в 1895 г. Степан поступил в Горный институт в Санкт-Петербурге. И ранее симпатизировавший марксистским идеям, Романов в 1897 г. примкнул к социал-демократам. В 1898–1899 гг. он становится одним из руководителей забастовок студентов Горного и Лесного институтов, а в 1897 г. был впервые арестован за участие в студенческой демонстрации у Казанского собора. В мае 1899 г. бунтаря на два года выслали в родной Гори под надзор полиции. Летом он основал здесь кружок в Землемерном училище, сотрудничая с местными социал-демократами, среди которых был И. Сталин.

Осенью 1899 г. Степан получил разрешение вернуться в Горный институт и по возвращении примкнул к организации «Социалист», одним из лидеров которой был Б.В. Савинков. Затем Романов вступает в социал-демократическую организацию «Рабочее знамя» и руководит кружками рабочих на фабрике Паля. Вскоре, по неизвестным причинам, он покинул Санкт-Петербург и отправился в Донбасс, где установил связи с екатеринославскими социал-демократами. Ему удалось создать кружок в Горловском горном училище и провести забастовку на руднике. После увольнения с Горловского рудника Романов уезжает в Юзовку, где руководит кружками шахтеров. Вернувшись в Санкт-Петербург в 1901 г., он вновь участвовал в студенческой манифестации, за что был приговорен к трем годам ссылки в Восточную Сибирь и исключен из Горного института. Документ об отчислении Степан, обладавший незаурядным чувством юмора, вернул начальству с подписью, пародировавшей стиль резолюций российского императора:
«Весьма доволен. Николай Романов».
Не дожидаясь ареста, он покинул столицу, с контрабандистами перешел румынскую границу и появился во Франции. «Сочувствуя террору вообще и цареубийству в частности», он примкнул к группе Бурцева «Народоволец». После знакомства с М. Гольдсмит и изучения анархистской литературы весной 1903 г. Романов становится анархистом-коммунистом. Будучи сторонником террора, он пытался наладить сотрудничество между анархистами и Бурцевым. При его поддержке совместно с Гольдсмит Романов в 1904 г. выпустил два номера журнала «К оружию!», популяризировавшего повстанческую стратегию революционной борьбы. С Бурцевым он продолжал сотрудничество и позднее, храня у себя на квартире его запасы литературы и оказывая содействие в издании «Народовольца». Романов был и среди организаторов издательской группы «Анархия».

В 1904 г. он выпустил два памфлета, направленных против социал-демократов, – «О революции и казарменных добродетелях господ Тупорыловых» и «О Люцифере», обозначившие направление его дальнейшей идейной эволюции. Так, он отвергал любые попытки сформулировать социалистическую теорию, опирающуюся на научные данные. Как альтернативу, Романов провозглашал характерную для философии М.А. Бакунина идею доминирования жизни над теорией. «Жизнь, – утверждал Степан, – есть многообразие, жизнь есть мир капризов, жизнь есть Эдем энергии, и в качестве такового она безжалостно разрубает гордиевы узлы, огорчая очень усердно распутывавших их легкомысленных теоретиков». Из отсутствия возможности точно «представить все неправильности зигзагообразного шествия исторического развития» он выводил стихийность, спонтанность революционных событий, невозможность руководства ими. Романов требовал «ускорения революционного процесса» в России через организацию восстаний.

Среди произведений анархистских публицистов России начала XX в. тексты Романова в наибольшей степени характеризуются представлениями об апокалиптическом и поистине кровавом характере революции как результате стихийного всплеска народной ненависти к эксплуататорам. «Она [революция] нужна, безобразная, ненасытная человеческой кровью, приходящая в восторг от своих собственных зверств, […] ее разгул, революционная вакханалия, неистовство и бешенство полновластно должны царить над умами для того, чтобы электризовать человеческие мозги и выжать из них все то, что говорит о прелести низкопоклонничества, вечного подлизывания перед авторитетами, перед власть имущими», – писал он.

Значительное место в указанных работах занимает идеализация «народного Люцифера» – босяка, городского люмпен-пролетария. «Я открыто восхвалял люмпен-пролетариат и уличных мальчишек как истых, как мне казалось, революционеров, крестьянские Жакерии, интеллигент[скую] богему и монмартрские нравы, всякого рода уголовных („рыцарей отмычки“ по моему выражению)», – писал он позднее, вспоминая о своем творчестве того времени. Романов возвышал люмпен-пролетариев над рабочими, которые, как он полагал, «продали душу богу экономики». Напротив, босяк наделялся атрибутами романтического носителя «мятежного духа», стихийного анархиста-коммуниста, в своей повседневной жизни отрицающего «предрассудки», созданные буржуазной моралью:
«Душа его – очаг неумирающей ненависти ко всему, что хоть в самой слабой степени напоминает ему о власти и угнетении. […] Босяки же как раз элемент, издевающийся над псалмопевцами буржуазного прилежания и тем подтачивающий устои рабской покорности, это – революционный элемент, культивирующий идею наименьшего труда и в силу исторических обстоятельств идею человеческого досуга».
Криминальный образ жизни положительных героев своих брошюр он оправдывал с точки зрения права человека на жизнь и приравнивал к революционным действиям против частной собственности. Романов призывал использовать революционный потенциал босяков, создавая из них боевые дружины.

Вскоре он разошелся с «хлебовольцами» и лично с Кропоткиным, сблизившись с французскими анархистами-индивидуалистами – последователями А. Либертада (Жозефа Альбера) и Параф-Жаваля: «Вышло два номера „Безначалия“, в одном из них Кропоткин третировался, как „выживший из ума старик“, как „непотребный старец, поддающийся конституционным увлечениям“. Мы совершенно разошлись с кропоткинцами и журналом Le Peuple Ж. Грава и поддерживали связи с взбалмошным испанским евреем-анархистом Либертаде и его журналом L’Anarchie, Параф-Жавалем, которым всегда хвастался, что все части своего костюма он добывает воровством».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расширить борьбу (5)

Новое сообщение ZHAN » 29 мар 2021, 21:27

Весной 1905 г., увлеченный подъемом революционного движения в России, Романов порвал с «хлебовольцами». В апреле 1905 г. в Париже он объединил своих сторонников в Группу анархистов-коммунистов «Безначалие» и начал издавать журнал «Листок группы „Безначалие“». Вернувшись в Россию, Романов проводит организационную работу среди сторонников, участвует в создании типографий, подготовке экспроприаций, изготовлении бомб. В январе 1906 г. он был выдан провокатором Дмитриевым, арестован и в ноябре приговорен к 15 годам каторжных работ.

В 1906–1909 гг. Романов отбывал наказание в Шлиссельбургской крепости, затем в др. каторжных тюрьмах. Освобожденный в марте 1917 г., он отошел от политической деятельности, продолжив учебу в Горном институте. По его признанию, главной причиной тому послужило тяжелое психологическое состояние. После нескольких лет пребывания в одиночной камере он с трудом переносил общество людей и в свободное от работы время жил отшельником. Но постепенно вернувшись к полноценной жизни, Степан Михайлович даже сделал карьеру. Первоначально он служил в горнодобывающих и геологических организациях, а во второй половине 1920-х гг. преподавал в Азербайджанском Краснознаменном нефтяном институте им. М. Азизбекова в Баку, заведовал его Горным отделением и даже был избран депутатом Бакинского Совета.

Осенью 1905 г., после выхода первого номера газеты «Черное знамя», редактором которой был И.С. Гроссман, появляется течение анархистов-коммунистов «чернознаменцев». Его идеологами были И.С. Гроссман, Л.С. Лапидус, Г.К Аскаров (Якобсон) и Г.Б. Сандомирский.

Ведущим теоретиком «чернознаменцев» становится Иуда Соломонович Гроссман (1883–1934). Уроженец местечка Новоукраинка Елисаветградского уезда Херсонской губ., выходец из семьи купца, свою политическую деятельность он начинал, как социал-демократ. В 1897 г. Иуда вступил в Елизаветградский кружок «Южнорусского союза рабочих». Вскоре, в 1898 г., за революционную деятельность он был выслан под гласный надзор полиции на 3 года. Летом 1902 г. Гроссман выехал за границу, жил в Германии и Швейцарии. С 1903 г. он примкнул к «хлебовольцам». В эмиграции Иуда Соломонович активно выступал с рефератами, дискутировал с социал-демократами, в том числе с Ю.О. Мартовым и В.И. Засулич. Достаточно быстро он стал одним из популярных анархистских ораторов.

В первой половине 1905 г. Гроссман вернулся в Россию и вскоре стал одним из руководителей Белостокской группы анархистов-коммунистов «Хлеб и воля». Под руководством Гроссмана были созданы организации «чернознаменцев» в Вильно, Екатеринославе и Одессе. Он же организовал объединительные форумы этого течения – конференцию в Белостоке осенью 1905 г. и съезд «безмотивников» в Кишиневе (январь 1906 г.). Гроссман вел активную пропагандистскую работу: читал лекции и рефераты, организовывал рабочие митинги. Участвовал он и в подготовке террористических актов. С 1906 г. Гроссман входил в состав редакции газеты «Бунтарь». В начале 1907 г. он был направлен «чернознаменцами» делегатом на Международный конгресс анархистов в Амстердаме, но выступить там ему было не суждено. 15 июня Иуду Гроссмана арестовали на пограничной станции Александрово, а затем отправили в Лукьяновскую тюрьму в Киеве. 11 октября 1908 г. он был выслан в Тюменскую губ., но в начале августа 1909 г. бежал за границу.

Интересную оценку личности и теоретическим установкам Гроссмана дал выдающийся анархистский публицист Алексей Боровой. С одной стороны, он подчеркивал выдающиеся качества Иуды Соломоновича как автора, присущую ему эрудированность, с другой – указывал на непостоянство и противоречивость его взглядов, так и не оформившихся в стройную теорию. Гроссман подверг критике Кропоткина, считая, что его концепция содержит пережитки «либерального федерализма» и «элементы утопического идеализма, обрывки мыслей XVIII века». Он призвал к изживанию «абстрактно-гуманистических тенденций» и созданию анархистской теории, в основе которой – представление о борьбе с властвующими над человеком силами, как основной исторической закономерности, первоначально – противоборстве природе, а по мере установления классового общества – противостоянии трудящихся эксплуататорским классам.

В качестве своей социальной базы «чернознаменцы» рассматривали рабочий класс, крестьянство и люмпен-пролетариат. Признавая важность развития революционного сознания рабочих и крестьян в процессе борьбы за экономические требования, они отрицали ее легальные формы, как и необходимость создания профсоюзов, выдвигая в качестве альтернативы нелегальные анархистские группы, созданные по идейному и профессиональному признаку. Положив в основу своей стратегии «активное нападение на собственность буржуазии», «чернознаменцы» признавали индивидуальный и массовый террор, экспроприации, стачки, саботаж, бунты и вооруженное восстание. Участие анархистов в отстаивании политических свобод они отрицали, полагая, что это ведет к ослаблению классовой борьбы.

7 октября 1905 г. на I конференции «чернознаменцев» в Белостоке течение разделилось на две фракции. «Безмотивники» выдвигали на первый план борьбы «безмотивный антибуржуазный террор» – убийства за принадлежность к «эксплуататорским» классам – буржуазии, помещикам, чиновникам и т. д. Таким образом, они рассчитывали пробудить рабочих и крестьян к восстанию.

Другая фракция, «коммунары», предлагала, не отказываясь от террора, направить все силы на организацию вооруженных восстаний в городах с целью создания «временных революционных коммун», которые показали бы пример анархических преобразований: «Пусть эти коммуны возникнут в одном районе, пусть даже погибнут, блеснув, как яркий метеор, – сами попытки не пропадут бесследно. Глубоко запав в душу рабочего, они заставят его снова и снова подняться во имя торжества пролетарского дела». Такие акции «коммунары» предполагали провести в центрах анархистского движения, Белостоке и Екатеринославе, но вследствие репрессий властей их деятельность успеха не имела.

Л. Лапидус во время трехдневной стачки солидарности с бастовавшими рабочими Лодзи, проходившей в Белостоке, попытался инициировать восстание с целью провозглашения «временной коммуны». Предполагалось экспроприировать оружие и раздать его части рабочих, разагитированных к восстанию анархистами. Неудача экспроприации и противодействие местных социалистов привели к провалу планов Лапидуса.

Следует отметить, что «чернознаменцы», как и «безначальцы», «хлебовольцы» и анархо-синдикалисты рассматривали анархический коммунизм в качестве непосредственной цели революции, не высказывая идей «переходного периода», в рамках которого сохранялись бы элементы рыночных отношений и этатистская модель в системе управления обществом. По этой причине весьма курьезно выглядят оценки некоторых авторов, как например Ю. Глушакова, утверждающего, что среди революционных течений России «чернознаменцы» «были почти единственными, кто провозглашал своей непосредственной целью коммунизм». Безусловно, «хлебовольцы» прогнозировали различные варианты развития революции, но анархический коммунизм они также провозглашали непосредственной целью своей борьбы.

В 1905 г. в России появляется анархо-индивидуалистическое течение, сторонники которого обратились к идеям М. Штирнера, Ф. Ницше, П. Прудона и Б. Такера. Для большинства из них источником преобразований общества был бунт отдельного индивида против ограничений, налагаемых обществом. Выдающимся и самобытным представителем анархо-индивидуалистической мысли в России был А.А. Боровой.

Алексей Алексеевич Боровой (1875–1935) происходил из семьи гимназического преподавателя математики, начинавшего службу кантонистом, а затем дослужившегося до звания действительного статского советника. В 1898 г. Алексей Алексеевич окончил юридический факультет Московского университета. С января 1902 г. он занимал должность приват-доцента, преподавая политическую экономию. В июне 1903 – осенью 1905 гг. для работы над диссертацией Боровой направился в командировку в Германию и Францию. Будучи со студенческих лет марксистом, в 1904 г. он осознал себя сторонником идей анархического индивидуализма.

Вернувшись на родину в 1905 г., 5 апреля в Москве, в Историческом музее, Боровой прочитал первую в России легальную публичную лекцию об анархизме («Общественные идеалы современного человечества. Либерализм. Социализм. Анархизм»). После этого он становится широко известен, как теоретик и популяризатор анархистского учения.

В 1906–1907 гг. Боровой сотрудничает в литературном журнале «Перевал» и одновременно организует первое в России легальное анархическое издательство «Логос», выпустившее книги М. Бакунина, Ж. Грава, Д.-Г. Маккея, самого А. Борового и др. авторов. В 1907 г. он создает синдикалистский кружок в Москве. За публичную лекцию о революционно-синдикалистском движении, прочитанную 7 июля 1907 г., Боровой подвергся месячному аресту.

В 1910 г. он представил на соискание ученой степени магистра полицейского права книгу «История личной свободы во Франции». Защита не удалась из-за отрицательного отзыва рецензента, что сам Боровой объяснял интригами профессоров-либералов, усмотревших в его труде попрание либеральных идей. В конце 1910 г. успехи Борового на ниве легальной пропаганды анархизма были отмечены властями. Он был привлечен к судебной ответственности за руководство издательством «Логос». В то же время 17 февраля 1911 г. Боровой уволился из Московского университета в знак солидарности со студенческими волнениями, протестуя против присутствия полиции в стенах учебного заведения. Сделал он это за три дня до массовой акции протеста 108 преподавателей. «Я в полицейском университете не остаюсь и лекций читать более не буду», – заявил он при увольнении.

Уклоняясь от судебного преследования, чреватого тремя годами заключения, Боровой с паспортом одного из друзей выехал в Париж. Здесь он преподавал в «Свободном колледже социальных наук» и «Русском народном университете», работал туристическим гидом и одновременно увлекался философией А. Бергсона. В конце 1913 г., в связи с амнистией для политэмигрантов, Боровой вернулся в Россию. Здесь в 1913–1917 гг. он сотрудничал в газетах «Новь» и «Утро России».

Первый период творчества Борового (1904–1907 гг.) был связан с идеями анархического индивидуализма, увлечением философией М. Штирнера и Ф. Ницше. Однако же Алексей Алексеевич далек от радикального индивидуализма, считая общество необходимой средой жизни индивидов. Так, он сформулировал основную проблему анархического бытия:
«Каким образом осуществить абсолютную свободу индивида, не прекращая общественной жизни?»
Пик индивидуалистских настроений Борового отразился в работе «Революционное миросозерцание» (1906 г.), где он установил критерий нравственности не в требованиях общественной морали, а в стремлении личности к «полной гармонии между властными императивами своего „я“ и внешними поступками, независимо от определяющей их цели». По мысли Борового, общество разрушает эту гармонию, стремясь подчинить личность своим нормам.

Главную движущую силу истории А.А. Боровой видел в перманентном антагонизме между обществом и личностью, стремящейся к безграничному расширению своих способностей. Признавая невозможность установления гармонии между индивидом и обществом, он отказывался от выработки идеала общественного устройства. Анархию Боровой воспринимал не как получивший завершение общественный строй, но процесс безграничного освобождения личности. В ряде работ он сформулировал концепцию постепенной эмансипации человечества, проходящую через последовательно сменяющие друг друга стадии либерализма, социализма и анархизма при воплощении в жизнь связанных с ними социально-политических и экономических моделей. Технический прогресс и всестороннее развитие человеческой личности в условиях социалистического строя, полагал он, сделают возможной экономическую независимость индивида от общественного производства:
«Человек будет в состоянии один собственными силами произвести целиком тот продукт, в котором он нуждается. […] Он станет самодовлеющей хозяйственной единицей».
На пути к анархической стадии общественного развития анархисты должны содействовать революционным процессам и преобразованиям, соответствующим упомянутым этапам. Боровой делал вывод, что «всякий последовательный анархист должен не бороться против надвигающегося социалистического строя», а, напротив, «жаждать его прихода, ускорить его наступление, чтобы затем биться с ним в последней борьбе».

Позднее, в 1918 г., Кропоткин подверг его книгу «Анархизм» уничтожающей критике, упрекая автора в поверхностном подходе к изучению анархизма и индивидуалистической вульгаризации анархического учения.
«Мы с вами, да и со всеми русск[ими] интелл[игентами], писавшими об ан[а]р[хизме], расходимся с 1-х же строк. Напр[имер], вы гов[орите]: „анархизм гов[орит] о конечном освоб[ождении] личности“. Именно этого … Бак[унин] и я – никогда не гов[орили] и для нас такое утв[ерждение] абсурд. Уже грамматически оно не верно. Слово безвластие (ан-архия) уже предполагает общество, в кот[ором] нет прав[ительст]ва; но это – общ[ест]во, а не сборище ничем не объединяемых личностей».
В 1907–1910 гг. Боровой эволюционирует к идеям, близким анархо-синдикализму. Апологию синдикалистской тактики он сочетал с философскими установками индивидуализма. Уже в 1907 г. Боровой заявил о своих симпатиях к революционному синдикализму, противопоставив парламентскую борьбу самоорганизованному в революционные самоуправляющиеся профсоюзы рабочему движению, методами «прямого действия» осуществляющему борьбу за освобождение личности. В качестве основной политической силы, способной к ниспровержению государства и формированию анархических форм общественной жизни, он рассматривал революционно-синдикалистское движение, представляющее «сильного, самостоятельного, способного к личной инициативе работника». К этому периоду Боровой преодолел влияние марксизма, выступая сторонником синтеза философских идей М. Штирнера, Ф. Ницше и М.А. Бакунина. Эти перемены отразила серия статей «Реформа и революция» (1907 г.). Их центральной темой становится критика парламента как учреждения, способствующего превращению народных представителей в аппарат, независимый от избирателей, чуждый и враждебный их интересам.

Менее значительным, но известным автором среди анархистов-индивидуалистов стал О. Виконт (В.Н. Проппер). В своей брошюре «Анархический индивидуализм» он призвал ниспровергнуть «два главных предрассудка» в лице религии и власти, «наслаждаться жизнью» во всех ее проявлениях и защищать «свою самобытность», расширяя границы свободы в существующем обществе. Речь шла о своеобразном анархизме личной жизни, в рамках которой человек преодолевает моральные каноны, препятствующие реализации его личностного потенциала. По Пропперу, индивид должен быть «самобытен и силен» и уничтожать в беспощадной конкурентной борьбе всех, кто стоит на его пути.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расширить борьбу (6)

Новое сообщение ZHAN » 30 мар 2021, 22:02

Достаточно заметным течением стал «ассоциационный анархизм», основоположником которого является Л. Черный (П.Д. Турчанинов). Опираясь на идеи М. Штирнера, П. Прудона и Б. Такера, он предложил систему организации всех сфер жизни общества на основе добровольных договорных ассоциаций индивидов, удовлетворяющих свои разносторонние потребности путем свободных соглашений («личных контрактов») друг с другом. Предполагалось провести «обассоциационирование» производства, потребления и сферы услуг путем передачи предприятий в собственность ассоциаций потребителей:
«У нас орудия и средства производства будут принадлежать […] людям, имеющим однородные потребности. […] В будущем каждый будет потребителем и рабочим и, как потребитель, будет иметь свою долю в тех ассоциациях, в продуктах которых он нуждается».
Для решения аграрного вопроса Турчанинов предлагал сочетание социализации («обничения») земли с ее разделом на паевых принципах. Распределение земли должно было производиться на договорных началах по желанию каждого индивида. Он предлагал признать за всеми людьми право на получение равноценного другим по качеству земельного участка. Для уравнения же невыгод Турчанинов рассчитывал обложить наиболее выгодные участки рентой. Признавалось сочетание индивидуального, «общественного» и считавшегося приоритетным коллективного землепользования.

Регулирование производства и установление связей между ассоциациями должны были осуществлять специальные посреднические бюро, существующие на добровольных началах. Предполагалось сохранение рыночных отношений между «ассоциационерами». Путь к реализации идей «ассоциационного анархизма» Турчанинов видел в революции, сопровождающейся экспроприацией собственности буржуазии, помещиков и государства. Признавал он и возможность постепенного вытеснения капиталистических предприятий ассоциациями.

Созвучными анархо-индивидуализму и анархическому коммунизму в это время становятся теоретические поиски представителей литературной и философской богемы, развивавших идеи о безграничной свободе творчества. Русских писателей-символистов и представителей «нового религиозного сознания» привлекало в анархизме стремление к радикальному разрыву с современностью. Среди них наиболее заметным явлением можно считать теорию «мистического анархизма» Г.И. Чулкова, В.И. Иванова и С.М. Городецкого. В этом направлении развивались «иннормизм» К. Эрберга (К.А. Сюннерберга), «соборный индивидуализм» М.Л. Гофмана, религиозно-идеалистический анархизм Н.А. Бердяева, А.Н. Мейера, А.Э. Мирногорова (Фриденберга). Элементы анархистских идей, предполагающие ниспровержение власти государства, официальной церкви и капитала, можно обнаружить и в трудах Д.С. Мережковского.

В первой половине 1905 г. большинство анархистских групп принадлежали к «хлебовольцам». Однако затем, в 1905–1907 гг., идейное размежевание среди анархистов нарастает. Организации «чернознаменцев» действовали преимущественно в северо-западных, южных и юго-западных губерниях. Деятельность «безначальцев» прослеживается в Санкт-Петербурге, Москве, Варшаве, Киеве, Минске, Рязани и Тамбове. Анархо-синдикалистские организации вели работу в Москве, на западе и на юго-западе России. Кружки анархистов-индивидуалистов появились в западных и центральных регионах.

Идеология отдельных анархистских организаций носила смешанный характер. Так, в листовках Севастопольской революционной боевой дружины «Свобода внутри нас» (1906–1907 гг.) проповедовались как анархо-коммунистические, так и анархо-индивидуалистические и махаевские идеи. Во многих городах действовали объединенные организации, в состав которых входили анархисты разных течений. По подсчетам историков Б.В. Леванова и Л.Г. Орчаковой, из 20 групп анархистов, действовавших в Московском регионе, 8 относились к «хлебовольцам», 2 – к «безначальцам», 4 – к анархистам-индивидуалистам, 2 – к анархистам-ассоциационерам, 2 – к анархо-синдикалистам и 1 – к махаевцам. Некоторые из них, как, например, «Свободная коммуна», включали представителей различных течений.

Большинство анархистских организаций представляли собой небольшие кружки и группы численностью от нескольких чел. до нескольких десятков чел. Так, в 1905 г. в Белостокскую группу анархистов-коммунистов входили более 70 чел. В 1905–1906 гг. 40 чел. насчитывала Минская группа анархистов-коммунистов, более 30 чел. Рославльская и свыше 40 Cмоленская группы анархистов-коммунистов (по данным на 1906–1910 гг.). В Москве в 1905–1907 гг. действовали не менее 50 анархистских кружков и групп. Большинство из них включало 3-18 чел. Но были и крупные организации. Так, в Московской группе анархистов-коммунистов, созданной в 1905 г. В.И. Федоровым-Забрежневым, состояли 18 чел. Не менее 72 чел. насчитывала Московская группа анархистов-коммунистов «Свободная коммуна». Численность всех анархистских организаций Баку в 1906–1908 гг. исследователь И.С. Багирова оценивает приблизительно в 1400–2000 чел. Вероятно, эта цифра включает и сочувствующих. 40 анархистских групп, действовавших на Дону в 1903–1910 гг., включали 686 чел., что составляло 13,3 % от всей численности радикальных партий и организаций Донского региона. Из них самой крупной была Сулинская группа анархистов, в состав которой входили 35 чел.

Появляются крупные объединения – «федерации». В Белостоке к середине 1906 г. существовала Федерация анархистов-коммунистов численностью до 300 чел. В 1906–1908 гг. функционировала Бакинская федерация анархистов, объединявшая различные группы. В начале 1907 г. в Екатеринославе была создана Федерация анархистов-коммунистов, в состав которой вошли четыре районных федерации (Амур-Нижнеднепровская, Кайдацкая, Центральная и Чечелевская) и 20 рабочих анархистских групп, организованных по предприятиям. В ее состав входили 70–90 чел. при 220–230 сочувствующих. Осенью 1907 г. появилась «Объединенная анархическая группа» в Москве.

Структура анархистских организаций усложняется. Так, в 1905 г. в белостокскую Федерацию анархистов-коммунистов, помимо Белостокской группы анархистов-коммунистов, входили рабочие «цехи», или «федерации» (кожевников, нитярей, портных, столяров и ткачей), и 15 кружков, действовавших среди фабрично-заводских и ремесленных рабочих. В составе Федерации одесских анархистов, образованной весной 1906 г., насчитывалось 11 групп, сформированных преимущественно по районам.

В 1906–1907 гг. были проведены несколько съездов и конференций, целью которых была координация деятельности групп одного течения. Наиболее заметные из них: конференция групп анархистов-коммунистов «чернознаменцев» (осень 1905 г., Белосток); конференция «хлебовольческих» групп Северо-Западного края (Белоруссии, Литвы, и Польши) (октябрь 1905 г., Вильно); съезд анархистов-коммунистов «чернознаменцев» («безмотивников») северо-запада, юго-запада и юга России (январь 1906 г., Кишинев). Кроме того, как показал в своем исследовании В.В. Кривенький, в 1907 г. шла подготовка к Всероссийскому съезду анархистов с участием делегатов от анархо-синдикалистов, «безначальцев», «хлебовольцев» и «чернознаменцев». Провести его планировалось осенью в одном из городов западных губерний России.

В то же время анархистские организации России укрепили свой международный авторитет. Об этом свидетельствует тот факт, что делегаты из Белостока, Грузии, Екатеринослава и Санкт-Петербурга приняли участие в Международном анархистском конгрессе в Амстердаме. Доклады Н.И. Музиля и В.И. Федорова-Забрежнева, посвященные анархистскому движению в России, имели успех на этом мероприятии.

Предпринимаются первые попытки создания межрегиональных объединений анархистов. По оценке В.А. Савченко, «наиболее многочисленной и активной анархистской федерацией групп» была Южно-русская группа анархистов-синдикалистов. В ее состав входила Южно-российская федерация крестьян анархистов-синдикалистов, организации которой действовали в селах Бессарабии, Киевщины, Подолии и Таврии. Отделения ЮРГАС действовали в Аккермане, Ананьеве, Голте, Евпатории, Екатеринославе, Елисаветграде, Керчи, Киеве, Кривом Роге, Мариуполе, Николаеве, Новороссийске, Одессе, Севастополе, Симферополе, Тирасполе, Харькове и Херсоне. В нее входили около 400 чел., из них 250 – в Одессе.

27 апреля 1907 г. на конференции Уральских групп анархистов-коммунистов в Екатеринбурге была основана Федерация анархических групп Урала. Для координации деятельности входивших в ее состав групп предполагался периодический созыв совещания делегатов в качестве координирующего центра и создание печатного органа с единой редакционной комиссией.

В июне-июле 1907 г. в районе Рославля и Ковно состоялась Конференция анархистов-коммунистов Литвы и Польши с участием 50 делегатов, представлявших анархистские группы Белостока, Варшавы, Вильно, Гродно, Ковно и Лодзи. Съезд провозгласил образование «Федерации анархо-коммунистических групп Польши и Литвы». Это решение не было проведено в жизнь, поскольку почти все делегаты были выданы провокатором и арестованы.

Несмотря на набиравший силу процесс консолидации движения, ни одно течение не было представлено организацией общероссийского масштаба. С этой точки зрения анархистское движение проигрывало социал-демократам и неонародникам, оставаясь раздробленным на местные и региональные организации.

Какова же была численность анархистского движения в России? :unknown:

По данным В.В. Кривенького, за 1905–1907 гг. в состав анархистских групп Российской империи входило приблизительно 5100–5400 чел. За период 1903–1910 гг. их численность составляла 6800–7140 чел. Мы полагаем, что эти данные нуждаются в корректировке в соответствии с результатами изучения деятельности анархистских организаций в различных регионах.

География распространения анархизма была достаточно широка: Москва, Санкт-Петербург, Центральный район России, Польша, Литва, Латвия, Беларусь, Украина, Донская обл., Поволжье, Северный Кавказ, Закавказье, Урал, Сибирь, Дальний Восток. Центрами анархистского движения можно считать западные, юго-западные и южные губернии Российской империи. Местами наибольшего влияния анархистов были Баку, Белосток, Екатеринослав и Одесса.

Неформальная структура организации, демократизм в принятии решений, отказ от интеграции в существующую политическую систему, радикализм в целях и тактике, бескомпромиссность в социальных конфликтах, романтические идеалы анархического коммунизма и широкой свободы личности – все это привлекало в анархистские организации потенциальных сторонников.

Прежде всего, анархисты выступали как наиболее последовательные антиэлитаристы, находившиеся в оппозиции «вождям» – верхушке социалистических партий («комитетчикам»).

«У анархистов, – пишет исследователь В.В. Кривенький, – в отличие от представителей других, хорошо организованных партий, никто не стоял за спиной. Не было кастовости, элитности, строгой дисциплины».

Свои организации они воспринимали как зародыш безгосударственного коммунистического общества и считали необходимым реализовать в них идеи о самоуправлении, взаимопомощи, безвластии.

«Находя вредным всякое принуждение, всякую власть в будущем, мы поэтому делаем уже в настоящее время все возможное, чтобы подорвать ее. Вот почему мы исключаем всякий централизаторский элемент из наших партийных организаций», – писала М.И. Гольдсмит, раскрывая такие организационные принципы анархистов, как отказ от оплачиваемых функционеров и подчинения меньшинства большинству, свободное федеративное соглашение между группами, добровольность участия в организации и равенство всех ее членов. Они были закреплены в 1900-х гг. решениями ряда съездов и конференций анархистских групп.

В организациях у анархистов наблюдалось и отсутствие иерархичных отношений, связанных с разделением труда. Так, большевик И. Генкин вспоминал впоследствии:
«Для психологии анархистов, по крайней мере большинства их, любопытно еще отсутствие расхождения между словом и делом, а также отсутствие границ между властью законодательной и исполнительной в их организациях. Если, например, кто-нибудь из анархистов теоретически признавал террор и экспроприации, то он же сам практиковал и участвовал в их совершении, какой бы „ранг“ он ни занимал среди членов группы, – черта, которую не всегда отметишь в отношении тогдашних террористов социалистов-революционеров. Так, интеллигент Борис Энгельсон, человек выдающийся по своему образованию и талантам, приезжает из-за границы в Минск, участвует в какой-то экспроприации и, отстреливаясь, убивает городового. Его арестовали и в январе 1908 г. повесили в Вильно».
Часто к анархистским организациям примыкали бывшие члены РСДРП, ПСР, национальных социал-демократических партий, разочаровавшиеся в недостаточном радикализме своих лидеров, жаждавшие немедленной ликвидации государства и частной собственности уже в ходе революции 1905–1907 гг., стремившиеся применять в повседневной борьбе за интересы рабочих методы террора и экспроприаций. В.В. Кривенький, приводящий в своем исследовании статистические данные по 275 анархистам, участвовавшим в движении в 1903–1910 гг., указывает, что из них 204 пришли в анархистские организации из социалистических партий. 96 ранее были социал-демократами, 45 – эсерами, 35 – членами Бунда, 4 – максималистами, 2 – социалистами-сионистами, и по 3 представителя Латышской социал-демократической рабочей партии и еврейской социалистической партии «Поалей Цион». По данным В. Смирновой, в Донской обл. в 1906 г. 28,2 % анархистов были выходцами из др. партий (из них 21 % – бывшие эсеры и 7 % – бывшие члены РСДРП).

Дискуссионным является вопрос о социальной базе анархистского движения того времени. Городские группы и федерации чаще всего ориентировались на деятельность в среде фабрично-заводских и ремесленных рабочих населенных пунктов городского типа. Но создавались и организации, ориентированные на работу среди крестьянства. Так, в Бельске Гродненской губ. действовала Крестьянская группа анархистов-коммунистов, связанная с белостокскими анархистами. Анархистская группа, состоявшая из беларуских и польских крестьян, появилась в местечке Орло той же губернии. Пропагандистскую работу среди крестьянства в Борзенском и Черниговском уездах в 1905 г. вела Черниговская группа анархистов. Свою крестьянскую группу в Балте основала в мае 1906 г. одесская организация «Вольная коммуна». Летом того же года одесские и каменец-подольские анархисты создали «Подольско-Бессарабский крестьянский союз анархистов-коммунистов», проводивший пропаганду среди крестьян и аграрный террор. Таким же образом анархистские организации действовали во многих регионах Украины. Одной из них, вошедшей в историю благодаря своему знаменитому активисту, Нестору Ивановичу Махно, стал «Союз бедных хлеборобов» в Гуляй-Поле, объединявший 30 чел.

Предпринимались отдельные попытки вести пропагандистскую работу среди военнослужащих, не получившую, правда, значительных масштабов. Так, в 1905 г. анархисты действовали среди солдат в Барановичах, а в конце ноября – декабре того же года анархист-коммунист С.М. Брук агитировал среди солдат Двинского гарнизона. Во время событий 13–18 июня того же года в состав делегации одесских революционных организаций, которая вела переговоры с восставшим экипажем броненосца «Потемкин», входил анархист А. Фельдман. В июне 1906 г. анархист Ю.П. Яблонский, служивший в 7-м кавалерийском полку в Тамбове, попытавшись поднять сослуживцев на восстание, «вывел эскадрон к выступлению».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расширить борьбу (7)

Новое сообщение ZHAN » 31 мар 2021, 23:18

Представители «низов» общества были основой социальной базы анархистов. По данным В.Д. Ермакова, по выборке из 300 человек, причислявших себя к анархистским организациям в период революции 1905–1907 гг., рабочие различных категорий (в основном неквалифицированные) составляли 63 %, служащие – 11 %, учащиеся – 17 %. Лишь 3 % принадлежали к интеллигенции. По социальному происхождению они подразделялись на следующие группы: 31 % – из рабочих, 23 % – из служащих, 17 % – из крестьян, 13 % – из ремесленников и 7 % – из торговцев.

Э.Ш. Хазиахметов на основе биографической литературы, личных дел революционеров, заведенных центральными и сибирскими карательными органами, изучил социальный состав участников революционных партий, находившихся в сибирских тюрьмах и ссылке в 1905–1917 гг. По данным выборки, из 10 539 политических ссыльных было выделено 583 анархиста. Из них рабочие составили 33,5 % (более трети), служащие – 13,7 %, учащиеся – 8,2 %, крестьяне – 0,4 %, к прочим социальным группам отнесены 3,4 %. Социальное положение 38,8 % не определено. По данным В.В. Кривенького, составленным по выборке из 400 человек (принадлежащих к 18 организациям анархистов), по профессиональной принадлежности крестьяне составили 3 %; рабочие – 9,25 %; служащие (в т. ч. учителя) – 5,75 %; студенты – 2,75 %; ремесленники (в т. ч. торговцы) – 5,25 %; безработные – 21,75 %; не установлено – 52,25 %. По происхождению: дворяне – 6 %, крестьяне – 16,5 %, мещане – 45,2 %, казаки – 0,5 %, иностранцы – 0,2 %, не установлены – 31,5 %. С большой долей уверенности можно сказать, что значительная часть тех, чье социальное происхождение и социальное положение не были определены, относилась к рабочим, а также к безработным.

А.В. Дубовик, проанализировавший данные по 2,4 тыс. анархистов за период 1900–1916 гг., установил вид деятельности 1593 чел. Из них 59,1 % – представители рабочего класса (фабрично-заводские, транспортные и др. рабочие). В ряде местных организаций они составляли абсолютное большинство. Так, 78 % членов Федерации анархистов в Екатеринославе были рабочими. 4,5 % анархистов (72 чел.) отнесены к «низшим служащим». В эту категорию Дубовик включает почтово-телеграфных работников, конторщиков, приказчиков, счетоводов, фельдшеров и народных учителей. Приведенные данные подтверждают, что основной контингент участников анархистских организаций составляли рабочие.

Как отмечают современные исследователи анархизма, в ряде крупных городов (Баку, Белосток, Екатеринослав, Житомир, Киев, Москва, Одесса, Санкт-Петербург) анархисты были тесно связаны с коллективами крупных предприятий. Выводы современных исследователей вполне соответствуют признаниям самих участников анархистского движения. Так, один из авторов газеты «Листки „Хлеб и Воля“», издававшейся П.А. Кропоткиным и его сторонниками, писал осенью 1906 г.:
«Средой, в которой развивался до сих пор анархизм, была преимущественно среда рабочая; интеллигенция, благодаря сравнительно недавнему появлению анархической литературы в столицах и университетских городах, была затронута меньше; среди крестьян работа только еще начинается».
В трудах некоторых исследователей российского анархизма начала XX в., пытающихся писать о социальном составе анархистских организаций, присутствуют пережитки ленинистских и сталинистских трактовок. Так, Ю.Э. Глушаков причисляет к числу сторонников анархистов в Белостоке «мелкую буржуазию», произвольно толкуя понятие «мелкой трудовой массы», упоминаемое в воспоминаниях И.С. Гроссмана-Рощина. И все же, под этим термином, скорее всего, подразумевали кустарей-одиночек, работавших на дому, выполняя заказ крупных производителей. Формально не являясь наемными работниками, они находились в полной зависимости от крупных предпринимателей и по уровню доходов, продолжительности рабочего дня и эксплуатации мало отличались от промышленных рабочих. «Механические сапожники», кустари, под руководством группы анархистов-коммунистов организовавшие в 1906 г. забастовку в Варшаве, даже требовали от работодателей открыть мастерские, переведя их в разряд обыкновенных рабочих.

Можно привести примеры масштабной деятельности анархистских активистов, вышедших из среды рабочих. Одним из них был Илья Моисеевич Гейцман (1879–1938). Уроженец г. Паневеж Ковенской губ., он происходил из семьи служащих. Его отец зарабатывал на жизнь частными уроками. С 12-летнего возраста Гейцман работал на фабрике по выделке щетины, а затем приказчиком в магазинах. К 15-ти годам он осваивает ремесло столяра. В 1897 г. Гейцман выдвинулся в рабочие лидеры во время стачки столяров в городе Двинске. Здесь он был впервые арестован за организацию рабочих выступлений, проведя в тюрьме полтора месяца. Сразу после освобождения молодой активист был немедленно встречен бундовцами, распропагандирован и принят в ряды их организации.

Илья с энтузиазмом принял новую жизнь. Позднее о первых неделях своей социалистической деятельности он вспоминал, как о празднике: «Я быстро акклиматизировался в новой идее, последняя была мне по плечу. В первое время мне все нравилось в социалистическом движении: и общественность, и разговоры, и пирушки, риск, связанный с подпольными собраниями, наконец, широта замысла социалистического плана переустройства общества. Я набросился на новые книжечки, неслыханные в мире книжечки, глотал их целыми связками, изучал их почти наизусть», – писал он. Подобное настроение было характерно для рабочих-организаторов, ставших участниками революционных выступлений. После ярких и захватывающих событий многие из них не хотели возвращаться к прежней серой, унылой мещанской жизни, повиновению хозяевам фабрик и вливались в ряды профессиональных революционеров.

Вскоре Гейцман руководит организацией на пуговичной фабрике, а через год переходит к деятельности агитатора, разъезжая по городам Литвы, Белоруссии и Украины. Он неоднократно арестовывался и прослыл настоящим радикалом среди бундовцев: «Мое мировоззрение росло, крепло изо дня в день. Я перестал мыслить себя вне социалистической идеи, жаждал подвига. Я стал агитатором, оратором и пропагандистом, но мне хотелось еще больше. Верхи всегда меня осаживали».

В 1900 г. Гейцман был призван на военную службу и тут же, в составе подпольного социалистического кружка солдат, начал вести пропаганду: «В течение двух недель не было солдата в нашей роте, который не нашел бы у себя прокламацию или книжечку под подушкой», – вспоминал он позднее. Агитатор был выявлен и отправлен на гауптвахту, но сбежал. Зимой 1901 г. бундовцы переправили его в Лондон. В новой для себя заграничной обстановке Гейцман почувствовал противоречие между радикальными представлениями о социализме в России и умеренным, легальным характером социалистического движения в Великобритании, лишенным трагизма противостояния государственной власти и романтики революционной борьбы:
«За границей первое время мне совсем не понравилось, вся жизнь показалась дикой, серой, идиотской. Лондонские социалисты выглядели в моих глазах какими-то шутами в воротничках и галстуках. И когда однажды один из товарищей предложил мне пойти на митинг знаменитого оратора анархиста, я решил, слушая его, что он действительно хороший оратор, но ничего не смыслит в социализме».
Разочарование в британских социалистах в контрасте с ярким впечатлением, которое произвели на него книги П.А. Кропоткина и других анархистских авторов, привело Гейцмана к переходу на позиции анархического коммунизма.
«Твердо решил познакомиться с анархистской литературой, и первая книга, которую открыл по анархизму, была „Записки революционера“ Кропоткина. Книга произвела громадное впечатление. Бундовская брошюрочная литература побледнела, стушевалась перед революционной эпопеей названной книги. […] Мое бундовское целомудрие краснело, кряхтело, стушевывалось все больше. Анархисты имеют свою манеру, свой стиль писать. Стиль волнующий, подкупающий, особенно молодых людей. Недаром Кропоткин пишет к молодому поколению».
В 1902 г. Гейцман присоединился к еврейским анархистам в Лондоне. В марте 1904 г. он переезжает в Париж, занимается самообразованием, посещает лекции. А заодно участвует в деятельности группы русских анархистов-коммунистов, готовившей так и не состоявшееся покушение на В.К. Плеве.

Начало революции в России вызвало у Гейцмана желание вернуться на родину для участия в вооруженной борьбе. В конце января 1905 г. он пересек границу, был арестован и возвращен на место своей службы. Илья снова бежал и перешел в подполье. Он организует группы анархистов-коммунистов в Бердичеве, Вильно, Житомире, Ковно и Янове, устанавливает связь с белостокскими анархистами, читает доклады об анархизме на кружковых собраниях, быстро приобретя славу популярного оратора. Осенью 1905 г. Гейцман организовал в Вильно конференцию «хлебовольческих групп» Северо-Западного края. По некоторым данным, при его участии был организован террористический акт у губернаторского дома в Вильно. В результате взрыва бомбы здесь был убит помощник исправника Емельянов из города Ошмяны, ранены полицмейстер Климович, пристав и двое прохожих. Затем, вместе с анархистами и бундовцами Гейцман организовал в Бердичеве еврейскую самооборону против погромов.

Весной 1906 г. Илья Гейцман, уже широко известный в анархистских кругах под псевдонимом «Хаим Лондонский», был схвачен полицией в Вильно. Молодому революционеру грозили виселица либо пожизненная каторга. Но спасла присущая ему изобретательность. Он сумел передать родным на волю, чтобы они опознали его, как выехавшего за границу брата, Ицхака. Под именем Ицхака (Ицко-Исаака) Гейцмана Илья вошел даже в исторические энциклопедии. Через пять месяцев он вышел на свободу с чистым паспортом и закрытым воинским билетом, а затем вернулся к работе в анархистских кружках Вильно. Занятия, проводимые анархистами, здесь посещали не менее 300 чел.

31 января 1907 г. Гейцман был арестован на конспиративном собрании, а весной выслан на два года в Сургут Тобольской губ. Впрочем, и здесь удалой пропагандист надолго не задержался и в июле бежал в группе девяти ссыльных. В конце августа 1907 г. он вернулся в Вильно, где застал разгром анархистского движения. В декабре он был снова арестован. На сей раз склонного к побегам анархиста жестоко избили: «В охранном отделении били смертным боем. Долго ходить не мог от боли в ногах». После двухлетнего следствия в ноябре 1909 г. его приговорили к 4 годам каторжных работ.

Пожалуй, участников анархистского движения не было среди священнослужителей. Но и здесь можно обнаружить одно исключение, хотя и не нарушающее закономерность. Речь идет о священнике Петре Иоильевиче Шидловском (1883-?), дворянине по происхождению, служившем в церкви села Кулешово Бердичевского уезда Киевской губ. Окончивший Киевскую духовную семинарию, с 1900 г. Шидловский был участником революционного движения. С 1901 г. он распространял социал-демократическую и эсеровскую литературу. Первоначально после окончания академии Петр Иоильевич работал учителем, а с 1908 г. становится священником. Сам он объяснял такой выбор стремлением вести революционную пропаганду. Ради этого Шидловский пошел на хитрость:
«В 1907 г. митрополит и слышать не хотел, чтоб высвятить меня в попа, потому что из семинарии был дан про меня отзыв, что я „атеист“ и „социалист“. Но в 1908 г. я написал ему такое убедительное прошение, так разрисовал ему, что прежние годы были – мои ошибки и „юношеское легкомыслие“, а что теперь я убежденный верующий и сторонник монарха и жаждаю деятельности на пользу веры, царя и отечества, – что он размяк и уступил».
В 1908–1910 гг. Шидловский вел анархистскую агитацию с амвона церкви Преподобной Параскевы, расположенной в Кулешово. Являясь анархо-синдикалистом, он поддерживал связь и с одной из анархо-индивидуалистических групп. В селе Шидловский устроил склад взрывчатки и анархистской литературы. В 1910 г. за революционную деятельность он был арестован, а в 1912 г. приговорен Одесской судебной палатой к 2 годам каторги и 5 годам ссылки. Наказание священник-революционер отбывал в Иркутской губ.

Возрастной состав анархистских организаций представлен в исследовании В.В. Кривенького. По его данным, средний возраст участника анархистского движения составил 19–24 лет, региональных организаций – 18–20 лет, у организаторов, лидеров движения – 23–32 года. Региональные исследования подтверждают эти данные. Так, на Дону средний возраст участника анархистского движения составил 24 года при наибольшем возрастном составе в 20–29 лет. Анархисты были очень молодым движением. Встречались даже 13-14-летние активисты, как например, ученик С.Д. Гальперин и портниха Л.Я. Рудашеская.

По данным В.Д. Ермакова, из 300 исследованных анархистов насчитывалось 48 женщин, что составляло более 10 %. Их роль в деятельности анархистских организаций была весьма значительной. К числу организаторов анархистской эмиграции, издателей и публицистов движения можно отнести двух женщин – Марию Исидоровну Гольдсмит и Лидию Владимировну Иконникову. Среди действовавших в России популяризаторов и пропагандистов революционно-синдикалистских идей проявила себя Н.А. Критская. Нельзя не вспомнить выдающихся организаторов, боевиков и пропагандистов: Н.Я. Деркач, Ф.Е. Каплан (Ройтблат), Е. Литвин, Р.Г. Майденберг-Гершкович, Е. Майзель, О.И. Малицкую, М.Г. Никифорову, Ф. Новик, А.П. Плеханову, М.А. Присяжнюк, А.И. Степанову-Галаеву, О.И. Таратуту (Рувинскую), Р.М. Тарло, Б.-Л.-В. Шерешевскую-Вейсбром, Х.Э. Эрделевскую (Фридзон), Н.М. Ягодину и др. Среди активных участниц махаевского движения известны Я.О. Берсон, В.Д. Гурари-Бучульская, Зелинская и Р. Левин. Первой казненной в России анархисткой стала Б. Шерешевская-Вейсбром, участвовавшая в атаке на кафе Либмана в Одессе.

Широкую известность среди анархистов получила сельская учительница, крестьянка по происхождению, Матрена Андриановна Присяжнюк (около 1883–1908), ставшая лидером анархо-индивидуалистической группы, действовавшей в Киевской губ. 19 июля 1908 г. она была приговорена Киевским военно-окружным судом к смертной казни за участие в налете на сахарную фабрику, убийство священника и покушение на офицера полиции. Эта девушка стала одной из культовых фигур анархистского движения. Свою политическую позицию она выразила на суде в яркой и образной речи, протестуя против приговора, и в целом – против государственных и капиталистических порядков. Затем в камере Присяжнюк приняла тайно пронесенную в тюрьму ампулу с цианистым калием. Речь Матрены неоднократно переиздавалась анархистами. Интерес к ее процессу проявлял Лев Толстой, что нашло отражение в его письме к киевскому толстовцу А.С. Гольденвейзеру от 25 сентября 1909 г.

Известен один факт, свидетельствующий о существовании специфически женской анархистской организации. Так, в апреле 1908 г. в Петрограде вышло «Обращение к работницам», подписанное: «Группа женщин анархистов-коммунистов». Листовка призывала женщин-рабочих «сознать свое собственное достоинство» и свое «право на свободную жизнь».

«Не то уничтожает женщину, что она не имеет иногда тех знаний, какими сама обстановка жизни наделяет мужчину при его большей свободе, а то что женщина не сознает своего достоинства, позволяет себе падать, торгует собой ради тряпок и побрякушек, позволяет себе занимать себя легким разговором, пошлыми ухаживаниями, а становясь женой, позволяет пьяному мужу глумиться над собой. Довольно, сестры, унижения и позора, которые мы сами создаем себе. Подымем же с достоинством голову, бросим вызов тем мужчинам, которые умели до сих пор нас только развращать, а теперь сами же упрекают. Если они были лучше нас, почему же до сих пор не протянули они нам товарищескую руку помощи, не пробудили в нас желание стать человеком, сознательно понимающим окружающие условия жизни? Скажем искреннее спасибо тем из товарищей, робкие попытки которых пробивали брешь в развращенной, нравственно-грязной обстановке фабричной жизни», – писали авторы воззвания.

Завершалась прокламация лозунгами: «Оставим пустую, бессодержательную жизнь!», «Да здравствует мыслящая женщина!»

В целом же, хотя в анархистской печати и выдвигались лозунги равноправия полов, упоминались факты, свидетельствующие об неравноправном и унизительном положении женщины в существующем обществе, до 1917 г. данная тема не рассматривалась отдельно. Эмансипация женщин рассматривалась как результат установления анархо-коммунистических отношений.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расширить борьбу (8)

Новое сообщение ZHAN » 01 апр 2021, 22:16

Анархистское движение было поистине многонациональным. По данным исследования В.В. Кривенького, до 50 % его участников составляли евреи, до 41 % – русские, до 35 % – украинцы.

По данным В.Д. Ермакова, из общего числа исследуемых евреев насчитывалось 48 %, русских – 29 %, украинцев – 14 %, латышей – 3 %, представители др. народностей – 6 %.

Кроме того, среди его активистов в соответствующих национальных регионах было довольно много грузин, армян, азербайджанцев, латышей, поляков. Впрочем, представленное нами процентное соотношение имело место далеко не во всех регионах и организациях. Так, В.А. Савченко по-своему опровергает некоторые «национальные» и «националистические» мифы о российском анархизме:
«Еще во время революции, на волне антисемитской пропаганды и погромов, „правые“ силы вдалбливали в общественное сознание (особенно в Одессе), что анархистское движение – „еврейский сговор“ против империи и российского народа. Одесские анархисты проводили многочисленные эксы и теракты против еврейских предпринимателей и купцов. И хотя евреи составляли до 50 % одесских анархистов, можно проследить определенную тенденцию к сокращению еврейского компонента в годы наивысшего подъема движения. Если в одесских группах „непримиримых“, „Черного знамени“, „Молодой воли“ евреи составляли более, чем 70 % членов, то в группах анархистов-синдикалистов и „Рабочей группе анархистов на Юге“ они составляли не более 20 %. В городах, поселках и селах Екатеринославской, Таврической, Херсонской, Полтавской, Харьковской, Черниговской губерний состав групп отражал этнический состав населения, и евреи в этих группах никогда не превышали 20 %. В то же время на Правобережной Украине, в еврейских местечках и уездных центрах, где еврейское население составляло более 70 %, состав анархистских групп мог быть исключительно еврейским».
Выводы Савченко подтверждают ряд исследователей регионального анархизма. Так, по данным Б.В. Леванова и Л.Г. Орчаковой, проанализировавших выборку из 103 анархистов Москвы и Московской губ. (48 % от выявленных участников анархистского движения в данном регионе), в 1905–1907 гг. 92,4 % из них составляли русские, в то время как евреи насчитывали лишь 1,9 % (2 чел. из выборки).

В Смоленской губ., по данным за 1906–1916 гг., 68 % всех анархистов составили русские, а евреи лишь 21 %.

На Дону в 1906–1907 гг. численность евреев среди анархистов была примерно равна русским и украинцам (по 20–30 %). В то же время 9 % членов анархистских групп составляли армяне, компактно проживавшие в Ростове-на-Дону. В 1908–1909 гг. сильно вырос процент выходцев из Закавказья (преимущественно армян, реже – азербайджанцев и грузин) – до 70 % в составе анархистских организаций Дона. Причины таких изменений связаны с притоком анархистов, спасавшихся от преследований полиции. Количество евреев уменьшилось до 5–6%.

Важным показателем многонациональности движения является использование языков различных народов в печатной пропаганде анархистских идей. Так, в 1906–1907 гг. на территории Грузии издавалось пять анархистских газет на грузинском языке, в том числе «Хма», «Нобати» и «Муши» в 1906 г. и «Каришхали» в 1907 г. Также было издано несколько десятков книг и брошюр (среди них – работы грузин, являвшихся видными анархистскими публицистами, – Г. Гогелиа, М. Церетели и В. Черкезова). Анархистские группы в Баку в начале XX в. состояли преимущественно из армян, но значительную часть их активистов составляли азербайджанцы и русские. Здесь издавались прокламации и брошюры на армянском (среди них – книга С. Калашьяна «К борьбе и анархии») и азербайджанском языках.

Международную известность получила издательская деятельность еврейских анархистов, эмигрантов из России, в Лондоне, Нью-Йорке и Париже. Газеты на идиш распространялись среди еврейских рабочих и ремесленников в Царстве Польском, Литве, Беларуси, Украине, на юге России. Наиболее известны среди них «Арбейтэр Фрайнд» (Лондон, 1885–1932 гг.), «Жерминаль» (Лондон, 1900–1909 гг.), «Анархия» (Женева, 1908 г.), «Дер Хильфруф» (Лондон, 1910–1914 гг.), «Ди Штимэ фон ди руссишэ гэфангэнэ» (Нью-Йорк, 1913 г.). Только в Белостоке группой анархистов-коммунистов «Борьба» в 1903–1907 гг. были изданы, по крайней мере, 7 брошюр и несколько прокламаций на идиш.

Распространялись на территории Российской империи анархистские издания на польском языке. Среди них газеты «Вольный мир» (Львов, 1906 г.) и «Революционный голос» (Париж, 1906–1907 гг.), журнал «Новая эпоха» (Львов, 1906 г.) и не менее десятка брошюр (в том числе работы публициста Ю. Зелинского «Лживый социализм», «Всеобщая стачка» и «Рабочие профессиональные союзы»).

Важную роль в деятельности анархистов на территории Латвии сыграло издание литературы на латышском языке. Так, в Риге вышли сборники «Лиесма», «Черный смех» (три выпуска), брошюра «Критические заметки» и книга П.А. Кропоткина «Хлеб и Воля». Литература на латышском выходила и в эмиграции: газеты «Лиесма» (Нью-Йорк, 1906 г.), «Бривиба» (Париж, 1909 г.) и сборник статей Я.И. Новомирского (Кирилловского). Кроме того, рижские анархисты издали ряд брошюр на немецком языке, среди них – «Порядок» и «Коммуна» (главы из «Речей бунтовщика» П.А. Кропоткина).

Анархисты подчеркивали необходимость издания литературы на языках народов Российской империи, прежде всего там, где население плохо владело русским языком. Это обстоятельство подчеркивалось в отношении Латвии:
«До сего времени нельзя было говорить о какой-нибудь серьезной работе среди рабочих и крестьян, но это лишь потому, что у нас не было латышской анар[хической] литературы. Особенно этот недостаток ощущался в деревне, где лишь небольшая часть крестьян владеет русским языком».
Ведущим направлением деятельности анархистов в период Первой российской революции была пропаганда, осуществлявшаяся как в устном (проведение собраний и митингов; ведение кружков среди рабочих, крестьян и учащихся), так и в печатном виде – выпускались большими тиражами прокламации и периодические издания. Большая часть анархистских газет и журналов выходила за рубежом и нелегально переправлялась в Россию. Некоторые печатались в подпольных типографиях на территории Российской империи. Наиболее известной из них была «Гидра» под Ялтой, действовавшая в 1906 г. В июле 1905 г. в подпольной типографии близ Нежина, организованной по инициативе Н.И. Музиля и В.И. Федорова-Забрежнева, был издан единственный номер журнала «Набат». Всего в 1905–1907 гг. в России и в эмиграции вышло 24 периодических издания анархистов на различных языках. Наибольшую известность среди них имели: «Хлеб и Воля» (1903–1905 гг.), «Черное знамя» (1905 г.), «Листок группы „Безначалие“» (1905 г.), «Бунтарь» (1906 г.), «Листки „Хлеб и Воля“» (1906–1907 гг.), «Буревестник» (1906–1910 гг.).

После выхода Манифеста 17 Октября 1905 г. в России появилась возможность для ведения легальной анархистской пропаганды. В это время были основаны первые легальные издательства анархистского толка: основанное А.А. Боровым «Логос» (1906–1907 гг.) и «Индивидуалист», возглавляемое В.Н. Проппером и Н.О. Бронштейном (1906–1907 гг.). Но это были издательские группы анархо-индивидуалистического толка.

Во время всеобщих забастовок в 1905 г. трибуну для пропаганды анархисты получали на массовых демонстрациях и митингах. В ряде случаев в манифестации протеста выливались похороны активистов движения. Так, в 1907 г. на похоронах убитого в перестрелке с полицией брянского анархиста А. Данилова его товарищ по организации Г. Кутаев организовал митинг с участием 150 чел., среди которых были рабочие-анархисты с Брянского завода, меньшевики и максималисты. Но эта акция закончилась провалом и арестом нескольких десятков человек, в том числе 8 анархистов.

Ряд видных анархистских публицистов (А.А. Боровой, В.А. Поссе и др.) открыто выступали перед массовой аудиторией с лекциями и докладами об анархизме и революционном синдикализме.

В соответствии с реалиями революционного времени одним из наиболее заметных направлений в деятельности анархистов становится вооруженная борьба. В 1905–1906 гг. они принимали активное участие в отрядах самообороны, организованных для противодействия организованным монархистами антисемитским и антиреволюционным погромам, вступали в бои с черносотенцами. По отношению к последним анархисты часто применяли и методы террора. Так, в Брянске осенью 1905 г. анархистские боевики убили заместителя председателя местного отделения Союза русского народа М. Рыжкова, в июле 1906 г. – заместителя председателя отделения «Союза Архангела Михаила» Ветковского, а в начале января 1908 г. – Марченкова, принадлежавшего к «Союзу истинно русских людей». Но особенно яркий пример такого рода показала Одесса, где в 1905–1908 гг. между антисемитски настроенными сторонниками самодержавия и анархистскими группами развернулась настоящая война.

В ряде городов (Москва, Екатеринбург, Екатеринослав, Кутаиси, Ростов-на-Дону, Тифлис), анархисты приняли участие в баррикадных боях, развернувшихся в конце 1905 – начале 1906 гг. В Екатеринославе они сражались на баррикадах в рабочем предместье Чечелевка. 7 декабря 1905 г. один из лидеров «хлебовольцев» В.И. Федоров-Забрежнев и его товарищи участвовали в строительстве первых в Москве баррикад на Триумфальной площади. В тот же день на улицах его группа разоружала городовых. Федоров-Забрежнев организовал в Москве беспартийную боевую дружину (30 чел.) и санитарный отряд (18 чел.) среди типографских рабочих издательства «Гранат». Анархисты приняли участие в баррикадных боях на Пресне и у Сухаревой башни, сражаясь под черными флагами с надписями красной краской: «Долой самодержавие», «Смерть Кровавому Царю Николаю» и «Смерть Николаю».

К силе оружия анархисты пытались прибегать и в трудовых конфликтах. Если социал-демократы пытались направить активность рабочих в русло борьбы за политические преобразования, то анархисты, напротив, были склонны обратиться к социально-экономической борьбе, считая ее самодостаточной для развития классового сознания и распространения своих идей среди фабрично-заводского пролетариата. Например, во время январской забастовки 1905 г. белостокские анархисты акцентировали внимание на экономических требованиях.

В местах наибольшей активности движения (Баку, Белосток, Варшава, Гродно, Екатеринослав, Москва, Одесса и в ряде др. городов) анархистские организации в 1905–1907 гг. организовали ряд забастовок, руководили ими, оказывали поддержку, в том числе применяя методы фабричного террора. В условиях подъема массовых рабочих выступлений, ослабления властных структур, эти акции имели успех. Так, летом 1905 г. в Трестене Гродненской губ. руководимые анархистами стачки завершились введением 8-часового рабочего дня. В 1906 г. такие же результаты имели забастовки на пивоваренных заводах и паровых мельницах в Белостоке.

Можно привести немало известных примеров фабричного террора, не столь удачных по результатам. 10 января 1905 г. 15-летний анархист Б. Фридман во время стачки ткачей в местечке Крынки под Белостоком бросил бомбу в синагогу, где проходило собрание союза фабрикантов «Агудас Ахим», организованного для борьбы с бастующими. 26 августа в ответ на локаут 180 рабочих на бастовавшем заводе Вечорека в Белостоке анархисты А. Нижборский и Я. Гаинский бросили бомбы в квартиру заводовладельца. Ответом властей стало введение в городе военного положения. В мае 1906 г. белостокские анархисты возглавили забастовку рабочих-нитярей с участием нескольких тысяч чел., вскоре переросшую во всеобщую. В ответ фабриканты образовали союз для борьбы с бастующими и объявили локаут. Анархисты провели сбор средств в помощь стачечников, экспроприировали в их пользу продукты питания в магазинах. Анархист И. Мыслинский организовал метание бомб в дома фабрикантов Гендлера, Комихау, Рихерта и Фрейдкинда. В итоге был контужен Фрейдкинд и ранена жена Комихау. Но эти методы не помогли и стачка в итоге была сорвана.

Боевики Екатеринославской группы рабочих анархистов-коммунистов в ответ на увольнение администрацией завода «Эзау» во время забастовки 1 тыс. рабочих 4 октября 1905 г. бросили бомбу в квартиру его директора Германа. Он погиб, а анархисты выпустили листовки с объявлением о своей акции. Через полгода в результате взрыва бомбы был ранен новый директор этого завода, Пинслин. 31 мая 1906 г. рабочий-печатник, «чернознаменец» И.Ш. Покотилов во время стачки в Одессе печатников «Южно-русского акционерного общества печатного дела» убил его директора, члена партии кадетов Кирхнера, за наем штрейкбрехеров и отказ от уступок бастующим.

Наиболее масштабными и заметными актами фабричного террора были действия в поддержку бастующих моряков «Русского общества пароходства и торговли» (РОПИТ), организованные ЮРГАС в Одессе в декабре 1906 – январе 1907 гг. К ним относятся: взрывы на пароходах «Император Николай II», «Аю-Даг» и «Григорий Мерк»; вооруженные нападения на штрейкбрехеров и охрану пароходов из числа черносотенцев; убийства капитанов Золотарева и Сенкевича.

Значительная часть подобных акций имела успех, заставляя владельца предприятия идти на соглашение с забастовщиками. В условиях, когда он мог рассчитывать на помощь полиции и войск в решении трудовых конфликтов в свою пользу, в ряде промышленных центров (Белостокский промышленный район, Варшава, Гродно, Брянск, Екатеринослав, Одесса, и даже на отдельных предприятиях Москвы) рабочие охотно прибегали к помощи анархистских организаций и боевых групп, оказывающих вооруженное давление на заводовладельцев. В Белостоке и Одессе подобные успехи создали анархистам репутацию успешных организаторов стачек.

Росту доверия к анархистам способствовало и то обстоятельство, что проводимые ими акты фабричного террора часто совершали выходцы из рабочей среды. Фактически анархистские организации превращались в контрвласть, оказывавшую поддержку рабочим выступлениям. В то же время в оценке эффективности актов экономического террора можно согласиться с Ю.Э. Глушаковым, заметившим:
«на практике эти методы обернулись для рабочих ролью пассивных созерцателей поединка между активным меньшинством и хозяевами, но совсем не вели к проповедуемой анархистами самоорганизации пролетариата».
Подобная популярность, имевшая следствием формирование представлений о поборниках безвластия, как своеобразных «робингудах», зависела от сил анархистских организаций и была весьма неустойчивой. Но были и иные результаты. Так, убийство директора Александровского Южно-Российского завода в Екатеринославе привело к локауту, увольнению 20 тыс. рабочих. В результате выросло влияние черносотенцев, вскоре добившихся открытия завода. Подобная ситуация повторилась среди портовых рабочих и моряков в Одессе.

Исследуя акты индивидуального террора, осуществлявшиеся анархистами, следует помнить, что, как и в предыдущий период, многие из них были мотивированы местью. Прежде всего они были направлены на представителей власти, которых организаторы акций считали виновными в репрессиях в отношении анархистов, а также участников демонстраций и забастовок. Подтверждением тому служит множество примеров. Так, 27 июня 1905 г., в ответ на расстрел рабочей демонстрации в Лодзи, в Белостоке анархист А. Елин (Гелинкер) бросил бомбу в помощника полицмейстера Глобского и группу полицейских. 10 из них были убиты и ранены. Ранения получили, в том числе, помощник полицмейстера и пристав. Ответом стала полицейская операция в центре города, участники которой стреляли даже в случайных прохожих. В результате погибли 13 чел. 30 июля полицейские открыли огонь по демонстрации рабочих на месте концентрации членов радикальных партий – Суражской улице. Один рабочий погиб и несколько были ранены. В ответ анархистами была брошена бомба, убившая активистку Бунда и ранившая офицера, 4 солдат и самого боевика. Войска и полиция тут же устроили знаменитый Белостокский погром, осуществляя бессудные расстрелы. В результате около 40 чел. были убиты.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расширить борьбу (9)

Новое сообщение ZHAN » 02 апр 2021, 22:51

Местью за избиения заключенных в январе 1906 г. анархисты объясняли убийства старшего надзирателя Гродненской тюрьмы Каханского и старшего городового Монюшко в Белостоке. Весной 1906 г. А. Елин и еще один боевик в том же городе покушались на участвовавших в погроме 30 июля 1905 г. пристава и его помощника. Также они бросили бомбы в местное жандармское отделение, произведя серьезные разрушения в здании. В мае анархисты А. Нижборский и Л. Чернецкий атаковали Белостокское охранное отделение, убив помощника его начальника Шейнмана. Вскоре они же убили белостокского полицмейстера Дергачева. Не меньшую известность получило убийство жандармского полковника Грибоедова, считавшегося одним из организаторов двух погромов в Белостоке, организованное в Гродно анархистами и эсерами-максималистами и проведенное И. Голубем, И. Рабиновичем и Б. Фридманом. 27 апреля 1906 г. анархист Л. Чернецкий в Каменске под Екатеринославом убил одного и тяжело ранил двух городовых, обвинявшихся анархистами в пытках своих товарищей по движению. К такого рода акциям можно отнести совершенное брянскими анархистами в Орле 27 марта 1907 г. убийство жандармского ротмистра П.В. Аргамакова, начальника брянского отделения Московско-Киевского жандармского полицейского управления.

Акт мести мог быть совершен и в ответ на арест анархистов. Так, рославльские анархисты и максималисты в ответ на арест лидеров своей группы 20 ноября 1906 г. убили помощника надзирателя 2-го полицейского участка города Рославля С.И. Клитина.

В ряде случаев акции террора объясняются попытками анархистов установить контроль за рабочими районами. Так, летом 1906 г. в предместьях Екатеринослава частым явлением стали убийства полицейских. Среди погибших был один из организаторов охранного отделения, 3 околоточных надзирателя и более 10 городовых и стражников. Были отмечены 10 случаев разоружения стражников. Атакам подвергались полицейские участки. Так, 23 декабря 1907 г. анархист П.А. Аршинов организовал взрыв полицейского участка в рабочем поселке Амур. В результате взрыва погибли околоточный надзиратель и 3 казачьих офицера. «В результате чины полиции массово стали покидать службу, а те, что остались в рабочих поселках, бездействовали. Так, когда в одном из домов на Амуре в конце июля случайно взорвалась хранившаяся там бомба, составление протокола и обыск произвели только 5 августа после прибытия из города полиции под охраной сорока казаков», – приводит пример А. Дубовик.

Иногда акт террора мог быть совершен анархистом по собственной инициативе, исходя из субъективного понимания чувства справедливости. Так, 2 марта 1906 г. анархист П. Виноградов на улице в Екатеринославе ранил выстрелом из револьвера офицера, на его глазах бившего солдата. За это мститель получил 15 лет каторги.

С декабря 1905 г. большой общественный резонанс получили акции «безмотивного» террора «чернознаменцев». Первыми и наиболее известными из них были взрывы в ресторане «Бристоль» в Варшаве (ноябрь 1905 г.) и у кофейни Либмана в Одессе (17 декабря 1905 г.). В.А. Савченко, исследовавший историю последней из этих акций по документам полиции, указывает, что ранены были 5 чел. из числа обслуги и посетителей. Ущерб от разрушений составил 6 тыс. руб. При бомбометании в «Бристоле» жертвы, по данным В.В. Кривенького, ограничивались одним раненым.

Подобную акцию 3 мая совершили и екатеринославские анархисты П. Гольман, Ф. Зубарь и С. Трубицын. Не дождавшись около железной дороги «министерского поезда», они бросили бомбы в окна вагона первого класса, полагая, что «в нем ездят не рабочие, а одна буржуазия». По счастью, жертв среди пассажиров не было. Лишь Гольман получил ранение в ногу. Справедливости ради следует заметить, что Екатеринославская группа рабочих анархистов-коммунистов отвергла предложение о такой акции и совершившие ее действовали по собственной инициативе.

Ожесточение, с которым действовали участники перечисленных акций, может быть понятно лишь в контексте того времени. Возмущенные жестокими расправами правительственных войск над участниками массовых рабочих выступлений и восстаний в 1905 – начале 1906 гг., перешедшие к анархистам представители интеллигентной и рабочей молодежи были готовы действовать жестоко по отношению к тем, кого воспринимали в качестве виновников гибели товарищей по революционному движению, так и целом «бедствий» рабочих и крестьянства.

Как всегда бывает в таких случаях, насилие порождает ответное насилие. Реакция властей также была жестокой. 16 арестованных активистов варшавской Группы анархистов-коммунистов «Интернационал» после жестоких пыток, без суда и следствия были казнены по приказу варшавского генерал-губернатора Г.А. Скалона.

Впрочем, вряд ли было бы закономерным сводить деятельность анархистов исключительно к актам террора. Анархистские организации (преимущественно «хлебовольцы» и анархо-синдикалисты) приняли участие в деятельности профсоюзов. Летом 1905 г. анархистам-коммунистам в Вильно удалось перехватить у бундовцев влияние в цехах кожевенников, портных и сапожников. В Бердичеве под контролем анархистов была создана «Федерация работников гнутой мебели». В 1906 г. члены Одесской группы анархистов-коммунистов «Вольная коммуна» поставили под свой контроль одесскую организацию «Союза безработных», объединявшего рабочих, уволенных за политическую неблагонадежность. Члены московских групп анархистов-коммунистов «Свобода» и «Свободная коммуна» вели пропагандистскую деятельность в составе «Союза по обработке металла» и «Союза типографов». Одесские анархо-синдикалисты и анархисты-коммунисты «хлебовольцы» в 1906–1907 гг. вошли в состав руководства профсоюза торговых моряков «Регистрация судовых команд» и «Союза черноморских моряков». Они же фактически осуществляли руководство забастовками, в которых участвовали активисты этих профсоюзов. Отделения ЮРГАС в Херсоне и Елизаветграде организовали нелегальные профсоюзы на нескольких предприятиях. В 1906 г. анархист Эммануил Файнгольд основал профессиональный союз рабочих на Заводе белой жести. В марте 1907 г. активисты ЮРГАС М. Бидный и Я. Шиманович организовали «Одесский революционный синдикат рабочих по упаковке фруктов», в состав которого входили 50 чел. Одесские анархисты работали также в «Союзе типографских рабочих» и «Обществе рабочих графических искусств». С января 1907 г. анархист-коммунист К.В. Рыжков вел работу в Железнодорожном рабочем союзе, действовавшем в Рославле .

Значительную роль в профсоюзном движении сыграли революционные синдикалисты. Так, в Москве в 1905–1907 гг. под влиянием революционных синдикалистов находились профсоюзы архитектурно-строительных рабочих, рабочих слесарно-строительного производства и рабочих по водопроводу и паровому отоплению. Один их лидеров этого течения, Евдокимов, как делегат от Харькова входил в состав Объединенной комиссии, работавшей над созывом профсоюзных конференций и общероссийского съезда. К концу 1905 г. он занимал посты секретаря и председателя Московского Центрального бюро профсоюзов, являясь «ведущим сторонником синдикализма в московском рабочем движении».

В 1905 г. «хлебовольцы» вошли в Советы Санкт-Петербурга, Харькова и Белостока. Белостокский Совет был основан 11 декабря 1905 г. совместно эсерами-максималистами и анархистами, столкнувшимися с противодействием со стороны Бунда, польских социал-демократов и большевиков, категорически возражавших против создания органа рабочего представительства. В декабре 1905 – начале января 1906 гг. эта организация стала альтернативным центром власти в городе. Поддерживавшие Совет рабочие дружины анархистов и максималистов контролировали кварталы Аргентины, Нового Света, Суражской улицы и Ханайки. Целью деятельности анархистов в Советах рабочих депутатов было преобразование этих органов в беспартийную рабочую организацию, действующую на революционно-синдикалистских принципах. Основной задачей Советов они считали поддержку инициативы рабочих и координацию их действий.

Широко распространенным явлением в анархистском движении стала экспроприация. Под этим термином анархисты понимали, прежде всего, захват трудящимися в общественное пользование средств производства и предметов потребления, осуществляемый во время социальной революции с целью реорганизации экономики на анархических началах. Кропоткин противопоставлял «массовую», планомерную экспроприацию захвату чужого имущества в личное пользование:
«Но чтобы уничтожить частную собственность и вернуть все общественное достояние народу, экспроприация должна быть произведена в широких размерах, – иначе ее примут за грабеж, а не за начало социальной реорганизации».
«Хлебовольцы» признавали, что отдельные стачки должны сопровождаться «экспроприацией предметов производства и потребления», что будет способствовать преодолению права частной собственности и добыванию средств для оказания помощи бастующим. Как средство «пропаганды действием» анархисты допускали и осуществляемую бастующими «частичную экспроприацию готовых продуктов из складов и магазинов». Все течения российского анархизма в начале XX в. признавали возможность совершения экспроприации для поиска средств на нужды революционной борьбы.

«Признавая первое (массовую экспроприацию) как тактику – мы допускаем второе (грабежи) лишь как способ приобрести средства на нужды анархической пропаганды», – провозглашалось в заявлении групп московских анархистов-коммунистов от 26 июня 1906 г.

Самой крупной экспроприацией, проведенной анархистами, считается совершенное совместно с грузинскими социалистами-федералистами в октябре 1907 г. ограбление казначейства в городе Душети Тифлисской губ. В ходе этой акции было захвачено более 250 тыс. руб. Широкую известность получило также ограбление Одесского отделения Петербургского коммерческого банка, совершенное боевиками ЮРГАС в ноябре 1906 г. В ходе этой акции было захвачено более 71 тыс. руб. Тогда же анархо-синдикалисты экспроприировали пароход «София», захватив 50 тыс. руб. Известны случаи экспроприации анархистами оружия и типографского оборудования. Весьма частыми были и временные захваты помещения той или иной типографии с целью издания анархистских листовок.

Деньги, добытые таким путем, чаще всего шли по назначению. Так, 6,5 тыс. рублей, захваченные 15 апреля 1906 г. екатеринославскими анархистами у сборщика акцизов, были потрачены преимущественно на создание типографии. В 1905–1907 гг. в городах, где анархистские группы руководили забастовками (Белосток, Варшава, Одесса и др.), осуществлялся захват продуктов питания и денег для поддержки бастующих и безработных. В.А. Савченко приводит множество примеров такого рода в своей книге, делая закономерные выводы:
«Советские историки пытались показать анархистов исключительно преступниками, умалчивая, что экспроприации совершались анархистами для поддержки революционной организации и рабочих забастовок, издания литературы, для того, чтобы подтолкнуть социальный взрыв».
Но в то же время слишком частое применение экспроприаций могло вести к разложению анархистских групп. Так, в 1906–1907 гг. широкую популярность получили частные эксы, средства от которых тратились на личные нужды экспроприаторов. Эту тенденцию в октябре 1907 г. отметил видный организатор анархо-коммунистических групп и боевик С. Бейлин:
«Начну с Гомеля […] встретил парней, у которых кроме экспроприаций и покупки себе за эти деньги фрачных костюмов и золотых часов нет ничего другого. […] Гродно – шайка из четырех человек, настоящих хулиганов. Нет идейного на экспроприации 13 копеек. Нет революции, а только разбойничество, за исключением некоторых, которые находятся в моем предприятии. […] Вильно – группа комбинаторов. Ходят по лавочкам и требуют по 10 руб., а в случае отказа бросают вправо-влево петарды».
Весьма ярко охарактеризовал эту ситуацию Новомирский:
«Мы не старались поднять народ до высоты нашего идеала, а понижали свое учение до самых низменных интересов массы […] Этот немного упрощенный „анархизм“ оказался очень удобным некоторым рабочим, босякам и бедным крестьянам, которые и без нас „точили зубы“ на капиталистов, и вот нахлынул мутный поток экспроприаций, в котором потонули последние остатки нашего идеализма».
В этот период широкое распространение получают бандитские шайки, прикрывавшиеся идеологией анархизма, но ставившие своей целью захват денежных средств и их последующий раздел. Для вымогательства они чаще всего использовали «мандаты» – письма с требованием денег и угрозами. Но как показывают работы ряда историков, далеко не всегда к этим акциям были причастны анархисты. Так, в конце 1906 г. Минская группа анархистов-коммунистов выпустила заявление, в котором отмежевалась от одной из групп вымогателей. А. Дубовик приводит пример, когда
«дело дошло даже до перестрелки между анархистом, случайно оказавшимся свидетелем ограбления, и группой экспроприаторов (как выяснилось – безработными социал-демократами)».
Боевые акции и акты саботажа, применяемые анархистами, способствовали росту их популярности среди низших слоев города и деревни, придавая ореол мстителей за «униженных и оскорбленных». Вместе с тем увлечение террором и особенно экспроприациями создавало в общественном мнении негативный образ анархистов, как людей, склонных к авантюризму, а часто и скатывающихся к уголовным преступлениям. В определенной мере эту репутацию подтверждали многочисленные группы «экспроприаторов», прикрывавшие анархистскими лозунгами преступления, совершаемые в целях наживы.

Поражение революции 1905–1907 гг. и всего революционного лагеря, частью которого были анархисты, привело к спаду влияния движения. Налицо была общая усталость населения от политического насилия, продолжавшегося уже почти три года. Уступки, сделанные Николаем II и правительством Витте, привели к превращению России в парламентскую монархию. Появились немыслимые ранее возможности для общественно-политической деятельности в рамках закона. Среди них – участие в парламентских выборах, издание газет и журналов, создание легальных профсоюзов, политических организаций. Кроме того, результатом успехов стачечной борьбы стало сокращение продолжительности рабочего дня и рост заработной платы. Столыпинская аграрная реформа дала возможность части крестьянства выйти из общины и стать единоличным собственником земли.

Постоянно ужесточались репрессии, в некоторых городах, как в Белостоке, проводились карательные операции. В результате в тюрьмы и на каторгу отправились наиболее принципиальные и отважные участники движения. Анархистские организации также оказались затронуты деятельностью полицейских агентов-провокаторов. Так, по наводке Д.Г. Богрова в ходе арестов 15 декабря 1907 г. и 8 января 1908 г. полиция разгромила Киевскую группу анархистов-коммунистов. Другим полицейским агентом, нанесшим сильный урон анархистам, был А. Гавендо, благодаря которому в июле 1907 г. были арестованы почти все участники Конференции анархистов-коммунистов Литвы и Польши, а также приглашенный провокатором на это мероприятие поэт-экспрессионист и деятель анархистского движения Германии Й. Хольцманн.

Следует отметить ряд стратегических просчетов деятелей анархистского движения. Можно согласиться с выводом Ю. Глушакова о том, что среди наиболее существенных факторов, приведших российских анархистов в тупик во время революции 1905–1907 гг., было увлечение террором, что «привело к обескровливанию движения и его резкому спаду». Это обстоятельство негативно сказалось на жизнеспособности организаций, которые не смогли создать устойчивые легальные структуры, способные обеспечить ориентированную на долговременную перспективу культурно-просветительскую и пропагандистскую деятельность. В итоге рост популярности анархистских идей не привел к установлению устойчивого влияния анархистов на широкие слои рабочего класса, крестьянства и интеллигенции.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Экспроприаторы, подпольщики, эмигранты (1907–1914 гг.)

Новое сообщение ZHAN » 03 апр 2021, 13:53

«Более трех лет тянулась последняя вспышка русской революции. Теперь она закончилась, наступило затишье. Теперь, конечно, определить, как долго будет оно длиться, быть может дольше, чем мы рассчитываем, быть может меньше, чем мы сами предполагаем… Но так или иначе – оно закончится и снова грянет буря! Поэтому, как ни тяжела настоящая минута, как ни горек осадок постигших нас неудач – не скорбеть должны мы, не падать духом и не предаваться отчаянию, а готовиться, готовиться к упорной и трудной борьбе, которая бесспорно потребует еще немало усилий и немало жертв, но зато, также бесспорно и неминуемо, приведет нас к победе».
Из статьи «Ближайшая задача», опубликованной в газете «Буревестник».

Государственный переворот 3 июня 1907 г. поставил точку в событиях Первой российской революции. Кадры революционных организаций постепенно сокращались. Революционеры пополняли ряды эмигрантов, каторжан и ссыльных. В 1908–1914 гг. снижается численность анархистского движения. В 1908 г., по данным В.А. Савченко, только на Украине полицией были разгромлены все крупные анархистские федерации и группы. В 1910 г. были ликвидированы связанные между собой анархистские организации, действовавшие в Брянске, Вязьме, Калуге, Камышине, Москве и Смоленске. В результате этой операции были арестованы 36 чел. Такая же ситуация складывалась в других регионах.

По данным В. Кривенького, в 1908 г. в России насчитывалось 108 групп в 83 населенных пунктах. В 1909 г. их было уже 57 в 44 населенных пунктах, в 1910 г. – только 34 группы в 30 населенных пунктах, в 1911 г. – 21 организация, в 1912 г. – 12, в 1913 г. – 9 и накануне Первой мировой войны лишь 7 групп.

В то же время сам Кривенький склонен переосмыслить эти выводы. Так, в одном из новейших исследований он отметил, что
«в 1908–1913 гг. анархистские организации не исчезли бесследно с политической арены, – они имелись практически во всех регионах Российской империи, где ранее проявляли свою деятельность».
Исследования историков, связанные с региональной проблематикой, также ставят под сомнение прежние данные Кривенького. В. Савченко на основе изучения полицейских документов начала XX в. пришел к выводу, что только на территории губерний, относящихся к территории современной Украины, в 1910 г. анархистские организации действовали в 27 населенных пунктах, в 1911 г. – в 18. В 1912–1913 гг. Савченко насчитывает на этой территории 12–13 групп анархистов, не указывая их территориальную принадлежность. Он же указывает, что в 1912–1913 гг. на территории Российской империи анархистские организации действовали в 25 населенных пунктах.

Более того, в ряде регионов пик активности анархистских групп прослеживается в 1907–1909 гг. В Тверской губ. деятельность анархистов-одиночек имела место и в предыдущие годы, но первая анархистская организация была основана весной 1907 г. в Твери М.Н. Ивановым и состояла из гимназистов и семинаристов. В ее состав входил будущий известный авиаконструктор А.Н. Туполев. Всего в 1907–1917 гг. на территории Тверской губ. действовали 6 анархистских организаций численностью 5-18 чел. каждая. Общее количество участников движения в губернии историк В.П. Суворов исчисляет в 60 чел., из которых 30–35 были активными участниками.

Е. Кляченков отмечает рост боевых акций анархистов на Брянщине в 1907–1908 гг.

В. Смирнова пришла к выводу, что на Дону пик движения приходится на 1908–1909 гг. В это время на Дон прибывают анархисты из др. регионов. Их деятельность из центров традиционного распространения анархистского влияния (Ростов-на-Дону, Сулин, Таганрог) распространяется на Новочеркасск, сельскую местность и рудники Донбасса. Анархистские организации здесь достигают 40–50, а самые крупные – до 80 чел., чего ранее на Дону не отмечалось.

Продолжались попытки воссоздания межрегиональных организаций. В 1908 г. Н. Музиль создал в Париже Инициативную группу анархистов на Юге. Ее эмиссар О. Каминский выехал в Киев, где основал ее филиал в составе 12 чел. Эта организация просуществовала до июля 1910 г. Были основаны связанные с парижским центром группы анархистов в Одессе, Херсоне и Кривом Роге. Одесская организация, созданная В. Козловским, установила контакты с Южной федерацией анархистов, действовавшей в Бессарабии, Северном Кавказе и на Украине. После разгрома федерации полицией оставшиеся от нее Хотинская и Каменец-Подольская группы анархистов-коммунистов просуществовали до 1914 г.

Ожидая подъема новой волны революции, анархисты по-прежнему делали ставку на террор и экспроприации. Осенью 1907 г. в Женеве была создана Боевая интернациональная группа анархистов-коммунистов, лидерами которой стали Н.И. Музиль и С.М. Борисов. Предполагалось, что боевыми акциями она подстегнет революционную активность трудящихся. В ее состав в России и за границей входили около 40 чел. Среди них известные активисты И.С. Гроссман, Н.Я. Тыш и Г.Б. Сандомирский. 25 сентября 1907 г. группа экспроприировала почтовое отделение на станции Верхнеднепровск, захватив 60 тыс. руб., а затем в ходе ряда акций добыла 30 тыс. Эти средства были разделены между анархистскими организациями и редакцией журнала «Буревестник». В результате арестов в 1907–1908 г. полиция разгромила группу. Были убиты или арестованы около 110 чел.

В 1907–1913 гг. проявляется тенденция к переходу анархистов к экспроприаторской деятельности. Появляются многочисленные криминальные элементы, использовавшие анархистскую фразеологию как прикрытие вымогательства.

«Грабежи происходили в тех случаях, когда к анархистам примыкал уголовный элемент, оттеснявший „идейных анархистов“ от руководства группами»,– указывает историк В. Суворов. Во многих случаях грабители создавали банды, действовавшие от имени анархистских организаций. Суворов приводит пример так называемой группы «анархистов-коммунистов-террористов». 3 июля 1907 г. они обратились к механику Морозовской фабрики И.А. Строганову с требованием отдать им 1 тыс. руб. Строганов оказался человеком неробкого десятка и вызвал полицию на место следующей встречи. Шантажисты бежали, отделавшись одним раненым. Вскоре тем же путем они принудили торговца ножами Камаева отдать такую же сумму денег. 2 февраля 1908 г. шантажисты были арестованы. Городской следователь Меньшов, расследовавший дело вымогателей, пришел к выводу, что «ограбление купца Камаева совершено было ими в соучастии с другими лицами не из политических целей, а из чисто личных интересов», а также «что никакой группы анархистов-коммунистов-террористов в Твери не существует».

Подобный случай отмечает Глушаков применительно к вымогательству группой лжеанархистов суммы в 200 руб. у владельца мануфактурного магазина М. Иофе в сентябре 1909 г.: «Вполне очевидно, что эта „наша группа“ являлась шайкой обычных вымогателей, с идейным анархизмом ничего общего не имевших». Он также приводит пример вымогательства двинскими «мандатчиками» денег у владельца магазина Бахраха в январе того же года. После ареста этих «комбинаторов» «полиция пришла к заключению, что все они являются простыми грабителями».

В то же время известен случай, когда из рядов анархистских организаций действительно вышел видный деятель криминального мира. Речь идет о Мойше-Якове Вольфовиче Винницком (1891–1918), известном под кличкой «Мишка Япончик». Именно он стал прототипом Бени Крика – героя «Одесских рассказов» И.Э. Бабеля. Сын мещанина, фургонщика, свою трудовую деятельность Моисей Винницкий начал в 15-летнем возрасте, как ученик в матрасной мастерской. Некоторое время затем он учился в хедере. Потом работал на заводе аэропланов «Анатра».

Во второй половине 1907 г. Моисей вступил в Дружину анархистов-коммунистов «Молодая воля». Эта организация занималась вооруженным противостоянием черносотенцам и экспроприациями. Фактически она была боевым объединением одесских анархистов и сочувствующих им из среды рабочих, ремесленников и безработных. Численность дружины достигала 200 чел. Боевики ввели революционный налог на еврейских предпринимателей, рассматривая его как пожертвования на организацию самообороны от погромщиков.

28 августа 1907 г. Винницкий участвовал в вооруженном нападении на лавку С. Ланцберга в районе Пересыпь. 28 октября последовало нападение с его участием на квартиру столярного мастера Х. Ландера, в результате которого были захвачены ценности на 1200 руб. и 1 тыс. руб. деньгами. 12 декабря по наводке провокатора Ш. Пресмана, Винницкий с двумя «молодовольцами» был арестован в одном из публичных домов на Молдаванке. 2 апреля 1908 г. он был осужден военным судом на 12 лет каторжных работ. Но 25 сентября того же года, как несовершеннолетнему, приговор ему был сокращен до 10 лет.

Однако было бы крайне неисторично сводить деятельность анархистов этого времени к экспроприаторству. Как справедливо заметил В.В. Кривенький:
«излишне педалировать вопрос о „разбойных“ нападениях анархистов не будем. Даже в Департаменте полиции и Министерстве юстиции не было на этот счет более или менее определенных сведений, а приписывать анархистам (эсерам и т. д.) всю массу негативных событий, происходивших в империи, не следует».
Так, проанализировав содержание прокламаций Тверской группы анархистов-коммунистов «Буревестник», историк В. Суворов сделал вывод:
«Во всех этих прокламациях и воззваниях есть призывы к анархии, бунту, восстанию, к коммунизму, но не к террору, экспроприациям, воровству и грабежам в духе „грабь награбленное“».
Заметим, что экспроприированные средства, как показал В. Савченко на примере анархистских групп Украины, чаще всего шли на организационные расходы, как это было с 90 тыс. руб., захваченными в ходе подготовленной Н. Музилем экспроприации Хотинской почты в 1909 г.

Следует отметить, что экспроприации такого рода совершались и смешанными группами, в которые входили не только анархисты. Так, неудачное нападение 15 боевиков на железнодорожный вагон в Брянском уезде близ станции Мылинка Риго-Орловской железной дороги, в котором стражники перевозили 45 тыс. руб., было совершено совместно эсерами-максималистами и анархистами. 15 июля на станции Новогрудок была проведена неудачная попытка экспроприации денег, организованная известным эсером-максималистов И.Г. Добковским. В ней приняли участие 7 максималистов, 3 анархиста, 5 социал-демократов, 2 беспартийных.

В своей пропагандистской работе анархистские группы ориентировались на те же слои населения, что и в предыдущие годы. Так, в Одессе Центральная группа анархистов-коммунистов выпустила листовки «К рабочим» и «Рабочая группа анархистов на Юге». В 1908 г. местные анархисты распространяли листовки среди крестьян Екатеринославской губ. В начале 1909 г. пропаганду среди портовых рабочих и моряков Одессы вела группа анархистов-синдикалистов, возрожденная бывшим активистом ЮРГАС В.П. Козловским. В 1910 г. в селе Погребище Киевской губ. возникла Группа крестьян анархистов-синдикалистов. В 1908–1909 гг. вели пропаганду среди рабочих, крестьян и студентов харьковские анархисты. Тверская группа анархистов-коммунистов «Буревестник» в конце 1907 г. выпустила гектографированную листовку «К товарищам учащимся», распространявшуюся среди гимназистов и семинаристов, к среде которых принадлежали тверские анархисты.

Лидер тверских анархистов Иванов в 1907 г. основал Осташковскую группу анархистов-коммунистов, ориентируясь на пропаганду среди рабочих кожевенного завода, в трудовом коллективе которого имел связи. В конце 1907 г. группа выпустила печатные и гектографированные листовки «К рабочим», а в феврале 1908 г. – прокламацию «Да здравствует земля и воля», обращенную к крестьянам. В апреле 1911 г., реагируя на расстрел рабочей демонстрации во время стачки на Ленских приисках, петербургские анархисты выпустили листовку, призывая к всеобщей однодневной траурной забастовке. Воззвание имело популярность и в других регионах. В конце апреля 1912 г., в годовщину Ленского расстрела, возрожденная Осташковская группа анархистов-коммунистов активно распространяла его в своем городе, а тверские анархисты – на вагонзаводе в Твери.

Продолжается пропаганда среди военнослужащих, о чем свидетельствует антимилитаристское воззвание «Солдатам!», выпущенное в феврале 1908 г. тверскими анархистами и распространявшееся Осташковской группой анархистов-коммунистов в июне 1908 г. В том же году успешную анархистскую агитацию среди солдат 3-го железнодорожного батальона в Дмитрове Московской губ. развернул слесарь завода Густава Листа. Под его влиянием некоторые солдаты начали вести пропаганду в духе анархического коммунизма. А. Буйских в 1911 г. вел агитацию среди рядовых военнослужащих в Чите.

Анархистские организации пытались продолжать свою деятельность в профсоюзах. В 1908 г. анархисты Московского региона входили в организации Всероссийского железнодорожного союза на станциях Астапово и Бирюлево, а также на Павелецком направлении Московской железной дороги. В 1909 г. группа анархистов организовала в Москве «общество вспомоществования фельдшеров и нуждающихся безработных». В том же году анархо-синдикалисты и анархисты-коммунисты вместе с представителями других революционных партий восстановили нелегальные профсоюзы матросов на кораблях РОПИТ. Они активно сотрудничали и в подпольном «Союзе черноморских моряков», действовавшем в 1910–1913 гг. и объединявшем около 2 тыс. матросов на 84 судах. Среди его руководителей, находившихся за рубежом, был анархист К. Мирский. 13 августа 1911 г. одесские анархо-синдикалисты совместно с эсерами и социал-демократами организовали забастовку судовых команд в Одесском порту, подавленную властями. 28 чел. были арестованы. В то же время анархисты действовали в Одессе в подпольных организациях Всероссийского железнодорожного союза. В начале 1913 г. группа анархистов-синдикалистов попыталась создать нелегальный профсоюз рабочих-деревообделочников Одессы. Даже одиночки-анархисты пытались вести профсоюзную работу. Так, рабочий-печатник, анархо-синдикалист М.В. Клюев с декабря 1907 г. вел пропаганду в тверских профсоюзах.

Определенных успехов достигло кооперативное объединение «Трудовой союз», действовавшее до 1910 г. Но несмотря на практические достижения В.А. Поссе, его кооперативно-альтернативистская стратегия преобразований не нашла поддержки у большинства анархистов. Так, М. Гольдсмит оценивала кооперацию как увлечение «малыми делами» и распыление сил революционного движения.

Появление большого числа анархистов среди политкаторжан и ссыльных способствовало их участию в акциях неповиновения и организации побегов. Наиболее известной акцией такого рода стало Туруханское восстание, произошедшее в декабре 1908 г.

Ссыльные, проживавшие в Туруханске, начиная с лета готовились к побегу. Планировалось весной 1909 г. захватить пароход и отправиться на нем в сторону Енисейска. Автором плана был П.Д. Турчанинов, возглавивший «боевой комитет» заговорщиков. Но в начале декабря 1908 г. произошло событие, сорвавшее этот план. Находящиеся в бедственном положении ссыльные во главе с Дроновым экспроприировали магазин фирмы «Рошет», убив 2 стражников, ранив жену хозяина дома и проходившего мимо крестьянина. Участники акции были арестованы. Их арест грозил срывом планов побега, и заговорщики решили действовать. Напав 8 декабря на конвой в селе Селиваниха, они отбили арестованных. Были убиты 2 и обезоружены 5 стражников. 11 декабря повстанцы напали на конвой из 4 полицейских и перебили их. Экспроприировав почту, отрядом в 10 чел. они двинулись на Туруханск. Город был занят 20 декабря. Здесь восставшие убили помощника бежавшего накануне пристава Водена, жандарма Нешумаева, купцов Войлочникова, Вяткина и Пономарева. Были экспроприированы почтовое отделение и дома наиболее богатых горожан, захвачены более 100 тыс. руб., разгромлено полицейское управление и уничтожена хранившаяся в нем документация. Затем пополнившийся добровольцами и достигший численности в 20 чел. отряд восставших отошел на север, к Хатанге. В рядах повстанцев были 9 анархистов, 6 социал-демократов, 2 польских социалиста, 1 максималист и 2 беспартийных (один из них – с уголовным прошлым). Возглавил отряд анархист Дронов.

Турчанинов, будучи несогласен с планом действий, отказался участвовать в походе. Остальные не имели однозначных представлений о дальнейших действиях, предлагая двигаться к устью Лены или к Обской дуге. Затем одни хотели уйти в Европейскую Россию, другие – на Аляску.

Указом Николая II от 9 января 1909 г. в Туруханском крае было введено чрезвычайное положение. 5 февраля войска окружили Хатангу и без потерь взяли ее. 5 повстанцев были убиты, а 13 взяты в плен. Дронов застрелился, 4 повстанцев были убиты казаками на обратном пути, по традиционному в таких случаях поводу – «при попытке к бегству». 4 уцелевших приговорили к смертной казни, остальных – к бессрочной ссылке. 10 ссыльных присудили к различным наказаниям, как соучастников восстания. Всего были арестованы около 150 ссыльных.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Экспроприаторы, подпольщики, эмигранты (2)

Новое сообщение ZHAN » 04 апр 2021, 17:05

Подъем деятельности анархистского движения на территории России наблюдается в 1911–1914 гг. В это время образуются организации, сыгравшие роль в консолидации сил анархистов в годы Первой мировой войны и Великой Российской революции.

Среди них следует выделить Московскую группу анархистов-коммунистов (МГАК), возникшую весной 1914 г. на основе анархистского кружка, созданного в конце 1911 г. членами смоленского землячества студентов Московского коммерческого института. Первоначально в нее входили 7 чел. Интеллигентский состав организации способствовал проработке ее активистами теоретических вопросов. Избрав, после долгих дискуссий, анархо-коммунистические программные принципы, они выступили сторонниками революционно-синдикалистской стратегии борьбы за их воплощение в жизнь.

МГАК отказалась от террора, как уже пройденной в 1900-е гг. стадии борьбы. Важную роль в предложенной ее активистами стратегии должна была занимать кооперация, в рамках которой рабочий класс и крестьянство должны были получать материальную поддержку и приучаться к новым общественным отношениям, основанным на самоуправлении и солидарности. Предполагалось, что роль организатора профсоюзного и кооперативного движения сыграет анархистская идейная организация. Таким образом, члены МГАК соединили наиболее актуальные тенденции в современном анархизме и социальных движениях. Недаром впоследствии из ее рядов вышли выдающиеся организаторы и публицисты анархистского движения эпохи Великой Российской революции: А. Чепиков, И. Хархардин и В. Худолей.

Многие члены группы, по окончании института, устроились на работу в кооперацию, что соответствовало программе МГАК. Удалось наладить связи с эмигрантами, а также с анархистами в Брянско-Бежецком районе, Кинешме и Орле. Изданные активистами прокламации распространялись в Брянске, Бежице, Орле и Туле.

Члены МГАК высказали идею о необходимости легальной деятельности в условиях России того времени. В июне 1914 г. в анархистской прессе эмиграции были опубликованы обращения группы, в которых приводились примеры издания социал-демократами и эсерами своих органов, проводилась мысль о необходимости выпуска легального анархо-синдикалистского журнала, благодаря которому «анархисты имели бы возможность обсуждать и пропагандировать главные средства своей борьбы: синдикальные организации и „непосредственное действие“». Предполагалось, что благодаря легальному органу анархисты смогут выйти из положения политических маргиналов, сформировать анархистскую интеллигенцию.

«Без этого, – отмечалось в обращении, – не создастся анархистской интеллигенции и анархизм будет лишь наносным явлением».

Осуществлению этих планов помешала Первая мировая война.

Летом 1911 г. возрождается Осташковская группа анархистов-коммунистов. Ее лидером становится вернувшийся из ссылки М.Н. Иванов. В ее состав входили 16 чел. Под влиянием группы находились около 100 жителей Осташковского уезда Тверской губ. Распространялись прокламации среди рабочих, кустарей, гимназистов и крестьян. В крестьянской среде работу вели входившие в состав группы сельские учительницы.

В марте 1911 г. создать анархистскую группу в Смоленске попытался бывший эсер А.Л. Мелков. В декабре 1912 г. прослеживается деятельность Гжатской группы анархистов-коммунистов.

Крупные организации возникли среди ссыльных анархистов. Так, в мае 1914 г. И.В. Байковский-Валентинов, И.М. Гейцман и их соратники провели конференции в Верхоянском уезде и в селе Манзурка Иркутской губ. Их итогом стало основание «Группы анархистов-коммунистов ссыльнопоселенцев Восточной Сибири».

Поражение революции 1905–1907 гг. вызвало отток участников движения в страны Западной Европы и Америки. Центрами анархистской эмиграции становятся Лозанна, Лондон, Нью-Йорк, Париж и Цюрих. По данным В.А. Савченко, уже в 1907–1908 гг. в Париже проживали около 550 российских анархистов.

Благодаря анархистской эмиграции, определенное развитие в предвоенный период получили теоретические установки анархистского движения. На страницах эмигрантской периодики развернулись дискуссии о его стратегии и тактике. Поражение революции 1905–1907 гг. привело к пересмотру анархо-синдикалистами планов социально-политических преобразований. Фишелев в этот период начинает разрабатывать концепцию общества под руководством синдикалистских профсоюзов как «переходного периода» на пути к анархо-коммунистическому строю:
«анархисты-синдикалисты считают синдикат „органом рабочего самоуправления“, но никто из них не говорил, что „захват производства синдикатами равносилен осуществлению анархического коммунизма“ […] захват производства синдикатами – лишь один из этапов коммунистической революции».
Другие активисты разочаровались в возможностях российских профсоюзов сыграть роль организаторов анархо-коммунистического общества, но обратили внимание на опыт органов рабочего самоуправления. Так, А. Иванов утверждал, что «синдикат – это эфемерида капиталистического строя, которая станет ненужной после его гибели». Его роль заключается в формировании у рабочих навыков самоорганизации. Чтобы создать основу анархо-коммунистической производственной организации, он предлагал дополнить профсоюзы системой общих собраний трудовых коллективов промышленных, ремесленных и торговых предприятий. Координировать их деятельность должны советы делегатов.

«Хлебовольцы» предполагали, что анархисты должны сосредоточить основное внимание на пропаганде своих идей, поскольку распространение в массах новых, солидарных и самоуправленческих идей-сил дает гарантию того, что следующая российская революция приведет к успеху анархистов-коммунистов. Так М. Гольдсмит писала:
«чем непримиримее и чем упорнее будет вестись пропаганда анархических идей, и в период борьбы, и в период строительства будущего, тем прочнее войдут они в тот строй, который водворится „на другой день“ после революции, тем большее место они займут в умах масс».
Революционные события 1905 г. сделали актуальным вопрос о демократизации политического строя России. Идея демократической республики была дискредитирована в глазах анархистов, поскольку отождествлялась с капиталистическим строем и воспринималась как орудие классового господства буржуазии. Немаловажным было то обстоятельство, что российский анархизм начала XX в. получил распространение как течение, находящееся в оппозиции социал-демократам и эсерам, обращавшим основное внимание на задачи свержения самодержавия и демократизации политической жизни.

Анархисты в своей пропаганде выдвигали на первый план лозунги коммунистических преобразований в экономической сфере, предполагая своей непосредственной задачей установление анархо-коммунистического строя. Политическое освобождение, под которым понимали ниспровержение государства и установление общественного самоуправления, следовало осуществлять в неразрывной связи с экономическим переворотом (ликвидацией капиталистических и феодальных отношений и немедленной реализацией анархо-коммунистических преобразований). Такую позицию хорошо иллюстрирует данная А.Ю. Ге отрицательная оценка наделению пролетариата политическими правами, так как «оно переносит центр тяжести рабочей борьбы из области экономической в область политическую, делает его субъектом в политике, оставляет его вещью в производстве».

События революции 1905–1907 гг. изменили позицию части анархистов-коммунистов по этому вопросу. Так, М. Гольдсмит фактически признала необходимость участия в борьбе за свержение самодержавия и демократизацию политической системы России. По ее мнению, достижение этих задач укрепит готовность рабочих и крестьян отстаивать завоеванные гражданские и политические права и свободы. Личность при демократическом строе станет «чувствительнее к притеснению, гораздо нетерпимее», поскольку «в области социальной, и в области политической сумма свободы в человечестве и потребность его в свободе увеличивается». Это уже само по себе является продвижением вперед по пути формирования в обществе традиций свободы и самоуправления:
«Из боязни сыграть на руку буржуазным либералам наши товарищи забывают одно, гораздо более важное соображение: что даже косвенно послужив своим участием в борьбе достижению политического идеала либералов, они послужат не только и не столько этому достижению, сколько тому, что гораздо более ценно: ослаблению рабских, верноподданнических чувств, воспитанных долгими годами гнета, выработке духа протеста и потребности индивидуальной свободы».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Экспроприаторы, подпольщики, эмигранты (3)

Новое сообщение ZHAN » 05 апр 2021, 22:46

Большую роль в жизни анархистской эмиграции в это время сыграл Аполлон Андреевич Карелин (1863–1926), социолог, юрист и экономист, в 1909 г. примкнувший к анархистскому движению. Вместе с ним из ПСР к анархистам перешел Всеволод Михайлович Волин (Эйхенбаум), в 1910-е гг. ставший одним из наиболее талантливых анархо-синдикалистских публицистов.

Личность Карелина до сих пор привлекает внимание исследователей. Уроженец Нижнего Новгорода, он был сыном выходца из крепостных крестьян, известного фотографа, удостоившегося наград за участие в международных выставках.

В мае 1882 г. Карелин окончил гимназию в Нижнем Новгороде, но уже в 1881 г. основал здесь революционный кружок. 9 марта того же года он был впервые арестован с двумя одноклассниками за издание и распространение умеренно-либеральной прокламации, содержание которой укладывалось в одну строку:
«Граждане! Просите у Государя Конституцию. Да здравствует Конституция!»
За тиражирование и распространение листовки гимназиста продержали полгода в тюрьме, а затем отдали под гласный надзор полиции на 2 года. В 1882 г. ему дали возможность сдать экзамен за гимназический курс и поступить в университет. В то же время Карелин сблизился с местной «неблагонадежной молодежью» и, как отмечали нижегородские жандармы, стал одним из ее лидеров. Вскоре его авторитет в этой среде рухнул из-за неблаговидного поступка – вскрытия посылки, предназначенной для одного из товарищей.

Переехав в Казань, Карелин должен был поступать в университет. Но по данным полицейских агентов, он «проводил время в портерных», где общался с местными радикальными студентами. В итоге в Казанский университет Карелин не был принят из-за участия в политических сходках студентов. Вскоре он переехал в Петербург.

Далее, как указывают историки В.В. Зверев и В.П. Сапон, ссылающиеся на полицейские документы, Аполлон Андреевич решил восстановить «подмоченную» репутацию, дав согласие на сотрудничество с полицией:
«В Северной столице Карелин узнал, будто нижегородский губернатор Баранов дал слово, что он может быть принят в любой университет, если отдастся в руки правительства. Окрыленный этой новостью, направился Аполлон в охранное отделение прямо к подполковнику Г.П. Судейкину. Отправился не просто так, а с конкретным предложением. Осенью 1882 г. стало известно ему […] о желании Судейкина издавать орган мирного социализма как противовес печатным органам радикалов. Аполлон Карелин не только был согласен участвовать в издании, но и покаялся в прошлых грехах: принадлежал-де ранее к „преступному сообществу“, но разочаровался и осознал, что „…цели и стремления, преследуемые социально-революционною партиею, – неосновательны и несбыточны…“. А затем и вовсе предложил свои услуги охранному отделению „в качестве секретного розыскного агента“. В доказательство представил программу собственного журнала».
Новоявленному агенту вручили паспорт на чужое имя и деньги, на которые Карелин размножил на гектографе 100 экземпляров программы «издания о мирном социализме».

Вскоре, с целью проверки его искренности, Карелину предложили ненадолго выехать за границу. В то же время произошла утечка информации о его сотрудничестве с Судейкиным. Выполняя задание, Карелин был 28 апреля 1882 г. задержан при переходе границы. Ему были предъявлены обвинения в бегстве из под надзора полиции, проживании без паспорта, связях с революционерами-нелегалами, попытке самовольного выезда за границу и внедрении в полицию для передачи сведений о ее деятельности революционерам. Карелин признал вину во всех пунктах, за исключением последнего. Он утверждал, что «намерения его были самые искренние, принести пользу правительству».

Во время следствия, как пишет В. Зверев, показания Карелина с упоминанием связей его знакомых с революционными кругами «втягивали в раскинутую сеть других людей, неповинных в его злоключениях». Среди них был бежавший поднадзорный Н.К. Паули.

В результате в 1883 г. Карелин был выслан в город Шульбинск в Западной Сибири. С конца 1880-х гг., после возвращения в Нижний Новгород, он поддерживал связи с народовольческими кружками, затем вел революционную пропаганду среди петербургских рабочих и студентов, призывая к давлению на правительство «путем проведения в жизнь систематического террора». Считая главной задачей революционных сил свержение самодержавия, Карелин призывал марксистов и народников к созданию единой революционной организации.

Здесь в деятельности молодого революционера впервые проявились элементы «нечаевщины», связанные с попыткой манипулировать товарищами по борьбе. Объявив себя представителем несуществующей «Российской рабочей партии», в 1888 г. Карелин создал руководящий центр петербургских студенческих революционных групп («кадровиков»), вскоре распавшийся из-за бездействия. В том же году, окончив юридический факультет Санкт-Петербургского университета, он сдал в Казанском университете экзамен на степень кандидата права.

С конца 1880-х гг. Карелин выступает как адвокат на судебных процессах. В феврале 1892 г. за связи с петербургским террористическим кружком К.Р. Качоровского и Н.Н. Беляева его выслали на 4 года в Вологодскую губ. По окончании ссылки, в 1898 г., он переселился в город Юхнов Смоленской губ., где служил секретарем земской управы, а с 1900 г. жил в Иркутске.

Со времени первой ссылки Карелин исследовал различные аспекты крестьянского вопроса и в конце 1880-х – 1890-х гг. публиковал исследовательские работы о крестьянской общине, социально-экономическом положении рабочих-отходников и кустарном производстве в журналах «Русская мысль», «Северный вестник», «Юридический вестник» и «Экономический журнал». Кроме того, он печатался в газетах «Восточное обозрение», «Волжский вестник», «День» и «Казанский биржевой листок». Выходят его книги «Фабричные законы» (1893 г.), «Общинное владение в России» (1893 г.) и «Краткое изложение политической экономии» (1894 г.). Последние две публикации получили следующую оценку П.Б. Струве:
«В теоретическом отношении обе эти работы не представляют ничего выдающегося, но обилие интересного материала, подчас мало доступного, составляет их крупное достоинство».
В центре внимания исследований Карелина оказалась судьба крестьянской общины. Для него был характерен взгляд на эту проблему в духе реформистского народничества.

«Национальной задачей» правительства Российской империи Карелин считал принятие мер для защиты общины от разрушения.

В 1905 г. Карелин вступил в ПСР. В декабре того же года он часто выступал на революционных митингах в Иркутске.

В 1906 г. вместе с женой, Е.Ф. Вериго, Карелин выехал в Париж, где преподавал в Русской высшей школе социальных наук.

С весны 1908 г. он примкнул к фракции «инициативного меньшинства» в ПСР, стал одним из руководителей «Союза левых социалистов-революционеров», оппозиционного эсеровскому руководству.

В 1909 г. вместе с 32 сторонниками Карелин вышел из партии эсеров и начал сближаться с анархистами-коммунистами. На страницах журналов «Буревестник» и «Хлеб и Воля» появляются его статьи. Помимо идейной эволюции в духе анархизма, по мнению агентов охранки, уход Карелина был вызван тем, что он
«не был удовлетворен занятым им лично положением в партии и, обладая болезненным самолюбием, добивался овладеть руководящей ролью в революционном мире».
Позднее, в рамках анархистского движения, эти оценки получили некоторое подтверждение.

В 1911 вместе с В.М. Волиным и В.И. Федоровым-Забрежневым Карелин основал в Париже группу «Вольных социалистов», выпустив 2 номера ее печатного органа – журнала «Молот». «Проект соглашения» «Вольных социалистов», авторство которого, по всей видимости, принадлежит Аполлону Карелину, был выдержан в духе анархо-коммунистических идей, хотя в то же время автор дистанцировался от принадлежности к какой-либо политической платформе, подчеркивая межпартийный характер организации. Кроме того, он сотрудничал в анархо-синдикалистской газете «Голос труда».

В своих работах 1911–1916 гг. («К вопросу о коммунизме», «Что такое анархия?», «Положительные и отрицательные стороны демократии с точки зрения анархистов-коммунистов» и др.) Карелин популяризировал идеи Кропоткина и др. анархо-коммунистических теоретиков. Впрочем, его труды отличает ряд самобытных идей. В первую очередь это касается представлений Карелина об анархистской организации, несущих отпечаток бланкизма.

Начало революции, полагал он, должны были положить всеобщая стачка и вооруженное восстание, инициированные небольшими законспирированными группами – «братствами», объединенными во «Всероссийское народное братство». Анархо-коммунистический характер программы преобразований и децентрализованную структуру «братств» Карелин предлагал совмещать с открытостью для вступления представителей политических партий, но при условии согласия с правилами и отказа от политических дискуссий в рамках общей организации.

В более поздних работах он уже указывал на недопустимость сотрудничества анархистов с социал-демократами и эсерами, как с партиями, стремящимися к власти. Допускалось лишь совместное участие в восстании против существующего правительства. Целью деятельности «братств» должны были стать агитация и пропаганда среди рабочих, крестьян и солдат с целью подготовки вооруженного восстания. Эту идею положительно оценил Кропоткин, указывавший при этом на опасность установления централистических диктаторских порядков в подобных организациях.

Распространять свое влияние анархисты, по Карелину, должны были через крестьянские и рабочие профсоюзы. При этом его представления о профсоюзной организации менялись. Так, в статьях 1911–1914 гг. («Положительные стороны новых рабочих организаций», «Заметка об индустриализме»), пропагандируя опыт деятельности ВКТ и американского профсоюзного центра «Индустриальные рабочие мира» (США), Карелин выступал за сохранение неидеологического характера профсоюзов при выдвижении лозунга ликвидации капитализма и наемного труда. Вызванная условиями классовой борьбы и эксплуатации близость наемных рабочих социалистическому мировоззрению, полагал он, в процессе социальной революции приведет большинство рабочего класса в ряды анархистов.

Для трудов Карелина характерна оценка интеллигенции как класса, враждебного рабочим. Ее классовую идеологию («господский социализм») выражают социал-демократические партии, стремящиеся к установлению «нового государственного капитализма». Социалисты-интеллигенты стремятся увлечь рабочий класс в парламентскую борьбу:
«Нельзя доказать […] что сторонники парламентского, господского социализма – друзья рабочего класса. […] Они преследуют интересы собственного класса, класса интеллигентов, интересы которого менее резко, чем интересы буржуазии, но все же расходятся с интересами рабочих».
В 1911–1915 гг. Карелин становится одним из наиболее авторитетных теоретиков анархического движения по аграрному вопросу. Еще в 1909 г. он опубликовал в «Буревестнике» статью с критикой методов пропагандистской работы анархистов среди крестьян. В своих работах Аполлон Карелин уделял внимание критике помещичьего землевладения в России, стремясь доказать преступный характер его формирования в результате становления крепостничества и предшествовавшего ему захвата земель крестьянских общин феодальной знатью при поддержке государства. Указывая на низкое качество используемой в помещичьем хозяйстве техники, преобладание в нем отработочной формы аренды, низкий уровень оплаты труда сельскохозяйственных рабочих, он утверждал, что крупная земельная собственность наносит вред развитию сельского хозяйства. Отсюда Карелин делал вывод о том, что ликвидация помещичьего землевладения в России необходима для прогрессивного развития аграрного сектора экономики.

Решению аграрного вопроса посвящена работа Карелина «Земельная программа анархистов-коммунистов». Указывая на распространение «отартельных» форм организации труда в общинах, он делал вывод о близости анархо-коммунистических идеалов нуждам крестьянства. Карелин выступал за передачу всей имеющейся земли «в общее достояние, которое нельзя смешивать ни с государственной, ни с общественной собственностью», при равном праве пользования для тех, кто работает на ней. Установлению коммунистических отношений должно предшествовать «переходное время» «коммунизации», которая «очень сильно уравняет доходы отдельных лиц» при сохранении разницы «в благосостоянии отдельных хозяйств». В этот период сохранятся денежные отношения в торговле при доминировании индивидуального и общинного крестьянского хозяйства на селе. К уравнению материального положения крестьян должны были привести такие меры, как: равномерное распределение всей земли между отдельными селениями и работниками на правах личного труда пользователя, первостепенное наделение землей безземельных и малоземельных работников, добровольные переселения в многоземельные местности, конфискация инвентаря помещичьих хозяйств и наделение им крестьян.

«Отартельные» формы хозяйства, традиции общинной взаимопомощи в сочетании с необходимостью совместного сбыта продукции и содержания сельскохозяйственной техники приведут крестьян к осознанию необходимости объединения на добровольных началах в артельные хозяйства, а постепенно – в крупные сельскохозяйственные коммуны и кооперативные союзы, способные поднять доходность аграрного сектора экономики и повысить благосостояние крестьян. Эту программу Карелин распространял только на земли, населенные русскими:
«не наше дело заботиться о делах ныне порабощенных Россией иностранцев. Никто нас не просит об этом. Они будут свободны, и сами устроятся, как пожелают».
В то же время некоторые деятели анархистского движения высказывали несколько иное видение перспектив решения аграрного вопроса. Так, Иуда Гроссман, также признавая общинные традиции важным фактором анархо-коммунистических преобразований, считал необходимым уделить внимание наименее состоятельной части слоя индивидуальных сельских хозяев, образовавшегося в ходе столыпинской аграрной реформы. Исходя из свершившегося факта выхода значительной части крестьян из общины, он предлагал анархистам признать и защищать индивидуальное хозяйство, основанное на личном труде крестьянина. Со временем, полагал Гроссман, эти хозяева, оказавшись под экономическим давлением помещика, скупщиков и сельской буржуазии («кулачества»), интегрируются в общину или будут охвачены кооперацией.

Другой темой работ Карелина были правовые проблемы теории анархизма. В духе идей Кропоткина и ряда юристов-теоретиков (Р. Штаммлера, А. Менгера) он делал выводы о насилии как основном источнике современного права, выражающего интересы
«сильнейших групп общества, которые […] всегда ставили законами преграду самодеятельности слабых групп населения».
Анархо-коммунистический строй, неотъемлемым свойством которого является равенство, ликвидирует главный повод к преступлениям – чувство зависти. Развитие в обществе этических отношений на основе солидарности создаст психологические предпосылки к изживанию преступности. На смену принудительному праву придет договорное (в его основе лежит «вольное соглашение», которое можно расторгнуть в любой момент) и обычное право. Органы власти будут заменены общими собраниями – «сходами союзов или кварталов или даже объединенными сходами многих союзов и многих кварталов», а также избранными для выполнения поручений «уполномоченными». Место судебных и карательных органов займет «народный самосуд» и «самосуд народного веча». Система наказаний будет заменена общественным порицанием и выделением провинившегося из коммуны в отдельную хозяйственную единицу.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Экспроприаторы, подпольщики, эмигранты (4)

Новое сообщение ZHAN » 07 апр 2021, 22:30

В период 1907–1914 гг. были предприняты шаги по консолидации российских анархо-синдикалистских групп в эмиграции. Так, в августе 1908 г. в Женеве была проведена конференция, в результате работы которой произошло объединение групп «Буревестник», «Хлеб и Воля», а также редакции газеты «Хлеб и Воля» в единую организацию – «Союз русских анархистов-коммунистов». Ее печатным органом стал журнал, выходивший под широко известным названием – «Хлеб и Воля». Появляются новые газеты и журналы анархистской эмиграции: «Без руля» (Париж, 1908 г.), «Вольная община» (Париж, 1913 г.), «Голос труда» (1911–1917 гг.), «Молот» (Париж, 1912–1913 гг.), «Рабочий мир» (Цюрих, 1912–1914 гг.).

Наибольшую популярность среди анархисто-эмигрантов и сторонников анархизма в России приобретает «Голос труда». По решению I съезда Союзов русских рабочих (Детройт, 1–7 июля 1914 г.), собравшим делегатов анархистских организаций Северной Америки, это издание становится органом Федерации союзов русских рабочих США и Канады (ФСРР). В ее состав вошли 24 анархистские организации Северной Америки численностью в 500–600 чел.

Первоначально выходившая как ежемесячник, с 4 сентября 1914 г. газета стала еженедельником. В 1911–1914 гг. ее редактором был А.К. Родэ-Червинский. Значительное влияние на позицию газеты оказывал Карелин, статьи которого составляли большинство ее публикаций в 1911–1914 гг. В 1914–1917 гг. ФСРР пригласила в качестве редактора Фишелева. Среди ее авторов были: А.М. Аникст (Гиттерман), В.И. Волин, А.Ю. Ге, М.И. Гольдсмит, И.С. Гроссман, Н.И. Доленко, Л.В. Иконникова-Гогелиа, А.А. Карелин, Я.И. Кирилловский, Е.З. Моравский, Н.И. Петров-Павлов, Г. Райва, В.И. Федоров-Забрежнев, Л.И. Фишелев, В.С. Шатов, Е.З. Ярчук. Все это – имена лидеров анархистского движения России, как и тех, кому еще предстояло выйти в нем на первые роли в эпоху Великой Российской революции, а затем – в анархистской эмиграции 1920-х – 1930-х гг.

Будучи основан как орган сторонников анархизма и революционного синдикализма среди русских эмигрантов США и Канады, «Голос труда» в своей популярности перешагнул границы континента. В газету писали не только авторы, жившие в США и Канаде, но и русские эмигранты из Франции, Англии, Швейцарии, Австрии, Японии, Австралии, стран Латинской Америки. «Голос труда» распространялся подпольными анархистскими группами в России, в том числе среди ссыльных революционеров, корреспонденции которых также печатались на его страницах. Фишелев активно переписывался с активистами МГАК, с 1913 г. получавшей «Голос труда» на условный адрес в Московском Коммерческом институте. В этом издании с 1914 г. публиковались ее прокламации МГАК и воззвание об издании в России легального теоретического журнала анархистов. Газета заслужила восторженные отклики Кропоткина, писавшего Гольдсмит:
«Читаете ли американский „Голос труда“? Очень недурно ведется… […] я очень уважаю эту газету, читаю с 1-го номера всегда с удовольствием… Не писал им только п[отому], ч[то] боюсь тесно сходиться с людьми, кот[оры]х не знаю».
«Голос труда» выступал с анархо-синдикалистских позиций, ориентируясь на анархический коммунизм, как цель революционной борьбы и революционно-синдикалистскую тактику, как средство социальной революции. В качестве предпочтительной формы организации рабочего класса редакция рассматривала свободные от политической программы, построенные по типу французской ВКТ и американских «Индустриальных рабочих мира» (ИРМ), отраслевые профсоюзы. Предполагалось, что борьба за частичные экономические улучшения в рамках профсоюзных революционно-синдикалистских организаций подготовит рабочих к борьбе за анархо-коммунистический строй. Отмечая растущие в среде русских рабочих-эмигрантов в Северной Америке симпатии к идеям революционного синдикализма, редакция рассчитывала подготовить из них пропагандистов, которые по возвращении на родину «понесут в среду русского городского и сельского пролетариата идеи самодеятельности рабочего класса, прямого действия, всеобщей революционной стачки, антимилитаризма и антипарламентаризма».

Для газеты был характерен плюрализм точек зрения в рамках анархистского движения России. В одних и тех же номерах печатались статьи о синдикализме антагонистически настроенных друг к другу как в личном, так и в идейном плане Гогелии и Карелина. На страницах «Голоса труда» неоднократно разворачивались дискуссии по проблемам теории анархизма и тактики анархистского движения.

«Голос труда» своим содержанием заметно отличался от других газет и журналов анархистской эмиграции. В его публикациях значительное место уделялось новостным материалам, отражающим политические события мирового значения, жизнь русской эмиграции в США и развитие американского рабочего движения. Часто на страницах газеты печатались художественные литературные произведения. Среди них стихи В. Волина, роман В. Федорова-Забрежнева «Обреченные», рассказы и очерки Э. Магарама, рассказы А. Горького, С. Жеромского и О. Мирбо. Кроме того, «Голос труда» был единственной анархистской газетой на русском языке, помещавшей как объявления, касавшиеся коммерческих услуг (врачей, учителей, адвокатов, фотографов), предоставляемых русскими эмигрантами в США и др. странах, так и рекламу различных предприятий и крупных фирм, связанных с российской эмиграцией (школ, аптек, кафе, ресторанов, книжных, мебельных и музыкальных магазинов, «Русско-славянского банка „Гроховский и Ко“», телефонно-телеграфных и пароходных компаний). Даже реклама сигарет была частым явлением для этой газеты. Это неудивительно, ведь те же большевики в своих газетах, выходивших легально в России, печатали рекламу папирос и др. коммерческой продукции. При этом издание носило ярко выраженный некоммерческий характер. Объявление редакции: «Газета наша не имеет „Юнион-лэйбеля“, потому что она издается не ради прибыли и потому, что большая часть работы выполняется самими членами группы безвозмездно».

С появлением «Голоса труда» наблюдается подъем анархистского движения среди русской эмиграции в США.

«Благодаря его идейному влиянию, русские рабочие начали организовывать во многих городах клубы, библиотеки и школы, преследовавшие культурно-просветительные цели. Они устраивали доклады и лекции по социализму, анархизму и многим вопросам рабочего движения. Возникавшие споры и дискуссии идейно развивали рабочих, помогая им в определении и выработке собственного мировоззрения. Многие из этих клубов впоследствии реорганизовались в Союзы Русских Рабочих, для которых „Голос труда“ стал организационным и идейным руководителем», – вспоминал анархист Л.Л. Липоткин (Лазарев).

При Союзах русских рабочих в различных городах США стали возникать Группы содействия «Голосу труда», собиравшие средства в его поддержку.

Благодаря деятельности редакционного коллектива «Голоса труда» в среде русских эмигрантов в США получили широкое распространение анархо-синдикалистские идеи. Этому способствовала позиция ФСРР, выраженная в резолюциях ее учредительного съезда (1–7 июля 1914 г.). Провозгласив в качестве цели построение анархического коммунизма («общества свободных производителей, стремящихся к удовлетворению потребностей каждой отдельной личности, отдающей в свою очередь обществу свой труд и свои познания»), съезд установил в качестве формы организации рабочего класса революционно-синдикалистские профсоюзы:
«Для достижения этой цели мы выставляем на первый план необходимость создания широкой классовой революционной организации трудящихся, которая, ведя непосредственную борьбу со всеми институтами капитала и власти, должна приучать рабочий класс к инициативе и самодеятельности во всех его выступлениях, развивая в нем, таким образом, сознание необходимости и неизбежности всеобщей стачки – социальной революции».
Была признана необходимость пропаганды анархистских идей в профсоюзах. Исходя из этого съезд рекомендовал активистам, работающим в России, вести работу на основе тактики «прямого действия» в существующих рабочих и крестьянских союзах и создавать новые, революционно-синдикалистские союзы. Резолюция «Отношение к революционному движению в России» требовала усилить в США и Канаде пропаганду идей «безгосударственного социализма».

Объединительные процессы в среде эмиграции затронули не только США. В 1913 г. русскими анархистами-эмигрантами был проведен ряд объединительных конференций в различных городах Европы. Так, 11–12 мая 1913 г. состоялась конференция швейцарских групп русских анархистов-коммунистов в Цюрихе. По решению конференции объединительный съезд организаций анархистской эмиграции был запланирован в Лондоне 26–27 августа 1914 г. Затем, 4-11 октября 1913 г. был проведен парижский съезд Федерации анархистов-коммунистов, имевшей и другое название – Братство вольных общинников (БВО). В ходе этого форума развернулась борьба между сторонниками А.А. Карелина и Н.И. Музиля. Кроме того, среди его участников действовали агенты охранки Абрамов, Б.М. Долин (известный по кличке «Ленин») и З.И. Выровой. В результате действия этих факторов съезд завершился расколом. Конфликт усугублялся и далее. Карелинцы распространяли слухи про будто бы имевшее место сотрудничество Музиля с полицией, что было давней фальсификацией болгарских социал-демократов, опровергнутой анархистами. В ответ оппоненты, на основе фактов, обвинили Карелина в пособничестве полицейским провокаторам, интриганстве, использовании «тактики скрытого иезуитизма, демагогии и дипломатии», «проявлении властолюбия и диктаторства и злоупотреблении нечистыми приемами борьбы с оппозиционно настроенными товарищами», использовании мистификаций, а также – религиозной фразеологии и обрядовых процедур.

Против своего «вождя» выступили многие члены БВО. 7 декабря 1913 г. большинством голосов (26 против 13) Карелин был исключен из Федерации анархистов-коммунистов. Личные отношения с ним разорвала и часть друзей (В.И. Федоров-Забрежнев и др.). В печатном обращении сторонники Музиля заявили, что он «боится компетентного товарищеского суда, который бы с должным вниманием и серьезностью рассмотрел вопрос о Карелине и „карелинщине“ во всей его широте».

Карелинцы обособились в отдельную организацию. Борьба продолжалась. В мае 1914 г. группа анархистов во главе с Музилем и М.С. Иловайским захватила типографию БВО. Попытки Карелина апеллировать к Кропоткину не дали результатов. Тот сохранил нейтралитет, предложив Аполлону Андреевичу пережить раздоры и «идти своей дорогой». Негативно отнесся Петр Алексеевич и к попытке супругов Карелиных использовать фразы из его писем для защиты своего авторитета.

Как отметили В. Зверев и В. Сапон:
«Позднее, когда инцидент принял международный масштаб, Аполлон Андреевич формально согласился предстать перед третейским судом, однако не спешил воплотить эту щекотливую идею в жизнь, отклоняя один за другим составы предполагаемых партийных судей».
В июне 1914 г. общее собрание российских анархистов в Париже решило урегулировать конфликт на Лондонском конгрессе Анархического интернационала, который так и не состоялся из-за начавшейся мировой войны.

Одной из причин конфликта стала жесткая критика Карелина со стороны Гогелия и др. лидеров анархистской эмиграции, раздраженных антиинтеллигентской риторикой, присущей его статьям в «Голосе труда» и др. изданиях. Критики указывали на характерные для карелинских брошюр терпимость к религии, использование религиозной терминологии в духе русских сектантов при одновременной манипуляции психологией верующих (например, обещание не предавать земле тела «изменников народу»). Кроме того, А. Карелин выпускал брошюры от имени вымышленных организаций, в которые призывал вступать потенциальных сторонников. Позицию противников Карелина отчасти признал справедливой Кропоткин, писавший в письме Гогелии 26 августа 1913 г.:
«Заб[режнев] тоже написал мне. Я ему еще не ответил. Но напишу и укажу, до чего их нападения на интеллигентов вообще несуразны и вредны».
Выводы историка В.В. Кривенького также не в пользу Карелина:
«Сейчас, спустя более 100 лет после описываемых событий, можно сказать, что правы были „рогдаевцы“ (так следует из анализа многочисленных источников о жизни и деятельности А.А. Карелина)».
Во всяком случае, факты согласия Аполлона Карелина на сотрудничество с Департаментом полиции, его склонность к нечаевским методам саморекламы и обоснования собственной власти, как и к манипуляции убеждениями доверившихся ему людей, были верно подмечены и отвергнуты, исходя из этических мотивов, его оппонентами.

Противники Карелина продолжили попытки объединить анархистскую эмиграцию. 28 декабря 1913 – 1 января 1914 гг. в Лондоне они провели Объединительную конференцию русских анархистов-коммунистов. Значительную часть делегатов представляли анархо-синдикалисты (А.Ю. Ге, А. Гиттерман, Г.И. Гогелия, М.И. Гольдсмит, Л.В. Иконникова, Н.И. Музиль, Л.И. Фишелев и др.). Конференция поставила вопрос о проведении в Лондоне 22–25 августа 1914 г. съезда анархистских групп российских эмигрантов. На конференции Музиль констатировал преобладание анархо-синдикализма в среде анархистских эмиграции России. Было принято решение о создании Федерации анархо-коммунистических групп эмигрантов и издании единого печатного органа – газеты «Рабочий мир». Но созыв съезда федерации сорвался вследствие событий Первой мировой войны.

В результате, несмотря на наметившиеся объединительные процессы, анархистская эмиграция России в Европе оставалась организационно раздробленной. Самыми влиятельными ее организациями к лету 1914 г. были Группа русских анархистов-коммунистов «Вольная Воля» (Англия), Парижская анархическая группа «Труд» и «Братство Вольных общинников» (Франция), Лозаннская и Цюрихская группы анархистов-коммунистов. Численность участников каждой – 5-30 чел. По оценке же А.А. Борового, только в Париже в начале 1917 г. жило около 100 российских анархистов.

В 1907–1909 гг. падение забастовочной борьбы и крестьянских выступлений, как и снижение радикализма в общественных настроениях, привели к временному сокращению социальной базы и падению численности сторонников анархизма в России. В результате полицейских операций были ликвидированы наиболее мощные организации. В то же время анархистское движение не только не продолжало действовать в России в самых разных регионах. Появляются новые группы и федерации, имеют место попытки консолидации движения в региональных масштабах. В эмигрантских центрах анархистского движения выходят новые органы периодической печати, идет реорганизация эмигрантских групп, между ними устанавливается взаимодействие, ведется работа по объединению в ожидании нового революционного подъема. В то же время публицисты анархистской эмиграции переосмысливают стратегию и тактику движения, анализируют перспективы его развития в контексте уроков Первой Российской революции. В ряды анархистов приходят интеллектуалы, ранее принадлежавшие к партии эсеров.

Принципиальные разногласия между деятелями и организациями эмиграции помешали консолидации движения.

Начавшаяся вскоре Первая мировая война вновь заставила анархистов переосмыслить свою стратегию и тактику.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Цель – Анархия, лозунг – Революция

Новое сообщение ZHAN » 08 апр 2021, 19:54

Анархистский марш против войны
Там пушки грохочут на бранных полях,
Там демоны смерти летают,
Там рвутся шрапнели на мягких лугах
И землю фугасы взрывают,
Там с бешеным гулом орудья гремят,
Раскрывши зловещие пасти,
Гремучими ядрами жертвы разят
В какой-то озлобленной страсти.
Там груды убитых и стоны людей,
Там рубят не зная пощады,
Там нивы потоптаны зрелых полей
И села сжигают снаряды.
Там грозно бушует багряный поток,
И кровь все поля заливает,
От юга на север и дальний восток
Несметная рать погибает.
Там рубятся дети святого труда,
Там падают братья народа,
А здесь лишь пируют
Купцы-господа, считая барыш от похода.
Цари и министры, вся черная знать.
В погоне за властью и славой,
Людей как баранов ведут убивать
И гибнуть на бойне кровавой.
Вильгельм кровожадный и царь Николай,
И вся их придворная свора,
Под знаменем крови «царить не мешай»
Не знает стыда и позора.
И гибнут народы под властью царей,
Под игом священного трона,
И давит и губит невинных людей
Залитая кровью корона.
Ее освящают бесстыдно попы,
И зверство в церквах славословят,
Пред темною массой забитой толпы
Злодею величия молят.
Презренная шайка воров-богачей
Уж сладкий покой предвкушает,
Под грохот орудий и звуки мечей
Несчастный народ обирает.
А дети отчизны стоят под огнем
И гибнут по зову злодеев
Под градом свинцовым и страшным дождем
За тряпки ничтожных трофеев.
Опомнитесь, братья! Взгляните на мир,
Он так же велик и прекрасен.
Лишь только злодеев бессмысленный пир
Жесток, безрассуден, ужасен.
[«Рабочий анархист», 1915 г.]

Первая мировая война стала серьезным испытанием для провозглашавшейся анархистами интернационалистской, космополитической и антимилитаристской позиции. Слова Всеволода Волина, несомненно, повторили бы многие политические деятели того времени:
«Война эта представляет из себя во всяком случае явление исторически грандиозное. Ее „итоги“ не могут замереть в пределах ее самой. Бесчисленные и глубокие круги пойдут и от нее во все стороны и на многое число лет. Она положит глубокий отпечаток на все 20-е столетие. Она явится, несомненно, началом целом великой эпохи, – эпохи длительной и колоссальной как по своему размаху, так и по своему содержанию и последствиям… Она, сама по себе, – лишь прелюдия к целому ряду крупнейших потрясений, перемен, сдвигов и переворотов… Ибо слишком, до основания, потрясет она устоявшееся было и начавшее кое-где загнивать болото исторической жизни народов, и вызовет в этих спящих водах не одну бурю, не один ураган».
В конце XIX – начале XX вв. антимилитаризм был важной составляющей идеологии анархизма. П.А. Кропоткин разоблачал современные войны как следствие борьбы капиталистических элит за передел сфер экономического влияния. Судя по рассуждениям Петра Алексеевича в «Речах бунтовщика» и «Современной науке и анархии», его взгляды не менялись в течение многих лет. В 1885 г. он писал:
«Мы сражаемся теперь, чтобы обеспечить нашим крупным промышленникам тридцать процентов прибыли, баронам капитализма – господство на бирже, акционерам рудников и железных дорог – ежегодный доход в сто тысяч франков […] Открывать новые рынки, навязывать свои товары, хорошие или дурные, – вот что составляет основу современной политики».


«Причина современных войн всегда одна и та же, – заявлял он в 1913 году, – это соперничество из-за рынков и из-за права эксплуатировать отсталые в промышленности нации […] В самом деле, все войны, какие происходили в Европе за последние полтораста лет, были войнами ради интересов торговли, ради права эксплуатации».

При этом Кропоткин не делал различий между великими державами.

Предотвращению войн, по мнению теоретиков анархизма, должна была способствовать пропаганда дезертирства, а в случае объявления мобилизации трудящимся воюющих стран следовало начать всеобщую стачку, которая могла бы перерасти в анархическую социальную революцию. Нельзя согласиться с утверждениями некоторых авторов, будто размышления относительно «практических шагов и мер в случае начала такой масштабной войны, какой явилась 1-я мировая», «не нашли серьезного отражения в теории анархизма». Как мы показали ранее, Русско-японская война подтвердила антимилитаристскую позицию российских анархистов.

Изучая анархистское оборончество, исследователи акцентируют внимание на поддержке стран Антанты, которые рассматривались как защитники демократических завоеваний трудящихся от Германии, ассоциировавшейся с милитаризмом и консервативными ценностями. Но среди анархистов были оборонцы и прогерманского толка, такие как Э. Мюзам и Б. Вилле (Германия), М. Кон (США). Как свидетельствовал политкаторжанин Ф.М. Пучков, среди находившихся в российских тюрьмах «анархистов-эксистов» было немало «германофилов», связывавших свои надежды на амнистию с победой Германии.

Впрочем, эта позиция не была ни широко распространена, ни представлена в русскоязычной печати анархистов. Российские оборонцы придерживались взглядов П.А. Кропоткина. В первом «Письме о текущих событиях», опубликованном в сентябре 1914 г. в газете «Русские Ведомости», он обратился к общественности России с призывом
«помогать Европе раздавить врага самых дорогих нам заветов: немецкий милитаризм и немецкий завоевательный империализм».
Победа Антанты, полагал Кропоткин, должна была привести к переустройству государств на федеративных началах и предоставлению независимости или автономии национальным меньшинствам. Этот призыв признанного лидера международного анархистского движения поверг в шок многих его последователей. Некоторые, как один из лидеров еврейского анархистского движения в США Ш.-Й. Яновский, возлагали на Петра Алексеевича вину за то, что он помешал анархистам усилить свое влияние, организовав единое выступление против войны:
«Положительно понять его не могу […] Как хорошо могли бы мы использовать войну за наши идеи, если б он и еще некоторые вдруг не стали такими ярыми патриотами!»
Среди оборонцев оказались и другие известные в то время и впоследствии анархисты: А.А. Боровой, Б.А. Верхоустинский, М.И. Гольдсмит и В.Н. Черкезов. Анархистское оборончество было весьма противоречивым явлением. Если для работ Кропоткина и Гольдсмит не был характерен шовинизм, то совершенно по-иному выразил свой взгляд на события Боровой в статье «Война», появившейся в 1914 г. в газете «Новь». Добродушие славян он противопоставил агрессивности немцев:
«Россия – традиционно миролюбивая страна, незлобивая, легко забывающая обиды, по-славянски ленивая и безразличная […] Нужна была прямая, страшная угроза нашей свободе, чтобы мы встали. Нужно было, чтобы все тяжкое и тупое в германском народном гении поднялось на нас, чтобы мы закипели. И теперь мы должны кипеть гневом и ненавистью, ибо эти гнев и ненависть святые».
Черкезов доказывал, с неприязнью к немцам, что испокон веков им присущи агрессивность, ненависть к славянам и романским народам. При этом он отрицал какое-либо значение для всемирного прогресса достижений немецкой культуры и науки, утверждая, что передовые идеи и открытия немцы заимствовали у англичан и французов. Весьма красноречиво позиция Черкезова была выражена в письме к Гольдсмит от 21 сентября 1916 г.:
«За мою полувековую политическую жизнь германский милитаризм окровавил Европу четыре раза. Пока германцы не разобьются окончательно, у них не будет мира. Пожелаем, в интересах социализма и демократии, полнейшего сокрушения германского милитаризма, восстановившего рабство в самой гнусной форме. На этот раз, надеюсь, Европа раздавит ужасного зверя и освободит рабов».
В этом письме отчетливо звучат общедемократические и общесоциалистические мотивы. Черкезов не говорит об анархизме, но и не отрекается от него. Весьма интересно, что для некоторых оборонцев из числа анархистов разрыв с интернационалистской позицией привел к разрыву с анархизмом. Так, после начала войны в 1914 г. из рядов МГАК вышла интернационалистская фракция, принявшая название Московской группы анархистов-синдикалистов (МГАС). Вскоре МГАК распалась, а наиболее активные ее деятели ушли к эсерам.

28 февраля 1916 г. позиция проантантовских оборонцев получила обобщенное выражение в «Декларации» 16-ти анархистов. Возлагая ответственность за развязывание войны на Германию, они требовали от немецких рабочих свергнуть кайзера и отказаться от аннексий. Всем анархистам предлагалось помогать вооруженным силам Антанты. Примером такой деятельности Кропоткин считал патрулирование берегов Англии добровольцами-рыбаками и доставку продовольствия.

Существуют различные объяснения истоков анархистского оборончества. По свидетельству И.С. Книжника-Ветрова, на Лондонском съезде анархистов-коммунистов «хлебовольцев» в 1906 г. Петр Алексеевич провалил антивоенную резолюцию:
«Он высказал предположение о возможности похода Германии на Россию, назвал Вильгельма II „коронованным жандармом“ и с великой ненавистью говорил о его коварных планах».
Здесь необходимо отметить, что на формирование «оборонческой» позиции Кропоткина влияло его франкофильство. Симпатии российских анархистов к Франции имели идеологические основания. Французские революции XVIII–XIX вв. в значительной мере определили политическое развитие стран Европы. В 1870-е гг. во Франции широко распространялись идеи бакунизма и прудонизма, а в Парижской коммуне 1871 г. анархисты видели пример либертарной организации общества. Боевые акты Ф. Равашоля, Э. Вайяна, Э. Анри оказали влияние на становление тактических установок «чернознаменцев» и «безначальцев». Революционно-синдикалистские профсоюзы Франции рассматривались как эталон радикального рабочего движения.

Сказывалось и влияние идей М.А. Бакунина времен франко-прусской войны 1870–1871 гг. Будучи настроен резко антинемецки и даже отождествляя порой германскую культуру с авторитарной милитаристской идеологией, Бакунин предрекал катастрофу для всех свободолюбивых политических сил в случае поражения Франции.

«Я приехал потому, – заявлял он, – что глубоко убежден, что дело Франции снова сделалось ныне делом человечества и что ее падение, ее порабощение режимом, который будет навязан ей прусскими штыками, было бы, с точки зрения свободы и человеческого прогресса, величайшим несчастьем».

Первая мировая война вызвала новую волну интереса к идеям М.А. Бакунина. Попытки оборонцев активно ссылаться на его труды, привели к ответной реакции интернационалистов, отвергавших наличие элементов патриотизма в концепциях Бакунина и активно использовавших работы основоположника анархизма для обоснования собственной позиции, противопоставляемой оборончеству П.А. Кропоткина.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Цель – Анархия, лозунг – Революция (2)

Новое сообщение ZHAN » 09 апр 2021, 20:28

«Одно только несомненно, – рассуждал в 1914 г. Кропоткин. – Если восторжествует Германия, то война не только не будет освободительной: она принесет Европе новое и еще более суровое порабощение. Правители Германии этого не скрывают. Они сами заявили, что начали войну с целями завоевательными».

В данном случае, проявилось и воспроизведение Кропоткиным логики национально-освободительных движений. Воюющие между собой государства Петр Алексеевич также начал подразделять на угнетателей и борющихся за свободу. Так, в одной из бесед во время Первой балканской войны он утверждал,
«будто бы победы славян над Турцией и исчезновение Турции, как государства, должны приветствоваться как победа безгосударственности: мол, исчезло одно государство с лица земли».
Как правило, оборонцы признавали пользу национально-освободительных движений с точки зрения их
«радикализации и перевода на социально-революционные рельсы».
Однако едва ли верно связывать оборончество лишь с личными симпатиями и влиянием теоретиков. Решающее значение имело объективное состояние рабочего движения. Перед войной наметился упадок революционно-синдикалистских профсоюзов Франции, с которыми в то время большинство российских анархистов связывало надежды на революционный переворот в Европе. Стабилизация уровня жизни, рост заработков, вызванные развитием промышленности, снизили радикализм как тактики, так и требований забастовщиков. Возросла тяга руководителей ВКТ к решению конфликтов путем переговоров, усилилось влияние ее реформистского крыла. В странах, вступивших в Первую мировую войну, массы захлестнула волна патриотических настроений.

«Волна прошла и унесла нас», – писал анархист П. Монатт.

«Мы были полностью растерянными, потерявшими голову, – признавался лидер интернационалистской оппозиции в ВКТ А. Мерргейм. – Почему? Потому что в тот момент рабочий класс Парижа, движимый сильнейшим приступом национализма, не оставил бы агентам полиции заботу нас расстрелять. Он нас расстрелял бы сам».

В результате ВКТ отказалась провозгласить стачку в ответ на начало войны, призвав рабочих «защищать нацию».

Патриотический подъем, сопровождавшийся массовыми демонстрациями и антинемецкими погромами, наблюдался и в России. Как вспоминал журналист-большевик А.Т. Радзишевский:
«19 июля по старому стилю началась война, которая разбила все революционное настроение и ослабила его в огромной степени. Десятки тысяч рабочих и сотни тысяч горожан, которые раньше сочувствовали движению, были совершенно выбиты из колеи и покорно шли на призывные пункты».
В 1914 г. забастовки в России в большинстве своем не носили антивоенного характера и были связаны с экономическими требованиями.

Тем не менее позиция Кропоткина не получила поддержки большинства анархистов ни в эмиграции, ни в России. У оборонцев не было даже своего печатного органа на русском языке. Неприятие позиции Кропоткина во многом объяснялось важной для анархистов традицией противостояния государству и милитаризму. Отказ от нее означал отречение от анархизма. Кроме того, оборончество предполагало хотя бы временное сотрудничество с правительством Николая II, использовавшим идеи оборонцев. А это, само по себе, было неприемлемо для анархистов.

В то же время часть оборонцев поступила на службу в русскую армию или же – в армии стран Антанты. Так, К.В. Акашев, окончивший незадолго до начала Первой мировой войны Школу аэронавтики в Милане, поступил в Военно-воздушные силы Франции. После окончания авиаучилища он служил летчиком, участвуя в воздушных боях. В 1915 г. Акашев был командирован в Русскую армию, но в марте 1915 г. его арестовали на шведской границе, в городе Торнео. Просидев около 3 месяцев в тюрьмах в Улеаборге, Выборге и в Доме предварительного заключения в Петербурге, Акашев был освобожден без права службы в армии. Свои навыки он применяет, устроившись на авиазаводы Петербурга, как инженер и летчик.

Верхоустинский, в своих стихах и рассказах выступавший с патриотических позиций, в 1916 г. был мобилизован и служил в саперных частях. Вскоре, в результате отравления газом, он стал инвалидом и вернулся в Петроград.

Из-за острой нехватки врачей в армию был принят и А.М. Атабекян, занявший пост начальника госпиталя на Кавказском фронте. На этой работе много сил он отдал организации помощи мирному населению, в том числе беженцам, жертвам геноцида армянского народа в Турции. Впрочем, оборонческая позиция Атабекяна не является доказанным фактом.

В настоящее время отсутствуют исследования, в которых был бы представлен взгляд на предпосылки и перспективы развития Первой мировой войны, выраженный в работах публицистов антивоенного крыла анархистского движения. Между тем в рядах антимилитаристов, антипатриотов оказались авторы, считавшиеся в первой четверти XX в. организаторами и лидерами анархистского движения России. Прежде всего, это А.М. Аникст, В.М. Волин, А.Ю. Ге, Г.И. Гогелиа, И.С. Гроссман, А.А. Карелин, Н.И. Музиль, Л.И. Фишелев.

Мнение интернационалистов было выражено в «Манифесте о войне», подписанном 37 анархистами (в том числе – представителями российского анархизма И.С. Гроссманом, А.М. Шапиро и В.А. Шатовым). Его авторы охарактеризовали Первую мировую войну как империалистическую, отметив, что оба воюющих лагеря преследуют захватнические цели. Ответственность за ее развязывание возлагалась на капиталистов, помещиков и бюрократию. Единственный способ прекратить военные действия они видели в вооруженном восстании, перерастающем в мировую социальную революцию, устраняющую первопричины международных конфликтов – государство и капиталистические отношения.

Эту позицию разделяли и представители антивоенного крыла российского анархизма. Милитаризм и войны за передел мира они рассматривали как неотъемлемую часть политики существующих государств. Ликвидация государства и капитализма рассматривалась как единственный способ остановить войны. С этой точки зрения утверждалось, что события мировой войны подтвердили правоту анархистов, стремившихся ликвидировать государственность:
«Свирепствующая сейчас международная бойня с наглядностью подтвердила правильность анархической концепции, всегда утверждавшей, что зло вовсе не в форме Государства, а в факте его существования, как необходимого оплота буржуазного правопорядка».
Анархистские группы и периодические издания не раз высказывались в этом духе. Так, редакция газеты «Рабочее знамя» призывала ориентироваться на «насильственное прекращение войны коллективной волей трудящихся классов», вести пропаганду анархического коммунизма, создавать Интернационал рабочих организаций «на основах антигосударственности, антипатриотизма и антимилитаризма». Всеобщая стачка признавалась в редакционных статьях «Голоса труда» действенным средством борьбы против войны и милитаризма, а поражение российской армии считалось, по аналогии с событиями 1905 г., фактором развития революции.

С этой точки зрения не проводилось различий между противоборствующими военно-политическими блоками. Анархисты-интернационалисты отрицали возможность признать агрессором одно из империалистических государств, оправдывая политику других.

«Виновники налицо: Государство и Капитал, и пока эти два преступника будут жить и здравствовать, пока они не будут стерты с лица земли, будут войны, эксплуатация, угнетение, грабежи и хищническое терзание народов на клочки», – утверждал Гогелиа.

Даже имевшие место высказывания о приоритетной вине отдельных стран за развязывание Первой мировой войны делались в контексте общей интернационалистской позиции. Так, А. Ге, утверждая, что «австрийский ультиматум Сербии был редактирован не Веной, а Берлином», писал:
«Действительно, наиболее заинтересованной в исходе войны страной – и не только в ее исходе, а и в ее поспешном начале именно в настоящий момент, – является Германия. Ее стремления сводятся к двум пунктам: 1) к приобретению колоний и 2) к ослаблению морского могущества Англии и достижению собственного морского преобладания».
Он отмечал, что стремление правящих кругов Германии к скорейшему развязыванию войны было связано с желанием использовать установившееся выгодное соотношение военно-морских сил, поскольку наращивание военного флота, перевооружение армий Англии, России и Франции стремительно уменьшали ее шансы на победу в будущем. При этом Ге не отрицал завоевательных целей всех воюющих государств, как и их подготовку к нападению на вероятного противника. Он указывал лишь на неодинаковую степень их заинтересованности в развязывании вооруженной конфронтации в данный момент:
«Германия виновата отнюдь не больше остальных шакалов бюрократической или демократической окраски».
В качестве основного фактора, вызвавшего события мировой войны, анархисты-интернационалисты называли «империалистское соревнование между капиталистическими государствами», – иными словами – борьбу за рынки сбыта промышленной продукции, в том числе и передел колоний. Развернутый анализ непримиримых межгосударственных противоречий, связанных с борьбой за экономические интересы правящих классов и выразившихся в стремлении к территориальным захватам, поддержке национально-освободительных движений на территории противника, дал А. Ге, пришедший к выводу:
«Итак, европейская война ведется вовсе не за освобождение угнетенных народностей, как стараются уверить нас милитаризировавшиеся социал-шовинисты, вовсе не для защиты той или другой высокой культуры от угрожающего нашествия варваров, а ведется она за колонии и морское преобладание».
При этом Ге допускал достаточно спорное утверждение об отсутствии реально существовавших германо-российских экономических противоречий, рассматривая войну как результат сложившейся в мире системы политических альянсов и противоборства между Германской империей и Великобританией:
«Между Россией и Германией крупных противоречий не существует. Наоборот, их интересы скорее совпадают, нежели расходятся, и война между ними является результатом политической комбинации, которая противопоставила их друг другу с тем, чтобы потом еще теснее соединить».
Полемизируя с оборонцами, интернационалисты стремились опровергнуть национально-освободительную риторику, разоблачая ее как прикрытие завоевательной политики государств. Так, Гогелиа, иллюстрируя тезис о империалистическом и завоевательном характере войны, показывал в равной степени угнетенное положение национальных меньшинств воевавших государств, как и населения их колоний.

С этой точки зрения поражение российского правительства не рассматривалось большинством анархистов, как более прогрессивное явление по сравнению с поражением Германии. Весьма характерны здесь высказывания одной из сотрудниц «Набата»:
«Бороться против „прусского“ милитаризма? Против русского кровавого „царизма“? Но все милитаризмы и царизмы органически связаны между собой. Милитаризм не является чем-то обособленным, он – одна из главнейших основ всех современных государств и исчезнет лишь вместе с ними в одной общей могиле».
Интернационалисты доказывали, что основные издержки от войны ложатся на угнетенные слои населения (рабочий класс, крестьянство), в то время как буржуазия получает основную выгоду.

«И если неизбежны немногие частные банкротства, – писал один из авторов «Набата», – то […] неизбежна также сохраняющаяся и порой даже растущая „жизненность“ многих других, прежних предприятий и созидание новых, порой колоссальных, богатств, – развитых и питаемых самой войной».

Высказывавшееся некоторыми социалистами и анархистами мнение о том, что война была развязана с целью предотвратить обострение межклассовых противоречий и назревающую революцию, встретило скептические возражения. Так, А. Ге писал:
«Это – довод очень несерьезный: если бы в момент начала войны рабочий класс находился на той ступени социальности, внутренней революционной дисциплины и классовой организованности, когда социальная революция действительно может стоять перед миром, как задача завтрашнего дня, то вообще никакая война не была бы возможна».
Анализируя причины раскола рабочего и революционного движения, массового подъема шовинистических настроений, как одного из источников войны, анархисты выводили их причины и из области культуры, связывая с широким распространением националистической идеологии, насаждением «государственнического сознания».

«Результатом этого было механическое вовлечение в войну и некоторой части революционного рабочего класса, поддавшейся сентиментальному доводу об оборонительном характере войны», – писал Ге.

Так или иначе, ответственность возлагалась на социал-демократов в целом. Причиной выбора большинством социал-демократических партий шовинистической позиции считался «буржуазно-реформистский» и государственнический характер их политического курса, проводимого в жизнь на практике. Так, ссылаясь на решения Базельского конгресса II Интернационала 1912 г., авторы «Рабочего знамени» утверждали, что уже в то время перед лицом угрозы общеевропейской войны лидеры социал-демократии уклонились от решения «призвать рабочий класс к решительному, активному протесту, к действию против излюбленной ее сердцу буржуазии». Отсюда делался вывод, что руководствуясь логикой «классового сотрудничества», руководство социалистических партий в то время предполагало, «что в случае войны пойдет вместе со своей национальной буржуазией».

Истоки шовинистической позиции большинства социал-демократов анархисты-интернационалисты выводили и из марксистской идеологии. Так, А. Ге и И. Гроссман указывали, что признание необходимости существования национальных государств и тезис о высоком уровне развития производительных сил, как основном условии наступления социалистического строя, автоматически предполагают признание прогрессивного характера поддержки капиталистического «отечественного производства». Подобная логика привела социал-демократию к союзу с национальной буржуазией вплоть до защиты агрессивной внешней политики, в том числе – вступления «своего» государства в войну. Это объяснимо, утверждал Ге, поскольку в условиях капиталистического строя периодические кризисы перепроизводства делают необходимым обеспечение колониальных рынков сбыта, а следовательно – борьбу за передел колоний. В то же время патриотическая риторика Кропоткина и других анархистов-оборонцев представлялась как нечто, идущее вразрез с основополагающими принципами анархизма:
«социал-демократическое грехопадение, логически вытекая из практики классового сотрудничества, отнюдь не противоречит общей политической концепции социал-демократии, а является ее логическим продолжением и завершением; грехопадение же анархическое, идя вразрез с общеанархической концепцией, представляет собой лишь очень прискорбное частное явление, которое, не будучи для анархизма характерным, не может быть и симптоматическим».
Жестко критиковавшие социал-демократов представители интернационалистского крыла анархистов не были склонны замыкаться в собственной среде, выражая сочувствие позиции К. Либкнехта, Р. Люксембург и В. Ленина. Характерно и то обстоятельство, что Ге, анализируя развитие колониальной и империалистической политики великих держав, в своих работах ссылался на труды К. Маркса. Но были и те, кто сохранял традиционный скептицизм по отношению к социал-демократам. Так, в апреле 1915 г. на страницах изданного А. Карелиным рукописного листка «Страна полночи» один из авторов намекал на неискренность антивоенных выступлений единомышленников К. Либкнехта.

Ведущие публицисты антивоенного крыла российских анархистов, как и их единомышленники в странах Европы и Америки, выдвинули лозунг революции, призванной остановить войну.

«Освобождение трудящихся достигается не путем поражения, под правительственными знаменами, германского милитаризма, а путем народного восстания, которое опрокинет все централизованные государства и вместе с ними все милитаризмы», – утверждал один из анархистских публицистов.

«В военное, как и в мирное время, у нас только одна цель – Анархия – и только один лозунг – Революция. Этот лозунг – единственный, обеспечивающий победу дела рабочих над капиталом», – заявляла редакция «Рабочего знамени».

«На войну, на голод, на ненасытную алчность капиталистов у трудящихся есть лишь один действительный ответ – революция», – писал Волин.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Цель – Анархия, лозунг – Революция (3)

Новое сообщение ZHAN » 10 апр 2021, 13:46

Критике была подвергнута позиция, связанная с ожиданием экономического истощения воюющих государств как фактора перехода к миру. Так, Волин указывал, что обе стороны, особенно Германия, эффективно решают хозяйственные проблемы, используя методы государственного регулирования производства, распределения ресурсов и организации потребления. В силу этого экономический кризис может наступить после окончания мировой войны, как следствие сокращения объемов военно-промышленного комплекса. Предпосылками революции, полагал он, являются развитие революционного сознания трудящихся и рост антивоенных настроений, а ее средством – массовые социальные движения.

Говоря о перспективах социальной революции, анархисты предполагали, что одним из последствий войны станет разочарование трудящихся в социал-демократических партиях, дискредитированных сотрудничеством с правящими кругами. В результате наступит «отрезвление масс от навеянного им буржуазией и социал-демократией государственнического гипноза» и «перемещение народного сознания в сторону антигосударственности». Редакция «Рабочего знамени» предполагала, что последствием войны станет «начало массовой борьбы против Государства и Капитала, начало массовой борьбы за Анархию».

Однако в вопросе о характере социальной революции можно обнаружить определенные разногласия. Среди анархистов преобладала точка зрения о немедленном воплощении в жизнь анархо-коммунистической общественной модели. Так, Музиль утверждал, что уже в ходе ближайшей революции необходимы «разрушение всех учреждений, составляющих настоящий буржуазный порядок», а также «создание самостоятельной и вольной организации освобожденных масс на место разрушенного государственного строя». Одна из сотрудниц «Набата» конкретизировала эту позицию, предполагая, что социальная революция завершится созданием
«Трудового Союза (Конфедерации) Народов Европы на основах анархического коммунизма, […] к которой постепенно примкнули бы подобные же Конфедерации других континентов, чтобы слиться в одну общую Трудовую Конфедерацию Человечества без границ между народностями».
В том же духе высказывалась редакция «Рабочего знамени»:
«Анархия – наша цель, Революция – наш лозунг. С этим единственным лозунгом должны мы идти в народные массы, его должны мы нести и в войска».
Свой анализ перспектив социальной революции предложил и В. Волин, полагавший, что неизбежным последствием ее победы в нескольких или одной из воюющих стран станет революционная война против империалистических государств.

«Прежде всего, и скорее – революция, а затем или заодно с тем – революционная освободительная война против всех видов насилия и против всех его носителей, русских, немецких и иных», – писал он.

Волин фактически предугадал, в самых общих чертах, ход событий в 1917–1918 гг. в России и Германии. Оценивая ситуацию осени 1915 г. и проводя аналогию с событиями русско-японской войны, он указывал на поражения, как обстоятельства, благоприятные для развития социального недовольства, а как следствие – и массового революционного движения.
«Россия в настоящее время терпит, по-видимому, окончательное и решительное поражение, и […] в связи с таковым, внутри страны растет недовольство, начинается брожение, напоминающее по своему характеру, „смутное время“ 1904-[19]05 годов. Пусть ужас охватывает при мысли о той цене, какую платит русский народ истории за счастье быть еще раз побитым в войне… Поражения и их последствия могут, должны дать новый толчок русской революции… И на этот раз, если только революция начнется, она будет иметь серьезные шансы на успех».
Возможность аналогичного развития событий он рассматривал и в отношении Англии и Франции, полагая, что все же победа Германии вызовет рост милитаристских и империалистических тенденций в ее внутренней и внешней политике. В силу этого, после поражения России и начала революции, исторически необходимым становится военное поражение Германской империи, ведущее, в свою очередь, к революционному взрыву на ее территории.

Описывая в этом контексте перспективы революционных процессов, Волин выражал надежды, что затем империалистическая война превратится в социально-освободительную и антиимпериалистическую, вызвав революционную волну во всех воюющих странах. Россия, таким образом, рассматривалась как потенциальный очаг мировой анархической революции. Анархисты, полагал Волин, в этой войне должны были придерживаться своих традиционных лозунгов и целей, стремясь к наиболее полному воплощению в жизнь идеалов анархического коммунизма:
«революция и борьба революционного народа со всеми видами господства и насилия, вплоть до возможного максимума достижений».
Вместе с тем события Первой мировой войны заставили ряд анархистских публицистов изменить взгляд на перспективу социальных преобразований. Неспособность рабочих организаций предотвратить мировую войну, бессилие революционного синдикализма делали актуальными изменения в постановке целей, стратегии и тактике этого движения. Так, Гогелия и Ге пришли к отрицанию организационной роли профсоюзов в формировании анархо-коммунистических отношений. Поскольку профсоюз вырастает из реалий классового капиталистического строя, он должен прекратить свое существование в процессе социальной революции. Функции организаторов производства на коммунистических началах должны принадлежать новым структурам, которые возникнут уже в период революционных перемен.

«Синдикат, прежде всего орган борьбы с капиталистическим строем в рамках капиталистического же строя; синдикат […] есть порождение капитализма; это два явления, связанные между собою как причина и следствие, – исчезает причина, должно исчезнуть и следствие», – писал Гогелия.

За массовыми революционно-синдикалистскими профсоюзами он оставлял лишь роль среды для пропаганды анархистских идей, «в которой неустанная сознательная пропаганда вырабатывает сознательных борцов за лучшее будущее». Отмечая вырождение анархистского руководства ВКТ в профсоюзную бюрократию, Гогелия пришел к выводу о несовместимости занятия руководящих постов в синдикатах с взглядами анархиста. Он полагал, что анархисты должны оставаться лишь рядовыми активистами.

Ге заявил, что синдикат вообще не может играть роли организации для борьбы с капиталистическим строем, поскольку он ведет борьбу «лишь с отдельными предпринимателями в узких рамках своей профессии». Отрицал он и ведущую роль рабочего класса в социальной революции, которая совершается не рабочими, «а более широкой категорией – народом». В итоге Ге пришел к выводу, что борьба с капиталистическим строем есть борьба политическая и поэтому «синдикатами вестись не может, ибо синдикаты – организация не политическая, а экономическая».

И. Гроссман, не отрицая выводов о роли синдикатов, сделанных Гогелией, выступал за создание в профсоюзах «активной оппозиции», на основе которой должны быть созданы анархические синдикаты.

Позиция этих авторов, получивших наименование «критических синдикалистов», вызвала острую критику со стороны «Голоса труда», от имени которого выступили Фишелев и Волин. Именно Лев Фишелев в статье «О революционном синдикализме» обосновал необходимость полного слияния анархистского движения с революционно-синдикалистскими профсоюзами, рассматривая последние как магистральное направление деятельности анархистов.

«В то время как старая школа настойчиво отграничивает анархизм от революционного синдикализма (понимая последний термин не только как мировоззрение, но и как формулу рабочего движения), мы, анархо-синдикалисты, видим в революционно-синдикалистском движении или, точнее говоря, в организованном экономическом движении, отвергающем парламентскую технику и принявшем в качестве основания своей тактики прямое действие, – ту единственную силу, которая одна может осуществить социальную революцию в более или менее ярко выраженном анархическом, антигосударственном направлении», – писал Фишелев.

Он утверждал, что «рычагом социального переворота являются революционные, автономные и беспартийные организации на экономической основе», революционный синдикализм же является единственной стратегией борьбы, которая может привести к установлению анархического коммунизма. Вместе с тем Фишелев считал, что синдикат, как организация, объединяющая пролетариат, должна оставаться формально беспартийной.

Авторы «Голоса труда» отрицали необходимость отдельной от синдикатов политической организации анархистов. Так, Волин полагал, что в случае сохранения чисто анархистской «партии» вне профсоюза, анархизм останется учением «чисто идейных кружков и групп», занимающихся пропагандой идеала. Для того чтобы создать широкую социальную базу, анархисты должны сделать своей единственной организацией профсоюзы, отказавшись от такой организационной формы, как группа и федерация: «наши организации – массовые революционные союзы рабочих и крестьян, построенные на основе их экономические интересов». В этом и заключалось новаторство идей Волина и Фишелева по отношению к предшествующей анархо-синдикалистской теоретической традиции в России.

В отношении «беспартийности» синдикатов позиция некоторых анархо-синдикалистов отличалась от точки зрения Волина и Фишелева. Так А. Аникст писал о том, что успешная анархистская социальная революция возможна лишь в том случае, если революционно-синдикалистские организации будут «проводить анархические принципы классовой борьбы», а большинство их членов примет идеи анархо-коммунизма. Термину «анархо-синдикализм» Аникст дал определение как «рабочий анархо-коммунизм». Это означало, что профсоюзы должны были официально признать в качестве цели своей борьбы анархо-коммунистический строй, а ее средством – выступления рабочих на основе борьбы за собственные социально-экономические интересы. Аникст, хотя и признавал необходимость вступления всех анархистов в революционно-синдикалистские профсоюзы, но допускал возможность их раскола в случае невозможности перехода на анархо-синдикалистские позиции.

В 1915–1916 гг. Фишелев сформулировал, в завершенном варианте, свою концепцию переходного этапа на пути к анархическому коммунизму. Необходимость данного этапа он связывал с недостаточно широким распространением анархистских идей среди рабочих и крестьянства.

«Осуществлению коммунистического анархизма, – полагал Фишелев, – должен предшествовать период федералистическо-синдикалистской реорганизации общества». Его началом станут одновременный захват предприятий федерацией синдикатов и «коммуналистический переворот» (городские восстания наподобие Парижской коммуны). Руководство экономикой в странах, охваченных революцией, перейдет в руки «федерации профессиональных союзов», осуществляющих «диктатуру пролетариата». «Государственный элемент» сохранится, но государство, лишенное «главной исторической функции – защиты капиталистической и крупно-землевладельческой собственности», сохранит лишь задачу «политического объединения граждан». Оно будет существовать в форме «самого широкого политического федерализма» – «европейской федерации вольных городов и вольных общин, которая, – хотя еще далеко не является отрицанием принципов государства и политической формы общежития, – во всяком случае стремится к разрушению современных централистических государственных форм».

Дальнейшие преобразования, связанные с переходом «к полному проведению коммунистических принципов в экономических отношениях», должны были привести к вытеснению государственных элементов. Прогнозируя приближение революции в России, Фишелев указывал, что в условиях отсутствия массовых профсоюзов, как и в 1905 г., центром организации сил пролетариата станут Советы рабочих депутатов, организованные в революционно-синдикалистском духе. Взяв в свои руки как организацию производства и потребления, так и политическую власть, Советы начнут перестройку общества на анархо-коммунистических началах.

Предполагалось, что организующей силой международной анархистской социальной революции станет новый, «революционный Рабочий Интернационал», основанный на анархо-коммунистической программе и тактических принципах синдикализма, синтезе антикапиталистических и анархистских идей.

Вместе с тем публицисты антивоенного крыла анархистов проявляли интерес к культурно-политическим факторам революции. Так, И. Гроссман полагал, что события Первой мировой войны поставили задачей более подробное изучение психологии масс, без которого в будущем невозможно будет успешно решить вопрос о средствах и методах социально-политической борьбы.

Анархисты не исключали вариант исхода войны, связанный с победой одной из воюющих коалиций. Так, Ге в полемике с одним из анархистов-оборонцев предрекал в случае победы одной из сторон всплеск милитаризма и торжество реваншистско-шовинистических идей, ведущие к новым войнам:
«сейчас уже с достаточной ясностью определилось, что если эта война окончится по воле ведущих ее государств, то не умрет ни идея реванша, ни хищническая империалистская политика, ни милитаризм. Наоборот, все эти прелести расцветут в еще большей мере, – в такой, какая никому из нас никогда и не снилась».
Расцвет реваншистских настроений, на почве которых в потерпевшей поражение Германии пришли к власти нацисты, подтвердил справедливость этих выводов.

Среди идеологов антивоенного крыла анархистов получили распространение идеи космополитизма, предполагавшие постепенное превращение человечества в единый культурный организм при отмирании национальных различий. Основным препятствием этому процессу считалось существование государства и капиталистических отношений. Наиболее последовательно обоснование этих идей представил А. Ге. Патриотизм рассматривался как разновидность националистической идеологии, содержанием которой является «преимущественная любовь к своему Государству, как к высшей социальной и материальной ценности, в сохранении которой заинтересованы одинаково все граждане». Этому мировоззрению противопоставлялась идеология «рабочего интернационализма», содержанием которой являлись идеи о непримиримости интересов рабочих и буржуазии и космополитическое «солидарное стремление к уничтожению всех без исключения отечеств».

По мнению Ге, патриотическая позиция социалистов являлась логическим следствием признания ими права наций на самоопределение. Более того, касаясь вопроса о взгляде социал-демократов на целостность государственных границ, защиту независимости национальных государств, он определял их позицию как националистическую:
«Но как только речь заходит о внешней политике, о вопросах общегосударственного значения, об общенациональных ценностях, о спасении своей национальной культуры и своего национального производства, – социал-демократия совершенно сливается с буржуазным государством, становится националистичной».
В идеологии национальных движений Ге видел потенциально шовинистические элементы:
«Они никогда не стремятся к коренному перевороту социальных отношений, никогда не ставят себе антикапиталистических, антигосударственных целей; наоборот, они стоят на капиталистической и государственной точке зрения. […] Всякое национальное движение заключает в себе потенциальные элементы для того, чтобы со временем стать националистическим».
Он полагал, что сама основа существования этнических культур исчезает, уступая место процессам «интернационализации всех культурных ценностей и культурной ассимиляции всех цивилизованных народов». На основе «постоянного взаимодействия […] первоначально различных национальных культур, из общения между собой различных народов, переносивших друг другу свои обычаи, свою религию и литературу, свои знания и технику», проходит процесс формирования единой общемировой культурной общности, который можно считать «в основных чертах почти завершенным». Большое внимание при анализе процессов «интернационализации» Ге уделял развитию средств связи и путей сообщения (железных дорог, трансокеанских плаваний, почтово-телеграфных линий). Основной фактор, препятствующий широкому культурному синтезу как средству преодоления националистических настроений в обществе, он видел в неравномерном доступе различных слоев населения к достижениям современной культуры, используемым правящими кругами в интересах укрепления капиталистического строя.

В качестве альтернативы Ге предлагал противопоставить национализму «эгалитарную культуру», цель которой –
«освобождение всех культурных ценностей от цепей капитализма, обобществление и культурный расцвет всех народов в условиях свободного коммунистического общежития».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 61103
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

След.

Вернуться в Революция и гражданская война в России

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron