Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, своих регионах. Здесь каждый вправе мнить себя пупом Земли!

Меценат

Сведения о древних знаменитостях дошедшие до нас

Меценат

Новое сообщение ZHAN » 12 май 2020, 16:32

Сентябрь 746 года от основания города Рима. Кроваво-красное солнце неумолимо клонится к закату. В густой синеве сентябрьского неба медленно гаснут его лучи. Утомленную дневной жарой столицу римлян окутывают вечерние сумерки. В садах, раскинувшихся вокруг великолепного дворца на Эсквилинском холме, тихо журчат фонтаны и мелодично стрекочут цикады. Сюда почти не долетают звуки города, не слышно шума ремесленных мастерских, воплей торговцев и криков детворы. В огромном атриуме отделанного каррарским мрамором дворца стоит усыпанное лепестками роз и увитое гирляндами цветов высокое погребальное ложе, украшенное резной слоновой костью. В воздухе разлит сильный аромат восточных благовоний, струящийся от многочисленных бронзовых курильниц, расставленных вокруг.
Изображение

У ложа сгрудились громко рыдающие домашние рабы, вольноотпущенники, дальние родственники покойного и нанятые по такому случаю плакальщицы. Неподалеку от них стоит пожилой, низенький, толстый человек с лысиной, обрамленной венчиком седых волос. Это знаменитый римский поэт Гораций. Он содрогается от беззвучных рыданий, размазывает по лицу слезы и безуспешно пытается вырваться из рук рабов, заботливо поддерживающих его с двух сторон.

На погребальном ложе покоится пожилой, убеленный сединами, немного полноватый человек. Он облачен в белоснежную тогу, а руки его унизаны многочисленными драгоценными перстнями. Лицо покойного хранит отпечаток безмятежности и одухотворенности; может даже показаться, что он доволен своей кончиной.

Семь дней спустя после смерти друзья и родственники по знаку либитинариев подходят к ложу с набальзамированным телом усопшего, поднимают его и выносят на улицу. Похоронная процессия медленно отправляется в путь. Возглавляет ее группа музыкантов — трубачей и флейтистов, издающих печальные и заунывные мелодии. Далее следуют плакальщицы, громко рыдающие и вопящие на всю округу, мимы и танцоры, изображающие сценки из жизни умершего. За ними двигаются клиенты в масках предков покойного. Масок очень много, и все они исполнены с величайшим искусством. Наконец следуют носилки с погребальным ложем, которые несут ближайшие друзья умершего. За носилками шествуют родственники и знакомые покойного в траурной черной одежде, многочисленные вольноотпущенники, а за ними высшие должностные лица и сенаторы. Замыкает шествие огромная толпа простых людей и зевак. Вдоль всей процессии, по обычаю, медленно двигаются рабы с горящими еловыми факелами в руках.

Достигнув форума, похоронная процессия останавливается у подножия ростр. Носилки с покойным устанавливают на помосте, специально сооруженном по такому случаю, а вокруг располагаются клиенты в масках предков. Затем на трибуну восходит император Август и как единственный наследник произносит похвальную речь в честь покойного, в которой упоминает не только все его многочисленные заслуги перед государством, но и славные деяния его предков. Будучи великим понтификом, император не имеет права смотреть на мертвое тело, и поэтому погребальное ложе скрыто от него широким занавесом. Такова проза жизни. Самый могущественный человек Рима даже не может бросить последний взгляд на тело своего ближайшего друга!

После окончания церемонии процессия отправляется в обратный путь на Эсквилинский холм. Здесь уже сложен высокий погребальный костер в виде жертвенника, украшенный гирляндами, кипарисовыми ветвями, дорогими тканями и коврами, а также подготовлена роскошная мраморная гробница. Несмотря на запрещение погребать покойников в черте города, для умершего сделано исключение ввиду его выдающихся заслуг перед Римским государством.

Наконец процессия достигает своей цели, и ложе с покойным осторожно помещают на высокий погребальный костер. Тело его предварительно поливают различными благовониями, осыпают ладаном и нардом, кладут рядом с ним дорогие для него при жизни предметы, производят необходимые жертвоприношения подземным богам. Стенающая толпа бросает на костер всевозможного рода дары: кольца, браслеты, венки. Затем к костру подходит поэт Гораций с факелом и, по обычаю, отвернув в сторону свое лицо, поджигает костер. Пламя с ревом устремляется к небу. Вокруг раздаются стенания и вопли, сопровождающиеся скорбными звуками флейт и труб. Пока костер пожирает погребальное ложе и тело покойного, небо темнеет и хмурится, и, наконец, спустя некоторое время, когда костер уже начинает угасать, раздается первый удар грома и на землю обрушивается сильнейший ливень. Кажется, что сама природа скорбит по умершему…

[К сожалению, до сих пор неизвестно, как именно провожали Мецената в последний путь. Данное выше описание похорон является приблизительной реконструкцией.]

Кого же так пышно провожали в последний путь в сентябре 746 года от основания города, или в сентябре 8 года до н. э. по нашему счету?

Имя этого человека — Гай Цильний Меценат.

Пройдет столетие, и знаменитый римский поэт-эпиграмматист Марциал, обращаясь к одному из своих современников, воскликнет:

Ежели дедовский век современности так уступает
И при владыке своем так разрастается Рим,
Ты удивлен, что ни в ком нет искры священной Марона
И не способен никто мощно о войнах трубить.
Будь Меценаты у нас, появились бы, Флакк, и Мароны:
Ты б и на поле своем встретить Вергилия мог.


Вергилий Марон, как, впрочем, и Гораций и Проперций были величайшими поэтами своего времени. Но лишь благодаря материальной поддержке со стороны Мецената они смогли посвятить всю свою жизнь поэтическому творчеству. Как бы мы сейчас сказали, Меценат был «спонсором» практически всех известных поэтов своего времени, и без него, очевидно, не наступила бы эпоха расцвета древнеримской поэзии, ее подлинный золотой век.

Биография Мецената до сих пор, спустя более двух тысячелетий, все еще окутана таинственным покровом неизвестности. Очень мало мы знаем о его предках, семье, его личной жизни и политической деятельности. По крупицам приходится собирать сведения о нем, разбросанные по многочисленным страницам сочинений античных писателей.

Но имя Мецената известно каждому. Уже спустя столетие после его смерти оно стало нарицательным. До сих пор слово «меценат» обозначает человека, бескорыстно оказывающего материальную помощь и поддержку людям искусства и культуры.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Меценат. Детство, отрочество

Новое сообщение ZHAN » 13 май 2020, 14:32

Этрусский город Арретий (современный Ареццо) раскинулся на живописных холмах близ соединения долин рек Кианы и Арно. В глубокой древности он контролировал проход к Фьезоле и Падуанской Этрурии [Робер Ж.-Н. Этруски. М., 2007. По некоторым данным, древнейшее этрусское поселение появилось на месте Арретия еще в IX веке до н. э.].
Изображение

Город был основан приблизительно в VI веке до н. э. и долгое время являлся одним из самых богатых и мощных центров этрусского содружества («Двенадцатиградия»), Своего процветания он достиг благодаря торговле с другими городами Центральной Италии, а также крупному ремесленному производству. Арретий особенно прославился как центр гончарного и бронзолитейного дела. Арретинская тонкостенная керамика славилась по всему Средиземноморью. Бронзовые изделия также пользовались большим спросом. Среди найденных при археологических раскопках памятников этрусского искусства следует выделить замечательную бронзовую статую Минервы и знаменитую фигуру Химеры. От античного периода сохранились развалины этрусских крепостных стен, римского амфитеатра (II век н. э.), использовавшегося, очевидно, для демонстрации гладиаторских боев, а также остатки нескольких храмов, небольшого театра, терм (бань) и этрусского некрополя.

Основатели Арретия этруски, или тиррены, как их называли греки, — один из самых необычных и загадочных народов древней Италии. Пожалуй, лучше всего о них написал древнегреческий историк Диодор Сицилийский:
«…в древности они, прославившись своим мужеством, покорили огромную страну и основали много значительных городов. Равным образом достигнув могущества благодаря своим боевым кораблям, они установили господство на морях, почему омывающее Италию море и стали называть Тирренским, а усовершенствуя сухопутные силы, изобрели в высшей степени полезную на войне боевую трубу, которая получила от них название «тирренской», кроме того, изобрели звания для полководцев, должность сопровождающих полководцев ликторов, кресло из слоновой кости и тогу с пурпурной каймой, а для домов изобрели круговые портики, весьма полезные для избавления от сутолоки прислуживающей черни: большинство из этих изобретений заимствовали римляне и, усовершенствовав их, приспособили для нужд своего государства. Кроме того, тиррены разработали письменность, учение о природе и учение о богах, и более всех народов разработали наблюдение за молниями. Поэтому до сих пор римляне, установившие свое господство почти во всем мире, восхищаются этими мужами и обращаются к ним как к толкователям Зевсовых знамений, являемых молниями. Обитая в необычайно плодородной стране, они обрабатывают землю и получают обильные урожаи, достаточные не только для того, чтобы прокормиться, но и чтобы вести роскошный и изнеженный образ жизни. Два раза в день они накрывают богатый стол, пользуясь всем, что необходимо для изысканных удовольствий, приготовив разукрашенные покрывала и множество всевозможных серебряных сосудов, а также немалое число домашних слуг, из которых одни замечательны пригожим видом, а другие — одеждами более роскошными, чем те, которые подобает носить рабам. Разного рода особые жилища имеют среди них не только прислужники, но и большинство свободных. Вообще же, поскольку тиррены утратили воинский дух, к которому ревностно стремились в древности, и проводят жизнь за вином и в недостойной мужей изнеженности, то вполне закономерно, что они утратили и славу, добытую в войнах отцами. Появлению у них роскоши в немалой степени способствовали и замечательные условия их страны, поскольку, живя на земле, которая приносит всевозможные урожаи и необычайно плодородна, они получают в изобилии самые разные плоды».
[Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. V.]

История Арретия богата событиями. После длительного периода процветания город в конце IV века до н. э. попал в орбиту римского влияния. Во время Второй Пунической войны Арретий сыграл важную роль в снабжении римских легионов, готовившихся вторгнуться в Африку. Так, по сведениям историка Тита Ливия, город поставил римлянам
«три тысячи щитов и столько же шлемов, копья, галльские дротики, длинные копья — всего пятьдесят тысяч предметов, каждого вида оружия поровну, — а также топоры, заступы, косы, корзины, ручные мельницы, сколько этого нужно для сорока военных судов; сто двадцать тысяч модиев пшеницы и дорожных денег десятникам и гребцам».
[Тит Ливий. XXVIII.]

Это очень важное свидетельство, указывающее на то, что Арретий и в конце III века до н. э. продолжал оставаться крупным центром ремесленного производства. Со II века до н. э. началась постепенная романизация местного этрусского населения. Пережив разорительные гражданские войны в первой половине I века до н. э. и приняв несколько волн римских колонистов, Арретий во второй половине века превратился в один из крупнейших городов Италии и стал надежнейшей опорой римской власти в регионе.

Вот в этом-то древнем и славном этрусском городе родился и вырос Гай Цильний Меценат (Gajus Cilnius Maecenas). «Гай» — это обычное римское личное имя (ргаепотеп). «Цильний» (nomen) — указывает на происхождение из могущественного рода Цильниев по материнской линии [Для этрусков было характерно вести свой род по материнской линии]. «Меценат» — это не семейное прозвище (cognomen), как обычно было принято у римлян, а также указание (nomen) на происхождение из рода, в данном случае из рода Меценатов по отцовской линии.

Семья Цильниев была самой знатной и богатой в Арретии. Источником ее богатства служили плодородные земли, окружавшие город. Древний род Цильниев восходил к этрусским царям (лукумонам) и некогда управлял Арретием. Римский историк Тит Ливий писал, что в 302 году [Здесь и далее все годы приводятся до нашей эры, кроме особо оговоренных случаев]
«восстала Этрурия, возбужденная мятежом арретинцев, которые взялись за оружие, чтобы изгнать могущественный род Цильниев из зависти к их богатству»
[Тит Ливий. X.]

Недаром Август в одном из своих писем в шутку назвал Мецената «лазерпиций (очень дорогая приправа) арретинский» и «смарагд Цильниев» [Макробий. Сатурналии. II].

О родне Мецената по отцовской линии мы почти ничего не знаем. Известно лишь, что дедом нашего Мецената был всадник Гай Меценат, который в 91 году выступал в Риме против народного трибуна Марка Друза и о котором в связи с этим упоминает знаменитый оратор Марк Туллий Цицерон в своей речи «В защиту Авла Клуенция Габита». Цицерон особо подчеркнул скромность деда Мецената и его приверженность всадническому сословию. Отец же Мецената, Луций Меценат, известен лишь тем, что в начальный период гражданской войны вместе с сыном перешел на сторону Октавиана, будущего императора Августа. О том, что Луций Меценат действительно был отцом Гая Мецената, свидетельствует надпись на мраморном постаменте с Афинского акрополя: «Народ (статую) Гая Мецената, сына Луция, (поставил) [Афине посвятил?]».

Меценат появился на свет 13 апреля [Гораций. Оды. IV], но год его рождения, к сожалению, неизвестен. Скорее всего, Меценат, как и блистательный Марк Випсаний Агриппа, был почти ровесником Октавиана, старше его не более чем на два-три года. Если это так, то год рождения Мецената приходится, вероятно, на 65 год [Зарубежные исследователи предполагают, что Меценат родился между 74 и 64 годами до н. э.].

У этрусков, как и у римлян, при рождении ребенка не было принято пользоваться услугами врачей. Считалось, что повитухи в этом деле намного искуснее. По римскому обычаю (об этрусских обычаях сведений почти не сохранилось, но вряд ли они так уж сильно отличались от римских) после родов младенца клали у ног отца, который символически поднимал ребенка с земли и тем самым как бы принимал его в семью. Спустя девять дней следовали очистительные жертвы богам и, наконец, младенцу давали имя. По такому случаю в богатые дома приглашались ближайшие родственники и гости, которые дарили новорожденному амулеты, защищающие от злых духов, и первые игрушки. Устраивалось и небольшое пиршество. Забота о младенце возлагалась на его мать или рабыню-кормилицу. В богатых семьях мать редко заботилась о ребенке и весь груз ответственности ложился исключительно на кормилицу. К подрастающим мальчикам приставляли нескольких рабов-«педагогов», которые опекали своих питомцев, повсюду сопровождали их, учили хорошим манерам и нередко наказывали за непослушание.

Как же выглядел Арретий во времена детства и юности Мецената?

Это был довольно крупный город, окруженный мощными крепостными стенами. Частные дома преобладали, а вот многоквартирных домов типа инсул (insula) было мало. Город прорезали прямые улицы, пересекавшиеся под прямыми углами. Их ширина составляла не более десяти метров; почти все они были вымощены каменными плитами, имели тротуары и сточные канавы. Причем ширина тротуаров колебалась от одного до двух метров, и они часто были значительно приподняты над мостовой, чтобы прохожие в непогоду не замочили ноги. В городе имелся водопровод, который снабжал не только общественные источники и фонтаны, но и частные дома.

Как и в других италийских городах, центром общественной жизни был форум — центральная площадь, на которой находились основные общественные здания и храмы. Здесь обычно заседал городской совет, проводились выборы городских магистратов, совершались официальные жертвоприношения, разбирались судебные дела, заключались сделки и, конечно, велась бурная торговля. Летом здесь было очень жарко, тесно и пыльно, а в ненастную погоду — грязно и неуютно. От непогоды и жары можно было найти спасение в окружавших форум портиках.

Интересной особенностью древних италийских форумов было обилие статуй великих людей и героев, а также отличившихся граждан города. На форуме в Арретии стояли почти те же статуи, что и на форуме Рима, а элегии, вырезанные на мраморных пьедесталах, воспевали подвиги не этрусских царей, а героев Рима — Ромула, Фабия Кунктатора и Эмилия Павла.

Однако основную роль на арретинском форуме все же играла торговля. Чем только здесь не торговали! И зерном, и тканями, и овощами, и фруктами, и сладостями, и вином, и мясом, и рыбой. Здесь же сидели менялы, ювелиры, медники, башмачники, торговцы готовыми кушаньями, варившие их в котлах. Здесь же прогуливались люди, завязывались знакомства, назначались свидания. Было очень шумно: кричали и бегали дети, а из портиков, где нередко устраивались начальные школы, доносилась брань учителей. Надо сказать, что такие школы имелись в каждом, даже самом захолустном городке. Они были исключительно частными, и открывали их обычно люди по своему желанию, без какой-либо регламентации со стороны государства. Античность не знала дипломов об образовании и судила о людях по наличию подлинных знаний. Учились в таких школах обычно дети из небогатых семей.

Нам неизвестно, как проходило детство Мецената, но очевидно, что оно мало отличалось от детства других римских детей из богатых семей, да и не только из богатых. Свое детство почти все дети того времени проводили в различных нехитрых играх и развлечениях, ну и, конечно, им приходилось учиться. Мальчишки охотно играли в кости, в орехи, в мяч, который перебрасывали друг другу или бросали о стену, в кубарь (небольшой деревянный конус, обычно из букса), который вертели на земле с помощью специального ремня. Вот как описывал игру в кубарь поэт Вергилий:

Так от ударов бича кубарь бежит и кружится,
Если дети его на дворе запускают просторном;
Букс, гонимый ремнем, по дуге широкой несется,
И, позабыв за игрой обо всем, глядит и дивится
Дружно проворству его толпа простодушных мальчишек,
Пуще стараясь взбодрить кубарь ударами.

[Вергилий. Энеида. VII.]

Играли также в войну, в суд, в гладиаторов, в цирковых возниц, в прятки, в чет или нечет, орел или решку, бегали взапуски, строили дворцы из песка, скакали на палочках, изображавших лошадей, и, конечно, мучили животных: привязывали к хвостам домашних животных разные предметы, запрягали мышей в маленькие повозки, ловили лягушат, держали птиц в клетках. Не забывали и проказничать. Так, если мальчишки хотели посмеяться над кем-либо, то они старались потихоньку привязать своей жертве сзади хвост или же, чтобы намекнуть обидчику, что он сильно смахивает на осла, приставляли обе ладони к своим ушам и тихонько ими помахивали.

С семилетнего возраста начиналось обучение мальчиков. В знатных семьях уже с малых лет они знакомились с древними родовыми традициями; им рассказывали о великих деяниях предков, восковые маски которых хранились в специальном шкафу и были перед глазами каждый день. Отец показывал своим сыновьям, как ездить верхом, как обращаться с оружием, иногда лично учил читать, писать и считать. Мальчики из богатых семей, в отличие от других детей, получали начальное образование дома, и для них нанимали или покупали хороших учителей. Безусловно, и Меценат как отпрыск царского рода не посещал начальную школу для бедных, а учился дома у своего персонального учителя.

Образование детей бедняков ограничивалось начальной школой. Дети из состоятельных семей, напротив, продолжали учиться дальше и в 12–13 лет отправлялись в специальные грамматические школы. Здесь они углубляли свои знания латинского и греческого языков, читали и толковали произведения знаменитых греческих и латинских прозаиков и поэтов.

В 15–16 лет мальчик надевал белую мужскую тогу и становился полноправным членом общества. Он снимал с себя защитный амулет, подаренный ему в младенчестве, и вешал его в качестве жертвы около изображения ларов — божеств, охраняющих дом. Затем мальчик вместе с родителями отправлялся в храм для того, чтобы принести благодарственные жертвы богам. После этого отпрыски знатных родов обычно начинали военную службу или полностью отдавались политической карьере, поступая в школу какого-нибудь известного ритора.

В школе ритора юноши обучались ораторскому искусству и готовились к политической или судебной деятельности. Это был своего рода «университет» того времени, и обучение в такой школе стоило очень дорого. Ученики читали произведения знаменитых ораторов, усваивали специальные ораторские приемы, сочиняли речи на заданные темы, декламировали их перед соучениками. Учился ли Меценат в такой школе? Весьма вероятно, поскольку его собственные произведения указывают на его знакомство с лучшими образцами греческой и латинской литературы.

Как и его дед и отец, Меценат по социальному положению был всадником и оставался им до самой смерти. Всадническое сословие занимало среднее положение между сенаторами и простыми гражданами (плебсом). Изначально всадники составляли основу римской кавалерии; позднее именно из них формировался офицерский костяк армии. В качестве отличительного знака они носили на пальце золотое кольцо и имели на тунике узкую пурпурную полосу. Всадники часто были весьма зажиточны, поскольку занимались в основном финансовыми делами: государственными подрядами и откупами, сбором податей, арендой казенных земель, банковским делом и торговлей. Соответственно, становится понятно происхождение фантастического богатства Мецената, которое он частично получил по наследству, а частично приобрел во время гражданских войн.

Ни для кого не было секретом, что Меценат, будучи всадником, происходил, как уже говорилось, из рода этрусских царей-лукумонов, правивших некогда в Арретии и, очевидно, имевших не только значительные богатства, но и серьезные связи, прежде всего, с римской политической элитой. Известно также, что Меценат был приписан в Риме к Помптинской (Pomptina) сельской трибе, в которую и входил Арретий.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Меценат. Политическая обстановка в юности

Новое сообщение ZHAN » 14 май 2020, 13:03

Юноше из такой родовитой, царской семьи явно были предначертаны прямая дорога в Рим и блестящая политическая карьера. Но неумолимая судьба решила по-иному. Детство и юность Мецената пришлись на грозные годы, когда Римская республика [Республика (Римская республика) (res publica — общее дело) — правовое понятие. Рассматривается как совокупность интересов и прав всего римского народа. В период позднего Средневековья стало отождествляться с понятием «государство». В научной литературе под термином «Республика» подразумевается определенная историческая эпоха существования Древнеримского государства (510/509 — 30/27 год до н. э.), когда его строй совмещал в себе черты аристократии и олигархии] агонизировала, и гражданские войны, свидетелем которых он, безусловно, был, наложили серьезный отпечаток на всё его мировоззрение.

Что же происходило с Римом в первой половине I века до н. э.? :unknown:

В то время Рим представлял собой огромное, непомерно разросшееся государство, включавшее в себя множество провинций [Провинция — завоеванная и подчиненная Риму область, находящаяся вне Италии и управляющаяся римскими наместниками].

Власть официально принадлежала римскому народу (квиритам), управляли которым, во-первых, сенат [Сенат — совет старейшин, высший орган государственной власти в Древнем Риме. В состав сената входили (пожизненно) все бывшие магистраты. Во главе сената стоял самый старый и уважаемый сенатор (принцепс). Сенат имел достаточно широкие полномочия: утверждал законы и результаты выборов, следил за деятельностью магистратов, решал важнейшие вопросы внешней и внутренней политики, контролировал государственные финансы и религиозную деятельность. Численность римского сената в разное время колебалась], состоявший из бывших магистратов и нобилей [Нобили (нобилитет) — представители правящего слоя римской знати, включавшего в себя родовитые и богатые патрицианские и плебейские семьи, в числе предков которых были высшие магистраты. Патриции — представители римской родовой земледельческой аристократии, предки которой некогда составляли царский сенат. Принадлежать к патрициям можно было только по праву рождения или же путем усыновления] (аристократов),

во-вторых, народное собрание, объединявшее всех римских граждан, и,

в-третьих, магистраты, главными из которых были два консула [Консул — высшее должностное лицо Римской республики. Всего было два консула, которых избирало народное собрание сроком на один год. Консулы обладали высшей военной и гражданской властью (империем), созывали сенат и народное собрание, председательствовали в них; в период войны командовали армиями. Должность консула не мог занимать человек моложе сорока лет. Сложив свои полномочия по окончании срока должности, консул получал звание проконсула и право управлять одной из римских провинций. Знаки власти консула: тога с широкой пурпурной каймой, курульное кресло из слоновой кости. Каждого консула в качестве охраны сопровождали 12 служителей (ликторов) с фасциями (связанными пучками прутьями с воткнутыми в них топориками). В соответствии с римской системой летоисчисления годы обозначались по именам консулов текущего года], избиравшиеся ежегодно.

Экономическое процветание Римской республики обеспечивали многочисленные рабы, трудившиеся во всех сферах производства. Серьезной проблемой являлось обезземеливание и, соответственно, обеднение свободного крестьянства, выходцы из которого устремлялись в города и пополняли собой городской плебс, требовавший только одного: «Хлеба и зрелищ!»

В 65 году подходила к концу третья кровопролитная война с понтийским царем Митридатом VI Евпатором, и главнокомандующий римскими войсками Гней Помпей Магн находился в зените своей славы. В результате его побед большая часть Малой Азии перешла под власть Рима; Селевкидское царство было официально упразднено и в 64 году превратилось в римскую провинцию.

В Риме же в это самое время нарастала острая политическая борьба между различными группировками. Луций Сергий Каталина, бывший соратник диктатора [Диктатор — высшее должностное лицо с чрезвычайными полномочиями, назначавшееся на срок не более шести месяцев. Назначался консулами по предложению сената в чрезвычайных обстоятельствах, например, в условиях войны, грозившей нарушением территориальной целостности государства. Диктатору были обязаны беспрекословно подчиняться все должностные лица. Кроме того, диктатор выбирал себе помощника (заместителя) — «начальника конницы»] Суллы, организовал заговор с целью силой захватить консульскую власть и установить единоличное правление.

Чтобы привлечь к себе максимальное количество соратников, он заявил, что отменит все долги, если получит должность консула. Однако Каталина провалился на выборах и вступил в прямой конфликт с консулом 63 года Марком Туллием Цицероном, которому удалось раскрыть заговор и арестовать некоторых заговорщиков, угрожавших его жизни. В итоге Каталина бежал в Этрурию, где с помощью своих соратников собрал огромное войско из бывших ветеранов [Ветераны — легионеры, отслужившие в войсках положенный срок и демобилизовавшиеся. Обычно ветераны получали земельные наделы на территории так называемых «колоний» — поселений, которые специально для этого основывались на территории римских провинций] Суллы, и двинулся на Рим. В битве при Пистории 5 января 62 года легионы Каталины были разгромлены правительственными войсками, а сам он погиб в бою [Саллюстий. О заговоре Катилины; Плутарх. Цицерон; Аппиан. Гражданские войны. II].

В 62 году с Востока [Восток — территория Передней Азии, включавшая в себя конгломерат государств, часть из которых была превращена в римские провинции] в Италию возвратился победитель Гней Помпей со своей армией. Высадившись в Брундизии, он, как положено, распустил свои войска. Отпраздновав великолепный триумф, он вскоре столкнулся с противодействием сената по вопросу наделения землей его ветеранов. Более того, сенат, опасаясь растущего авторитета Помпея, отказал ему в консульской должности и не утвердил все его распоряжения на Востоке. Ситуация в Риме стала накаляться.

Чтобы сломить сопротивление сената, Помпей заключил в 60 году негласное соглашение с двумя крупнейшими политическими деятелями — Марком Лицинием Крассом и Гаем Юлием Цезарем. Это соглашение вошло в историю как «первый триумвират». Заключая соглашение, каждый из политиков преследовал собственные цели: Помпей стремился обеспечить земельными наделами своих ветеранов и утвердить свои распоряжения на Востоке; Красс как представитель всаднического сословия был заинтересован в укреплении своей власти и власти всадников в провинциях; а Цезарь, будучи выразителем интересов городского плебса, стремился к консульской должности.

В 59 году Юлий Цезарь при поддержке Помпея и Красса был избран консулом. Это позволило триумвирам не только расширить свое политическое влияние, но и провести ряд важнейших законов в свою пользу. Второй консул Кальпурний Бибул, являвшийся представителем сенатской олигархии, фактически оказался не у дел. Авторитет Цезаря стремительно рос, и в итоге его консульство превратилось практически в единоличное правление. Более того, по истечении срока консульских полномочий Цезарь добился для себя пятилетнего наместничества в провинциях Цизальпинская Галлия, Нарбонская Галлия и Иллирик, что открывало для него огромные возможности для обогащения.

Чтобы сохранить свое политическое влияние после отъезда в провинции, Цезарь привлек на свою сторону народного трибуна Публия Клодия Пульхра. Это был достаточно популярный среди городского плебса человек, отличавшийся крайней беспринципностью, весьма неуравновешенным характером и склонностью к авантюризму. Однако, проведя несколько важных законов в пользу плебса, он обеспечил себе народную поддержку и сумел добиться временного изгнания из Рима Цицерона — крупнейшего представителя сенатской олигархии и противника Юлия Цезаря.

С 58 года Юлий Цезарь находился вне Рима и проводил широкую завоевательную политику в Галлии (современная территория Франции и Бельгии), населенной различными кельтскими племенами. В итоге уже к 56 году под властью Рима оказалась огромная территория от реки Рейн до Пиренейских гор. Цезарь даже высадился в Британии, но сил на завоевание этой страны у него не хватило. Тем не менее за несколько лет завоевательной войны в руки Цезаря в качестве военных трофеев попали огромные богатства, значительная часть которых была использована им для подкупа римских политиков.

В середине 50-х годов политическая ситуация в Риме вновь обострилась. В отсутствие Цезаря между Помпеем и Крассом началась непримиримая вражда, и триумвират грозил распасться. Кроме того, народный трибун Клодий стал выступать против Помпея, постепенно сближавшегося с олигархами. Помпей же, в свою очередь, заподозрил в нападках Клодия прямое влияние Цезаря.

Чтобы спасти триумвират и продлить свои полномочия в Галлии, Юлий Цезарь решил принять экстренные меры. По его инициативе в 56 году триумвиры собрались на встречу в городе Луке в Северной Этрурии, где состоялся большой совет с участием значительного числа сенаторов, специально прибывших из Рима. Триумвиры договорились о следующем: Цезарю еще на пять лет продлевается наместничество в Галлии, Помпей и Красс становятся консулами 55 года, а по истечении полномочий Помпей получает Испанию и Африку, а Красс — Сирию.

Решения триумвиров в Луке были автоматически проведены через народное собрание и сенат и вскоре стали государственными законами, что фактически означало ликвидацию независимых республиканских учреждений. Против этого резко выступили не только плебеи [Плебеи (плебс) — представители римского населения, не принадлежавшие к римской родовой аристократии. В основном это были свободные ремесленники, крестьяне, торговцы и беднота. Изначально же плебсом называлось пришлое население, не входившее в состав римского народа и не имевшее политических прав] во главе с Клодием, но и олигархи под руководством Цицерона и Катона Младшего. Назревал новый виток политического кризиса.

В конце 55 года Красс отправился в провинцию Сирия, собрал огромное войско и двинулся завоевывать Парфию, где в то время начался династический конфликт. Видимо, ему не давали покоя лавры Помпея. В 54 году войска Красса переправились через Евфрат и захватили несколько городов, однако затем удача отвернулась от римлян. В мае 53 года армия Красса была атакована превосходящими силами парфян у города Карры. Началась кровавая бойня, и римские войска были вынуждены обратиться в бегство. Самого Красса, отступившего к местечку Синнака, парфяне заманили якобы для переговоров и коварно убили 9 июня того же года. Огромная армия Красса была почти полностью уничтожена. Лишь отряд Гая Кассия, квестора [Квестор — должностное лицо, заведовавшее финансами и казной] Красса, чудом уцелел и сумел добраться до римской провинции.

Не менее драматично для римлян разворачивались события в Галлии, где в 54–52 годах произошло несколько восстаний местного населения, недовольного римскими порядками. И хотя эти восстания были успешно подавлены Цезарем, он не учел, что галлы способны сплотиться и выдвинуть талантливого лидера. В 52 году вспыхнуло самое мощное галльское восстание под руководством вождя племени арвернов Верцингеторига. Римляне были застигнуты врасплох и не смогли его быстро подавить. Долгой и упорной была борьба восставших галлов против своих поработителей. В конце концов Цезарь осадил главный оплот восставших — укрепленный город Алезию, где укрылся Верцингеториг со своими главными силами.

По сообщению Плутарха,
«во время осады этого города, казавшегося неприступным из-за высоких стен и многочисленности осажденных, Цезарь подвергся огромной опасности, ибо отборные силы всех галльских племен, объединившихся между собой, прибыли к Алезии в количестве трехсот тысяч человек, в то время как число запершихся в городе было не менее ста семидесяти тысяч. Стиснутый и зажатый меж двумя столь большими силами, Цезарь был вынужден возвести две стены: одну — против города, другую — против пришедших галлов, ибо было ясно, что если враги объединятся, то ему конец. Борьба под Алезией пользуется заслуженной славой, так как ни одна другая война не дает примеров таких смелых и искусных подвигов. Но более всего удивительно, как Цезарь, сразившись с многочисленным войском за стенами города и разбив его, проделал это незаметно не только для осажденных, но даже и для тех римлян, которые охраняли стену, обращенную к городу. Последние узнали о победе не раньше, чем услышали доносящиеся из Алезии плач и рыдания мужчин и женщин, которые увидели, как римляне с противоположной стороны несут в свой лагерь множество щитов, украшенных серебром и золотом, панцирей, залитых кровью, множество кубков и галльских палаток. Так мгновенно, подобно сну или призраку, была уничтожена и рассеяна эта несметная сила, причем большая часть варваров погибла в битве».
[Плутарх. Цезарь.]

К концу 51 года Галлия была полностью усмирена и окончательно покорена римлянами.

Чем же занимался в это время Помпей? :unknown:
Он оставался в Риме, постепенно сближаясь с сенатской олигархией и всё больше влияя на государственную политику.

Это не могло не тревожить Юлия Цезаря, особенно после того, как он получил известие о гибели Красса в Парфии. Триумвират прекратил свое существование, и на политической арене лицом к лицу оказались два непримиримых противника. За Помпеем стояли сенат и все Римское государство, а за Цезарем — неисчислимые богатства покоренной Галлии. Чтобы подорвать авторитет и могущество Помпея, Цезарь на первых порах прибег к надежному и давно проверенному способу — подкупу политических лидеров, благо денег у него теперь было в изобилии.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Меценат. Политическая обстановка в юности (2)

Новое сообщение ZHAN » 15 май 2020, 13:39

28 февраля 52 года Помпей впервые в истории Рима был избран консулом без коллеги и тем самым стал фактически единоличным правителем Римского государства. За ним также сохранялись наместничество в испанских провинциях и широкие полномочия по снабжению Рима. Популярность Помпея стремительно росла, и после окончания своих консульских полномочий он стал задумываться о том, как бы ему избавиться от Цезаря. Сенат же начал готовить законопроект, согласно которому Цезарь должен распустить свою армию, сложить с себя власть наместника и отчитаться перед сенатом о своей деятельности в Галлии.

1 марта 50 года истекли полномочия Цезаря в Галлии. На заседании сената его сторонники потребовали, чтобы одновременно с Цезарем все свои чрезвычайные полномочия сложил и Помпей. Однако это предложение не получило поддержки. Сенату было нужно, чтобы Цезарь распустил свои войска, ибо в противном случае он представлял угрозу для республиканского строя. 1 декабря состоялось очередное заседание сената, и вопрос о полномочиях Цезаря снова не был окончательно решен.

Тем не менее 1 января 49 года сенат проголосовал за лишение Цезаря всех полномочий и приказал ему распустить армию. Цезарь оказался перед дилеммой — либо война с сенатом и Помпеем, либо забвение. Он выбрал войну, благо на его стороне была значительная политическая группировка, отражавшая интересы самых разных слоев населения, а также огромная армия, закаленная в боях с галлами и заинтересованная в получении земельных наделов. 7 января сенат объявил Цезаря вне закона и приказал Помпею набирать войска.

В ночь с 10 на 11 января 49 года Юлий Цезарь переправился со своими войсками через пограничную реку Рубикон, которая являлась границей между Цизальпинской Галлией и Италией, и тем самым объявил войну своему собственному государству. По словам Плутарха, когда он приблизился к речке,
«он заколебался перед величием своего дерзания. Остановив повозку, он вновь долгое время молча обдумывал со всех сторон свой замысел, принимая то одно, то другое решение. Затем он поделился своими сомнениями с присутствовавшими друзьями, среди которых был и Азиний Поллион; он понимал, началом каких бедствий для всех людей будет переход через эту реку и как оценит этот шаг потомство. Наконец, как бы отбросив размышления и отважно устремляясь навстречу будущему, он произнес слова, обычные для людей, вступающих в отважное предприятие, исход которого сомнителен: «Пусть будет брошен жребий!» — и двинулся к переходу».
Противоборствующие силы были приблизительно равны, но монолитная и дисциплинированная армия Цезаря имела огромный опыт, а войска Помпея были раздроблены, находились вне Италии и более десяти лет не участвовали в сражениях. Кроме того, Цезарь решил воспользоваться фактором внезапности и долгое время делал вид, что собирается распустить легионы и уйти в отставку. Даже в Италию он прибыл всего с одним легионом и накануне переправы через Рубикон демонстративно устроил большой прощальный пир, чтобы ввести в заблуждение Помпея и сенат.

Перейдя через Рубикон, Юлий Цезарь стремительно двинулся по Фламиниевой дороге и встретил серьезное сопротивление лишь у города Корфиния, где три легиона Помпея пытались остановить его. Однако после проникновенных уговоров и многочисленных обещаний Цезаря они перешли на его сторону. Сенат и Помпей были в панике, так как набор новобранцев проводить было некогда, а вызывать войска из Африки и Испании уже поздно. 17 марта Помпей покинул Италию и перебрался в Грецию, дабы собрать там свои легионы и приготовиться к решающей битве. Вместе с ним из Рима бежали многие сенаторы, опасавшиеся за свою жизнь.

1 апреля 49 года Юлий Цезарь вступил в Рим практически без всякого сопротивления и захватил государственную казну. Затем он объявил набор в армию и значительно пополнил свои войска. Понимая, что к прямому столкновению с Помпеем он еще не готов, Цезарь отправился с несколькими легионами в Испанию, чтобы разбить находившиеся там восемь легионов своего противника. В бою при Илерде 2 августа 49 года деморализованные войска Помпея, лишенные своего полководца, находившегося в Греции, сдались и перешли на сторону Цезаря. Потеря восьми легионов больно ударила по самолюбию Помпея, однако в его распоряжении находились еще огромные ресурсы восточных провинций и около десяти легионов, набранных в Греции.

В конце ноября 49 года Цезарь вернулся в Рим. Он решил не ждать, пока Помпей накопит еще большие силы, а всего с шестью легионами стремительно двинулся в Грецию. В начале 48 года он высадился около города Орик и направился к Диррахию, но путь ему преградила армия Помпея. В июне, после нескольких месяцев бесплодного маневрирования, Цезарь потерпел поражение в битве при Диррахии. От гибели его спасла лишь странная нерешительность Помпея, прекратившего преследование.

Потрепанные легионы Цезаря отошли в Фессалию на отдых, а Помпей стал наращивать силы для решающей битвы. 9 августа 48 года войска непримиримых врагов встретились при Фарсале. И хотя численность войск Помпея была почти в два раза больше, в кровопролитном сражении главную роль сыграл полководческий талант Цезаря. По сообщению Плутарха,
«когда Помпей с противоположного фланга увидел, что его конница рассеяна и бежит, он перестал быть самим собою, забыл, что он Помпей Магн. Он походил скорее всего на человека, которого божество лишило рассудка. Не сказав ни слова, он удалился в палатку и там напряженно ожидал, что произойдет дальше, не двигаясь с места до тех пор, пока не началось всеобщее бегство и враги, ворвавшись в лагерь, не вступили в бой с караульными. Тогда лишь он как бы опомнился и сказал, как передают, только одну фразу: «Неужели уже дошло до лагеря?» Сняв боевое убранство полководца и заменив его подобающей беглецу одеждой, он незаметно удалился».
Армия Помпея была полностью разбита, а сам он бежал в Египет, где его предательски убили 29 сентября по приказу юного царя Птолемея ХIII.

Прибыв следом за Помпеем в Египет, Юлий Цезарь был втянут в серьезный династический конфликт, вспыхнувший между Птолемеем XIII и его сестрой Клеопатрой VII. Цезарь не устоял перед чарами юной Клеопатры и влюбился в нее. В ходе разгоревшейся в 47 году вооруженной борьбы за престол Птолемей XIII был убит, а трон получила Клеопатра VII. Сам Цезарь чуть не погиб в Александрии в ходе конфликта, получившего впоследствии название «Александрийская война». Печальным итогом этой войны стал большой пожар в Александрийской библиотеке, уничтоживший десятки тысяч ценнейших книг.

Долгое пребывание Цезаря в Египте негативно повлияло на политическую ситуацию в Риме. Его противники вновь стали собираться с силами. Кроме того, в Африке до сих пор находились шесть преданных помпеянцам легионов, а перешедшие на сторону Цезаря испанские легионы взбунтовались и призвали к себе двух сыновей Помпея — Гнея и Секста. Наконец, боспорский царь Фарнак, сын погибшего в 63 году понтийского царя Митридата VI Евпатора, незаконно вернул себе отцовские земли, а заодно захватил огромные территории в Малой Азии.

Первым противником, с которым решил покончить Цезарь, стал царь Фарнак. Переправившись в Малую Азию, римские войска 2 августа 47 года в битве при Зеле разгромили армию боспорского царя. Упоминая именно об этой победе, Цезарь написал в своем письме сенату:
«Пришел, увидел, победил».
Прибыв после этого в Рим, он обратился к внутренним делам государства, провел серию успешных реформ, наделил земельными участками своих ветеранов, выплатил им щедрые награды. Нормализовав ситуацию в Италии, Цезарь перешел к решению следующей проблемы и отправился с пятью легионами в Африку. 6 апреля 46 года в сражении при Тапсе легионы помпеянцев были полностью разбиты, и вся провинция сдалась на милость Цезаря.

Возвратившись в Рим 25 июля 46 года, Юлий Цезарь торжественно отпраздновал четыре триумфа (галльская, александрийская, понтийская и африканская кампании). Римский триумф представлял собой чрезвычайно пышное зрелище. Провозглашенный «императором» и удостоенный триумфа военачальник облачался в роскошную пурпурную тогу, расшитую золотыми нитями; лицо его покрывали киноварью. В одну руку он брал лавровую ветвь, а в другую — скипетр из слоновой кости с изображением орла. Затем триумфатор садился в специальную золотую триумфальную колесницу. Рядом с ним стояли его дети, а сзади — общественный раб, который держал над его головой золотой венок и время от времени говорил ему: «Помни, что ты смертный человек». Шествие открывали магистраты и сенаторы, а за ними шли трубачи. Непосредственно перед колесницей везли трофеи и добычу, захваченную у противника. За колесницей шествовали легионы триумфатора, участвовавшие в битвах. Вся эта пышная процессия медленно вступала в Рим и двигалась к Капитолию, где триумфатор торжественно приносил жертву Юпитеру.

Однако Цезарь не мог быть полностью удовлетворен, поскольку оставались еще сыновья Помпея — Секст и Гней, вставшие во главе испанских легионов их отца. Пришлось отправляться в Испанию. 17 марта 45 года произошло кровопролитное сражение при Мунде. Войска Цезаря одержали победу над помпеянцами, но досталась она ценой неимоверного напряжения и очень больших усилий. Это была последняя военная кампания Юлия Цезаря.

Отпраздновав в октябре 45 года испанский триумф, Цезарь стал единоличным правителем Римской державы. Сенат провозгласил его вечным диктатором, «отцом отечества»; также он получил пожизненные полномочия народного трибуна, полномочия цензора, сан великого понтифика, постоянный проконсульский империй, то есть постоянную власть над провинциями. Временное воинское звание «император» стало его постоянным титулом, то есть теперь Цезарь рассматривался как постоянный носитель высшей военно-административной власти и стал именоваться «Император Гай Юлий Цезарь».

Совсем немногое отделяло Цезаря от титула монарха. Несколько раз его пытались провозгласить царем, но он театрально отказывался, выжидая подходящего случая. Кроме того, Цезарь предпринимал серьезные шаги к обожествлению своей особы и настойчиво развивал идею, что родоначальницей рода Юлиев является не кто иная, как сама богиня Венера и что он ее прямой потомок. Носил Цезарь и соответствующее одеяние, подчеркивающее его положение: пурпурный плащ триумфатора, лавровый венок, красного цвета «царские» сапоги. Все понимали, что провозглашение Цезаря царем — это лишь вопрос времени. Да и политика, которую он проводил, была призвана подготовить римский народ к новой политической реальности и последующему установлению монархического правления. Римская республика уходила в прошлое, и на ее месте формировалась Римская средиземноморская империя, управление которой было несовместимо с республиканскими принципами.

Весной 44 года против Цезаря был организован заговор. Заговорщики, лидерами которых являлись Гай Кассий Лонгин, Марк Юний Брут и Децим Юний Брут, были наиболее ярыми республиканцами и считали своим идейным вдохновителем Марка Туллия Цицерона. Они полагали, что убийство Юлия Цезаря, «тирана», как они его называли, приведет к возрождению республиканского строя и сворачиванию монархических структур. Однако они жестоко просчитались. После гибели Цезаря в римском обществе произошел раскол на республиканцев и цезарианцев. Это стало причиной новых многолетних и кровопролитных гражданских войн.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Меценат. Политическая обстановка в юности (3)

Новое сообщение ZHAN » 16 май 2020, 14:46

На 15 марта 44 года было назначено заседание римского сената, и заговорщики посчитали именно этот день наиболее удобным для осуществления своих планов. Юлий Цезарь, колебавшийся из-за дурных предзнаменований, решил остаться дома, но, поддавшись на коварные уговоры Децима Брута, все же отправился в сенат. Как только он вошел в курию Помпея и уселся в свое кресло, его окружила толпа заговорщиков. Один из них, Луций Тиллий Цимбр, начал просить о помиловании своего брата, а затем внезапно схватил Цезаря за тогу. Это был сигнал для остальных.

По свидетельству Плутарха,
«Каска первым нанес удар мечом в затылок; рана эта, однако, была неглубока и несмертельна: Каска, по-видимому, вначале был смущен дерзновенностью своего ужасного поступка. Цезарь, повернувшись, схватил и задержал меч. Почти одновременно оба закричали: раненый Цезарь по-латыни «Негодяй Каска, что ты делаешь?», а Каска по-гречески, обращаясь к брату, — «Брат, помоги!» Непосвященные в заговор сенаторы, пораженные страхом, не смели ни бежать, ни защищать Цезаря, ни даже кричать. Все заговорщики, готовые к убийству, с обнаженными мечами окружили Цезаря: куда бы он ни обращал взор, он, подобно дикому зверю, окруженному ловцами, встречал удары мечей, направленные ему в лицо и в глаза, так как было условлено, что все заговорщики примут участие в убийстве и как бы вкусят жертвенной крови. Поэтому и Брут нанес Цезарю удар в пах. Некоторые писатели рассказывают, что, отбиваясь от заговорщиков, Цезарь метался и кричал, но, увидев Брута с обнаженным мечом, накинул на голову тогу и подставил себя под удары. Либо сами убийцы оттолкнули тело Цезаря к цоколю, на котором стояла статуя Помпея, либо оно там оказалось случайно. Цоколь был сильно забрызган кровью. Можно было подумать, что сам Помпей явился для отмщенья своему противнику, распростертому у его ног, покрытому ранами и еще содрогавшемуся. Цезарь, как сообщают, получил двадцать три раны. Многие заговорщики переранили друг друга, направляя столько ударов в одно тело».
Так погиб великий полководец и политик Юлий Цезарь.

Сразу после убийства заговорщики с криками, что они убили тирана и вернули римлянам свободу, ринулись на форум, но затем, испугавшись, что за ними никто не последовал, укрепились с отрядами преданных рабов и гладиаторов на Капитолии. Когда на следующий день 16 марта к заговорщикам присоединились некоторые сенаторы, Марк Брут выступил перед толпой на форуме с пламенной речью, призывая восстановить подлинно республиканское правление. Но его речь не встретила сочувствия у растерянного народа, и Брут вновь укрылся с товарищами на Капитолии.

Марк Антоний, консул 44 года, и Марк Эмилий Лепид, начальник конницы Цезаря, хотели незамедлительно отомстить за убийство Цезаря, благо у них были и силы, и средства, но побоялись, что сенат встанет на сторону заговорщиков. Начались переговоры между сторонниками Цезаря и заговорщиками, в результате которых было решено созвать сенат и совместно решить все вопросы. Тем не менее 16 марта Лепид ввел в Рим верные ему войска и занял форум, а Антоний послал гонцов к ветеранам Цезаря в Кампанию.

17 марта состоялось заседание сената в храме Земли, но заговорщики на него не явились. Было внесено предложение объявить Юлия Цезаря «тираном» и вознаградить его убийц. Однако выступление Марка Антония, резонно заявившего, что коль скоро Цезарь будет объявлен «тираном», то необходимо отменить все его законы и назначения, резко охладило пыл сенаторов. Ведь многие из них получили свои должности как раз из рук «тирана» и, безусловно, не хотели с ними расставаться. В итоге было решено амнистировать заговорщиков, но не объявлять Цезаря «тираном», не одобрять его убийства, оставить в силе все его распоряжения, а тело диктатора торжественно захоронить на Марсовом поле, лежащем в излучине реки Тибр, где обычно проводились народные голосования, спортивные соревнования и военные смотры. Это решение устроило как лидеров заговорщиков, так и лидеров цезарианцев.

По требованию Луция Кальпурния Пизона, тестя Цезаря, 19 марта было оглашено завещание покойного диктатора, хранившееся у весталок. В этом завещании Цезарь, помимо всего прочего, объявлял главным наследником своего огромного состояния Гая Октавия, внука своей сестры Юлии, усыновлял его и передавал ему свое имя. Народу он завещал свои сады за Тибром и по 300 сестерциев каждому гражданину. То, что в завещании был упомянут Децим Брут — один из убийц Цезаря, вызвало явное возмущение граждан.

В день похорон Цезаря 20 марта 44 года на Марсовом поле был возведен огромный погребальный костер, а перед ростральной трибуной на форуме — нечто вроде позолоченного храма, внутри которого стояло ложе из слоновой кости с телом Цезаря, а рядом столб с окровавленной одеждой, в которой он был убит. По обычаю были проведены погребальные игры [Игры — культовые празднества, устраивавшиеся в определенные сроки. В период игр граждане не работали, устраивали жертвоприношения богам, торжественные процессии, сценические представления, конные бега и гладиаторские бои], во время которых исполнялись отрывки из различных трагедий.

Затем Марк Антоний взял слово, но вместо похвальной речи он приказал зачитать глашатаю постановление сената о присуждении Цезарю божественных почестей. Потом он все же произнес несколько слов от себя, всячески выражая негодование произошедшим, а затем схватил окровавленную одежду Цезаря и, потрясая ею, назвал убийц душегубами и подлецами.

Слова Антония возбудили толпу, и обезумевший народ ринулся к погребальному ложу и поджег постройку. На импровизированный костер стали сваливать скамейки, судейские кресла и всё, что попадалось под руку. Началась массовая истерия; многие люди срывали с себя богатые одежды и швыряли их в костер; легионеры, сражавшиеся под руководством Цезаря, кидали в огонь свое оружие. После погребения народ бросился к домам заговорщиков и попытался поджечь их. По ошибке был убит встретившийся на пути толпы несчастный Гай Гельвий Цинна, которого спутали с истинным заговорщиком Луцием Корнелием Цинной.

Заговорщики, испуганные народным буйством, в начале апреля спешно покинули Рим и бежали: Децим Брут — в Цизальпинскую Галлию, ранее назначенную ему по приказу Цезаря, Тиллий Цимбр — в Вифинию, а Марк Брут и Кассий — в италийские поместья своих друзей.

Сложно сказать, где находился Меценат в эти страшные мартовские дни после убийства Цезаря, поскольку источники об этом, к сожалению, умалчивают. Однако совершенно ясно, что и сам Гай Меценат и его отец Луций были возмущены подлым убийством Цезаря и весьма обеспокоены сложившейся ситуацией в Риме. Доподлинно неизвестно, был ли отец Мецената цезарианцем. Вероятнее всего, что все же он им был, поскольку позднее принял решение присоединиться к Октавию, наследнику Цезаря, и отомстить за убийство диктатора.

Тем временем Марк Антоний, бывший одним из самых близких соратников Юлия Цезаря, решил занять место убитого диктатора. С позволения вдовы Цезаря Кальпурнии еще в ночь с 15 на 16 марта он наложил руку на архив Цезаря, содержавший в том числе секретные документы, а также конфисковал все денежные суммы, хранившиеся у диктатора. От имени Цезаря Антоний стал издавать законы, якобы найденные среди бумаг покойного, отдавать распоряжения и назначать своих людей на высшие должности. Он пытался руководить государством единолично и даже заставил сенат разрешить ему иметь личную охрану, численность которой довел до шести тысяч человек. Однако Антоний был вынужден считаться с сильной оппозицией в сенате, весьма сочувствующей заговорщикам.

И тут неожиданно для всех в Рим прибыл Гай Октавий Фурин — официальный наследник убитого диктатора. Отец его, тоже Гай Октавий, был римским сенатором, но прожил недолго и умер в 59 году в возрасте сорока двух лет, возвращаясь из Македонии, наместником которой он являлся, так и не успев выдвинуть свою кандидатуру на консульство. Его жена Атия была дочерью Юлии, родной сестры Юлия Цезаря. После смерти своего мужа она через некоторое время вступила в новый брак, и у четырехлетнего Гая Октавия появился отчим — консуляр Луций Марций Филипп.

Октавий родился 23 сентября 63 года в Риме, в консульство Марка Туллия Цицерона и Гая Антония Гибриды. С детства он пользовался вниманием со стороны своего внучатого дяди Юлия Цезаря, который следил за развитием мальчика и постепенно привлекал его к политической жизни, назначал на небольшие государственные должности, например, ввел в коллегию понтификов.

К середине 44 года Цезарь планировал военный поход против Парфии, желая, очевидно, отомстить за поражение римлян при Каррах. Для этой цели он приказал собрать в Греции около шестнадцати легионов и более десяти тысяч всадников. Октавия Цезарь отправил в эпирский городок Аполлонию, где находился экспедиционный штаб, чтобы юноша готовился к парфянскому походу и посвящал свой досуг занятиям и тренировкам. Вместе с ним в Аполлонию отправились его близкие друзья детства, в том числе Марк Випсаний Агриппа. Некоторые историки не исключают того, что среди друзей детства Октавия мог находиться и молодой Меценат.

Узнав о смерти Юлия Цезаря, восемнадцатилетний Октавий долго колебался и советовался с друзьями, что ему предпринять в сложившейся ситуации. К Октавию прибыли центурионы легионов и наперебой предлагали свою поддержку. Однако Октавий решил пока не обращаться к помощи армии, а прежде разузнать поподробнее, что происходит в Риме. Поэтому он как частное лицо отправился с верными друзьями в Италию, но высадился не в Брундизии (современный Бриндизи), а в порту небольшого городка Лупии в Калабрии. Здесь Октавий сразу стал собирать информацию и налаживать связи с людьми, готовыми поддержать его и оказать необходимую помощь.

Узнав все подробности об убийстве Цезаря и о содержании его завещания, Октавий отправился в Брундизий к стоявшим здесь легионам. Мать и отчим категорически настаивали, чтобы он отказался от опасного наследства и имени Цезаря, но Октавий решил по-своему, и на это у него была веская причина. По сообщению историка Светония,
«в бытность свою в Аполлонии он поднялся с Агриппой на башню к астрологу Феогену. Агриппа обратился к нему первый и получил предсказание будущего великого и почти невероятного; тогда Август (то есть Октавий) из стыда и боязни, что его доля окажется ниже, решил скрыть свой час рождения и упорно не хотел его называть. Когда же после долгих упрашиваний он нехотя и нерешительно назвал его, Феоген вскочил и благоговейно бросился к его ногам».
Таким образом, Октавий уже в юности получил недвусмысленное указание на свое великое будущее.

Войско с воодушевлением встретило юного наследника Цезаря, и Октавий, в соответствии с завещанием, принял новое имя — Гай Юлий Цезарь Октавиан. Последнее прозвище — Октавиан, являвшееся измененным вариантом его родового имени, как раз и указывало на усыновление.

Из Брундизия Октавиан 18 апреля отправился в Неаполь, а затем к Цицерону, который в это время находился на своей вилле близ Путеол. Цицерон имел с ним, а также с его отчимом Луцием Марцием Филиппом и зятем Гаем Клавдием Марцеллом долгий и обстоятельный разговор о вступлении в наследство. Октавиан вел себя так обходительно и подобострастно, что ему удалось ввести в заблуждение такого прожженного политика, как Цицерон. Полностью уверенный, что Октавиан на его стороне, Цицерон пообещал ему свою поддержку в сенате и народном собрании в обмен на защиту от Антония. По мнению Плутарха,
«Цицерона сблизила с Цезарем прежде всего ненависть к Антонию, а затем собственная натура, столь жадная до почестей. Он твердо рассчитывал присоединить к своему опыту государственного мужа силу Цезаря, ибо юноша заискивал перед ним настолько откровенно, что даже называл отцом».
Заручившись поддержкой Цицерона и стоявших за ним заговорщиков, Октавиан отправился в Рим, куда и прибыл в конце апреля с небольшой свитой. Как и положено, он явился к претору Гаю Антонию, брату Марка Антония, и официально заявил о принятии наследства.

9 мая Октавиан был представлен народному собранию и произнес небольшую речь о своем вступлении в наследство, а также поклялся незамедлительно выплатить народу по 300 сестерциев в соответствии с завещанием Цезаря.

Затем Октавиан отправился к Марку Антонию, который, желая унизить юношу, заставил его долгое время ждать приема у ворот. Когда же он, наконец, встретился с Антонием и потребовал вернуть бумаги Цезаря, а также дать отчет о потраченных деньгах из запасов диктатора, то в ответ услышал только грубости. Антоний был крайне недоволен беспочвенными, как он считал, требованиями молодого выскочки и заявил, что власть путем завещания не передается и что все деньги Цезаря потрачены. В результате они расстались, будучи уже непримиримыми врагами.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Меценат. Политическая обстановка в юности (4)

Новое сообщение ZHAN » 17 май 2020, 15:28

Антоний стал всячески препятствовать официальному оформлению усыновления Октавиана Цезарем, а также начал распространять про юношу порочащие слухи. Одновременно в Рим стали стекаться толпы ветеранов — сторонников Октавиана, требовавших мести за смерть Цезаря. Денег для раздачи народу Октавиан добыть не смог, поэтому продал всё свое имущество, в том числе унаследованное, а также имущество матери и отчима, чтобы, согласно завещанию Цезаря, раздать каждому римлянину по 300 сестерциев. Это во многом способствовало резкому росту его популярности среди народа.

3 июня 44 года Антоний добился через народное собрание предоставления ему пятилетнего наместничества в Цизальпинской Галлии и Иллирике. Однако Децим Брут, уже ранее получивший власть в богатой Цизальпинской Галлии, отказался передать провинцию Антонию даже в обмен на Македонию. Антоний пытался заигрывать с сенатом, но у него это плохо получалось. Сторонники заговорщиков не доверяли ему, хотя он всячески препятствовал Октавиану во всех его начинаниях и даже не позволил ему выставить на играх в честь Венеры-Прародительницы золотое кресло и венок Цезаря. Оскорбленный Октавиан во всеуслышание заявил, что Антоний издевается над памятью о Цезаре.

Участившиеся столкновения между Антонием и Октавианом очень беспокоили цезарианцев, опасавшихся реванша со стороны республиканцев. Именно поэтому они предпринимали неоднократные попытки примирить их, но безрезультатно. Окончательный разрыв между сторонами произошел, когда Антоний сорвал попытку Октавиана стать народным трибуном.

На фоне раздоров в стане цезарианцев окреп лагерь республиканцев, лидером которых стал Цицерон. Он полностью одобрял убийство Юлия Цезаря и активно поддерживал его убийц, состоя с ними в постоянной переписке. В конце лета 44 года Децим Брут продолжал контролировать Цизальпинскую Галлию, Марк Брут отправился в Македонию, а Кассий — в Сирию. Республиканцы начали подготовку к войне.

Осенью того же года Цицерон решил, что настало время вступить в открытую борьбу против Марка Антония, и обрушился на него в сенате с несколькими разгромными речами — «филиппиками». Он обвинял Антония во многих, по большей части мнимых преступлениях, издевался над ним, выставлял его горьким пьяницей и развратником. В ответных речах Антоний яростно защищался от нападок Цицерона, но общественное мнение было на стороне последнего. Нет надобности доказывать, что разрыв между Антонием и сенатом был полным.

В этих условиях Марку Антонию не оставалось ничего иного, как начать собирать войска. В свою очередь, Октавиан также начал вербовать воинов среди ветеранов Цезаря. Более того, он открыто перешел на сторону республиканцев и объявил, что будет поддерживать сенат.

В октябре 44 года к Антонию из Македонии должны были прибыть четыре легиона, и он отправился их встречать в Брундизий. Одновременно Октавиан тоже решил покинуть Рим и с верными соратниками и друзьями отправился в Кампанию вербовать ветеранов Юлия Цезаря и собирать армию. Именно об этом решении Октавиана историк Николай Дамасский пишет следующее:
«Так он решил. С ним согласились и его друзья, участвовавшие в этом походе, а также и в последующих его деяниях. Это были Марк Агриппа, Луций Меценат, Квинт Ювентий, Марк Модиалий и Луций».
Упоминаемый здесь Луций Меценат — это отец Гая Цильния Мецената. Он поддержал Октавиана в трудную минуту и вместе с ним отправился в Кампанию.

Весьма вероятно, что с собой Луций Меценат взял своего сына Гая, который именно в этом походе мог проявить себя и подружиться с Октавианом. Как недвусмысленно пишет поэт Проперций, Гай Меценат сопровождал Октавиана во всех его походах и участвовал практически во всех его битвах. Однако, по словам философа Сенеки, сам «не касался меча, не проливал крови». Соответственно, Гай Меценат мог быть приближен Октавианом в качестве советника по дипломатическим вопросам.

В это время находившийся в Брундизии Антоний вступил в конфликт с прибывшими из Македонии легионами, так как ему не удалось договориться с ними о размере денежного вознаграждения. Лишь увеличив сумму оплаты, он избежал вооруженного восстания. Октавиану же благодаря щедрым денежным раздачам удалось в Кампании навербовать около трех тысяч ветеранов Цезаря.

Собрав свои легионы, Антоний двинулся к Риму. В этой критической ситуации Октавиан немедленно обратился к Цицерону, известив его о действиях Антония. Юноша буквально забрасывал письмами старого политика, спрашивая, что ему следует делать. Однако Цицерон медлил, и Октавиан принял решение также идти на Рим со своей армией. При этом он продолжал вербовать легионеров через своих агентов, сделав своей военной ставкой Арретий — родной город Мецената. Безусловно, Октавиан выбрал Арретий не случайно; он нашел, очевидно, наибольшую поддержку именно со стороны семьи Мецената.

Опередив Антония, 10 ноября Октавиан первым достиг Рима. На форуме он обратился с речью против Антония к ветеранам. Когда те узнали, что он собирается бороться против Антония, а не примиряться с ним, то были явно разочарованы. Взбешенный поведением Октавиана, Антоний прибыл в Рим в конце ноября. Собираясь выступить против зарвавшегося юноши в сенате и объявить его вне закона, он внезапно узнал о том, что два его легиона перешли на сторону Октавиана. Удрученный этим фактом, Антоний покинул сенат и с оставшимися легионами 28 ноября отправился в Галлию.

Децим Брут отказался подчиниться Антонию и передать в его распоряжение провинцию Цизальпинская Галлия. Собрав все свои легионы, Брут укрылся в хорошо укрепленном городе Мутина (современная Модена), который Антоний был вынужден в декабре 44 года подвергнуть осаде. Западные римские провинции контролировали сторонники Цезаря. Так, Лепиду подчинялись Нарбонская Галлия и Ближняя Испания, Азинию Поллиону — Дальняя Испания, Мунацию Планку — Трансальпийская Галлия. А вот восточные провинции захватили республиканцы: Марк Брут оккупировал Македонию, а Кассий активно завоевывал Сирию. Ситуация обострилась до предела.

Октавиан, понимая, что для борьбы с Антонием у него мало сил, решил заручиться поддержкой сената и Децима Брута. Сенат заранее одобрил все его действия. Однако в отличие от Антония Октавиан продолжал находиться в подвешенном состоянии, так как не занимал никакой государственной должности и являлся просто частным лицом. То, что он навербовал себе армию, вполне можно было рассматривать как бунт против государства.

1 января 43 года началось судьбоносное заседание сената, длившееся три дня. Цицерон настоятельно требовал объявить Антония врагом отечества. Однако из-за противодействия сторонников Антония в сенате это предложение не прошло. Тем не менее было решено отказать Антонию в передаче провинции Цизальпинская Галлия и полностью одобрить все действия Децима Брута. Кроме того, и это, пожалуй, самое главное, Октавиан по предложению Цицерона получил сенаторское достоинство, был возведен в ранг пропретора и получил право на десять лет раньше срока добиваться высших магистратур. Октавиан торжествовал победу! Теперь он занимал официальный государственный пост, а его частная армия стала армией Республики.

Сенат также принял решение попытаться уговорить Антония отказаться от Цизальпинской Галлии в обмен на Македонию, для чего было снаряжено специальное посольство. В феврале 43 года прошли переговоры с Антонием, которые закончились безрезультатно. В итоге сенат по инициативе Цицерона все же объявил Антония врагом отечества и послал на выручку Дециму Бруту армию под руководством консулов 43 года Авла Гирция и Гая Вибия Пансы. Вместе с ними к Мутине сенат отправил и Октавиана, который, вероятно, взял с собой Мецената. Более того, в соответствии с приказом сената Октавиан вынужден был передать несколько своих легионов под командование консулов. Началась новая гражданская война.

14 апреля 43 года произошло первое сражение у Галльского Форума, недалеко от Мутины. Войска Антония были изрядно потрепаны республиканскими легионами, но консул Панса получил смертельное ранение и вскоре умер. 21 апреля во втором сражении у Мутины Антоний потерпел полное поражение и с остатками армии бежал в Нарбонскую Галлию к Лепиду. Правда, в результате боя погиб и второй консул Авл Гирций, и Октавиан оказался единственным командующим огромной республиканской армией, чем он в дальнейшем не преминул воспользоваться.

Сенат торжествовал победу, в особенности сторонники заговорщиков. За Марком Брутом по решению сената была окончательно закреплена Македония, за Кассием — Сирия, а Сексту Помпею передали власть над морем. Сенат также предписал Октавиану передать свои войска Дециму Бруту, который должен был настигнуть и уничтожить отступавшие легионы Антония. Однако Октавиан категорически отказался выполнять этот приказ, и легионы поддержали его, не желая служить убийце Цезаря. Октавиан понимал, что теперь, когда Антоний повержен, сенат будет пытаться отстранить его от власти и уничтожить.

29 мая 43 года Антоний вступил в соприкосновение с силами Лепила, находившегося в Нарбонской Галлии, и легко склонил его воинов на свою сторону. Лепид пытался противодействовать, но тщетно. В результате переговоров полководцы объединили свои силы, хотя по сути именно Антоний был теперь полным хозяином положения. Децим Брут был вынужден бежать из Галлии и по дороге был убит по приказу Антония.

Испуганный сенат вновь задумал использовать Октавиана против Антония и Лепида. Однако легионеры Октавиана отказывались воевать с бывшими соратниками Юлия Цезаря. Понимая шаткость своего положения, Октавиан решился пойти на переговоры с Антонием и Лепидом. Но для этого ему нужно было укрепить свой статус, и поэтому он стал претендовать на вакантную должность консула. Чтобы склонить сенат на свою сторону, необходимо было заручиться поддержкой Цицерона.

По свидетельству Плутарха, Октавиан
«убеждал Цицерона домогаться консульства для них обоих вместе, заверяя, что, получив власть, править Цицерон будет один, руководя каждым шагом мальчика, мечтающего лишь о славе и громком имени. Цезарь (то есть Октавиан) и сам признавал впоследствии, что, боясь, как бы войско его не было распущено и он не остался в одиночестве, он вовремя использовал в своих целях властолюбие Цицерона и склонил его искать консульства, обещая свое содействие и поддержку на выборах. Эти посулы соблазнили и разожгли Цицерона, и он, старик, дал провести себя мальчишке — просил за него народ, расположил в его пользу сенаторов».
Сенат яростно сопротивлялся, поскольку в силу возраста Октавиан никак не мог претендовать на столь высокую государственную должность. Тогда в Рим отправились центурионы Октавиана и в грубой форме потребовали от сената консульской должности для него. Поскольку сенаторы тянули время и медлили с ответом,
«центурион Корнелий, глава посольства, откинув плащ и показав на рукоять меча, сказал в глаза сенаторам: «Вот кто сделает его консулом, если не сделаете вы!»
Сенат вновь категорически отказал, и тогда легионеры потребовали, чтобы Октавиан повел их на Рим. В городе началась паника, сенат спешно объявил набор в армию, и ему даже удалось вызвать несколько легионов из Африки, которые, впрочем, сразу же перешли на сторону Октавиана.

Без всякого сопротивления Октавиан захватил Рим. 19 августа 43 года, в возрасте двадцати лет, он и его родственник Квинт Педий были провозглашены консулами. Кроме того, был утвержден закон об усыновлении Октавиана Юлием Цезарем, и новый консул уже официально стал именовать себя Гаем Юлием Цезарем Октавианом. Против убийц Цезаря начались судебные процессы, все они был объявлены вне закона. Собрав 11 легионов, Октавиан отправился к Бононии, навстречу силам Антония. Сопровождал ли Меценат в этом походе Октавиана? Весьма вероятно.

В октябре 43 года бывшие непримиримые враги Антоний, Октавиан и Лепил встретились на маленьком островке посреди реки Лавиния и на виду у войск совещались три дня подряд. В итоге был заключен «второй триумвират»: комиссия трех мужей «для устройства и приведения в порядок государства». Соглашение триумвиров было утверждено сенатом и стало законом 27 ноября 43 года. По нему триумвиры на пять лет получали неограниченную власть над Римским государством с правом издавать любые законы. Октавиан сложил свои консульские полномочия, дабы не выделяться среди триумвиров. Все провинции они поделили между собой: Октавиан получил Африку, Нумидию, острова Сардиния и Сицилия, Антонию отошла Цизальпинская и Трансальпийская Галлия, Лепиду — вся Испания и Нарбонская Галлия. Антоний и Октавиан должны были уничтожить Брута и Кассия, а Лепид оставался управлять Римом и Италией. Кроме того, Октавиан в знак примирения и установления родственных связей женился на падчерице Антония Клодии. Для того чтобы наделить своих ветеранов земельными участками, триумвиры отобрали землю у жителей восемнадцати крупнейших италийских городов!
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Меценат. Политическая обстановка в юности (5)

Новое сообщение ZHAN » 18 май 2020, 13:52

Затем триумвиры решили избавиться от всех своих политических противников. Были составлены проскрипционные списки, в которые включили около трехсот сенаторов (в том числе престарелого Цицерона) и свыше двух тысяч всадников, подлежащих физическому уничтожению. По словам Плутарха,
«самый ожесточенный раздор между ними вызвало имя Цицерона: Антоний непреклонно требовал его казни, отвергая в противном случае какие бы то ни было переговоры, Лепид поддерживал Антония, а Цезарь спорил с обоими… Рассказывают, что первые два дня Цезарь отстаивал Цицерона, а на третий сдался и выдал его врагам. Взаимные уступки были таковы: Цезарь жертвовал Цицероном, Лепид — своим братом Павлом, Антоний — Луцием Цезарем, дядей со стороны матери. Так, обуянные гневом и лютой злобой, они забыли обо всем человеческом или, говоря вернее, доказали, что нет зверя свирепее человека, если к страстям его присоединяется власть».
За голову каждого проскрибированного триумвиры обещали щедрую награду: для свободного — деньги, для раба — деньги, свободу и гражданские права. Триумвиры отчаянно нуждались в деньгах, поэтому все имущество проскрибированных должно было конфисковываться в их пользу. Так в списки попали и просто богатые люди, и владельцы красивых вилл и особняков.

Немедленно после обнародования проскрипционных списков по всей Италии началась настоящая охота за людьми. По словам историка Аппиана,
«тотчас же как во всей стране, так и в Риме, смотря по тому, где каждый был захвачен, начались неожиданные многочисленные аресты и разнообразные способы умерщвления. Отсекали головы, чтобы их можно было представить для получения награды; происходили позорные попытки к бегству, переодевания из прежних пышных одежд в непристойные. Одни спускались в колодцы, другие — в клоаки для стока нечистот, третьи — в полные копоти дымовые трубы под кровлею; некоторые сидели в глубочайшем молчании под сваленными в кучу черепицами крыши. Боялись не меньше, чем убийц, одни — жен и детей, враждебно к ним настроенных, другие — вольноотпущенников и рабов, третьи — своих должников или соседей, жаждущих получить поместья. Прорвалось наружу вдруг все то, что до тех пор таилось внутри; произошла противоестественная перемена с сенаторами, консулами, преторами, трибунами, кандидатами на все эти магистратуры или состоявшими в этих должностях; теперь они бросались к ногам своих рабов с рыданьями, называли слугу спасителем и господином. Печальнее всего было, когда и такие унижения не вызывали сострадания… Одни умирали, защищаясь от убийц, другие не защищались, считая, что не подосланные убийцы являются виновными. Некоторые умерщвляли себя добровольным голоданием, прибегая к петле, бросаясь в воду, низвергаясь с крыш, кидаясь в огонь, или же сами отдавались в руки убийц или даже просили их не мешкать. Другие, униженно моля о пощаде, закрывались, чтобы избежать смерти, пытались спастись подкупом. Иные погибали, вопреки воле триумвиров, жертвою ошибки, вследствие личной вражды к ним убийц. Труп не означенного в списке распознавался по тому, что голова его не была отсечена от туловища. Дело в том, что головы проскрибированных выставлялись на форуме перед рострами, где доставлявшие должны были получать вознаграждение. Впрочем, в некоторых случаях в не меньшей степени проявлялось рвение и мужество жен, детей, братьев и рабов, старавшихся спасти обреченных и придумывавших многочисленные для этого средства или погибавших вместе с ними, когда предпринятые меры не удавались. Некоторые убивали себя над трупами… Тогдашняя превратность судьбы постигла и сирот из-за их богатства. Так, один мальчик по дороге в школу был убит вместе со своим дядькой, который обнял его и не отпускал. Атилий, только что надевши мужскую тогу, шел, согласно обычаю, в процессии друзей в храм для совершения жертвоприношения. Когда неожиданно его имя было внесено в списки, друзья и рабы разбежались. Одинокий и оставленный всеми, он после столь торжественной процессии отправился к матери. Когда же и та из страха его не приняла, он, не решившись просить милосердия у других после отказа матери, побежал на гору. Оттуда сойдя от голода на равнину, он был схвачен человеком, который захватывал прохожих и, связав, принуждал их к работе. Но так как он по своей изнеженности не мог работать, то с надетыми на него цепями убежал на проезжую дорогу, отдался в руки проходившим центурионам и был убит».
Республиканцы не желали мириться со своим поражением. Марк Брут в Македонии и Гай Кассий в Сирии стали собирать войска и деньги для борьбы с триумвирами. Секст Помпей не только захватил Сицилию, но и укрывал у себя беглых рабов и проскрибированных, из которых сформировал армию. Он специально посылал свои военные корабли курсировать вдоль берегов Италии, чтобы они брали на борт людей, искавших спасения от карающей руки триумвиров.

Зимой 43 года Брут двинулся из Македонии в Малую Азию, по пути грабя города и набирая легионеров. В начале лета 42 года в городе Сарды его армия объединилась с легионами Кассия. Затем огромное войско республиканцев переправилось через Геллеспонт обратно на Балканы, чтобы уничтожить основные силы триумвиров. Перед самой переброской войск в Европу, как сообщает Плутарх, случилось следующее:
«Была самая глухая часть ночи, в палатке Брута горел тусклый огонь; весь лагерь обнимала глубокая тишина. Брут был погружен в свои думы и размышления, как вдруг ему послышалось, будто кто-то вошел. Подняв глаза, он разглядел у входа страшный, чудовищный призрак исполинского роста. Видение стояло молча. Собравшись с силами, Брут спросил: «Кто ты — человек или бог и зачем пришел?» Призрак отвечал: «Я твой злой гений, Брут, ты увидишь меня при Филиппах». — «Что ж, до свидания», — бесстрашно промолвил Брут».
Одновременно в Македонию двигалась огромная армия триумвиров Антония и Октавиана. Последний, правда, в это время как раз заболел, и фактическое командование осуществлял Антоний. Обе армии встретились недалеко от города Филиппы и стали лагерем друг против друга.

Сражение началось 3 октября 42 года с внезапного нападения армии Брута на левый фланг триумвиров и их лагерь и уничтожения нескольких отборных легионов Октавиана. Сам Октавиан спасся по чистой случайности и, по свидетельству сопровождавших его Агриппы и Мецената, потом три дня скрывался в болоте, несмотря на свою болезнь и на то, что распух от водянки. Положение спас Марк Антоний, ударивший в центр и по левому флангу республиканцев. Легионы Брута выстояли, а вот левый фланг, которым командовал Кассий, был отброшен. Сам Кассий, потеряв контроль над легионерами и не зная, что происходит на правом фланге, покончил жизнь самоубийством. На этом сражение кончилось. Брут отвел свои войска и остатки войск Кассия в лагерь.
Изображение

Следующие несколько недель армии цезарианцев и республиканцев стояли друг против друга. Наконец 23 октября состоялось генеральное сражение. Как пишет Плутарх, накануне ночью
«Бруту снова явился призрак. С виду он был такой же точно, как в первый раз, но не проронил ни слова и молча удалился».
День выдался ненастным, пасмурным и дождливым. Первыми на правом фланге нанесли удар легионы Брута, однако левый фланг, которым должен был командовать покойный Кассий, фактически бездействовал. Этим и воспользовались триумвиры.

По словам Аппиана,
«нападение было неистовым и жестоким. Стрел, камней, метательных копий у них было несколько меньше, чем это было обычно на войне; не пользовались они и другими приемами военного искусства и строя. Бросившись с обнаженными мечами врукопашную, они рубили и были рубимы, вытесняли друг друга из строя, одни скорее, чтобы спастись, чем чтобы победить, другие, чтобы победить, а также под влиянием убеждений полководца, вынужденного ими к сражению. Много было крови, много стонов; тела убитых уносились и на их места становились воины из резерва. А полководцы, объезжая и осматривая ряды, поднимали настроение войска, убеждали работавших потрудиться еще, а изнуренным ставили смену, так что бодрость передних рядов все время обновлялась притоком новых сил. Наконец, войско Цезаря или от страха перед голодом — оно боролось особенно энергично — или благодаря счастью самого Цезаря — и воинов Брута не за что было бы упрекнуть — сдвинуло с места вражеские ряды, как если бы опрокинуло какую-то тяжелую машину. Сначала враги отступали шаг за шагом осторожно, но когда боевой порядок их стал нарушаться, они начали отступать быстрее, а когда с ними вместе стали отступать также и стоявшие во втором и третьем рядах, они, смешиваясь все вместе, в беспорядке теснились и своими, и врагами, непрерывно налегавшими на них, пока наконец не обратились в бегство».
Узнав, что его легионы разгромлены, Брут бежал в горы и покончил жизнь самоубийством, бросившись на меч.

Молодой Меценат лично не участвовал в битве, но находился при ставке Октавиана и внимательно наблюдал за происходившими событиями. Перед его взором разворачивалась величайшая трагедия римского народа, когда в безумной схватке сошлись братья по крови и оружию. Республиканцы потерпели страшное поражение, оправиться от которого было уже невозможно. После гибели Кассия и Брута не нашлось больше в Римском государстве людей, способных возглавить борьбу против самодержавной власти триумвиров. Недаром, как пишет Плутарх, после нелепого самоубийства Кассия
«Брут долго плакал над телом, называл Кассия последним из римлян, словно желая сказать, что людей такой отваги и такой высоты духа Риму уже не видать».
Начиналась новая эпоха в истории Римского государства, и Гаю Цильнию Меценату предстояло сыграть в ней не последнюю роль.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Меценат. Восхождение на политический Олимп

Новое сообщение ZHAN » 19 май 2020, 15:21

Именно после битвы при Филиппах начинается долгий и бурный период политической деятельности Мецената. После разгрома республиканцев Октавиан окончательно приблизил его к себе и начал давать ему важнейшие поручения, в основном дипломатического характера. Меценат, вынужденный ездить по стране и примирять недавних друзей и врагов, постепенно стал кем-то вроде современного министра без портфеля. Но отнюдь не сразу он обрел свое политическое могущество и огромное влияние при дворе Октавиана.

Разгромив Брута и Кассия, триумвиры торжествовали, но их победа над республиканцами была не совсем полной. Оставался еще сын Гнея Помпея Магна — Секст Помпей, который, имея огромный флот и значительную армию, захватил острова Сицилия, Сардиния и Корсика. Периодически он совершал пиратские рейды к берегам Италии, занимался грабежом и мародерством, а также препятствовал подвозу зерна в Рим. После сражения при Филиппах по настоянию Антония, сыгравшего ключевую роль в битве, триумвиры заново распределили между собой провинции. Антоний получил всю Галлию и все восточные провинции, а также Африку, которую позднее триумвиры передали Лепиду. Октавиану достались Испания, а также Сицилия и Сардиния, которые еще только предстояло отбить у Секста Помпея.

Антоний после битвы при Филиппах сразу отправился наводить порядок в восточных провинциях. В Киликии, в городе Таре, он встретился с царицей Египта Клеопатрой VII, которую вызвал туда дать ответ на многочисленные обвинения против нее. Она приплыла к нему по реке Кидн
«на ладье с вызолоченной кормою, пурпурными парусами и посеребренными веслами, которые двигались под напев флейты, стройно сочетавшийся со свистом свирелей и бряцанием кифар. Царица покоилась под расшитою золотом сенью в уборе Афродиты, какою изображают ее живописцы, а по обе стороны ложа стояли мальчики с опахалами — будто эроты на картинах. Подобным же образом и самые красивые рабыни были переодеты нереидами и харитами и стояли кто у кормовых весел, кто у канатов. Дивные благовония восходили из бесчисленных курильниц и растекались по берегам»
[Плутарх. Антоний.]

Антоний был очарован Клеопатрой и влюбился в нее как мальчишка. Он отправился в Александрию и там зимой 41/40 года полностью отдался праздной жизни, полной роскоши и наслаждений.

Октавиану же, оставшемуся в Италии, было поручено распределить земли между ветеранами и согнать с насиженных мест жителей восемнадцати городов. Ветеранам передавались лучшие наделы, причем вместе с постройками, скотом и даже рабами. Согнанные со своей земли, лишенные дома и пропитания жители этих несчастных городов вместе с детьми вынуждены были скитаться по всей Италии в поисках крова. Этим тут же воспользовались ближайшие родственники Антония — его жена Фульвия и брат консул Луций Антоний, которые стали в 41 году подбивать народ на восстание, желая уничтожить Октавиана чужими руками. Когда это не удалось, Луций Антоний при поддержке сената собрал несколько легионов и захватил Рим. Он заявил, что будет добиваться полной ликвидации триумвирата даже вопреки интересам брата. Были отправлены посольства от обеих сторон к Антонию, однако тот колебался.

В итоге армия Октавиана, которой руководил его друг Марк Випсаний Агриппа, выбила Луция Антония из Рима, а когда тот укрылся со своими войсками в городе Перузия (современная Перуджа), осадила его. Осада Перузии длилась довольно долго и закончилась лишь в марте 40 года из-за жестокого голода в рядах осажденных. Луцию Антонию было позволено удалиться в Испанию, а жена Антония Фульвия бежала в Грецию, где вскоре умерла. С Перузией, приютившей мятежников, Октавиан обошелся очень сурово: город был отдан на разграбление озверевшей солдатне и сожжен, а все члены городского совета были публично казнены. Сложно сказать, принимал ли Меценат участие в осаде Перузии. Вероятнее всего, он в это время занимался вопросами распределения земли между ветеранами.

Антоний был весьма недоволен произошедшими в Италии событиями. Чтобы не допустить усиления Октавиана, он попытался пойти на переговоры с Секстом Помпеем. Понимая это, Октавиан в июле 40 года отправился со своими легионами на север и полностью подчинил все галльские провинции, находившиеся под юрисдикцией Антония. Кроме того, в этом же году он женился на Скрибонии, сестре Луция Скрибония Либона. Дочь Либона была женой Секста Помпея, и таким образом Октавиан породнился с врагом.

Интересно, что этот брак устроил не кто иной, как Меценат. По словам Аппиана,
«Цезарь (то есть Октавиан) в письме к Меценату просил его посватать за него Скрибонию, сестру Либона, свойственника Помпея, для того, чтобы в случае нужды иметь путь к примирению с Помпеем».
Этот факт свидетельствует о большом доверии к Меценату со стороны Октавиана, поскольку вопросы сватовства были весьма щепетильны. Чтобы договориться о заключении брака, Меценат летом 40 года был вынужден отправиться с дипломатической миссией на остров Сицилия, где в это время находились Либон и Скрибония. Нет нужды говорить, что он блестяще выполнил поручение Октавиана.

Тем же летом Антоний прибыл с большим флотом в Брундизий, но испуганные жители не пустили его корабли в порт. Антоний осадил город, и Октавиан был вынужден направить свою армию на помощь осажденным. Однако солдаты обеих противоборствующих сторон совсем не горели желанием сражаться друг против друга и требовали от триумвиров начать переговоры.

В этой ситуации Меценат снова получил возможность проявить себя в качестве талантливого дипломата. Он вызвался примирить триумвиров, выступив посредником в переговорах. И действительно, как пишет Аппиан,
«были избраны представители, направленные к обоим противникам. Они должны были воздержаться от обвинений, так как избраны не для суда, а для примирения. Сверх того были избраны еще Кокцей, дружественный обеим сторонам, а также со стороны Антония Поллион, а со стороны Цезаря Меценат».
Именно при посредничестве Мецената и Поллиона в октябре 40 года был заключен Брундизийский договор, по которому обе стороны примирялись и обновляли свой союз. Антоний, по требованию войск, женился на Октавии, сестре Октавиана, недавно потерявшей мужа. Кроме того, триумвиры снова поделили провинции: Октавиану отходили все западные провинции, Антонию — все восточные, а Африка оставалась за Лепидом.

В это же время активизировался Секст Помпей, который со своим пиратским флотом усилил нападения на Италию и практически полностью лишил Рим хлебных поставок. Начались народные восстания и голодные бунты. Как-то раз взбешенная толпа забросала триумвиров камнями, и они лишь чудом спаслись. Октавиан понял, что переговоры с Помпеем неизбежны, и оповестил Антония и Лепида.

Летом 39 года триумвиры встретились с Секстом Помпеем у Мизенского мыса. Было заключено соглашение, по которому Помпей сохранял власть над Сицилией, Сардинией и Корсикой, а также получал провинцию Ахайю и компенсацию за конфискованное имущество его отца. Более того, ему было обещано консульство. Все, кто сражался на его стороне, а там было немало проскрибированных и рабов, получали полное прощение и свободу. Взамен Помпей обязался обеспечивать Рим хлебом, не нападать на Италию и не укрывать беглых рабов.

После заключения договора решили устроить пир, и Помпей радушно принял гостей на своем флагманском корабле.
«В самый разгар угощения, когда градом сыпались шутки насчет Клеопатры и Антония, к Помпею подошел пират Мен (Менодор) и шепнул ему на ухо: «Хочешь, я обрублю якорные канаты и сделаю тебя владыкою не Сицилии и Сардинии, но Римской державы?» Услыхав эти слова, Помпей после недолгого раздумья отвечал: «Что бы тебе исполнить это, не предупредивши меня, Мен! А теперь приходится довольствоваться тем, что есть, — нарушать клятву не в моем обычае».
[Аппиан. Гражданские войны. V.]

Однако мир продлился совсем недолго. Не выдержав сварливого характера Скрибонии, Октавиан развелся с ней, как только она родила ему в октябре 39 года дочь Юлию, и женился на Ливии Друзилле. Уже весной 38 года вновь начались трения между триумвирами и Помпеем. Кроме того, Антоний так и не передал последнему провинцию Ахайю. Помпей же в ответ вновь начал принимать в свое войско беглых рабов и активно мешать снабжению Рима зерном. Октавиан понимал, что война с Помпеем неизбежна в самое ближайшее время.

И это время пришло, когда на сторону триумвиров перешел уже упоминавшийся Мен (или Менодор), один из пиратов Секста Помпея. Он передал Октавиану не только корабли, имевшиеся у него, но и контроль над Корсикой и Сардинией. На очереди была Сицилия. Собрав свой флот, присоединив к нему корабли Менодора и передав их под командование последнего, Октавиан объявил войну Сексту Помпею.

Первое морское сражение состоялось в июле 38 года при Кумах. Менодор одержал победу над флотом Помпея. Последующее морское сражение при Скилле оказалось для Октавиана неудачным. Более того, почти весь его флот погиб в результате разыгравшейся бури. По сообщению Аппиана,
«когда ветер стал сильнее, всё пришло в беспорядок, суда разбивались, срываясь с якорей, наталкивались или на берег, или одно на другое. Стоял общий вопль ужаса, стенаний, призывов бесцельных, слов нельзя уже было расслышать. Кормчий не отличался от простого матроса ни знанием, ни умением командовать. Гибель постигала одинаково как находившихся на судах, так и бросавшихся в море и погибавших среди волн прибоя. Море было полно парусов, обломков, людей, трупов. Если кто спасался и выплывал к суше, то и его волны разбивали об утесы. Когда к тому же и море было охвачено волнением, обычно бывающим в этом проливе, это еще более смутило неопытных, и корабли, тогда особенно сильно носимые ветром, разбивались один о другой. К ночи ветер еще усилился, так что гибли уже не при свете, а во мраке. Всю ночь продолжались вопли и призывы родственников, бегавших по берегу, называвших по имени находившихся в море и оплакивавших их, если они не отзывались, как погибших. С другой стороны раздавались призывы находившихся в море, показывавшихся над волнами и призывавших тех, кто был на берегу, на помощь. Беспомощны были и те и другие. И море для пытавшихся в него войти и находившихся еще на кораблях, и суша — вследствие бури всё было столь недоступно, так как волны разбивали всё о скалы. Буря была столь необычайной силы, что находившиеся наиболее близко к берегу боялись ее, но не могли ни спастись в море, ни оставаться близко к берегу. Теснота места, природная недоступность его, сильное волнение, ветер, разбивавшийся об окрестные горы, бурные порывы, тяга вглубь, надвигавшаяся на всё, не давали возможности ни оставаться на месте, ни бежать. Положение ухудшалось еще мраком совершенно черной ночи. Люди погибали, не видя друг друга, одни, объятые страхом и кричавшие, другие спокойно, готовые ко всему; некоторые сами искали смерти, отчаявшись в спасении».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Меценат. Восхождение на политический Олимп (2)

Новое сообщение ZHAN » 20 май 2020, 12:53

Лишившись почти всех своих кораблей и понимая, что сильному флоту Помпея можно противопоставить только такой же сильный флот, Октавиан призвал своего друга Марка Випсания Агриппу и назначил его главнокомандующим римскими военно-морскими силами. Он приказал Агриппе построить несколько десятков мощных военных кораблей, для чего тот даже специально основал новый порт близ Кум. Самым подходящим местом для стоянки судов Агриппа посчитал Авернское озеро и соединил его глубоким каналом с Лукринским озером и Путеоланским заливом (современный залив Поццуоли). Новый порт был назван «Юлиев» (Рогtus Iulius) в честь рода Юлиев, к которому принадлежал Октавиан.

Кроме того, Октавиан обратился за помощью к Антонию и в сентябре 38 года отправил к нему в Афины Мецената для дипломатических переговоров. Историк Аппиан так пишет об этом:
«Будучи всегда особенно силен придумать что-либо целесообразное, он послал Мецената к Антонию, чтобы переубедить его в том, в чем они взаимно упрекали друг друга за последнее время, и привлечь его к участию в борьбе. Если же убедить Антония не удастся, то Цезарь задумывал переправить солдат на транспортных судах в Сицилию, и оставив войну на море, перенести ее на сушу».
Вновь Меценат получил возможность оказать услугу Октавиану и блеснуть своими дипломатическими талантами. Он незамедлительно отправился в Брундизий, чтобы там сесть на корабль, следующий в Афины. До Брундизия Меценат ехал в сопровождении друзей-поэтов, входивших в литературный кружок при его дворе и пользовавшихся особым покровительством (о чем речь еще впереди). Среди них были величайшие поэты того времени — Вергилий, Варий и Гораций. Последний даже сочинил забавную сатиру об этом путешествии.

Поездка Мецената в Грецию оказалась весьма удачной. Он сумел убедить Антония помочь Октавиану. Находясь в Афинах, Меценат, очевидно, сделал что-то весьма полезное для жителей города, коль скоро афиняне воздвигли его статую на акрополе.

Весной 37 года Антоний прибьл в Италию с тремя сотнями кораблей и пристал в порту Тарента, чтобы, как он и обещал Меценату, действовать в союзе с Октавианом. Однако Октавиан уже поднакопил силы и охладел к своему союзнику. Между триумвирами начал назревать новый конфликт. По свидетельству Аппиана,
«в качестве посредницы между ними к Цезарю направилась Октавия. Цезарь жаловался, что его покинули в опасном положении, в какое он попал в проливе (то есть во время морских сражений с флотом Секста Помпея. — М. Б.), Октавия же указывала, что этот вопрос уже выяснен при посредстве Мецената».
Чтобы уговорить, наконец, своего брата пойти навстречу Антонию ради нее и ее семейного счастья, она заручилась поддержкой Мецената и Агриппы.

После успешных переговоров, состоявшихся в Таренте при участии в том числе и Мецената, Антоний передал Октавиану 120 кораблей в обмен на 20 тысяч пехотинцев. Еще тысячу легионеров для него выпросила у брата Октавия. Было также решено продлить срок триумвирата еще на пять лет. После этого Антоний, оставив Октавию в Италии, вновь отбыл на Восток.

Октавиан решил атаковать Секста Помпея в 36 году, окружив Сицилию с нескольких сторон. На море должны были действовать флоты Агриппы, Октавиана и Тита Статилия Тавра; также Октавиан и Лепид решили высадить в Сицилии свои легионы. Помпей, понимая, что на суше ему не победить, сделал ставку на свой огромный флот.

Военные действия против Секста Помпея начались в июле 36 года и велись с переменным успехом. Лепид с двенадцатью легионами высадился на Сицилии; вышли в море корабли Статилия Тавра и Октавиана. Однако почти весь флот, отправленный Октавианом к Сицилии, был уничтожен бурей у мыса Палинур. Чтобы успокоить народные волнения, вызванные этим несчастьем, в Рим был отправлен Меценат, который, надо сказать, блестяще справился с поставленной перед ним задачей.

В короткие сроки по приказу Октавиана был построен новый флот и набраны новые экипажи. В битве при Милах корабли Агриппы сильно потрепали вражеский флот и вынудили его отступить. А вот высадка Октавиана в сицилийском Тавромении оказалась весьма неудачной: он даже подумывал о самоубийстве. Лишь чудом ему удалось спастись и добраться до италийского берега.

В Риме вновь начались народные волнения, вызванные поражением Октавиана. Чтобы наказать зачинщиков, в столицу снова отправился Меценат. В этих чрезвычайных обстоятельствах Октавиан возложил на него управление Римом и всей Италией, передав ему неограниченную военную и гражданскую власть. При этом официально Меценат оставался частным лицом. Как пишет Веллей Патеркул, эта громадная власть была доверена человеку
«недремлющему, когда дела требовали бодрствования, предусмотрительному и знающему толк в деле, — пока он выполнял свои обязанности, поистине не могло быть никаких упущений, — но, предаваясь праздности, он был изнеженнее женщины».
Полномочия Мецената ни в коем случае не сводились, как иногда считается, к полномочиям будущих городских префектов, поскольку в сфере его власти находился не только Рим, но и вся территория Италии.

Кроме того, Меценату, очевидно, было поручено проводить сбор денежных средств, которые шли на снабжение армии и флота. В связи с этим он рассылал по всей Италии массу писем, которые запечатывал своим перстнем с изображением лягушки. Как пишет Плиний Старший, «лягушка Мецената во время сборов денег внушала великий страх».

Что же символизировала эта лягушка? У древних греков и римлян лягушка олицетворяла плодовитость и была связана с Афродитой-Венерой, а также символизировала изнеженность, распутство и хитрость. А ведь изнеженность и хитрость как раз и были характерны для Мецената!

Война против Секста Помпея продолжалась. Высадив на Сицилии в августе 36 года значительные силы, Октавиан принялся выдавливать войска Помпея с занятой ими территории и захватывать небольшие города. Однако решающая схватка по инициативе Помпея произошла именно на море: «гордясь своими кораблями, он послал спросить Цезаря, согласен ли он решить их борьбу морской битвой. Хотя Цезарь и сторонился всего связанного с морем, так как до сих пор не имел успеха на нем, однако, стыдясь отказаться, принял вызов».

Противники встретились в морском бою при Навлохе 3 сентября 36 года. Командование флотом Октавиан благоразумно поручил Агриппе. Как пишет Аппиан,
«сблизившиеся корабли сражались всеми способами, экипажи их перескакивали на неприятельские суда, причем с обеих сторон одинаково нелегко уже было отличать неприятелей, так как и оружие было у всех одно и то же, и говорили почти все на италийском языке. Условленный пароль в этой обоюдной свалке делался известен всем — обстоятельство, послужившее для множества разнообразных обманов — с обеих сторон; друг друга не узнавали как в бою, так и в море, наполнившемся телами убитых, оружием, обломками кораблей. Все средства борьбы были испробованы, кроме лишь огня, от которого после первого набега кораблей отказались вследствие тесного сплетения судов. Сухопутные войска обеих сторон со страхом и вниманием следили с берега за происходившим на море, связывая с исходом боя все свои надежды. Однако ничего не могли они различить и разобрать, как ни напрягали зрение, так как шестьсот кораблей выстроились в длинную цепь по линии, а жалобные вопли попеременно раздавались то с той, то с другой стороны».
Исход боя решил полководческий талант Агриппы, которому удалось полностью уничтожить военно-морской флот Секста Помпея. Спаслись лишь 17 кораблей неприятеля. Сам Помпей позорно бежал, бросив на произвол судьбы свои легионы. Переправившись в Малую Азию, он был схвачен и убит по приказу Антония.

Но Октавиан рано торжествовал победу, так как находившиеся в Сицилии легионы Секста Помпея сдались Лепиду. Получив в свое распоряжение огромную армию, тот предъявил Октавиану ультиматум и приказал убираться с Сицилии. Однако Лепид не учел, что легионеры крайне устали от войны. Поэтому когда Октавиан прибыл к нему в лагерь для переговоров, то легко переманил солдат на свою сторону. Лепид был вынужден сдаться и просить пощады. Он был лишен власти и отправлен под домашний арест в городок Цирцеи, а затем переправлен в Рим, где и прожил до глубокой старости в безвестности, оставаясь, правда, в должности великого понтифика. По приказу Октавиана Статилий Тавр со своим флотом захватил провинцию Африка, ранее находившуюся под контролем Лепида.

Триумвират превратился в дуумвират. Октавиан возвратился в ноябре 36 года в Рим, где в его отсутствие всеми делами успешно управлял Меценат. Выступив перед народом за городской чертой, Октавиан объявил, что гражданская война закончена. В связи с этим была проведена демобилизация большинства легионеров, которые получили крупные денежные выплаты и большие участки земли. По инициативе Октавиана были также приняты некоторые важные законы и официально объявлено об отмене проскрипций.

В 35–33 годах Октавиан совместно с Агриппой предпринял несколько успешных походов в Иллирию и Далмацию с целью усмирения местных племен. Меценат в их отсутствие вновь, вероятно, управлял Римом и Италией. Возвратившись в Рим, Агриппа в 33 году был избран эдилом и занялся восстановлением города, сильно пострадавшего в период гражданских войн. По его приказу реставрировались и строились новые общественные здания, бани, водопроводы и храмы, очищались клоаки. Все эти действия привлекли на сторону Агриппы значительную массу городского плебса и тем самым еще более упрочили власть Октавиана.

Антоний с тревогой следил за возросшим могуществом Октавиана. Вернувшись после переговоров в Таренте в Египет, он при живой жене, вопреки всем римским законам и обычаям, решил жениться на Клеопатре. Свадьба состоялась в конце 37 года и поразила современников своим великолепием. В качестве свадебного подарка Клеопатре были переданы значительные территории на Востоке.

Весной 36 года Антоний предпринял поход против Парфии, но удача отвернулась от него. При осаде столицы Мидии Антропатены Фрааспы он потерпел поражение и был вынужден отступать по непроходимым дорогам. Парфяне постоянно преследовали его войска и время от времени совершали дерзкие нападения. В итоге Антоний понес большие потери и часть его легионов была уничтожена. Лишь чудом ему удалось избежать судьбы Красса.

Зная о его браке с Клеопатрой, несчастная Октавия все же отправилась в начале 35 года к Антонию, собрав в качестве помощи военное снаряжение и две тысячи легионеров. Но когда она достигла Афин, то получила от Антония письмо, в котором тот в грубой форме велел ей возвращаться в Рим.

По возвращении Антония в Египет в марте 35 года Клеопатра приказала взять остатки его потрепанной армии на полное содержание. В следующем году Антоний, решив наказать предавшего его в парфянском походе армянского царя Артавазда, вторгся в Армению. Армянский царь был пленен и в серебряных цепях отправлен в Александрию.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Меценат. Восхождение на политический Олимп (3)

Новое сообщение ZHAN » 21 май 2020, 12:11

Осенью 34 года Антоний справил в Александрии мнимый триумф над якобы покоренными им парфянами и армянами. Затем, как пишет Плутарх,
«наполнивши толпою гимнасий и водрузив на серебряном возвышении два золотых трона, для себя и для Клеопатры, и другие, попроще и пониже, для сыновей, он прежде всего объявил Клеопатру царицею Египта, Кипра, Африки и Келесирии при соправительстве Цезариона, считавшегося сыном старшего Цезаря, который, как говорили, оставил Клеопатру беременной; затем сыновей, которых Клеопатра родила от него, он провозгласил царями царей и Александру назначил Армению, Мидию и Парфию (как только эта страна будет завоевана), а Птолемею — Финикию, Сирию и Киликию. Александра Антоний вывел в полном мидийском уборе, с тиарою и прямою китарой, Птолемея — в сапогах, македонском плаще и украшенной диадемою кавсии. Это был наряд преемников Александра, а тот, первый, — царей Мидии и Армении. Мальчики приветствовали родителей, и одного окружили телохранители-армяне, другого — македоняне. Клеопатра в тот день, как всегда, когда появлялась на людях, была в священном одеянии Исиды; она и звала себя новою Исидой».
При этом Цезариона Антоний и Клеопатра объявили единственным законным наследником Цезаря, что было серьезным ударом по авторитету Октавиана.

Сенат и весь римский народ узнали об этом весной 33 года. Они были шокированы поступком Антония, свободно раздававшего своим детям римские провинции, словно последние принадлежали ему, а не Римскому государству. Октавиан тут же обвинил Антония в государственной измене и начал широкую пропагандистскую кампанию против него и Клеопатры. В многочисленных письмах триумвиры обвиняли друг друга во всех смертных грехах. Отвечая на претензии Октавиана по поводу его связи с Клеопатрой, Антоний писал:
«С чего ты озлобился? Оттого, что я живу с царицей? Но она моя жена, и не со вчерашнего дня, а уже девять лет. А ты как будто живешь с одной Друзиллой? Будь мне неладно, если ты, пока читаешь это письмо, не переспал со своей Тертуллой, или Терентиллой, или Руфиллой, или Сальвией Титизенией, или со всеми сразу, да и не всё ли равно, в конце концов, где и с кем ты путаешься?»
[Светоний. Божественный Август.]

В январе 32 года Антоний прислал в сенат письмо, требуя утверждения всех своих распоряжений на Востоке, а также взаимного сложения полномочий триумвиров. Его сторонники в сенате — консулы 32 года Гней Домиций Агенобарб и Гай Сосий — пытались это осуществить, но друзьям Октавиана удалось переломить ситуацию в свою пользу. Сам Октавиан на заседании отсутствовал, так как его не было в Риме. Когда он вернулся и явился в сенат, то произнес разгромную речь против Антония и поддерживавших его консулов. В итоге 300 сенаторов и оба консула бежали к Антонию. По настоянию Клеопатры Антоний отправил Октавии бракоразводное письмо и приказал ей покинуть его дом в Риме. Октавия ушла и увела с собой всех его детей.

Чтобы еще больше раздуть скандал, Октавиан завладел завещанием Антония, которое хранилось в Риме у весталок, и огласил его в сенате в качестве явного доказательства измены. В своем завещании Антоний, помимо всего прочего, признавал Цезариона единственным законным наследником Юлия Цезаря, все свое огромное богатство и все свои владения, в том числе римские, оставлял Клеопатре и просил похоронить его не в Риме, а в Александрии. Это было настолько возмутительно, что в июле 32 года сенат принял решение объявить войну — правда, не Антонию, а Клеопатре, якобы покусившейся на римские провинции. Объявлять войну непосредственно Антонию было опасно, так как у народа новая гражданская война вызвала бы недовольство и озлобление.

Поскольку полномочия Октавиана как триумвира истекли, а в будущей войне против Египта ему были нужны именно чрезвычайные полномочия, он заставил всю Италию и западные провинции принести ему присягу в верности. Аналогичную присягу восточные провинции принесли Антонию.

Октавиан имел в своем распоряжении около четырехсот кораблей, 80 тысяч пехоты и 12 тысяч конницы. При этом сам Октавиан решил не руководить будущей войной непосредственно и благоразумно передал армию в руки Статилия Тавра, а флот — под командование Агриппы. Управление Римом и Италией он вновь возложил на Мецената.

Антоний выставил 500 кораблей, не считая транспортных, 100 тысяч пехоты и 12 тысяч конницы. При этом он сам отправился на войну вместе с Клеопатрой, и часть вооруженных сил оставалась под ее руководством, что, безусловно, приводило к неразберихе.

После нескольких месяцев бесплодного маневрирования 2 сентября 31 года противники, наконец, столкнулись у мыса Акций в Северо-Западной Греции. Завязалось морское сражение, долгое время шедшее с переменным успехом, пока Клеопатра со своим флотом внезапно не покинула битву, опасаясь быть запертой в бухте. Как пишет Плутарх,
«битва сделалась всеобщей, однако исход ее еще далеко не определился, как вдруг, у всех на виду, шестьдесят кораблей Клеопатры подняли паруса к отплытию и обратились в бегство, прокладывая себе путь сквозь гущу сражающихся, а так как они были размещены позади больших судов, то теперь, прорываясь через их строй, сеяли смятение. А враги только дивились, видя, как они, с попутным ветром, уходят к Пелопоннесу».

Изображение

Клеопатра поплыла к Египту, и за ней немедленно последовал Антоний с сорока кораблями, бросив на произвол судьбы остальной флот и свои легионы. Брошенный полководцем флот продолжал героически сопротивляться, но вечером все же сдался. Легионам Антония так и не пришлось побывать в бою, и они сдались на восьмой день. В честь победы Октавиан приказал основать на берегу Акцийской бухты город Никополь.

Мог ли наблюдать Меценат битву при Акции? Такая возможность у него имелась. Как уже говорилось, в 31 году он вновь был поставлен во главе Рима и Италии, однако Октавиан намеревался вызвать его к себе в Грецию, о чем недвусмысленно свидетельствует поэт Гораций:
На либурнийских, друг, ты поплывешь ладьях
К судам громадным вражеским:
Везде охотно с Цезарем готов делить
Ты, Меценат, опасности
[Гораций. Эподы.]

Тем не менее эта поездка не состоялась, и Меценат остался в Риме. Что же ему помешало? Дело в том, что в это время Марк Эмилий Лепид, сын триумвира Лепида, составил заговор против Октавиана. По счастливой случайности Меценату удалось его раскрыть и подавить в зародыше.

Вот как описывает это событие историк Веллей Патеркул:
«…Марк Лепид (сын того Лепида, который был участником триумвирата по государственному устройству, и Юнии, сестры Брута), юноша, выдающийся скорее по внешности, чем по уму, возымел намерение убить Цезаря тотчас по его возвращении в Рим. Охрана Рима была тогда поручена Меценату, человеку всаднического, но блестящего рода… Выказывая полнейшую апатию, он тайно выведал планы безрассудного юноши и, без каких-либо тревог для государства и для граждан, подвергнув немедленно аресту Лепида, погасил новую и ужасную войну, которую тот пытался разжечь. И имевший преступные намерения понес наказание».
По сообщению Аппиана,
«Меценат обвинял сына Лепида в заговоре против Цезаря, а также обвинял и его мать в укрывательстве. Самого Лепида как потерявшего всякую силу он ни во что не ставил. Мать молодого Лепида, требовал Меценат, как женщину не нужно уводить в качестве пленной, но надо было поручиться консулу, что она желает отправиться к Цезарю, молодого же Лепида Меценат послал к Цезарю в Акций».
Очевидно, он послал его туда для суда и расправы. Вполне понятно, что необходимо было выявить и уничтожить других возможных членов заговора, а для этого требовалось присутствие Мецената в Риме.

После победы при Акции Октавиан распустил значительную часть легионеров по домам. И, как пишет историк Дион Кассий,
«опасаясь, что к Меценату, которому тогда поручены были Рим и остальная Италия, они отнесутся с пренебрежением, так как он был всего лишь всадником, отправил в Италию Агриппу под предлогом какого-то другого дела. Ему и Меценату он дал исключительно широкие полномочия во всех делах, вплоть до того, что они могли читать письма, которые он сам писал сенату и другим людям, и потом даже делать в них любые приписки по своему усмотрению. Для этого от него они получили его перстень, чтобы иметь возможность снова запечатывать письма. С этой целью была изготовлена копия того перстня с печатью, которым он тогда чаще всего пользовался, с одинаковым сфинксом, выгравированным на обоих».
Вероятнее всего, Октавиана на самом деле беспокоили не ветераны, а оставшиеся на свободе соратники Марка Лепида: испугавшись, что Меценат один не справится с ситуацией, он сразу после победы при Акции и послал Агриппу в Рим.

Октавиан вплотную занялся делами в разоренной Греции, а потом отправился в Азию, желая настигнуть Антония. Однако из Италии стали приходить тревожные известия о волнениях среди ветеранов, и в начале 30 года Октавиану все же пришлось поспешить на родину. Он прибыл в Брундизий и оставался здесь около месяца. Ветераны, пришедшие к нему, были наделены не только землей, но и деньгами. Затем Октавиан вновь вернулся в Грецию.

Меценат же в 30 году серьезно заболел — возможно, из-за нервного переутомления, вызванного заботами по управлению Римом и Италией. На время бразды власти полностью перешли к Агриппе.

Тем временем Антоний и Клеопатра вернулись в Египет, где лихорадочно стали снаряжать войска и подыскивать союзников, объявив, правда, о мнимой победе над Октавианом. Антоний пытался получить свои легионы из Кирены, но те отказались ему повиноваться и перешли на сторону Октавиана.

И Антоний, и Клеопатра также отправили к Октавиану, находившемуся в это время в Азии, своих послов с предложением мира. Антоний просил позволить ему провести остаток своих дней частным лицом, а Клеопатра умоляла передать власть над Египтом ее детям. Кроме того, втайне от Антония она послала Октавиану золотые царские инсигнии и золотой трон — в знак того, что она отдает ему свою власть над Египтом и рассчитывает на его милосердие. Октавиан ничего не ответил Антонию, а дары Клеопатры принял с удовольствием и отправил ей секретное письмо, в котором предлагал в обмен на сохранение власти убить Антония. Антоний продолжал засыпать Октавиана письмами через своих послов, но тот на них не отвечал.

Обе стороны всячески тянули время и торговались. Летом 30 года армия Октавиана вступила в Египет. Египетские войска, по тайному приказу Клеопатры, вообразившей, что Октавиан влюбился в нее, не оказали сопротивления и стали сдаваться римлянам. Антоний с оставшимися легионами пытался задержать продвижение Октавиана, но безрезультатно. Лишь под Александрией Антонию удалось разбить конницу неприятеля, но на следующий день его флот и легионы перешли на сторону Октавиана. Оставшись без войск и узнав, что Клеопатра якобы отравила себя, Антоний 1 августа 30 года покончил жизнь самоубийством. Он умер на руках египетской царицы.

Вслед за ним покончила жизнь самоубийством и обманутая Октавианом Клеопатра. Узнав, что ей придется участвовать в качестве пленницы в триумфальной процессии в Риме, она решила перехитрить своих охранников и избежать унижения путем смерти. По словам Плутарха, Клеопатра
«велела приготовить себе купание, искупалась, легла к столу. Подали богатый, обильный завтрак. В это время к дверям явился какой-то крестьянин с корзиной. Караульные спросили, что он несет. Открыв корзину и раздвинув листья, он показал горшок, полный спелых смокв. Солдаты подивились, какие они крупные и красивые, и крестьянин, улыбнувшись, предложил им отведать. Тогда они пропустили его, откинувши всякие подозрения. После завтрака, достав табличку с заранее написанным и запечатанным письмом, Клеопатра отправила ее Цезарю (Октавиану. — М. Б.), выслала из комнаты всех, кроме обеих женщин, которые были с нею в усыпальнице, и заперлась. Цезарь распечатал письмо, увидел жалобы и мольбы похоронить ее вместе с Антонием и тут же понял, что произошло. Сперва он хотел броситься на помощь сам, но потом, со всею поспешностью, распорядился выяснить, каково положение дела. Всё, однако, совершилось очень скоро, ибо когда посланные подбежали ко дворцу и, застав караульных в полном неведении, взломали двери, Клеопатра в царском уборе лежала на золотом ложе мертвой. Одна из двух женщин, Ирада, умирала у ее ног, другая, Хармион, уже шатаясь и уронив голову на грудь, поправляла диадему в волосах своей госпожи. Кто-то в ярости воскликнул: «Прекрасно, Хармион!» — «Да, поистине прекрасно и достойно преемницы стольких царей», — вымолвила женщина и, не проронив больше ни звука, упала подле ложа. Говорят, что аспида принесли вместе со смоквами, спрятанным под ягодами и листьями, чтобы он ужалил царицу неожиданно для нее — так распорядилась она сама. Но, вынувши часть ягод, Клеопатра заметила змею и сказала: «Так вот она где была…» — обнажила руку и подставила под укус. Другие сообщают, что змею держали в закрытом сосуде для воды и Клеопатра долго выманивала и дразнила ее золотым веретеном, покуда она не выползла и не впилась ей в руку повыше локтя. Впрочем, истины не знает никто — есть даже сообщение, будто она прятала яд в полой головной шпильке, которая постоянно была у нее в волосах. Однако ж ни единого пятна на теле не выступило, и вообще никаких признаков отравления не обнаружили. Впрочем, и змеи в комнате не нашли, но некоторые утверждали, будто видели змеиный след на морском берегу, куда выходили окна. Наконец, по словам нескольких писателей, на руке Клеопатры виднелись два легких, чуть заметных укола. Это, вероятно, убедило и Цезаря, потому что в триумфальном шествии несли изображение Клеопатры с прильнувшим к ее руке аспидом».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Меценат. Восхождение на политический Олимп (4)

Новое сообщение ZHAN » 22 май 2020, 15:17

Цезарион, старший сын Клеопатры, и Антулл, старший сын Антония, были убиты по приказу Октавиана, так как он опасался, что в будущем они станут претендовать на верховную власть. Остальных детей Клеопатры и Антония он пощадил и отправил в Рим.

Октавиан полностью овладел Египтом и превратил его в римскую провинцию. Причем Египет подчинялся теперь непосредственно только императору, а во главе страны был поставлен назначенный им префект. Несколько богатых египетских имений получили друзья Октавиана, в том числе и Меценат. Есть также мнение, что Меценат и поэт Вергилий в конце 29-го — начале 28 года совершили совместное путешествие по Египту.

После завоевания Египта Октавиан снова отправился в Азию. В августе 29 года он наконец вернулся в Рим и отпраздновал грандиозный трехдневный триумф, посвященный победам в Иллирии, при Акции и в Александрии. Двери храма Януса были закрыты, что символизировало окончание войны. Наступил долгожданный мир.

Меценат после завершения войны не отошел от государственных дел, продолжал пользоваться благосклонностью Октавиана и оставался его ближайшим советником. Он не занимал никаких официальных постов, но тем не менее продолжал активно участвовать в государственных делах, как и ранее, обладая весьма широкими полномочиями. Это заставило его ближайшего друга поэта Горация в одной из своих од, написанной в 28 году в честь Мецената, воскликнуть:
Бремя сбрось забот: человек ты частный;
Не волнуйся ты за народ; бегущим
Насладися днем и его дарами, —
Брось свои думы!

[Гораций. Оды. III 8.]

Однако Меценат не внял другу, и через несколько лет в очередной оде тому пришлось констатировать:
А ты, уставом города занятый
И благом граждан, вечно тревожишься,
Что нам готовят серы, бактры,
Киру покорные встарь, и скифы.


Последние строчки явно указывают на то, что сфера политической деятельности Мецената уже не была ограничена Римом и даже Италией, но распространялась за пределы государства, затрагивая международные отношения. Очевидно, что Меценат и во второй половине 20-х годов продолжал заниматься улаживанием всякого рода дипломатических проблем.

После гибели Марка Антония триумвират окончательно прекратил свое существование. Октавиан столкнулся с проблемой дальнейшего развития Римского государства и даже подумывал вернуть все свои огромные полномочия сенату и народу, чтобы восстановить Республику. В конце 29 года он специально пригласил к себе Агриппу и Мецената для обсуждения данной проблемы. Дион Кассий в 52-й книге своей «Римской истории» описал любопытную дискуссию, которая якобы имела место на этой встрече. Агриппа защищал демократию как наилучший государственный строй и критиковал монархию, отождествляя ее с тиранией, а Меценат, напротив, выступал за монархию и отвергал народовластие.

Для нас, безусловно, наибольший интерес представляет именно речь Мецената. Она довольно обширна и содержит интересные советы по дальнейшему реформированию государственного управления. Из содержания речи вытекает, что Меценат являлся убежденным монархистом и советовал Октавиану не возрождать Республику, которая изжила себя. Обращаясь к императору, Меценат подчеркивает, что истинное народовластие невозможно реализовать на практике и, более того, оно в конечном итоге всегда приводит к гражданским войнам и междоусобицам. В качестве альтернативы Меценат предлагает единовластие, которое, чтобы оно не слишком бросалось в глаза, следует немного замаскировать под демократию. Для этого нужно осуществить большой комплекс политических, экономических и социальных реформ под контролем Октавиана.

В конце концов, как пишет Дион Кассий, Октавиан отдал предпочтение концепции Мецената, но реализовать все его идеи не успел. Речь Мецената, безусловно, не подлинная и содержит прежде всего политические взгляды самого Диона Кассия, жившего во второй половине II — начале III века н. э. При этом Дион явно использовал какие-то документы и источники, отражавшие политические предпочтения Мецената, но вычленить их из текста уже не представляется возможным.

В конце 29-го и в 28 году Октавиан занимался постройкой, восстановлением и ремонтом многочисленных римских храмов. В том же 28 году он был вновь избран консулом вместе с Агриппой и получил полномочия цензора. Это позволило ему провести чистку сената и избавиться от оставшихся политических противников и недостойных людей, обманом получивших сенаторские звания. Кроме того, Октавиан был избран принцепсом сената (princeps senatus) — самым уважаемым, «первым» сенатором, который имел право высказываться первым по любому вопросу, ибо его имя стояло первым в списке сенаторов. Еще ранее, в 29 году, Октавиану был присужден постоянный титул императора, подразумевающий, что его носитель обладает неограниченной военной и гражданской властью.

13 января 27 года Октавиан выступил перед сенатом с речью, в которой заявил, что возвращает власть сенату и народу, слагает с себя все полномочия и восстанавливает Республику. Однако сенаторы, отчасти из-за страха, отчасти понимая, что слова принцепса неискренни, уговорили его не слагать с себя власть полностью. Слишком много людей было крайне заинтересовано в том, чтобы он оставался во главе государства: его ближайшее окружение, сенаторы и всадники, получившие от него посты и звания, ветераны, получившие от него земли, крупные собственники, нажившиеся на конфискованном имуществе проскрибированных. В итоге Октавиан получил полномочия проконсула на десять лет, сохранил власть над армией, контроль над большинством провинций, а также право выставлять свою кандидатуру на консульских выборах.

16 января сенат преподнес Октавиану имя «Август» («Величественный»), венок за спасение государства и золотой щит. Все это рассматривалось как подлинное восстановление Республики. На деле же начался долгий период фактически единоличного правления императора Августа, получивший впоследствии название «принципат Августа».

[Принципат — условный термин в научной литературе, обозначающий форму государственного строя, который существовал в Риме более трех веков (27 год до н. э. — 284 год н. э.) и сочетал в себе черты монархии и республики.]

В 27–25 годах Октавиан предпринял инспекционную поездку по галльским и испанским провинциям. Он даже намеревался совершить военный поход в Британию, но ему помешали восстания племен в Испании. Усмирив испанские племена, Октавиан в начале 24 года вернулся в Рим.

Поскольку его брак с Ливией был бездетным, Август решил приблизить к себе сына своей сестры Октавии — Марка Клавдия Марцелла. Еще в 25 году он женил восемнадцатилетнего Марцелла на своей дочери Юлии от второго брака. На церемонии бракосочетания Август, правда, не присутствовал, так как заболел по пути из Испании и не смог вовремя прибыть в Рим.

В качестве зятя и предполагаемого преемника принцепса Марцелл стал активно продвигаться по карьерной лестнице. Однако когда весной 23 года Август смертельно заболел, то все государственные бумаги он передал второму консулу Гнею Кальпурнию Пизону, а свой перстень как знак власти и преемства вручил не Марцеллу, а Агриппе. По счастью, врачу Антонию Музе удалось вылечить принцепса. Марцелл был обижен — и не только на Августа, показавшего, что он не воспринимает его как полноценного преемника, но более всего на Агриппу, которого стал отныне считать своим соперником. Агриппа благоразумно покинул Рим и отправился на Восток, якобы по поручению Августа, остановившись, правда, на острове Лесбос. Осенью 23 года Марцелл умер при загадочных обстоятельствах, и через некоторое время Агриппа вновь вернулся в Рим.

После болезни Август сложил с себя полномочия консула, и взамен сенат предоставил ему пожизненные полномочия трибуна и даровал постоянную проконсульскую власть с правом сохранения ее на территории Рима.

Из-за эпидемий в Италии в начале 22 года в Риме разразился голод и начались волнения. Народ требовал, чтобы Август принял должность диктатора и взял на себя снабжение города хлебом. Август категорически отказался от диктатуры, но согласился помочь с доставкой хлеба, успокоив взбунтовавшийся народ.

Осенью 22 года он отправился на Восток и вернулся в Рим только в конце 19 года. Важнейшим результатом этой поездки было заключение мира с Парфией.

В 22 году был раскрыт новый заговор против Августа, одним из участников которого был ординарный консул 23 года Авл Лициний Мурена [После усыновления Теренцием Варроном он стал называться Авл Теренций Варрон Мурена и под таким именем вошел в историю], брат Теренции, жены Мецената. Узнав о раскрытии заговора, Меценат не удержался и сообщил об этом жене. Теренция успела предупредить брата, и тот бежал. Мурена был осужден заочно, а спустя некоторое время схвачен и казнен.

Некоторые зарубежные исследователи полагают, что после этого Меценат впал в немилость и Август резко охладел к своему другу, расценив его болтливость как предательство. Действительно, по свидетельству историка Светония, Август не раз жаловался, что Меценату недостает умения молчать. Однако другие античные авторы, напротив, указывают на скрытность и немногословность Мецената. Например, вот что пишет Гораций о первой встрече с Меценатом:
В первый раз, как вошел я к тебе, я сказал два-три слова:
Робость безмолвная мне говорить пред тобою мешала.
Я не пустился в рассказ о себе, что высокого рода,
Что объезжаю свои поля на коне сатурейском;
Просто сказал я, кто я. Ты ответил мне тоже два слова,
Я и ушел. Ты меня через девять уж месяцев вспомнил…

[Гораций. Сатиры. I. 6.]

Здесь налицо явное указание на немногословность Мецената, его умение владеть собой в присутствии незнакомых людей. Более того, историк Секст Аврелий Виктор прямо пишет, что Август весьма ценил Мецената именно «за его умение молчать».

Вполне возможно, что Меценат специально «проговорился» Теренции, чтобы Август имел возможность без лишнего шума убрать Мурену, так как побег расценивался как полное признание его вины. Судебное разбирательство же, напротив, могло привести к нежелательным последствиям и вызвать недовольство в обществе.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Меценат. Восхождение на политический Олимп (5)

Новое сообщение ZHAN » 23 май 2020, 16:40

Следовательно, после заговора Мурены Меценат по-прежнему оставался близок к Августу и пользовался его исключительным доверием. На это указывает и тот факт, что когда в 21 году Август решал, выдавать ли свою дочь Юлию за Агриппу или нет, он предварительно обратился за советом к Меценату, от которого получил следующий ответ:
«Ты возвысил его настолько, что он должен быть либо твоим зятем, либо мертвым».
Как известно, Август последовал совету своего друга и ввел Агриппу в свою семью, заставив его развестись с первой женой Клавдией Марцеллой, дочерью Октавии. Юлия родила Агриппе двух мальчиков — Гая (родился в 20 году) и Луция (родился в 17 году), которых Август фактически сделал своими преемниками.

В 17 году Август собирался официально усыновить Гая и Луция. По сообщению Сенеки Старшего, Порций Латрон, один из известных ораторов того времени, как-то выступал перед слушателями, в числе которых были Август, Меценат и Агриппа. В своей речи он затронул проблему усыновления нобилями детей от родителей низкого происхождения, явно намекая на усыновление Августом детей Агриппы: ведь последний не мог похвастаться знатностью своего рода. Как только Меценат это услышал, он велел Латрону быстрее закончить речь, объявив, что принцепс торопится по своим делам. В этом эпизоде Меценат явно проявил благородство и тактичность по отношению к Августу и Агриппе. Хотя нашлись и те, кто утверждал, будто Меценат, напротив, своими действиями привлек внимание Августа к речи оратора и тем самым проявил «злокозненность».

И все же между Августом и Меценатом происходили размолвки. Главной причиной тому была Теренция, жена Мецената. Дело в том, что она, вероятно, первоначально была любовницей Августа. Марк Антоний, например, в одном из писем обвинял Октавиана, что тот спит со всеми женщинами подряд, упомянув в их числе Терентиллу, под именем которой, как принято считать, скрывалась Теренция. Затем она была выдана замуж за Мецената. Правда, не очень ясно, в каком году это произошло. И уже будучи женой Мецената, Теренция продолжала состоять в любовных отношениях с Августом. Это, безусловно, не могло устраивать Мецената, который, помимо того, что жена изменяла ему, столкнулся с ее холодностью и постоянными отказами выполнять супружеские обязанности.

В ответ на измены жены Меценат пытался скрасить свою личную жизнь мимолетными увлечениями на стороне. Плутарх в трактате «Об Эроте» приводит следующую забавную историю:
«Один римлянин по имени Габба угощал как-то обедом Мецената. Заметив, что тот обменивается знаками внимания с его женой, он потихоньку склонил голову, как будто уснув. Но когда кто-то из рабов, подбежав из другой комнаты к столу, попытался унести вино, Габба, отбросив позу спящего, воскликнул: «Мошенник, разве ты не понимаешь, что я сплю только для одного Мецената?»
Габба — знаменитый придворный шут Августа. Еще одним известным придворным шутом являлся вольноотпущенник Мецената по имени Сармент. Этот человек был прежде рабом Марка Фавония, огромное имущество которого после битвы при Филиппах перешло во владение Мецената.

Но интрижки с другими женщинами Меценату не помогли. Вероятно, он продолжал искренне любить свою жену. Об этом красноречиво свидетельствует стихотворение Горация, посвященное Меценату, в котором Теренция скрыта под именем Ликимнии:

Ну, а я воспою, Музе покорствуя,
Звонкий голос твоей милой Ликимнии,
Ясный блеск ее глаз, грудь ее, верную
Неизменной любви твоей.
Ей к лицу выводить цепь хороводную;
В играх первою быть; в пляске, в Дианин день,
В храме, полном людей, руки протягивать
К девам, пышно разряженным.
Все богатства казны Ахеменидовой,
Аравийских дворцов, пашен Мигдонии
Неужели бы ты взял за единственный
Волос милой Ликимнии
В миг, как шею она страстным лобзаниям
Отдает, иль тебя, в шутку упорствуя,
Отстранит, чтоб силком ты поцелуй сорвал —
Или чтобы самой сорвать?

[Гораций. Оды. II. 12.]

Из-за постоянных отказов жены, ее капризов и истерик, а также из-за ее любовных отношений с Августом нервная система Мецената пришла в расстройство и у него началась постоянная бессонница. Он пытался засыпать под тихое журчание фонтанов в своих садах, использовал в качестве снотворного неразбавленное вино, а также приглашал музыкантов, чтобы «усыпить себя с помощью мелодичных звуков музыки, тихо доносящихся издалека». Однако все это, очевидно, ему мало помогало. Более того, как сообщает Плиний Старший, со временем болезненное состояние Мецената переросло в неизлечимую нервную лихорадку, и «ему в последние три года жизни не удалось уснуть даже на час».

В 16 году, после очередной чистки сената и принятия непопулярных брачных законов, Август вознамерился на три года отправиться в Галлию, опасаясь возросшего недовольства в обществе. Дион Кассий называет еще одну причину отъезда:
«Некоторые даже поговаривали, что удалился он из-за Теренции, жены Мецената, так как о их отношениях в Риме ходило немало пересудов, и будто бы даже намеревался жить вместе с ней где-нибудь за границей подальше от всяких сплетен. Он ведь и в самом деле до такой степени был в нее влюблен, что однажды заставил ее состязаться в красоте с Ливией».
Действительно, если судить по мраморному бюсту Теренции, обнаруженному в Ареццо в 1925 году, она не только не уступала Ливии в красоте, но даже во многом превосходила ее.

Уезжая в Галлию, Август естественно не поставил Мецената во главе Рима, как прежде. Теперь из-за Теренции он не питал к нему прежнего расположения.

Философ Сенека в одном из своих писем обмолвился, что Меценат «тысячу раз женился — и брал ту же самую жену». Не исключено, что слова Сенеки свидетельствуют о настоящем разводе с Теренцией. Действительно, в огромном своде законов императора Юстиниана — «Дигестах» — чудом сохранилось упоминание о бракоразводном процессе Мецената и Теренции. Но расставшись с женой, Меценат спустя какое-то время стал буквально забрасывать ее подарками в надежде, что она вернется. И Теренция вернулась к нему — но лишь затем, чтобы через некоторое время вновь развестись с ним, и на этот раз уже окончательно. Можно лишь посочувствовать Меценату, тем более что брак с Теренцией не принес ему детей и он остался без потомства. Все свое имущество Меценат еще при жизни завещал Августу, несмотря на то, что обижался на него из-за жены.

Август вернулся из Галлии в 13 году. Время, проведенное вдали от Рима, заставило его, вероятно, переосмыслить свои отношения с Меценатом, тем более что Теренция уже не была женой последнего. Принцепс решил примириться со своим другом. 4 июля 13 года он пригласил его участвовать в торжественной процессии по случаю закладки и освящения Алтаря Мира на Марсовом поле. Строительство алтаря было закончено в 9 году. Этот замечательный памятник представлял собой огороженную высокими мраморными стенами площадку, в центре которой на ступенях находился жертвенник. На одной из стен алтаря помещена процессия, участвовавшая в его освящении. Изображены родственники и близкие друзья Августа, в том числе и Меценат. Считается, что это одно из самых достоверных его изображений: пожилой, немного лысый мужчина в венке, лицо его изборождено глубокими морщинами.

Сохранилось несколько скульптурных изображений Мецената. Во-первых, это мраморный бюст, обнаруженный в 1958 году в Ареццо, который представляет Мецената в расцвете сил. На нас смотрит 45-летний, пышущий здоровьем, кудрявый, уверенный в себе человек с волевым, даже немного надменным выражением лица. Во-вторых, это большой мраморный бюст, который в настоящее время хранится в Риме во Дворце консерваторов. Скульптор изобразил пожилого Мецената, сильно облысевшего, с заострившимися чертами лица, впалыми щеками и грустными глазами. Видимо, этот бюст был выполнен незадолго до смерти Мецената, измученного неизлечимой бессонницей. Известны также две геммы с изображением профиля Мецената, одна из которых выполнена знаменитым мастером Диоскоридом. Вышеперечисленные памятники позволяют довольно хорошо представить внешность Мецената. Отметим еще, что он сам в одной из эпиграмм, посвященных поэту Горацию, указывал на свою тучность.

Пришло время сказать несколько слов и об удивительном характере Мецената, насколько это позволяют нам античные писатели, сохранившие в своих произведениях редкие упоминания о его личности.

Меценат представляется достаточно мягким и добросердечным человеком. Он был единственным, кто мог благотворно влиять на Августа и усмирять его гнев. При этом, обладая величайшим влиянием на императора, Меценат никогда не пользовался им во вред другим людям, а напротив, при возможности пытался остудить гнев Августа и спасти невиновных. Дион Кассий описывает следующий, весьма показательный случай:
«Меценат, представ перед императором, когда тот вершил суд, и видя, что Август уже готов многих приговорить к смертной казни, попытался пробиться сквозь обступившую императора толпу и подойти поближе, но не сумел и тогда написал на писчей табличке: «Встань же ты, наконец, палач!» И словно какую-то безделушку, он бросил ее Августу в складки его тоги, а тот в свою очередь не стал выносить смертный приговор кому бы то ни было, встал и ушел».
Человеколюбие и доброту Мецената весьма ценили граждане Рима, относившиеся к нему с большим уважением. Когда он впервые после долгой болезни в 30 году появился в театре, публика встретила его восторженными криками и аплодисментами.

Фактически обладая огромной властью, Меценат категорически отвергал все ее внешние проявления. Он никогда не занимал никаких официальных государственных должностей, отказался стать сенатором и до конца жизни довольствовался положением всадника. Как пишет историк Веллей Патеркул, Августу Меценат
«был не менее дорог, чем Агриппа, но менее, чем тот, отмечен почестями, потому что был почти удовлетворен узкой каймой, — мог бы достичь не меньшего, но к этому не стремился».
Поэт Проперций открыто высказывал свое недоумение из-за такого поведения Мецената:

Римский сановник, ты мог бы на форуме ставить секиры,
Властью своею в суде произносить приговор,
Мог бы свободно пройти сквозь копья мидян ратоборных
И украшать свой дворец пленным доспехом врага, —
Так как на подвиги те дает тебе Цезарь и силу,
И без помехи всегда льются богатства к тебе, —
Все же уходишь ты в тень, себя выставляя ничтожным,
Сам подбираешь края бурей надутых ветрил.

[Проперций. III. 9.]

Тем не менее Меценат обладал огромным влиянием при дворе, являлся ближайшим другом Августа, третьим человеком в государстве после самого императора и Агриппы!

Почему же он не стремился к официальной власти и должностям, имея для этого все возможности? :unknown:

Это загадка. Некоторые ученые считают, что он как наследник этрусских царей считал ниже своего достоинства прислуживать римлянам. Возможно также, что для Мецената смысл жизни заключался в обычном досуге и наслаждениях, о чем так мечтал престарелый Август, не имевший возможности сбросить с себя чудовищное бремя власти. Но всё это только гипотезы. В своем не дошедшем до нас сочинении «Прометей» Меценат бросил глубокомысленную фразу:
«Вершины сама их высота поражает громом».
Может быть, в этих словах заключается разгадка?

Меценат был своеобразным, даже несколько эксцентричным человеком, обожавшим эпатировать публику. Например, он часто «расхаживал по Риму в неподпоясанной тунике (даже когда он замещал отсутствовавшего Цезаря, пароль получали от распоясанного полководца)» — что было прямым вызовом общественному мнению. Однако при этом Меценат проявлял недюжинное мужество: «в разгар гражданской войны, когда город был в страхе и все вооружились, ходил по улицам в сопровожденьи двух скопцов — больше мужчин, чем он сам». Эти слова Сенеки звучат как упрек, но ведь нужно было быть очень смелым человеком в то неспокойное время, чтобы, замещая Августа в Риме, появляться на улице практически без охраны.

Он был очень талантливым и образованным человеком, коль скоро сумел собрать вокруг себя самых блестящих поэтов и писателей своего времени. Именно благодаря его материальной поддержке не погиб талант величайших древнеримских поэтов — Вергилия, Горация, Проперция.

Однако талант и образованность непостижимым образом соединялись в нем с крайней изнеженностью и сластолюбием, за что он часто подвергался обвинениям в эпикурействе и даже распущенности. Действительно, Меценат обожал роскошь, ему нравились драгоценные камни и красивая одежда. Он любил не только хорошо поесть, но и удивить других богатством и разнообразием яств на своем столе. Размеры и великолепие его дворцов и вилл поражали современников. Однако не следует забывать, что он был этруском. Характеристика этрусков как изнеженных людей, стремящихся к роскоши и наслаждениям, была известна всем и вполне соответствовала тому образу жизни, который вел Меценат.

Меценат, как никто, умел дружить, быть верным и преданным, о чем пишут многие античные писатели, особенно подчеркивая его многолетнюю дружбу с Августом. По сообщению Плутарха, «от Мецената, обычного своего застольника, он (Август) каждый год в день рождения получал в подарок чашу». Ближайшими друзьями Мецената были поэты, входившие в его литературный кружок, а также философ Арий и братья Виски, сыновья Вибия Виска, друга Августа. Однако самым близким, самым «закадычным» другом Мецената являлся на протяжении многих лет, безусловно, поэт Гораций.

Меценат, наконец, был великолепным политиком и дипломатом; он отлично умел ладить с самыми разными людьми. Об этом красноречиво свидетельствует вся его деятельность во время гражданских войн. Свои обязанности, а также многочисленные поручения, которые ему давал Август, Меценат всегда выполнял блестяще и для блага своего отечества сделал очень много.

Таким представляется характер Мецената. Безусловно, его личность была намного сложнее и многограннее, но, к сожалению, неумолимое время стерло все остальные следы.

В марте 12 года умер один из ближайших друзей Августа, его правая рука и преемник Марк Випсаний Агриппа. Потеря близкого друга, очевидно, заставила Августа окончательно примириться с Меценатом. Последние годы своей жизни Меценат серьезно болел, и принцепс, по словам историка Тацита, позволил ему, «не покидая города, жить настолько вдали от дел, как если бы он пребывал на чужбине».

Пройдет еще несколько лет, и в 8 году Меценат вслед за Агриппой покинет этот мир. Август будет оплакивать своих друзей до конца жизни. И не раз, оказываясь в ужасных ситуациях, он будет восклицать:
«Ничего этого не приключилось бы со мною, если бы живы были Агриппа или Меценат!»
…Несколько лет спустя после смерти Мецената на свет появилась посвященная его кончине элегия — «Элегия о Меценате», написанная неизвестным автором. Фактически это произведение (около 180 стихотворных строк) делится на две самостоятельные части. В первой, большей по объему автор повествует об умершем Меценате, превозносит его многочисленные достоинства и заслуги, а также оправдывает его сибаритство и крайнюю изнеженность. Во второй же части сам умирающий Меценат обращается к императору Августу с выражением преданности и признательности. Авторство «Элегии о Меценате» пытались приписать Вергилию, что совершенно невозможно, так как тот умер раньше Мецената. Некоторые относили данную элегию к творчеству Овидия, что также не может быть подтверждено. Долгое время автором также считали поэта Педона Альбинована, однако и его кандидатура со временем была отвергнута.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Меценат. Будни сибарита

Новое сообщение ZHAN » 24 май 2020, 16:34

Многие античные писатели упрекали Мецената в крайней изнеженности. Особенно в этом преуспел философ Сенека, который полагал, что именно изнеженность испортила Мецената и из-за этого все его таланты и дарования не смогли раскрыться в полной мере. «От природы он был велик и мужествен духом, да только распустился от постоянных удач», — добавляет Сенека в одном из своих писем.

Каков же был образ жизни нашего героя? :unknown:

Распорядок его дня, очевидно, не сильно отличался от распорядка дня обычного богатого римлянина. Римляне (и богачи, и бедняки) вставали с постели обычно с рассветом. Дневным светом дорожили, поскольку искусственное освещение оставляло желать лучшего. Утренний туалет был предельно прост: обуться, одеться, умыться.

Одежда римлян не отличалась особым разнообразием и делилась на верхнюю и нижнюю. К мужской верхней одежде относилась тога, которую был обязан постоянно носить каждый римский гражданин. Тога представляла собой большой овальный кусок белой шерстяной материи, в который еще нужно было уметь завернуться. Дети и высшие магистраты носили тогу, окаймленную пурпурной полосой. К верхней одежде относились еще несколько видов плащей, надевавшихся по разным случаям. Основной нижней одеждой и для мужчин, и для женщин служила шерстяная туника — нечто вроде длинной рубахи с короткими рукавами, доходившей до икр. Ее носили под тогой на голое тело и обязательно подпоясывали. У сенаторов и всадников туники имели пурпурные вертикальные полосы как знак их достоинства. Характерной женской верхней одеждой служила стола — длинное одеяние со множеством складок, доходившее до пят.

Так вот Меценат, в отличие от других римлян, придерживавшихся традиционной одежды, не носил тогу и предпочитал более просторные одежды, например греческий паллий (специального покроя плащ). При этом он его использовал так, что «и на суде, и на ораторском возвышенье, и на любой сходке появлялся с закутанной в плащ головой, оставляя открытыми только оба уха, наподобье богатых беглецов в мимах». Такая манера одеваться, безусловно, вызывала недоумение и насмешки. Более того, свободно набрасывая паллий на тунику, Меценат ходил неподпоясанным, что было уже прямым вызовом общественному мнению. Обожал он и пурпурные ткани, о чем с юмором пишет сатирик Ювенал:

Выкинуть самое ценное даже — пурпурные ткани,
Годные стать одеяньем изнеженного Мецената…

[Ювенал. IV. 12.]

Одевшись, римляне отправлялись бриться и стричься к цирюльнику. Богатые люди обычно имели личного цирюльника. Бритье являлось необходимой, но весьма неприятной процедурой, поскольку цирюльники брили железными лезвиями, наточить которые до нужной остроты было невозможно. Более того, римляне не знали мыла, и кожа лица, соответственно, ничем не умягчалась; ее лишь слегка споласкивали обычной водой.

После часа мучений следовал легкий завтрак, а затем римляне полностью отдавались хозяйственным заботам; клиенты направлялись поприветствовать своих патронов, патроны принимали своих клиентов, магистраты шли на службу, истцы и ответчики — в суд. Известно, что Меценат нередко бывал в суде и в 12 году вместе с Апулеем, племянником принцепса, даже выступал в роли защитника, пытаясь своим авторитетом поддержать обвиняемого. Когда же зарвавшийся обвинитель стал его оскорблять, в зал суда вошел Август и «запретил обвинителю порочить своих родственников и друзей» .

Если официальных дел в этот день не было, римляне наносили друг другу визиты вежливости, присутствовали на свадьбах, праздниках в честь совершеннолетия. Плиний Младший так писал по этому поводу:
«Удивительно, как в Риме каждый день занят или кажется занятым; если же собрать вместе много таких дней — окажется, ничего ты не делал. Спроси любого: «Что ты сегодня делал?» — он ответит: «Присутствовал на празднике совершеннолетия, был на сговоре или на свадьбе. Один просил меня подписать завещание, другой защищать его в суде, третий прийти на совет». Все это было нужно в тот день, когда ты этим был занят, но это же самое, если подумаешь, что занимался этим изо дня в день, покажется бессмыслицей, особенно если ты уедешь из города. И тогда вспомнишь: «сколько дней потратил я на пустяки!»
В I веке до н. э. Рим был уже очень шумным и тесным городом. Особенно это ощущалось в центре, на форуме и на таких оживленных торговых улицах, как Аргилет, Субура, Этрусская. Днем город наполнял невыносимый шум от ремесленных мастерских, криков детей, школьных учителей, торговцев снедью, зазывающих клиентов, а ночью невозможно было заснуть от грохота телег, везущих различные товары, продукты и мусор, поскольку днем им был воспрещен въезд в город. Вот как описывал это поэт Марциал:

Зачем, ты хочешь знать, в сухой Номент часто
На дачу я спешу под скромный кров Ларов?
Да ни подумать, Спаре, ни отдохнуть места
Для бедных в Риме нет: кричит всегда утром
Учитель школьный там, а ввечеру — пекарь;
Там день-деньской все молотком стучит медник;
Меняло с кучей здесь Нероновых денег
О грязный стол гремит монетой со скуки,
А там еще ковач испанского злата
Блестящим молоточком стертый бьет камень.
Не смолкнет ни жрецов Беллоны крик дикий,
Ни морехода с перевязанным телом,
Ни иудея, что уж с детства стал клянчить,
Ни спичек продавца с больным глазом.
Чтоб перечислить, что мешает спать сладко,
Скажи-ка, сколько рук по меди бьют в Риме,
Когда колхидской ведьмой затемнен месяц?


К полудню все старались закончить свои дела. На это же время приходился второй завтрак, более обильный, чем утренний. За ним следовал послеполуденный отдых (вроде современной сиесты). Отдохнув, римляне отправлялись на прогулку или в термы (бани) или же искали развлечений в цирке и театре, а любители кровавых зрелищ спешили насладиться гладиаторскими боями.

Меценат, вероятно, как и все богачи того времени, любил прогулки. Популярным местом для них служил прежде всего форум, а также Священная дорога. Форум, этот центр политической жизни Римского государства, привлекал и богачей, и бедняков, и деловых людей, и бездельников. Что касается Священной дороги, то здесь располагались торговые ряды и лавки, где богатые люди могли приобрести драгоценные камни и золотые украшения, редкие цветы и фрукты. Меценат отличался большим пристрастием к драгоценным камням и диковинкам, так что, вероятно, был завсегдатаем этих лавок.

Излюбленным местом для променада являлось также Марсово поле — низина в излучине реки Тибр, где среди деревьев и под многочисленными портиками в известное время собиралось множество самой разной гуляющей публики. Женщины и мужчины блистали красотой своих нарядов и богатством драгоценных украшений. Многих сопровождала целая толпа рабов, облаченных в праздничную одежду. Здесь же находились торговые лавки, где продавались предметы роскоши; в портиках были выставлены картины и статуи знаменитых мастеров.

Пользовались популярностью не только пешие прогулки. Чаще всего отправлялись за город на Аппиеву дорогу, где можно было наблюдать множество самых разных роскошных экипажей и колесниц, украшенных серебром и слоновой костью; на колесницах катались богачи и золотая молодежь. Днем по городу было запрещено передвигаться в повозках, поэтому состоятельных и знатных людей рабы носили в специальных роскошно отделанных носилках-паланкинах — лектиках, выполненных в форме ложа на четырех низких ножках, с балдахином и занавесками. Меценат тоже передвигался на такой лектике, на что намекает сатирик Ювенал:

Разве не хочется груду страниц на самом перекрестке
Враз исписать, когда видишь, как шестеро носят на шее
Видного всем отовсюду, совсем на открытом сиденье
К ложу склоненного мужа, похожего на Мецената…

[Ювенал. I. I.]

Любимым местом досуга римлян были общественные термы (бани). Они широко распространились в Риме в течение II века до н. э. и к концу I века до н. э. их насчитывалось уже около двух сотен. Первые большие общественные термы возвел Марк Випсаний Агриппа во второй половине I века до н. э.

Богатые граждане посещали термы в сопровождении нескольких рабов, помогавших им раздеваться и стороживших одежду. Разоблачались в специальной раздевальне (аподитерии), затем шли в жарко натопленный тепидарий — своеобразную сухую парилку, где подготавливали тело к горячим или холодным ваннам. После этого направлялись либо в кальдарий с его горячими ваннами, либо во фригидарий, где находился бассейн с прохладной водой. В термах обычно трудились массажисты и цирюльники, предлагавшие свои услуги посетителям. Иногда рядом с банями располагались палестры, где римляне подготавливали свое тело перед мытьем, упражняясь или играя в мяч, а также залы для отдыха и бесед. Закрывались бани с заходом солнца.

Забавное описание атмосферы, царившей в банях, можно встретить в одном из писем философа Сенеки:
«Сейчас вокруг меня со всех сторон — многоголосый крик: ведь я живу над самой баней. Вот и вообрази себе все разнообразие звуков, из-за которых можно возненавидеть собственные уши. Когда силачи упражняются, выбрасывая вверх отягощенные свинцом руки, когда они трудятся или делают вид, будто трудятся, я слышу их стоны; когда они задержат дыханье, выдохи их пронзительны, как свист; попадется бездельник, довольный самым простым умащением, — я слышу удары ладоней по спине, и звук меняется смотря по тому, бьют ли плашмя или полой ладонью. А если появятся игроки в мяч и начнут считать броски — тут уж все кончено. Прибавь к этому и перебранку, и ловлю вора, и тех, кому нравится звук собственного голоса в бане. Прибавь и тех, кто с оглушительным плеском плюхается в бассейн. А кроме тех, чей голос, по крайней мере, звучит естественно, вспомни про выщипывателя волос, который, чтобы его заметили, извлекает из гортани особенно пронзительный визг и умолкает, только когда выщипывает кому-нибудь подмышки, заставляя другого кричать за себя. К тому же есть еще и пирожники, и колбасники, и торговцы сладостями и всякими кушаньями, каждый на свой лад выкликающие товар».
В банях римляне проводили много времени. Здесь они общались, заводили знакомства, слушали модных поэтов. Мытье в термах имело и важное гигиеническое значение. Одевались римляне, как известно, в шерстяную одежду и в жарком южном климате под палящим солнцем, безусловно, обливались потом. Поэтому ежедневное мытье было насущной потребностью.

В поисках зрелищ римляне отправлялись в театр, цирк или амфитеатр, где проходили гладиаторские бои. Именно в театре, как пишет Гораций, жители Рима в 30 году с воодушевлением приветствовали Мецената, появившегося на публике после длительной и тяжелой болезни:

В день, когда народ пред тобой в театре
Встал, о Меценат, и над отчим Тибром
С ватиканских круч разносило эхо
Рукоплесканья.

[Гораций. Оды.]

Первый каменный театр в Риме, вмещавший 12 тысяч зрителей, был сооружен по инициативе Гнея Помпея Магна в 55 году. В Риме, так же как и в Греции, существовали труппы актеров, во главе каждой из которых стоял своего рода «художественный руководитель». Он сам набирал актеров в труппу и выплачивал им вознаграждение. Из сценических жанров наибольшим успехом у римлян пользовались ателлана и мим; трагедии были менее популярны. Ателлана появилась примерно в 240 году и представляла собой одноактную комедию, с традиционными действующими лицами. Сюжеты в основном были связаны с городской или деревенской жизнью. Мим также представлял собой комедию, но был еще более коротким и не имел традиционных типов. Основную смысловую нагрузку несли танец и жест. По сути, это были те же сценки из реальной жизни. Одной из особенностей мима было наличие непристойных шуток.

Неменьшим вниманием римлян пользовалась пантомима — сценическое представление, содержание которого выражалось только танцами и жестами, без слов, а о ходе действия возвещал лишь хор. Одним из известнейших актеров пантомимы был Батилл из Александрии. Меценат восторгался его игрой и оказывал ему свое постоянное покровительство.

Любители лошадиных бегов шли в цирк. Как и гладиаторские игры, лошадиные бега изначально являлись религиозным ритуалом, но впоследствии их истинное значение забылось и они превратились в популярное развлечение. Римский Большой цирк, где проводились забеги колесниц, находился в узкой долине между холмами Авентин и Палатин и представлял собой огромный стадион длиной 664 метра и шириной 123 метра, вмещавший около 260 тысяч зрителей. Через весь цирк тянулась перегородка, делящая его на две части. На концах перегородки возвышались специальные столбы-меты, обозначавшие старт и финиш. Нужно было объехать цирк на колеснице семь раз.

В бегах обычно соревновались колесницы, владельцами которых были известные богачи. Возницы же, напротив, были людьми низкого происхождения, однако за победу они получали венок и награду. Первоначально сформировались две противоборствующие партии по цвету туник возниц: красные и белые. Позднее появились еще две: синие и зеленые. Колесницы запрягались обычно четверкой или парой лошадей. В день проводилось около десяти или двенадцати заездов. Бега начинались по знаку организатора игр. На фаворитов делались ставки, и часто молодежь полностью спускала здесь свои состояния. Это вызывало справедливую критику со стороны просвещенных людей, осуждавших подобную практику. К ним принадлежал и Плиний Младший, который со злой иронией писал:
«Были цирковые игры, а этим родом зрелищ я отнюдь не увлекаюсь: тут нет ничего нового, ничего разнообразного, ничего, что стоило бы посмотреть больше одного раза. Тем удивительнее для меня, что тысячи взрослых мужчин так по-детски жаждут опять и опять видеть бегущих лошадей и стоящих на колесницах людей. Если бы их еще привлекала быстрота коней или искусство людей, то в этом был бы некоторый смысл, но они благоволят к тряпке, тряпку любят, и если бы во время самих бегов в середине состязания этот цвет перенести туда, а тот сюда, то вместе с ней перейдет и страстное сочувствие, и люди сразу же забудут тех возниц и тех лошадей, которых они издали узнавали, чьи имена выкрикивали. Такой симпатией, таким значением пользуется какая-то ничтожнейшая туника, не говорю уже у черни, которая ничтожнее туники, но и у некоторых серьезных людей; когда я вспоминаю, сколько времени проводят они за этим пустым, пошлым делом и с какой ненасытностью, то меня охватывает удовольствие, что этим удовольствием я не захвачен. И в эти дни, которые многие теряют на самое бездельное занятие, я с таким наслаждением отдаю свой досуг литературной работе».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Меценат. Будни сибарита (2)

Новое сообщение ZHAN » 25 май 2020, 14:05

Не меньшей популярностью пользовались гладиаторские бои, которые ведут свое происхождение от поминальных игр, устраивавшихся этрусками во время похорон богатых и знатных людей. По верованиям древних, покойник, созерцая сражающихся в его честь людей, не только наслаждался зрелищем битвы, но и получал затем верных спутников в загробной жизни. Первые гладиаторские игры в Риме состоялись в 264 году на похоронах Брута Перы, когда сыновья покойного заставили сражаться насмерть три пары бойцов.

В 105 году бои гладиаторов вошли в число официальных общественных зрелищ. Они стали настолько популярными у народа, что магистраты часто специально проводили их, чтобы заручиться поддержкой избирателей. Дабы заполучить гладиаторов, магистраты обычно обращались к ланистам — владельцам гладиаторских школ, которые за определенную сумму сдавали внаем своих специально обученных бойцов для кровавых игр. Многие богатые римляне владели своими гладиаторскими школами, так как это было прибыльным делом. Перед играми вывешивались афиши, содержавшие программу выступлений гладиаторов и их имена.

Гладиаторские игры проходили в специально предназначенных для таких целей амфитеатрах. Самым старым из каменных амфитеатров в Риме считается амфитеатр Тита Статилия Тавра, возведенный в 29 году и располагавшийся к югу от Марсова поля. Самый же большой италийский амфитеатр (позднее он получил название «Колизей») был построен в Риме в 72–80 годах н. э. в правление династии Флавиев и вмещал свыше пятидесяти тысяч зрителей.

Начинались гладиаторские игры с шествия бойцов, облаченных в парадные одеяния. Затем они бросали жребий, разбивались на пары и, получив оружие, начинали биться насмерть. Снаряжение у гладиаторов было самое разнообразное, и по типу доспехов они носили различные названия: «самниты» (с мечом и большим четырехугольным щитом), «фракийцы» (с кинжалом и маленьким круглым щитом), «ретиарии» (с сетью и трезубцем), «галлы» или «мурмиллоны» (тяжеловооруженные бойцы, на шлеме у них изображалась рыбка), «секуторы» (с щитом, мечом и шлемом с забралом) и др. Пользовались большой популярностью «бестиарии» — гладиаторы, сражавшиеся с дикими зверями, привезенными из Африки или Азии. Они были вооружены лишь копьем или мечом. Тяжелораненого гладиатора, просящего пощады, или добивали, или оставляли в живых по желанию толпы. Трупы с арены уносили специальные служители, наряженные в костюмы перевозчика мертвых Харона или проводника душ в подземный мир Меркурия.

Вот как описывал гладиаторские игры философ Сенека:
«Случайно попал я на полуденное представление, надеясь отдохнуть и ожидая игр и острот — того, на чем взгляд человека успокаивается после вида человеческой крови. Какое там! Все прежнее было не боем, а сплошным милосердием, зато теперь — шутки в сторону — пошла настоящая резня! Прикрываться нечем, все тело подставлено под удар, ни разу ничья рука не поднялась понапрасну. И большинство предпочитает это обычным парам и самым любимым бойцам! А почему бы и нет? Ведь нет ни шлема, ни щита, чтобы отразить меч! Зачем доспехи? Зачем приемы? Все это лишь оттягивает миг смерти. Утром люди отданы на растерзанье львам и медведям, в полдень — зрителям. Это они велят убившим идти под удар тех, кто их убьет, а победителей щадят лишь для новой бойни. Для сражающихся нет иного выхода, кроме смерти. В дело пускают огонь и железо, и так покуда не опустеет арена. — «Но он занимался разбоем, убил человека». — Кто убил, сам заслужил того же. Но ты, несчастный, за какую вину должен смотреть на это? — «Режь, бей, жги! Почему он так робко бежит на клинок? Почему так несмело убивает? Почему так неохотно умирает?» — Бичи гонят их на меч, чтобы грудью, голой грудью встречали противники удар. В представлении перерыв? Так пусть тем временем убивают людей, лишь бы что-нибудь происходило».
В основном в гладиаторские школы попадали преступники, военнопленные, рабы, не угодившие хозяину, а также свободные, но крайне бедные люди, желавшие таким образом заработать на пропитание. А гладиаторы, надо сказать, неплохо зарабатывали, если им удавалось выжить. Из рук устроителя игр гладиаторы-победители получали дорогие награды или крупные денежные суммы. Однако плата за славу и богатство была весьма высока. Попадавший или добровольно поступавший в гладиаторскую школу человек полностью лишался свободы и произносил перед ланистой ужасную клятву:
«Даю себя жечь, вязать и убивать железом».
Затем он проходил специальный курс подготовки у мастеров по разным видам оружия и выбирал наиболее подходящее для себя снаряжение. В гладиаторских школах особо заботились о здоровье и питании своих бойцов, но при этом держали их под строгим надзором и не выпускали за пределы помещения, в котором они жили. Если гладиатору удавалось выжить в течение трех лет, его освобождали от обязанности биться на арене и он становился мастером, обучающим новичков. Еще через два года он получал полную свободу.

Некоторые гладиаторы были особенно популярны у публики. Сохранилась эпиграмма Марциала, посвященная гладиатору по имени Гермес:

Гермес — Марсова племени утеха,
Гермес может по-всякому сражаться,
Гермес — и гладиатор и учитель,
Гермес — собственной школы страх и ужас,
Гермес — тот, кого сам боится Гелий,
Гермес и Адволанта презирает,
Гермес всех побеждает невредимый,
Гермес сам себя в схватках замещает,
Гермес — клад для барышников у цирка,
Гермес — жен гладиаторских забота,
Гермес с бранным копьем непобедимый,
Гермес грозный своим морским трезубцем,
Гермес страшный и в шлеме под забралом,
Гермес славен во всех деяньях Марса,
Гермес вечно един и триединый.

[Марциал. V. 24.]

Надо сказать, что Меценат относился к числу поклонников гладиаторских игр и частенько во время прогулок обсуждал со своим другом поэтом Горацием мастерство того или иного гладиатора.

На конец дня приходился обед, на который помимо домочадцев приглашались друзья и знакомые. Любовь к пище объединяла многих римских богачей того времени, и роскошные званые обеды были весьма характерной чертой века Августа.

Как вообще питались римляне? Пищу они принимали три раза в день. Ранний утренний завтрак (jentaculum) был очень легким и состоял обычно из хлеба, воды, сыра, оливок, фиников. Затем следовал второй, послеполуденный завтрак (prandium), состав которого был уже более широким: вино, сыр, хлеб, мясо, соленая рыбешка, яйца, разнообразные овощи и фрукты. Оба завтрака обычно не предполагали какого-то четко определенного времени и происходили по мере того, как римлянина одолевал голод. И наконец, главный прием пищи приходился на вторую половину дня. Это был обед (сена), начинавшийся около трех-четырех часов пополудни. Обед занимал почти всю вторую половину дня и вечер, а иногда затягивался до самой поздней ночи, то есть длился от трех-четырех до семи-восьми часов.

В богатых домах на обед всегда приглашались родственники и друзья хозяина, его клиенты и вольноотпущенники. Устраивались гости обычно в столовой (триклинии) или большой пиршественной зале и принимали пищу, расположившись на трех специальных деревянных или каменных ложах, каждое из которых вмещало по три человека. Ложа, предварительно покрытые специальными матрасами и покрывалами, расставлялись в форме подковы вокруг обеденного стола, уставленного блюдами с едой и кувшинами с вином. Четвертая сторона стола, таким образом, оставалась открытой, что позволяло беспрепятственно обслуживать гостей и менять блюда. Самым привилегированным считалось среднее ложе, которое предназначалось для почетных гостей, и самым лучшим на нем было правое («консульское») место. Каждое место для гостя на ложе отделялось от соседнего подушками или пуфиками. Гость ложился на свое место наискось, головой к столу, опираясь на левый локоть и возвышающееся изголовье ложа, где также лежала подушка. Если гостей было больше девяти, хозяева ставили новый стол и еще три ложа вокруг него и т. д.

Каждому выдавались специальное полотенце и салфетка, так как римляне ели преимущественно руками. Очень часто гости брали с собой свои салфетки и собирали в них куски лакомых блюд, которые по окончании пиршества уносили домой. Марциал с большим юмором описывает подобную практику:

Что ни ставят на стол, ты все сгребаешь:
И соски и грудинку поросячью,
Турача, что на двух гостей рассчитан,
Полбарвены и окуня морского,
Бок мурены и крылышко цыпленка,
И витютня с подливкою из полбы.
Все, собравши в промокшую салфетку,
Отдаешь ты снести домой мальчишке,
Мы же все тут лежим толпою праздной.
Если есть в тебе стыд, отдай обед наш:
Завтра, Цецилиан, тебя не звал я.

[Марциал. II. 37.]

В качестве обеденной посуды римляне использовали тарелки, блюда и сосуды для питья. Ножи и вилки за столом не употреблялись, так как лежа пользоваться ими было сложно; жидкие блюда ели ложками. Правила хорошего тона требовали от гостей не дуть на еду, аккуратно брать куски пищи, не сморкаться, не рыгать, не испускать газы. Тем не менее на пирах, которые продолжались длительное время, иногда принимали рвотное, чтобы иметь возможность поглотить побольше разнообразной еды.

Прислуживали за столом рабы, обносившие обедающих вином и хлебом. Специальные рабы приносили и меняли блюда, разрезали мясо и птицу, раскладывали куски по тарелкам, приносили новые столики с яствами, уносили грязную посуду и собирали объедки, которые было принято бросать на пол. Рабы же разносили перед обедом и воду для мытья рук. Раб-номенклатор не только представлял гостей, но и рассказывал о каждом блюде. На кухне царили рабы-повара во главе с главным поваром, рабы-кондитеры и рабы-булочники, которые стоили во времена Мецената дорого, и многие богачи, приобретя специально обученного кулинара, считали своим долгом похвастаться его искусством перед друзьями. Кроме того, каждый гость обычно брал с собой своего раба, который стоял за ложем своего хозяина и прислуживал ему, подавал салфетку и следил за его сандалиями.

Философ Сенека очень едко высмеивает римских богачей, уделявших излишне много времени подготовке к пирам:
«Посмотри, как озабочены их лица, когда они проверяют, в каком порядке разложено на столе серебро; сколько внимания и терпения требует подпоясывание мальчиков-прислужников, чтобы туника, не дай бог, не была длиннее, чем надо; какое страшное напряжение, какие муки неизвестности: как-то выйдет у повара дикий кабан? С какой скоростью влетают по данному знаку безбородые прислужники; с каким бесподобным искусством рассекается на куски птица, чтобы порции не вышли чрезмерно велики; с какой заботливостью несчастные маленькие мальчуганы мгновенно подтирают блевотину опившихся гостей, — да ведь все это устраивается лишь ради того, чтобы прослыть изысканным и щедрым; во всех своих жизненных отправлениях они настолько рабы тщеславия, что уже не едят и не пьют иначе как только напоказ».
Большое значение придавалось и роскошной столовой мебели. Деревянные ложа в триклиниях богатых домов инкрустировались слоновой костью, черепаховыми панцирями, бронзой, серебром и даже золотом. Для отделки использовали фанеру из редких пород дерева. Наибольшей популярностью в 1 веке до н. э. пользовались большие круглые обеденные столы на одной массивной ножке, сработанные из дорогих сортов дерева (например, «цитрус»). Особенно ценились столы, доска которых была сделана из единого куска дерева. Самые изысканные яства было принято подавать только на таких столах. Стоили последние баснословно дорого, иногда целое состояние, и были по карману только очень богатым людям.

По сообщению Плутарха, «на званом обеде у Мецената был квадратный стол рядом с его ложем, самого большого размера и непревзойденной красоты. И, как это принято, все его стали на разные лады хвалить. Иортий, не имея возможности что-нибудь еще придумать необычное, когда возникло молчание, заметил: «Есть кое-что, что вы не заметили, друзья сотрапезники: насколько он закругленный и очень круглый». При такой чистой лести, естественно, раздался смех». Лесть Иортия заключалась в том, что, называя квадратный стол круглым, он тем самым повышал его ценность во много раз.

Меню званого обеда обычно состояло из трехчетырех перемен блюд. Но на пирах у Мецената перемен было намного больше. Вот как описывается в «Сатириконе» Петрония Арбитра званый обед в небольшом южноиталийском провинциальном городке:
«Перво-наперво дали поросенка в колбасном венце, кругом колбаски кровяные и куриные потрошки — превкусно состряпано; а еще, кажись, бураки да отрубяной хлеб, без всяких там: по мне, куда лучше белого, силу дает, и по делам пойдешь — не плачешь. На второе сырная запеканка холодная, а на подливку горячий мед, политый первеющим испанским вином! Ну, запеканки-то я ни крошки не тронул, зато подливочки хлебнул достаточно! Кругом горох с волчьими бобами, орехов вволю и каждому по яблоку… было у нас, между прочим, по куску медвежатины… На закуску молодой сыр был и патока, да по устрице каждому, да по куску сычуга, да ливер в формочках, да яйца под шапкой, да репа, да горчица… Да, еще на блюде тминные семечки с приправой разносили, так иные бессовестные туда трижды пригоршни запускали; а уж на окорок и глядеть не хотелось!»
Частенько меню хозяина и его приятелей и меню клиентов хозяина, присутствовавших на его обеде, резко отличались друг от друга. Рабы ставили еду отдельно перед каждым гостем, и еда эта часто была разной. Еще знаменитый оратор Цицерон грешил этим, разделяя своих гостей на «важных» и «не важных», и угощал их в соответствии со статусом каждого. Многие поэты в своих произведениях сурово осуждали этот обычай. Например, поэт Марциал с негодованием обращается к некоему богачу Понтику:

Если обедом меня, не подачкой, как прежде, прельщаешь,
Что ж не такой же обед мне подают, как тебе?
Устриц себе ты берешь, упитанных в водах Лукрина,
Я же ракушки сосу, рот обрезая себе;
Ты шампиньоны жуешь, а я свинухом угощаюсь,
С камбалой возишься ты, я же лещами давлюсь;
Ты набиваешь живот золотистого голубя гузкой,
Мне же сороку на стол, сдохшую в клетке, кладут.
Что ж это? Вместе с тобой без тебя я обедаю, Понтик?
Вместо подачки — обед? Пусть! Но такой же, как твой.

[Марциал. III. 60.]
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Меценат. Будни сибарита (3)

Новое сообщение ZHAN » 26 май 2020, 18:43

Ему вторит и сатирик Ювенал, описывая званый обед у жадного патрона:

Глянь, какой длинный лангуст растянулся на блюде всей грудью!
Это несут «самому». Какой спаржей он всюду обложен!
Хвост-то каков у него! Презирает он всех приглашенных
При появленье своем на руках долговязого служки.
Ставят тебе — похоронный обед: на крошечном блюде
Маленький рак, а приправа к нему — яйца половинка.
«Сам»-то рыбу польет венафранским маслом, тебе же,
Жалкому, что подадут? Лишь бледный стебель капустный
С вонью лампадной…
Лишь для хозяина будет барвена из вод корсиканских
Или от тавроменийской скалы: при жадности глоток
Все уж опустошено, истощилось соседнее море…
Вам подадут лишь угря (это родственник змеям ползучим)
Или же рыбу из Тибра, всю в пятнах от холода, местных
Жительницу берегов, что жирела в пучине клоаки
И под Субурой самой проникала в подземные стоки.

[Ювенал. I. 5.]

Хочется верить, что на пирах Мецената такой несправедливости не было и все гости могли лакомиться теми же блюдами, что и хозяин.

После собственно обеда нередко начиналась попойка (comissatio). Вина, которые подавались за столом, были самых разных сортов. Перед употреблением вино обязательно смешивали с водой в определенной пропорции, но были случаи, когда пили неразбавленное, что приводило к быстрому опьянению. Участники пира надевали на себя венки (на голову или шею), а также умащались благовониями. Затем выбирали председателя попойки, который и определял, в какой пропорции разводить вино и сколько каждый должен выпить. Гости произносили различные тосты и пили за здоровье друг друга и за здоровье отсутствующих. Со временем, правда, эти попойки превратились в непристойные оргии, на которые приглашались женщины легкого поведения, о чем с негодованием пишет философ Сенека:
«Женщины и полунощничают, и пьют столько же, состязаясь с мужчинами в количестве масла и вина, так же изрыгают из утробы проглоченное насильно, вновь измеряют выпитое, все до капли выблевывая, и так же грызут снег, чтобы успокоить разбушевавшийся желудок. И в похоти они не уступают другому полу: рожденные терпеть, они (чтоб их погубили все боги и богини!) придумали такой извращенный род распутства, что сами спят с мужчинами, как мужчины».
Однако главным во время обеда была все же приятная беседа. Ведь обед был временем отдыха после напряженного трудового дня и житейских забот. Возлежавшие на ложах гости обменивались новостями, шутками, поучительными историями, декламировали стихи, рассуждали о политике, играли в кости. Часто хозяин, чтобы развлечь гостей, приглашал комедиантов, мимов, певцов, музыкантов, танцоров и танцовщиц, акробатов и фокусников.

Так проходили званые обеды у зажиточных римлян. Но поскольку Меценат был богач и гурман, на его пирах, безусловно, царило изобилие и не хватало разве что птичьего молока. Какие же деликатесы могли подаваться на его стол? К сожалению, история не сохранила свидетельств ни о том, как конкретно проходили застолья у Мецената, ни о том, какими яствами угощал он своих друзей и клиентов. Единственное, что мы знаем, так это то, что именно
«Меценат ввел в обычай подавать на пирах мясо домашних ослят, которое в то время ценилось гораздо больше, чем мясо диких ослов; однако после Мецената ослиное мясо перестало быть деликатесом».
[Плиний Старший. Естественная история. VIII.]

Тем не менее можно предположить, что на его обедах, помимо необыкновенных деликатесов, были представлены блюда, хорошо знакомые богачам и гурманам того времени.

Чем же угощались во времена Августа богатые римляне? Прежде всего, это были всевозможные мясные блюда, для приготовления которых использовались свинина, кабанятина, оленина, баранина, козлятина, зайчатина; намного реже телятина и говядина. Среди птиц популярностью пользовались куры, каплуны, гуси, утки, пулярки, фазаны, рябчики, цесарки, куропатки, павлины, журавли, аисты, голуби, дрозды, вяхири, иволги, горлицы, винноягодники и даже соловьи. Из рыб предпочитали угря, мурену, осетра, тунца, камбалу, кефаль, форель, барвену (иначе краснобородка, мулл, барабулька), морского карася, морского окуня, сардины, скара, лаврака, зубатку, скумбрию, треску. Нередко рыбу выращивали в специальных садках или бассейнах. Из морепродуктов на столах богачей присутствовали устрицы, мидии, морской гребешок, морские ежи, морские желуди, кальмары, каракатицы, осьминоги, креветки, раки, лангусты и омары. Охотно употребляли и сухопутных улиток. И, конечно, нельзя не упомянуть знаменитый гарум — соус, для изготовления которого обычно использовали мелкую рыбу: ее густо засаливали в специальных ваннах или чанах и оставляли под палящим солнцем на два-три месяца, периодически перемешивая деревянными лопатками. Когда рыба превращалась в единую массу, в ванну опускали специальную корзину частого плетения, в которую набиралась густая рыбная жидкость. Для самых ценных сортов использовали различные сочетания редких видов рыб; такой соус стоил баснословно дорого.

Мясо, птицу и рыбу готовили по-разному: варили, жарили, запекали, тушили, коптили, сушили, солили и мариновали. Почти всегда при готовке римляне добавляли значительное количество приправ и пряных трав. Среди самых известных назовем перец, сельдерей, тмин, кориандр, укроп, петрушку, горчицу, пастернак, фенхель, мальву, мяту, руту, любисток, портулак, тимьян, майоран, мангольд, бузину, ягоды мирта и можжевельника. Самой дорогой приправой считался лазерпиций, получаемый из сильфия — редкого растения, произраставшего в Северной Африке, в Киренаике. Сильфий очень высоко ценился во времена Мецената, но из-за неправильного культивирования и хищнического истребления он вымер и исчез со столов римлян уже в I веке н. э. Последнее растение было подано на стол императора Нерона уже как диковинка.

Безусловно, нельзя было представить римскую кухню также без оливкового масла и оливок. Выбор овощей был довольно богат: лук репчатый, лук-порей, чеснок, капуста, спаржа, салат-латук, кресс-салат, щавель, репа, редька, свекла, морковь, огурцы, тыква горлянка, артишоки, горох, бобы, чечевица, люпин, нут. Лакомством считались грибы: трюфели, шампиньоны, белые, цезарские грибы. Из фруктов на столах богачей чаще всего можно было увидеть яблоки, груши, сливы, черешню, вишню, виноград, айву, шелковицу, гранаты, смоквы, фиги, финики, цитроны, абрикосы. На десерт подавали арбузы и дыни, мед в сотах, различные орехи (миндаль, фундук, лесные орехи, грецкий орех), каштаны. Пекари и кондитеры готовили всевозможные пироги, пирожные и печенье, для чего использовали специальные фигурные формы в виде различных животных, птиц, рыб, венков, кренделей. Начинкой для пирогов и пирожных чаще всего служил мед, а также сыр, творог, миндаль, различные сухофрукты. Присутствовали на столе и молочные продукты — молоко, творог, сыр овечий и козий.

Богачи могли позволить себе самое разнообразное вино, без которого в Риме вообще было немыслимо садиться за стол. Крепость вина, производившегося в то время, не превышала 14–16 градусов. Вина были белые и красные, исключительно сухие, и при употреблении, как уже было сказано, почти всегда разводились водой. Для улучшения вкуса в вино могли добавлять лепестки фиалок и роз, листья алоэ, мирта, лавра, полыни, веточки можжевельника и даже некоторые восточные благовония. Особенно ценилось старое выдержанное вино. Было принято к каждому блюду подавать только определенные сорта вина, которых было очень много — как собственно италийских, так и привозных. Самыми дорогими из производившихся в Италии были белое цекубское и фалернское. Неплохими считались также сетинское, альбанское, суррентское, массикское, статанское, каленское, фунданское, велитернское, ретийское, капуанское и формианское вина. К самым дешевым относились сабинское, вейентанское и ватиканское. Последнее Марциал вообще называет «отравой». И советует завистнику: «Пей ватиканское ты, если уксус находишь приятным». Среди привозных выделялись хиосское, лесбосское и косское — все из островной Греции. Популярностью пользовался мульс (mulsum) — вино, смешанное с медом и водой.

Известно, что Меценат был ценителем дорогих вин. Это, впрочем, не должно удивлять, поскольку он владел огромным количеством виноградников, разбросанных по всей Италии. Плиний Старший сообщает, что существовал даже специальный сорт вина — «меценатово», поступавший из Цизальпинской Галлии — вероятно, из имений Мецената.

В I веке до н. э. кулинарное искусство уже высоко ценилось в Риме. Именно в это время появляются первые специализированные кулинарные книги, одна из которых принадлежала Гаю Матию. Однако до нашего времени они, к сожалению, не дошли.

Единственной сохранившейся древнеримской кулинарной книгой является труд «De re coquinaria» («О поваренном деле»), приписываемый знаменитому богачу и гурману Марку Гавию Апицию, жившему при Августе и Тиберии. Апиций был известным оригиналом и чудаком. Философ Сенека так описывает его смерть:
«Апиций в том самом городе, откуда философы были выдворены как развратители юношества, преуспел в трактирной науке и своим учением развратил век. Весьма подходящим для темы нашего сочинения будет рассказ о его смерти. Издержав сто миллионов на обжорство, истратив только на пиршества все дары правителей и огромный доход с Капитолия, он впал в тоску, впервые был вынужден справиться о своих ресурсах и узнал, что в его распоряжении десять миллионов сестерциев. Понимая, что на эту сумму ему придется жить словно впроголодь, он принял яд и покончил с собой».
«De re coquinaria» Апиция делится на десять глав, содержащих советы повару, любопытные рецепты по приготовлению деликатесов, блюд из овощей, мяса, птицы, рыбы, морепродуктов. Некоторые рецепты поражают воображение своей сложностью и необычностью. Например, «поросенок с огородными овощами»:
«поросенка надо освободить от костей, чтобы он стал похожим на мех для вина. Затем начинить его мелко рубленным мясом цыпленка, дрозда, бекаса, фаршем из его собственного мяса, луканскими колбасками, финиками без косточек, луковицами, улитками без раковин, мальвой, свеклой, пореем, сельдереем, вареной капустой, кориандром, зернами перца, пинией, сверху вылить пятнадцать яиц, подливу с перцем, причем яйца надо взбить. После этого поросенка зашить и обжарить. Запечь в печи. Затем разрезать со спины и поливать следующим соусом: молотый перец, рута, подлива, вино из изюма, мед, немного масла, — когда закипит, добавить крахмал».
Надо сказать, что кулинария занимала многих римлян из высшего света в период ранней Империи. Даже поэт Гораций не смог устоять перед соблазном и выложил свои недюжинные гастрономические познания в одной из сатир под именем эпикурейца Катия:

Продолговатые яйца — запомни! — вкуснее округлых:
В них и белее белок, и крепче желток, потому что
Скрыт в нем зародыш мужеска пола. За званым обедом
Их подавай. Капуста, растущая в поле, вкуснее,
Чем подгородная, эту излишней поливкою портят.
Если к тебе неожиданно гость вдруг явился на ужин,
То, чтобы курица мягче была и нежнее, живую
Надо ее окунуть в молодое фалернское прежде.
Лучший гриб — луговой; а другим доверять ненадежно.
Много здоровью способствует, ежели в летнее время
Есть шелковичные черные ягоды после обеда,
Снятые с ветвей тогда, пока солнце еще не высоко.
Мед свой мешал натощак с фалерном крепким Авфидий.
Нет! Приличней полегче питье для пустого желудка.
Жиденький мед, например, несравненно полезнее будет.
Если живот отягчен, то мелких раковин мясо
Или щавель полевой облегчат и свободно и скоро,
Только бы белое косское было притом не забыто.
Устрицы толще всего, когда луна прибывает,
Но ведь не все же моря изобилуют лучшим их родом!
Лучше в Лукрине простые улитки, чем в Байском заливе
Даже багрянка сама; цирцейские устрицы в славе;
Еж водяной — из Мисена, а гребень морской — из Тарента!
Но искусством пиров гордись не всякий, покуда
В точности сам не изучишь все тонкие правила вкуса.
Мало того, чтоб скупить дорогою ценою всю рыбу,
Если не знаешь, к которой подливка идет, а которой
Жареной быть, чтоб наевшийся гость приподнялся на локоть.
Кто не охотник до пресного мяса, поставь погрузнее
Блюдо с умбрийским кабаном, питавшимся желудем дуба;
Но лаврентийский не годен: он ест камыши да осоку.
Где виноградник растет, там дикие козы невкусны.
Плечи чреватой зайчихи знаток особенно любит.
Рыбы и птицы по вкусу и возраст узнать и породу —
Прежде никто не умел, я первый открытие сделал!
Многие новый пирог изобресть почитают за важность.
Нет! Не довольно в одном показать и искусство и знанье:
Так вот иной о хорошем вине прилагает заботу,
Не беспокоясь о масле, каким поливается рыба.
Если массикское выставить на ночь под чистое небо,
Воздух прохладный очистит его, и последнюю мутность
Вовсе отнявши и запах, для чувств неприятный и вредный;
Если ж цедить сквозь холстину его, то весь вкус потеряет.
Если суррентским вином доливают отстой от фалерна,
Стоит в него лишь яйцо голубиное выпустить — вскоре
Всю постороннюю мутность желток оттянет на днище.
Позыв к питью чтобы вновь возбудить в утомившемся госте,
Жареных раков подай, предложи африканских улиток,
А не латук, ибо после вина он в желудке без пользы
Плавает сверху; но лучше еще ветчина да колбасы,
После которых любая понравится дрянь из харчевни.
Далее следует знать все свойства различных подливок.
Есть простая: она состоит из чистого масла
С чистым вином и рассолом пахучим из скумбрии-рыбы, —
Тем рассолом, каким в Византии все бочки воняют!
Если же в ней поварить, искрошивши, душистые травы
И настоять на корикском шафране, а после подбавить
Масла венафрского к ней, то вот и другая готова!
Тибуртинские яблоки много в приятности вкуса
Уступают пиценским, хоть с виду и кажутся лучше.
Венункульский изюм бережется в горшочках, альбанский
Лучше в дыму засушенный. Я первый однажды придумал
Яблоки с ним подавать и отстой от вина и рассола
Ставить кругом, под белым перцем и черною солью.

[Гораций. Сатиры. II. 4.]

Уже давно принято считать, что прототипом знаменитого римского богача Трималхиона, так красочно описанного в романе Петрония Арбитра «Сатирикон», является Меценат. Не случайно полное имя Трималхиона звучит как «Гай Помпей Трималхион Меценатиан». Оно свидетельствует о том, что Трималхион, будучи вольноотпущенником, некоторое время жил в доме Мецената. Многие черты его характера, вкусы и особенно его поведение указывают на то, что за его личиной скрывается сам Меценат, едко высмеиваемый Петронием. Как и Меценат, Трималхион был очень богат, питал страсть к драгоценностям и вообще к роскоши, был донельзя изнежен, обожал игру в мяч, любил кулинарные изыски, ценил дорогие вина, увлекался стихоплетством.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Меценат. Будни сибарита (4)

Новое сообщение ZHAN » Вчера, 18:30

Для нас роман «Сатирикон» прежде всего интересен тем, что в нем сохранилось замечательное описание пира, который закатил Трималхион с целью поразить гостей. Не будет преувеличением предположить, что подобные пиры устраивал и Меценат. Как же проходил пир Трималхиона и какие блюда на нем подавали?

Пир у Трималхиона начался, как и положено, с обильной закуски:
«Между блюдами закуски стоял ослик коринфской бронзы, на коем висели два вьюка: в одном были светлые, в другом темные насыпаны оливки. На спине ослик вез два блюда с вырезанным по краешку Трималхионовым именем и весом серебра, а на блюдах устроены были мостики, на которых лежали жареные сони, политые медом с маком. Кроме них поданы были на серебряной сковородке колбаски горячие с подложенными внизу сирийскими сливами и гранатовыми семечками».
Перед гостями также поставили
«на большом блюде корзину, в которой оказалась деревянная курица с растопыренными крыльями, как бывает у наседок. Немедленно подскочили два раба и, порывшись под грохот музыки в соломе, вытащили оттуда павлиньи яйца, чтобы раздать их гостям. Ради этого эписодия поднял взор и хозяин. «Други, — сказал он, — это я велел посадить курицу на павлиньи яйца; чего доброго, они уж и высижены; а впрочем, попробуем: может, еще и можно пить их». Нам подают ложки не менее полфунта весом, и мы разбиваем скорлупу, слепленную, как оказалось, из сдобного теста. Заглянув в яйцо, я чуть не выронил своей доли, ибо мне почудилось, что там сидит уж цыпленок. Но, услышав, как один завсегдатай примолвил: «Эге! да тут, надо полагать, что-то путное!», снимаю до конца скорлупку пальцами и вытаскиваю жирненькую пеночку, облепленную пряным желтком».
Затем последовала первая перемена блюд, поразившая гостей своей выдумкой:
«На совершенно круглом блюде изображены были по окружности двенадцать знаков зодиака, а над каждым рука кухонного мастера поместила свое, подходящее к нему, кушанье: над Овном — овечий горошек, над Тельцом — кусок телятины, над Близнецами — яички и почки, над Раком — венок, над Львом — африканские смоквы, над Девой — матку свинки, над Весами — ручные весы, на одной чаше которых лежал сырный пирог, а на другой — медовый; над Скорпионом — какую-то морскую рыбку, над Стрельцом — лупоглазую рыбину, над Козерогом — морского рака, над Водолеем — гуся, а над Рыбами — двух красноперок. В середине уложен был медовый сот на куске свежего дерна».
Но как оказалось, все это было выложено на крышке огромного блюда, которую рабы быстренько сняли, и изумленные гости увидели
«жирную дичину, вымя свиное, а посредине зайца с крыльями, приделанными так, чтобы походить на Пегаса. По углам блюда, видим, стоят четыре Марсия с бурдючками, откуда бежит перченая подливка прямо на рыбок, а те как бы плавают в канавке».
Следующая перемена блюд была не менее забавной:
«Явилась толпа слуг и разостлала на наших ложах ковры, на которых были вытканы сети, облава с рогатинами и всякий охотничий снаряд. Мы не успели еще сообразить, куда направить нашу догадливость, как вдруг за дверьми триклиния поднимался шум неимоверный, и вот уже в комнату влетела и стала бегать вокруг стола свора лаконских псов. За ними внесли блюдо, а на нем лежал огромнейший кабан, да еще с шапкой на голове. На клыках его подвешены были две корзинки из пальмовых листьев с финиками, одна — с сирийскими, другая — из Фив, что в Египте; вокруг теснились крохотные поросята из пропеченного теста, точно они рвались к вымени. Эти были для раздачи в виде гостинцев. Ну а рушить зверя явился… какой-то верзила с бородою, в охотничьей обуви и пестрой коротенькой накидке. Выхватив охотничий нож, он яростно пырнул им кабана в брюхо, после чего из раны вылетела стая дроздов. Но уже стояли наготове птицеловы с клеевыми ловушками, и как те ни метались по триклинию, мигом оказались переловлены. Трималхион велел раздать их, каждому по штуке, и прибавил: «Да вы посмотрите только, какие вкусные желуди подобрал этот лесной свин».


После этого Трималхион устроил еще одно представление. По его приказу слуги очистили столы и ввели в триклиний трех белых свиней разного возраста в нарядной упряжке, самую старую из которых Трималхион приказал зарезать и приготовить. Причем исполнено это было с величайшей быстротой, и рабы уже через несколько минут водрузили на стол огромное блюдо с жареной свиньей, что привело всех гостей в немалый восторг. Однако «хозяин стал все пристальнее приглядываться и вдруг разразился: «Что-о? Да никак вепрь этот еще не выпотрошен? Нет же, ей-ей! Вести повара, вести сюда!» Немедленно прибежал якобы очень испуганный повар, и Трималхион заставил его тут же выпотрошить свинью. И что же? Из разрезанного брюха «полезли колбаски и сосиски».

Чтобы гости немного отдохнули от еды, хозяин вызвал акробатов, которые устроили веселое представление. Затем рабы начали обносить гостей «вазой с записками, а приставленный к этому делу слуга читал, кому какой достается гостинец. «Серебро со свинством» — подан был окорок, на нем серебряные уксусницы. «Ошейник» — был подан кус бычачьей шеи. «Честность и огорчение» — вышли связка чеснока и горчица. «Порей и зверобой» — подали розги и бич. «Лебедь и медянка» — дан соус из лебеды и аттический мед. «Денное и нощное» — кусок жаркого и свиток. «Собачье и свинячье» — поданы зайчатина и окорок. «Буква да мышь, буква да ноги» — принесли гостю камыш, а на нем миноги».

Затем были приглашены актеры и музыканты, и перед гостями разыграли несколько сценок из поэм Гомера, а в финале
«был внесен на тяжеленном серебряном блюде целый разварной теленок в шлеме. За ним ворвался Аякс, размахивая, как полоумный, обнаженным мечом; бросившись к теленку, он рубил его налево и направо, искромсал всего и на лезвии меча раздал куски телятины потрясенным гостям».
Некоторое время спустя внезапно потолок затрещал, раздвинулся и спустился
«огромный обруч, словно сбитый с огромной бочки, весь увешанный золотыми венками и склянками благовоний. Хозяин велит нам разбирать эти гостинцы, я взглядываю на стол, а тут уж стояло блюдо с пирогами; посреди красовался слепленный булочником Приап и держал в широком переднике всякие плоды и гроздья, поддерживая их обычным для себя способом. Мы не без алчности потянулись было к этой роскоши, когда новое театральное действо освежило наше веселие. Все эти пироги, все плоды при малейшем прикосновении брызгали шафраном, так что терпкая влага достигала до лица. Тогда мы догадались, что это блюдо, столь изобильно и благочестиво напоенное священной влагой, — дань обряду. Мы привстали на ложе и произнесли: «Августу, отцу отечества — слава!»
Все эти пироги, начиненные шафраном, не были предназначены для еды, а являлись жертвой богам, обычно приносимой римлянами перед подачей десерта.

После этого эпизода пиршество продолжилось, и Трималхион предложил каждому гостю по жирной курице без костей и гусиные яйца под шапкой. Затем, наконец, последовал десерт: рабы раздали каждому гостю «дроздов из пшеничного теста, начиненных орехами и изюмом. Потом подали кидонские яблоки с торчащими шипами, наподобие ежиков (то есть айву). Но это еще можно было снести, когда бы не последовало блюдо настолько дикое, что лучше уж с голоду умереть. Казалось, поставлен был откормленный гусь, обложенный рыбой и всяческой дичью; а Трималхион говорит: «Всё, что тут положено, из единой природы создано». Как выяснилось позднее, это блюдо было целиком сделано только из свинины. Хозяин похвалялся своим замечательным поваром: «Хочешь — из пузыря рыбку сделает, из сала — голубя, из оковалка — горлицу, из окорока — курицу». Это считалось у римлян верхом кулинарного искусства. Поэт Марциал посвятил одну из своих эпиграмм подобному повару-виртуозу:

Настоящий Атрей Цецилий тыквам:
Он ведь их как сынов Тиеста режет,
Раздирая на тысячу частичек.
Только съесть ты успел их на закуску,
Их на первое и на второе,
И на третье тебе предложит блюдо,
И десерт он из них же приготовит.
И лепешки печет из них без вкуса,
Да и слойку из них готовит пекарь,
И те финики, что в театрах видишь,
И состряпать из тыквы может повар
Мелочь в виде бобов и чечевицы;
Он в грибы превратит ее, в колбаски,
В хвост тунца или в маленькие кильки.
Изощряется всячески дворецкий,
Их различными снадобьями сдобрив,
В листик руты Капеллы яства спрятав.
Наполняет он так подносы, миски,
И глубокие чашки, и тарелки,
И считает он роскошью и вкусом
В асе один уложить все эти блюда.

[Марциал. XI. 31.]

Веселье в доме Трималхиона продолжалось. Последовал новый спектакль:
«Вдруг являются двое слуг, словно поссорившихся у водоема: во всяком случае, они все еще держали амфоры. Да только, хоть Трималхион и вел разбирательство по их спору, ни один из них не слушал его решения, а всё колотил палкой по амфоре другого. Задетые наглостью этих пьяниц, мы начинаем присматриваться к дерущимся и замечаем, как из амфор сыплются устрицы и ракушки, каковые были собраны слугой, а мальчиком разнесены на блюде. Этим изыскам не уступил изобретательный повар: на серебряной сковородке принес он жареных улиток».
После этого гости перешли в баню, где началась безобразная попойка. Пир Трималхиона продолжался до поздней ночи и закончился большим скандалом.

Хотя описание пира Трималхиона может рассматриваться только как веселая пародия, оно все же дает нам некое представление о застольях Мецената. Подобные роскошные пиры, где царили чревоугодие и неумеренность в еде, многие римляне справедливо осуждали. Даже близкий друг Мецената поэт Гораций, сам часто бывавший на его званых обедах, горячо пропагандировал здоровое питание:

Слушай же, сколько приносит нам пользы пища простая:
Первая польза — здоровье, затем что все сложные яства
Вредны для тела. Припомни, какую ты чувствовал легкость
После простого стола! Ну, а если возьмешь и смешаешь
Устриц с дроздами, вареное с жареным — сразу в желудке
Сладкое в желчь обратится и внутренний в нем беспорядок
Клейкую слизь породит. Посмотри, как бывают все бледны,
Встав из-за пира, где были в смешенье различные яства.
Тело, вчерашним грехом отягченное, дух отягчает,
И пригнетает к земле часть дыханья божественной силы.

[Гораций. Сатиры. II. 2.]

Ему вторит философ Сенека, который столетие спустя с негодованием писал:
«Неужели, по-твоему, грибы, этот вкусный яд, не делают своего дела исподтишка, даже если сразу не вредят? Неужели ты думаешь, будто от этого летнего снега не твердеет печень? Неужели ты считаешь, что податливая мякоть этих устриц, раскормленных в иле, не оставляет в желудке тяжелого осадка? Неужели ты полагаешь, будто союзническая приправа (то есть соус гарум. — М. Б.), эта драгоценная сукровица протухших рыб, не жжет соленой жижей наших внутренностей? Неужели, по-твоему, эти гноящиеся куски, что идут в рот прямо с огня, остывают у нас в утробе без всякого вреда? Какою мерзкой отравой потом рыгается! Как мы сами себе противны, когда дышим винным перегаром! Можно подумать, будто съеденное не переваривается внутри, а гниет! Я вспоминаю, что когда-то много говорили об изыскаином блюде, в которое наши лакомки, поспешая к собственной погибели, намешали всё, за чем они обычно проводят день: съедобные части венериных и иглистых раковин и устриц были разделены проложенными между ними морскими ежами, сверху лежал слой краснобородок, без чешуи и без костей. Лень уже есть всё по отдельности — и вот на стол подают то, что должно получиться в сытом животе. Не хватает только, чтобы всё приносилось уже пережеванным!»
Меценат не только сам устраивал пиры, но и охотно откликался на приглашения своих друзей. Гораций сохранил поэтическое описание званого обеда у некоего богача Насидиена Руфа, слывшего большим гурманом, на котором присутствовал Меценат с несколькими друзьями и поэтами своего кружка. Пир начался, как и положено, с закуски и вина:

Вепрь луканийский при южном, но легком пойманный ветре —
Так нам хозяин сказал. Вокруг же на блюде лежали
Репа, редис и латук — все, что позыв к еде возбуждает:
Сахарный корень, рассол и приправа из винного камня.
Только что снят был кабан; высоко подпоясанный малый
Стол из кленового дерева лоскутом пурпурным вытер,
А другой подобрал все отбросы, какие могли бы
Быть неприятны гостям. Потом, как афинская дева
Со святыней Цереры, вступил меднолицый гидаспец
С ношей цекубского; следом за ним грек явился с хиосским,
Чистым от влаги морской. Тут хозяин сказал Меценату:
«Есть и фалернское, есть и альбанское, если ты любишь».


Затем гостям были предложены различные птицы, устрицы, палтус и камбала, приготовленные так, чтобы никто из гостей не понял их вкуса и не узнал, что они едят. Когда же всё выяснилось, хозяин решил удивить присутствующих еще одним кулинарным шедевром:

Тут принесли нам мурену, длиною в огромное блюдо:
В соусе плавали раки вокруг. Хозяин сказал нам:
«Не метала еще! Как помечет, становится хуже!
Вот и подливка при ней, из венафрского сделана масла
Первой выжимки; взвар же — из сока рыб иберийских
С пятилетним вином, не заморским, однако, а здешним.
А уж в готовый отвар и хиосского можно подбавить,
Белого перцу подсыпать и уксуса капнуть, который
Выжат из гроздий Метимны одних и, чистый, заквашен.
Зелень дикой горчицы варить — я выдумал первый;
Но морского ежа кипятить непромытым — Куртилий
Первый открыл: здесь отвар вкусней,
чем рассол из ракушек»

[Гораций. Сатиры. II. 8.]
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 57253
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина


Вернуться в Выдающиеся личности античности

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1