Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, своих регионах. Здесь каждый вправе мнить себя пупом Земли!

Александр Македонский

Сведения о древних знаменитостях дошедшие до нас

Александр Македонский

Новое сообщение ZHAN » 14 фев 2019, 10:11

По обе стороны исторической науки

Занимаясь историей какой-либо страны, периода, народа или жизнеописанием исторической личности, нельзя забывать о необходимости соблюдения двух принципов: точного изложения фактов с учетом всех, казалось бы, незначительных моментов и умения излагать их в художественной форме. Еще в древности Геродот, Фукидид, Саллюстий и Тацит руководствовались этими принципами. И сейчас многие крупные историки сочетают исторически правильное изложение фактов с художественной формой.
Изображение

Это особенно важно для нашего времени, когда обнаруживается явная тенденция к разрыву между специальными трудами и популярными книгами, в которых основное внимание уделяется форме изложения. Если такие известные ученые прошлого, как Эдуард Мейер, Юлиус Керсг и Карл Юлиус Белох, знакомили читателя с ходом своих мыслей, давая в виде подстрочных примечаний выводы из предварительно проведенных исследований, то в наше время примечания, столь необходимые для правильной оценки изложения фактов, оказываются зачастую в конце книги, где они не получают уже должного звучания.

Неудивительно, что и в специальных исследованиях все больше проявляется тенденция не считаться с литературной формой изложения и их стали публиковать только в специальных научных журналах или монографиях. Это привело к тому, что историки уже не воспринимают всерьез те работы, которые написаны сторонниками литературного изложения исторических проблем, независимо от того, какое значение они имеют для науки. Эту категорию ученых упорно призывают к тому, чтобы результаты своих изысканий они публиковали на страницах лишь сугубо научных журналов, поскольку с точки зрения узких специалистов все обобщающие работы в наше время пишутся только для широкого круга читателей.

Если раньше ученые находили место для дискуссии и в солидных трудах, то теперь принято вести полемику только на страницах научной периодики или в специальных монографиях, подбирая для этой цели факты и доказательства, не стремясь к литературному изложению. Конечно, в прошлом наряду с крупными изданиями печатались также журнальные статьи и специальные публикации, но они составляли лишь основу для последующих фундаментальных исторических исследований. В настоящее же время эти публикации все больше становятся самоцелью.

Нельзя не отметить, что подобная двойственность подхода к историческому исследованию представляет серьезные опасности. Одна из них заключается в том, что античная история, направленная в узко-специальное русло, теряет не только контакты с историографией в целом, но и со взыскательной частью (а такая, безусловно, имеется) интересующейся историей древнего мира читающей публики. Другую опасность я усматриваю в том, что литературное изложение исторических событий попадает в руки некомпетентных лиц, недостаточно сведущих в античности и в поисках дешевой занимательности искажающих исторические факты. Стремясь привлечь внимание читателей к наиболее эффектным сюжетам, они нисколько не заботятся об исторической достоверности. Это тем более опасно, что такие авторы, как правило, владеют литературным слогом и легко расправляются с лакунами, существующими в исторической науке.

Чтобы разрыв между историческими исследованиями и их изложением не превратился в систему, следует строить работу таким образом, чтобы в ней сочетались и научная аргументация, и исследование источников, и художественное изложение.

Встал вопрос, имеет ли историк право на свой собственный стиль или обязан подчиняться сложившемуся условному, научному языку. Распространяется ли это категорическое требование на всех и имеет ли исследователь право выйти за рамки общепринятого научного косноязычия, долженствующего служить примером для дальнейшего подражания?

Стиль темы об Александре неизбежно связан с оценкой его личности. Одни исследователи, такие, как Бенедикт Низе, рисующие Александра добропорядочным, заурядным человеком, не ставившим перед собой никаких грандиозных задач, естественно, прибегали к скромному стилю изложения. Другие — И. Г. Дройзен, Е. Корнеман, в известной мере В. Тарн и У. Вилькен, ценившие Александра — выдающегося полководца, воздавали ему должное и придерживались несколько высокопарного стиля.

Поскольку я считаю Александра гениальным завоевателем, который сумел выйти далеко за пределы персидской монархии, разрушив все стоявшие перед ним преграды, то у некоторых моих коллег возникли ко мне претензии как по существу проблемы, так и по стилю моего изложения, сильно отличающемуся от традиционно-научного.

Мое восприятие личности Александра тесно связано с моей оценкой первоисточников. До сих пор исследователи опирались на Птолемея и зависящего от него Арриана, в результате чего возник образ крупного полководца, но эти же источники оставляли возможность трактовать личность Александра как простодушного правителя, менее талантливого, чем это было на самом деле.

Я не придерживаюсь традиционных взглядов и сомневаюсь в достоверности официальных и официозных версий, предлагаемых Птолемеем. Хотя мне кажется, что этот автор, когда он сообщает об организации армии, маршрутах, а также приводит географические данные, заслуживает доверия, однако при описании пожара в Персеполе, процесса против Филоты, введения проскинезы и много другого мы встречаемся лишь с официальной версией, упираемся в глухую стену, за которой скрыто истинное положение дел.

Верноподданнические чувства обязывали считать все официальные версии аутентичными и неопровержимыми. Однако целый ряд сообщений, отправленных Александром с театра военных действий, содержит слишком много неправдоподобного относительно потерь, понесенных обеими сторонами, численности вражеских войск и продолжительности переходов. Они напоминают сообщения Цезаря в его записках «О галльской войне». Неудивительно, что Александр, не всегда сообщая истинное положение дел, возможно, сам определял, что, с его точки зрения, соответствует действительности, а что — нет. Птолемей же, ставший впоследствии царем, сохранил все сведения, официально распространенные Александром.

Если я, таким образом, выступил против традиционного почтительного отношения к Птолемею-историку, то в то же время необходимо встать на защиту ценности свидетельств, поступивших от Хареса, управляющего царским двором, а также некоторых сведений, исходящих от Клитарха. Большинство исследователей не придавали особого значения им как неофициальным источникам. Я же пришел к выводу, что не только Харес был очевидцем многих значительных дворцовых событий, но и Клитарх включил в свой труд наряду с пустой болтовней и многие ценные сведения, полученные им от военачальников, воинов и придворных чиновников.

На основе нового прочтения этих источников передо мной возник совершенно иной образ Александра, не хрестоматийная величавая фигура и не грозный властитель в регалиях и доспехах, а более величественный и одновременно отталкивающий, внушающий священный трепет образ. Он в большей степени соответствует тем сведениям, которые сообщает Арриан об Александре: о его беспредельных политических притязаниях, стратегических замыслах, безумной отваге и дерзости в сражениях.

Облик же, созданный филистерской школой ученых, столь же далек от истинного Александра, как и фигура простоватого рубаки, слепо исполнявшего замыслы своего отца Филиппа.

Однако существует еще одна сложность. Восприятие исторической личности различными исследователями неизбежно содержит противоречия, которых невозможно избежать, тем более что Александр, воспитанный одновременно на демократических и монархических принципах, воспринимался многими исследователями как непостижимая и вызывающая неприязнь личность. Спорить с такой трактовкой личности Александра я считаю столь же бессмысленным, как и опровергать мою собственную, если только в распоряжении оппонента нет серьезных аргументов.

Сосуществование противоречивых оценок личности Александра совершенно естественно. Каждая из них, несомненно, имеет под собой какую-то почву, поскольку в чрезвычайно сложной натуре этого человека было заложено такое богатое сочетание самых разнообразных черт, что каждая из них, исследованная в отдельности, не может не принести определенную историческую пользу. Охватить же «всего» Александра представляется более сложной задачей.

Принимая во внимание различные трактовки образа Александра, мы неизбежно должны примириться и со своеобразием стиля исследователей, повествующих о нем. Очевидно, еще Берве, Эртель, Альтхайм и Робинсон, как и Арриан, сумели оценить титанические масштабы личности Александра. Однако они не ставили своей задачей осветить по-новому македонского властителя, опираясь на второстепенные источники. Я же использовал их, взяв на себя эту достаточно сложную и не всегда безопасную (для меня как для исследователя) задачу. Положение облегчалось тем, что мое понимание личности Александра направляло меня именно по этому пути. Я позволил себе две «вольности», которые, с моей точки зрения, были необходимы для изложения.

В основном я следовал художественному стилю исторической античной прозы, требованиями которой являются определенный ритм повествования и передача идей, мыслей и впечатлений автора устами главных действующих лиц. Это представляется мне единственно оправданным для изложения истории Александра, поскольку жизнь и деятельность македонского царя — это широкое эпическое полотно, уникальная насыщенность которого не может быть правильно передана тривиальной «научной прозой».

Теперь о второй «вольности» — об идеях, мыслях и впечатлениях, зачастую приписываемых мною Александру. Здесь речь идет о логической связи между мыслью и последующими поступками, о той обстановке и обстоятельствах, которые вызывают реакцию данной личности. Изучив поведение личности в реальных случаях, можно реконструировать хотя бы в некоторых основных чертах те соображения, которыми человек руководствовался.

В античной историографии мысли исторического деятеля большей частью раскрываются с помощью произносимых им речей. При этом ораторам приходилось приноравливаться к аудитории. Именно так выглядят речи исторических лиц прежде всего у Геродота и Фукидида, а затем почти у; всех позднейших историков древности. Более точно с образом мышления героя знакомят нас не исторические труды, а величественные монолога греческой трагедии и философские диалоги.

Мне представляется, что в трудах биографического характера, посвященных, например, Периклу или Александру, следует стремиться передать ход мысли героя. Конечно, подобного рода реконструкции можно допускать только в тех случаях, когда существует реальная уверенность, что мы в состоянии сделать это достоверно. Во всяком случае таким образом мы избежим опасности, грозящей тем историческим работам, которые довольствуются лишь сухим изложением источника, не наполняя его живым содержанием.

Поскольку сам Александр не придерживался условных границ ни в политической, ни в духовной сфере, его историк не может не следовать его примеру, если хочет представить полную картину исторической деятельности царя.

И если завоеватель питал наивную веру, что его стремление охватить все сущее будет понятно всем, включая сомневающихся и равнодушных, почему же следует отказывать его биографу в не менее наивной надежде, что ему удастся вызвать интерес не только специалистов, но и широкого круга читателей.

Но это не главная цель, которую я перед собой ставил. Высшая цель исторического труда — передать события прошлого в назидание будущему.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Между Элладой и Балканами

Новое сообщение ZHAN » 15 фев 2019, 20:06

Под Балканами здесь мы подразумеваем не горную цепь, а весь полуостров, за исключением южной его части, где расположена Греция, которую вместе с островами Греческого архипелага мы будем именовать Элладой. Говоря же о Македонии, мы будем иметь в виду ту область, большая часть которой в настоящее время находится на территории Греции, в то время как границы современной Македонии не совпадают с древними границами этого государства.
Изображение

В глубокой древности Дельфийский оракул предсказал Македонии следующее:
Вперед к богатой стадами иди
Боттиэе! Как только увидишь,
Лагерем ставши, во сне ты коз
Белорогое стадо, город заложишь ты там,
Принеся обильные жертвы.


Дельфийскому оракулу, согласно преданию, и была обязана древняя столица македонян своим возникновением. Прежде она называлась Эдессой и была известна как город, «богатый водой». Более прозаичные македоняне называли ее просто Эги, что означало «козий город». Столица стала колыбелью народа, весьма могущественного впоследствии, того самого, который произвел на свет одного из крупнейших завоевателей всех времен — Александра Великого.

Перед тем как ознакомить читателя с народом и его властителем, расскажем о самом городе Эги. Позади него — уходящие ввысь уступы Балканских гор, впереди — синеющие просторы Эгейского моря. Город лежал на границе двух миров — эллинского и варварского, между сутолокой городской жизни и тишиной деревень, между Европой и Средиземным морем.

Поскольку македоняне были причастны к обоим мирам, то нам следует разобраться в тех противоречиях, которые существовали между ними.

Средиземное море издревле создавало условия для благополучного существования жителей побережья, никого не притесняло, не угнетало, не ограничивало. Наоборот, море давало счастье, звало в свои просторы, оно пробуждало энергию, внушало человеку чувство абсолютной красоты и гармонии. Это, в свою очередь, способствовало общению людей, особенно характерному для горожан. Таким образом, именно Средиземное море вручило человечеству свой ценнейший дар — урбанизм, открыв преимущества городского образа жизни. Охотнее всего восприняла этот дар Эгеида, где выросли самые цветущие города. Здесь все благоприятствовало им: и открытые пространства, и красивые пейзажи с удивительными уголками, как величественными, так и укромными.

Все это, вместе взятое, создало наивысшую гармонию, в которой сочетались трудолюбие и грация, долг и свобода, рассудочность и фантазия, естественность и красота. Гении и демоны человеческого духа вложили в создание расцветающей эллинской культуры все, чем они располагали: радость и страсть, любовь и ненависть. Это было время, когда зарождалось все новое, создавались небывалые шедевры, политические идеи воплощались в отважных подвигах, знание вырастало в науку, ремесло и техника получили дальнейшее развитие. В эту эпоху каждое поколение превосходило предыдущее духовным богатством, зрелостью, умом и ловкостью, человек поднимался все выше по ступеням своего развития. Ареной всей этой бурной деятельности были оживленные полисы — соперничавшие друг с другом греческие города-государства.

Многогранному развитию эллинского духа в известной степени благоприятствовало соперничество между полисами, представлявшими собой самостоятельные культурные центры. И хотя Афины и Спарта иногда объединяли своих союзников, единого государства у эллинов никогда не существовало. Таким образом, раздробленность, которая обычно препятствует развитию, здесь стала фактором плодотворным, так же как в Италии в эпоху Возрождения, когда разобщение полисов привело к подъему творческой активности городов.

Неудивительно поэтому, что греческие полисы оказались не в состоянии поглотить весь избыток энергии, и она, перелившись через край, подобно морским волнам, захлестнула все прибрежные области. Особенно привлекательными для эллинов были северные области Эгеиды, богатая корабельным лесом Македония и Фракия с ее золотоносными рудниками. Здесь, на побережье, возникло целое соцветие эллинских городов, а местные жители оказались вытесненными со своей территории. У самих македонян осталось лишь два порта — Фермы и Пелла, причем последняя была расположена в мелеющей бухте. Эллинизация распространилась далеко за пределы собственно греческих городов, охватив население прибрежных областей и предгорий, в том числе города Эги, находившегося всего в 30 километрах от побережья.

За Эгами поднимались Балканские горы и начинался совершенно иной мир, существовавший как бы вне времени. В этом мире сохранялся патриархальный уклад, который передавался из поколения в поколение и резко отличался от жизни на побережье Средиземного моря, где сконцентрировался весь культурный мир. В глубоких складках гор стрелки часов истории, казалось, остановились. Только изредка в эти ущелья залетал свежий ветер. Население долин Центральных и Восточных Балкан позволяло иноземцам проходить через свои земли, но относилось к ним настороженно. Местные жители покидали пределы своей территории только ради легкой добычи, или же их вынуждала к этому перенаселенность.

Таким образом, это был консервативный, замкнутый мир. Здесь интересовались только своей внутренней жизнью да жизнью ближайших соседей, руководствуясь лишь привязанностью к земле, племенными обычаями, обрядами и понятием чести. Люди здесь были добросердечными, спокойными и гостеприимными. Они любили музыку и развлечения, поклонялись красоте, но все эти чувства не касались того, что выходило за пределы их родины. В основном в небольших селениях и деревнях жили пастухи и крестьяне, но немало было и людей состоятельных, владевших полями, большим количеством скота и лошадей и даже драгоценными металлами. Эта сельская знать вела своеобразную жизнь. Среди них было много воинов, достаточно смелых и искусных в грабительских набегах. Одни уподоблялись орлам, бросавшимся на добычу сверху, другие — хищным волкам, третьи — диким быкам. Всех обуяла необузданная гордыня, и горе было тому, кто ее задевал. Зачастую весь смысл жизни сводился у них к отмщению человеку, задевшему их гордость. Им было чуждо стремление к каким-либо новшествам, но под пеплом обыденности тлело яркое пламя страстей.

Таким образом, противоречия между Эгеидой и Балканами были не просто противоречиями между городом и деревней, Европейским континентом и Средиземноморьем, эллинами и «варварами». Здесь зияла пропасть по крайней мере в половину тысячелетия: Балканы еще находились в изначальном, неподвижно-сонном состоянии, в котором Эллада пребывала несколькими веками ранее. Эгеида к этому времени не только достигла своей вершины, но уже перевалила через нее. Таким образом, оба эти мира были далеки друг от друга как по времени, так и по степени своего развития.

Несомненно, племена, жившие между двумя мирами, находились в опасном положении. Поскольку они были чужды и эллинам и македонянам, их духовная самобытность неизбежно должна была разлагаться изнутри. Нечто подобное произошло с фракийским племенем (одриссами) и жителями Эпира. Их собственный свет, однажды вспыхнув, погас в сиянии эллинской культуры.

Только македонян не поглотила эллинская цивилизация. В дальнейшем мы поясним, каким образом этому народу удалось сохранить самостоятельность, занять особое место в истории эллинов и, более того, впитать эллинский дух. Жизнь эллинов стала поистине и их собственной. Поэтому у Александра с особой силой проявилась способность к восприятию эллинской культуры, вышедшая у него далеко за рамки свойственной македонянам приспособляемости.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Македония. Народ и страна

Новое сообщение ZHAN » 16 фев 2019, 13:44

Западную часть Балканского полуострова населяли иллирийцы, восточную — фракийцы. Однако здесь обитали и другие племена, занимавшие особое положение. К ним относились и македоняне. Они были связаны с этими двумя крупными племенными союзами кровными узами, находились под влиянием их обычаев и постоянно подвергались опасности нападения с двух сторон.

Македоняне представляли собой совершенно самостоятельный народ. Благодаря новейшим исследованиям мы можем судить о происхождении как самих македонян, так и их языка. Видимо, они принадлежали к той же ветви индоевропейцев, что и греки, однако слишком рано отделились от нее. Это были своего рода деревенские родичи эллинов. Их язык принял или, вернее, сохранил такую окраску, что его нельзя считать эллинским диалектом. Скорее это был язык, лишь близко связанный с греческим (так же как связаны между собой, например, испанский и каталонский языки). Во всяком случае македоняне легко понимали и использовали греческий язык как в устной речи, так и при письме.

В еще большей степени македоняне отличались от греческих родичей своим духовным мироощущением и жизненным укладом. В Македонии жизнь как бы застыла в замкнутом пространстве, тогда как для Эллады, озаренной ярким блеском легендарного прошлого, были характерны кипучая деятельность, бьющая ключом жизнь городов, богатое творчество народа, вдохновляемое прекрасной природой.

Естественно, что эллины не признавали македонян своими родственниками, как, впрочем, и македоняне греков, особенно в те времена, когда благодаря Филиппу и Александру стали царить над миром.

Быт македонян (за исключением фессалийцев) также сильно отличался от эллинского. Хотя македоняне имели небольшое число крупных поселений, последние, по эллинским понятиям, не были полисами. В них обитали землевладельцы и крестьяне, которых было легко узнать по платью, войлочным шапкам, длинным волосам, грубой обуви и постолам [сандалиям]. Эти люди в отличие от деловых греков были неторопливы, ибо им не надо было спешить ни на народное собрание, ни на выборы, ни на какой-то там суд черепков. Политическая жизнь греков была абсолютно чужда македонянам. В Македонии не было ни политиков, ни вождей партий, ни ораторов, ни демагогов. У них не существовало гимнасиев и палестр [гимнастическая школа для обучения мальчиков]. Физические упражнения крестьянам и пастухам заменял повседневный труд. У знати же были другие занятия: охота, скачки, пиры и попойки.

Особое место занимала охота. В лесах на болотах водились кабаны, в горах — медведи. Особенно любили македоняне охоту с собаками. Но главное — пиры! Национальные блюда македонян — а они были гурманами — составляли их гордость. Трапеза обычно заканчивалась сладким печеньем. Медовым напиткам — балканскому пиву и мёду — македонская знать предпочитала неразбавленное вино, тем более что в их собственной стране и в соседней Фракии было достаточно винограда высших сортов. По старым обычаям во время пиров проходили состязания в пении. Пиры же устраивались по всякому поводу, но особо пышные — во время свадеб и похорон.

По своему характеру македоняне не отличались от своих балканских соседей, им тоже были присущи честолюбие и гордость, болезненная чувствительность, а иногда и враждебность по отношению к высокомерным чужеземцам, задиристость, скептическое отношение к другим семьям и родам, мстительность. Однако в отличие от греков у македонян во всех делах наравне с мужчинами участвовали женщины. Мать и жена вообще играли у них значительную роль; по своей властности, энергии и характеру женщина не уступала здесь мужчине.

Рассудочность македонян сочеталась с буйными страстями. Их боги также были, с одной стороны, блюстителями освященных обычаем порядков, а с другой — мрачными демонами. С особым, священным трепетом почитался здесь фракийско-балканский Дионис. При отправлении его культа женщины и мужчины Македонии безумствовали больше, чем все греки, месте взятые.

Страна, где жили эти люди, была разделена на отдельные области. Самые западные — Эордея, Элимиотида, Линкестида, Орестида, Тимфайя. Каждая область представляла собой обособленную долину или ущелье. На востоке — Элатея, Боттиея, Пиэрия, Альмопия, расположенные на прибрежной равнине, окруженной с трех сторон горами.

Дикие горные цепи западных областей были покрыты густыми дубовыми и сосновыми лесами, заросшими мхом, а по дну долин и ущелий текли кристально чистые реки, образуя кое-где озера, которые окружали сады и пашни. Особенно хороши были горные склоны, заросшие фруктовыми деревьями. Здесь и находились такие древние поселения, как Эги, Верея и Миеза.

Прибрежная же полоса выглядела совершенно иначе — уныло и однообразно. Прекрасные пахотные земли, зимние пастбища и выгоны для лошадей перемежались здесь с болотами и заросшими тростником озерами, богатыми рыбой, множеством непересыхающих рек, представляющих угрозу наводнения.

Таким образом, климат Македонии был более влажным, чем в соседней Элладе. В ноябре — обильные дожди, зимой в горах — глубокий снег, а летом — частые грозы и бурные ливни. Болота, озера и леса порождали туманы, которые и в наше время — одна из самых неприятных особенностей климата этих мест.

Природа и климат, а также географические факторы Македонии могут в известной степени объяснить нам упорство и трудолюбие македонян. Привлекательные и прелестные южные области Македонии не оказали смягчающего воздействия на их обитателей. Конечно, поэты и романтики появлялись и в Македонии, но вряд ли это заслуга окружающей природы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Общественно-политический строй древней Македонии

Новое сообщение ZHAN » 17 фев 2019, 17:44

Жителей всех областей Македонии объединяла общность языка, образа жизни и исторических судеб.

Среди областей главенствовала Эмафия, так как ее центр Эги благодаря удачному географическому положению держал в своих руках путь из горных областей в прибрежные. Здесь же находилась резиденция Аргеадов. Местные властители довольно быстро распространили свое господство на центральные и восточные области Македонии. Только князьки западных горных районов сумели отстоять свою независимость, лишь номинально признав верховную власть Аргеадов.

Правители города Эги именовали себя «царями Македонии», хотя в западных областях они владели только Линкестидой, Орестидой и Элимиотидой. Нередко происходили кровавые столкновения враждовавших между собой мелких князьков и царей Македонии. Гордые жители Линкестиды при малейшем признаке слабости Аргеадов начинали плести против них интриги или даже открывали военные действия. Поэтому Аргеадам приходилось вести сложную политическую игру. Они сталкивали между собой владык отдельных горных областей, оказывая некоторым из них свое покровительство и не позволяя, таким образом, князьям Линкестиды объединить западномакедонские области.

Положение на востоке страны было более благоприятным для Аргеадов. Они расширили свои владения, вытеснив пеонян с низовьев Аксия (Вардара) и присоединив области вплоть до реки Стримон. Им пришлось отказаться лишь от захвата Халкидского полуострова и части македонского побережья, так как выход к морю им преграждала цепь греческих городов.

Для того чтобы правильно понять причины, которые впоследствии привели Александра к разрыву с его родиной, необходимо проникнуть в самую суть социальных отношений и структуры македонского общества. При этом следует помнить, что речь идет лишь о районах, которые находились под властью Аргеадов непосредственно, а не в зависимости от них.

Внутри самой Македонии существовали три силы, которые вели борьбу между собой: царь, знать и свободные общинники. Царь стоял над знатью, а знать — над свободными, в то время как свободные в каком-то смысле стояли над царем. Получался замкнутый круг. Как же все это выглядело в действительности?

Аргеады, двигаясь от Эмафии, копьем и мечом покорили Центральную и Восточную Македонию, превратили их в царские земли и раздали своим соратникам и сторонникам. И хотя эти земли давались с правом наследования, македонские цари сохраняли над ними верховную власть. Маловероятно, чтобы цари брали с этих земель подати, но такие их требования, как военная служба в царском войске и поставка определенного числа конных воинов в зависимости от размеров полученного надела, выполнялись беспрекословно.

Таким образом, в Македонии наряду со знатным сословием гетайров существовала также и «кавалерия» этих гетайров, состоявшая не только из знати, но и из общинников. При этом содержание войска царю ничего не стоило. Гетайры содержали не только себя, по и своих всадников, не получая за это никакого вознаграждения. Именно в этом и заключалась их повинность, которую они были обязаны выполнять за полученные от царя земли. Долгое время конница представляла собой главную военную силу Македонского царства.

Тесные связи между царем, главным собственником всех земель, и гетайрами, владевшими ими, нашли выражение не только в несении военной службы, но и в личных взаимоотношениях. Цари, представители старой родовой знати, считались в своем замкнутом кругу primi inter pares [Первые среди равных]. Поэтому гетайры не только сопровождали царя в битвах, но были и его сотрапезниками на пиршествах. Как лица, приближенные к царскому двору, они составляли особый круг и имели постоянный доступ к царю. Если они появлялись при дворе, то их непременно приглашали к столу.

Эти двойные узы — боевые и застольные (кстати, значению последних исследователи до сих пор уделяли мало внимания) — в Македонии сохранялись очень долго. Даже Александр считал само собой разумеющимся, что он должен сражаться во главе конницы гетайров и пировать с ними. Несомненно, что гетайры и были товарищами царя в буквальном смысле слова, и составляли его непосредственное и постоянное окружение. Сюда входили его советники, соратники, другие придворные чины и телохранители. Некоторые из приближенных постоянно проживали в резиденции царя. Таким образом, среди гетайров кроме представителей сельской знати появилась прослойка придворной челяди.

Назначение новых гетайров сопровождалось по усмотрению царя пожалованием им земельных наделов. При этом даже чужеземцы, и прежде всего эллины, не только становились македонскими землевладельцами, но и получали доступ в круг македонской знати.

В отличие от пожалованных земель царские домены находились в непосредственном управлении царя. Наряду с этим (во всяком случае в Эмафии и тех областях, которые не были завоеваны) имелись еще поселения, жители которых были свободными, независимыми крестьянами.

Для ведения хозяйства как на царских, так и на дарованных землях требовалось большое число крестьян, пастухов и батраков. Поскольку все население пользовалось землей, «приобретенной копьем», оно зависело от царя. Однако на дарованных землях македоняне в первую очередь подчинялись их владельцам.

По-видимому, земледельцы и пастухи вели довольно сносную жизнь, поскольку их зависимость не выражалась в слишком высоких податях. Что касается права наследования, то оно оставалось в силе, равно как и свобода личности. Во всяком случае эти люди не считали уплату податей бесчестьем и чувствовали себя свободными. Вместе с независимыми крестьянами они образовывали класс, который принято называть свободными общинниками.

Хотя царь и гетайры практически жили за счет труда зависимых от них крестьян, классовые противоречия никогда не обострялись настолько, чтобы вылиться в открытую вражду. Кроме того, следует учесть, что привлечение крестьян к воинской службе в коннице создавало для них определенные выгоды, как хозяйственные, таки социальные: они образовывали как бы прослойку низшей знати.

У нас есть все основания считать свободными общинниками и рядовых воинов-пехотинцев, так как они имели право участвовать в войсковом собрании. Правда, у них не было специальной воинской подготовки, необходимого вооружения и организации и как военная сила стоили они немногого. Кроме того, требовались средства на их содержание, что не соответствовало той реальной пользе, которую они могли принести. Поэтому всю эту массу редко призывали на военную службу.

Значительную роль в македонском войске играло общевойсковое собрание. В нем принимали участие на равных правах как всадники, так и пехотинцы, т. е. и знать, и свободные общинники. И хотя к высказываниям знатных лиц старались прислушиваться, решающее значение имели здесь голоса более многочисленных простых людей. Поэтому для простого народа это войсковое собрание было своего рода палладиумом [опорой, защитой] права и свободы.

Вряд ли собрания решали вопросы мира и войны, однако в их компетенции было избрание нового царя и вынесение приговора, когда речь шла о серьезных преступлениях. В этих вопросах войсковое собрание стояло выше царя, так как оно представляло македонский народ, тот народ, который был сувереном при выборе царя и решал вопрос о жизни и смерти каждого члена общества.

Не следует, однако, думать, что войсковое собрание представляло собой одновременно и государственную власть (как это было, например, в греческих государствах). У македонян государство представлял царь со своими сановниками. Но в какой-то мере народ все же был выше их и осуществлял власть через войсковое собрание.

Вожди племен всеми силами содействовали сохранению этих древних обычаев. На примере соседей они не раз убеждались, чего стоят цари, опирающиеся исключительно на знать. Стремясь возвыситься над царями, ограничить их власть и, наконец, вообще упразднить ее, лишив свободных общинников их древних прав, они ставили своей целью создать новую аристократическую республику и пользоваться там безграничными правами.

Однако, хотя во время войны все зависело от гетайров, во внутренней политике решающее значение имели широкие народные массы. Это знали все — от царя до последнего бедняка. Поэтому народ старался держаться вместе, для того чтобы обезопасить себя от посягательств знати. Это стали понимать и гетайры, которые в конце концов оставили попытки расширить свои прерогативы. Таким образом, в стране сложилось равновесие политических сил.

Опираясь на верховную собственность, на земли, «приобретенные копьем», царская власть добилась того, что на основе четко зафиксированных правовых норм и отношений стала значительным фактором в политической жизни Македонии. Каждый чужеземец, получивший надел у царя, тем самым уже становился македонянином. В государстве не существовало, по-видимому, оседлого населения, которое не воспринималось бы как македонское. Таким образом, это своего рода «право на землю» автоматически предоставляло и право принадлежности к македонскому народу и государству.

Вот и все данные, которыми мы располагаем относительно социальной структуры Македонии Аргеадов. В западных горных областях, видимо, существовала сходная социальная структура. Там также процветала знать и, возможно, существовало войсковое собрание, отражавшее тесные взаимоотношения между простыми людьми и княжескими династиями. Разница состояла в том, что здесь верховная власть принадлежала местным владетельным князьям.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Царский дом Македонии

Новое сообщение ZHAN » 18 фев 2019, 09:03

Рассматривая сложные общественные отношения в Македонии, изложенные выше, нельзя не отметить как наиболее характерный признак весьма прочное положение царского дома. С македонской знатью он был связан крепкими земельными и военными узами. Не менее тесными, хотя и основанными на другом, были взаимоотношения царя с широкими массами народа. Царь охранял простых людей от посягательств знати на их права, особенно поддерживал их право участвовать в войсковом собрании.

В качестве третьей силы, на которую опирался царский дом, следует назвать территорию, «завоеванную копьем». Она являлась собственностью царского дома, но была отдана во владение македонянам. Возможно, поэтому эти земли и олицетворяли связи македонян со своим наделом. Таким образом, без всякого принуждения и подавления жизнь всех обитателей Македонии органически слилась в единое целое на основе древней всеобъемлющей патриархальной традиции.

Отсюда и совершенно естественное, не вызванное принуждением и не связанное особым церемониалом уважительное отношение к представителям царствующего дома. Каждый, кто обращался к царю, с почтением снимал перед ним шляпу или шлем. Просители после аудиенции в знак благодарности целовали царю руку. Правда, не каждого македонянина приглашали к царскому столу, но получить доступ к царю, видимо, было несложно. Таким образом, подданный, стоя перед своим владыкой, который не очень отличался от него одеждой и манерами, чувствовал себя свободным, уважаемым человеком.

Для упрочения царской власти особое значение должно было иметь упорядочение системы наследования, основанное на твердых законах. Права престолонаследования еще не существовало, и нового царя избирало войсковое собрание. По древнему неписаному обычаю, на престол возводили старшего сына умершего царя. Если он был еще мал, ему назначали опекуна из близких родственников, чаще всего брата умершего властителя. Конечно, по этому поводу бывали споры и всякие неурядицы; вот тут-то и проявляло свою власть войсковое собрание: оно могло, например, лишить малолетнего царя права наследования, если опекун проявил себя незаурядным государственным деятелем.

Для династии Аргеадов были характерны внутренние разногласия, но не между македонянами и царским домом. Конечно, иногда возникали сомнения, кому из членов царского дома отдать предпочтение. Но одно было ясно всегда: преемник должен быть Аргеадом. Если же кто-либо из представителей знати был оскорблен царем, он считал себя свободным от обязательств по отношению к Аргеадам. В этом случае знать стремилась осуществить свое балканское право кровной мести и требовать смерти обидчика. Чаще всего месть распространялась не на весь царский дом, а лишь на оскорбителя.

Доверие, которое македоняне питали к правящему дому, было не лишено оснований. Вряд ли можно было найти в те времена правителей более энергичных и одаренных.

Однако вдаваться в подробности деятельности предшественников Филиппа и Александра Великого мы не станем. Кто мог сравниться в дипломатии с Александром I и Пердиккой II, с блестящим организатором Архелаем или с энергичным и настойчивым Пердиккой III? Все эти цари были жестоки и беспощадны, но в то же время показали себя заботливыми правителями своего государства. Они боролись с Афинами и Спартой, с фракийцами и иллирийцами за независимое существование все более крепнущей и ширящей свою мощь Македонии. Даже самому последнему из подданных было ясно, что без Аргеадов страна не могла бы существовать.

Почему мы считаем необходимым так глубоко вдаваться в сущность древних общественных отношений в Македонии? :unknown:

Это сделано для того, чтобы стало понятно, на какие решительные действия пошел Александр Македонский, ибо все эти патриархальные обычаи, взаимоотношения и установления оставались в силе вплоть до его царствования. Он, как ураган, смел все эти родовые преграды, вышел далеко за их пределы, оторвался от родины и всех тех уз, которые его сковывали, и сделался владыкой мира. Поэтому неудивительно, что все самые болезненные конфликты, которыми было омрачено его правление, возникли именно из указанных противоречий. Несколько позже мы увидим, как Александр, будучи исключительно сильной личностью, покинул уютный, но слишком тесный для него мирок. Можно понять отчаяние македонян, когда они увидели, что царь вполне сознательно отвергает их любовь, преданность и верность. Именно поэтому завязался здесь тот трагический узел, в котором оказались затем Филота, Парменион и Клит и который сам Александр смог разрубить только с помощью меча.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Эллинизация Македонии

Новое сообщение ZHAN » 19 фев 2019, 09:04

Ознакомившись со спецификой патриархального македонского быта, можно представить себе, как трудно было сохранить здесь все исконно македонское, подвергаясь столь сильному влиянию эллинского духа. Разве не создались здесь условия, когда, казалось бы, соединились времена прадедов и правнуков? Происходя от одного корня с эллинами, их балканские собратья по своим взглядам, обычаям, нравам, общественным, политическим традициям и порядкам оставались вплоть до времени Александра на той ступени развития, которая уже давно была пройдена греками. Им казалось, что они, ничего не утратив из унаследованного от предков, заимствовали у соседей-эллинов их достижения как в области искусства и культуры, так и в практической жизни.

Будучи способными и любознательными, македоняне высоко ценили греческих мастеров, врачей, ремесленников, но сами при этом оставались простодушными крестьянами.

Аргеады, создавая Македонское государство и завязывая отношения с эллинами, оказались первыми, кто заложил основы этих взаимоотношений. Все это, правда, происходило в рамках древних традиций царствующего дома. Покровительствовать искусствам и наукам, предоставлять певцам и поэтам, мудрецам и искусным мастерам наилучшие условия для творчества с давних пор считалось одной из благороднейших задач царского дома. Правители соседней Фессалии придерживались тех же обычаев.

Так ли это все происходило в древности, мы утверждать не можем, однако весьма примечательно то, что македоняне с самого начала отказались от мысли создать свою собственную письменность.

Переняв греческую, они в качестве литературного языка переняли и язык соседей. Известно, что первый из наиболее энергичных македонских царей — Александр I носил прозвище Филэллин («друг эллинов»). Но он стремился к еще большему: хотел сам вместе со своей семьей стать эллином в полном смысле этого слова. Ему удалось этого достичь. Для истории Македонии началась новая эпоха. Александр I принял участие в Олимпийских играх, хотя вначале коллегия эллинодиков запретила ему участвовать в состязаниях. Однако благодаря аргосскому происхождению царя род его признали греческим, и посему он был допущен к состязаниям. Успехи Александра оказались на уровне достижений лучших эллинских спортсменов.

Аргеады, ссылаясь на созвучие имен, возводили свое происхождение к Аргусу, но это было исторической фикцией. Аналогичные подделки можно обнаружить во многих родословных. Впрочем, здесь нельзя говорить о сознательной фальсификации. Слишком сходны названия дома Аргеадов и одной из древнейших греческих областей — Аргоса. У эллинов было принято выводить из созвучия имен и названий происхождение того или иного рода. И в это искренне верили. Поэтому македонские цари действительно считали себя потомками древних выходцев из Аргоса, т. е. греками. Поскольку они сами являлись представителями правящего рода, то искали своих предков среди мифологических героев и возводили свой род к аргосским Темени-дам и тем самым к могучему Гераклу. Они верили в это сами, и не менее их в этом были убеждены все македоняне, гордившиеся своим благородным греческим царским домом.

Поверили легенде и греки, и даже Фукидид не высказал по этому поводу особых сомнений.

Свою любовь к эллинам Александр I проявил, участвуя в героической борьбе греков с персами, закончившейся победой Эллады. Часть добычи, отнятой у мидян, он пожертвовал в Дельфийское святилище, а как участник Олимпийских игр, воздвиг свою статую на берегу Алфея. Известно, что часть изгнанных из Микен граждан Александр принял в Македонии, предоставив им земли. Он слыл покровителем искусств, и сам Пиндар гостил у него.

Но наибольшее проявление филэллинства можно отметить полвека спустя, в связи с деятельностью царя Архелая. Его столицей уже были не Эги, а Пелла, расположенная в бухте, глубоко врезавшейся в прибрежную полосу. Архелай поручил известному греческому художнику Зевксису украсить свой дворец фресками, превратив его в одну из прославленных достопримечательностей Македонии. Он привлек в свой дворец самых известных греческих художников, скульпторов и поэтов. Пелла стала культурным центром, конкурирующим с Афинами. Не случайно последние годы жизни Еврипид провел в Пелле. Его творческий гений, последний раз вспыхнувший в «Вакханках», несомненно, был вдохновлен необузданным македонским духом.

К самым ярким проявлениям деятельности царя Архелая следует отнести учреждение им проводившегося в Дионе пышного празднества в честь Зевса. Сочетание атлетических и художественных состязаний во время этих празднеств должно было объединить в Дионе славу Олимпийских игр и афинских Великих Дионисий. Не исключено, что Еврипид написал своего «Архелая» специально для такого празднества в Дионе.

Среди последующих правителей Македонии особенно поклонялся греческой культуре и искусству Пердикка III. Здесь, как и во многом другом, он проявил, пожалуй, чрезмерную активность. Он попытался даже привлечь в Пеллу Платона, но философ, сделав не слишком удачный выбор среди своих учеников, послал туда Евфрая. Последний стал играть при дворе значительную роль, но не пользовался симпатией. Его поведение вызвало толки: мол, на царские пиры теперь приглашают только гетайров, знающих толк в философских материях и высшей математике.

Так проявлялось стремление Аргеадов к эллинизации населения вплоть до вступления на престол Филиппа. Прежде всего это касалось искусства, философии, некоторых практических областей: медицины, техники, военного дела и даже налоговой системы. Заимствования затрагивали в основном придворные круги и земельную аристократию, но едва ли доходили до широких масс народа. Речь шла лишь об облагораживании «благородных». За пределами этой верхушки мало кто умел писать и читать. Даже Евридика, мать царя Филиппа, только в старости постигла это искусство.

Глубоко чуждыми македонянам оставались сами основы греческого полиса с его гражданской жизнью. По-видимому, Аргеадов совершенно не интересовала эта сторона эллинской жизни. Пелла не стала греческим городом, и македоняне не имели никаких оснований для создания группировок олигархического и демократического толка. Даже учреждение новой фаланги — педзэтайров (гетайров-пехотинцев), — состоявшей из крестьян и пастухов, не привело к образованию подлинной «демократии». Такую реформу провели Аргеады, лишь когда получили для этого достаточную финансовую базу.

Фаланга имела двоякое назначение: для военных целей и для поддержки народными массами царской власти. Время, когда был введен этот новый тип пехоты, определяется по-разному, и уточнить его не представляется возможным. Был ли создателем фаланги Александр I, Архелай, или правивший в течение недолгого времени Александр II, или даже сам великий Филипп — неизвестно. Однако, поскольку до правления Филиппа для постоянного содержания этого нового типа войска цари не имели достаточных средств, фаланга не могла появиться до этого времени. Только Филипп, использовавший золото и серебро фракийских рудников, мог создать ту железную фалангу, которая превзошла все виды греческой военной организации.

Именно в этом следует искать ключ ко всей политике эллинизации, проводимой Аргеадами. Они взяли от греков все дары их муз, все, что было порождено их разумом и практицизмом, и оставили в стороне все те их достижения, которые могли пошатнуть традиционные устои Македонского государства. Поэтому македоняне особенно ценили тех эллинов, которым были чужды политические страсти. Они хотели, поднявшись над общим уровнем балканско-континентальной культуры, все же остаться по сути своей македонянами.

Огромное значение для македонян имело сближение с культурой Греции, проводившееся Аргеадами в высшей степени разумно, однако не меньшую роль играли политические столкновения между греками и македонянами на территории Балкан. Греческие города, расположенные по обеим сторонам Фермейского залива, закрывали от македонян побережье, поэтому Аргеады считали необходимым либо подчинить себе эти города, либо уничтожить. И когда основанный выходцами из Аттики Амфиполь закрыл македонянам доступ к фракийским рудникам, это вызвало резко враждебное отношение к грекам. Отныне Македония стала использовать все возможности, чтобы пошатнуть положение греков на севере. Борьба с эллинами действовала на Аргеадов как своего рода возбуждающее средство: она не давала македонянам впасть в спячку, являлась хорошей школой для проводимой ими политики, сущность которой составляли без конца заключаемые и вероломно нарушаемые договоры. В то же время эта борьба послужила стимулом к окончательному объединению Македонии и превращению ее в могущественную державу.

Однако древнюю Македонию ожидала еще одна опасность, которую никто не мог предвидеть. Она уже была близка, и в немалой степени ей содействовали гениальные Еврипидовы трагедии. Этой опасностью была свобода поведения, провозглашенная впервые греческими софистами, — автономия человеческой личности, оторванной от гражданских устоев. Такая свобода поведения глубоко противоречила всем македонским традиционным связям, сложившимся между царем, знатью и народом. Уже со времен Архелая внутри правящего дома усилились раздоры и интриги, которые часто приводили к критическим вспышкам, и патриархальные устои в верхних слоях македонского общества начали расшатываться. И разве не напоминала одну из женщин, рожденных фантазией Еврипида, Евридика, которая, посягнув на жизнь царственного супруга, не пожалела собственного сына, для того чтобы в союзе со своим любовником-свекром бесстыдно наслаждаться безграничной властью над Македонией? Неужели столь скоро дали всходы зерна, посеянные трагиком? Правда, подобное нарушение традиционных связей проявлялось лишь в кругах высшего общества, в то время как в низших слоях все еще оставалось по-старому. Мы увидим, что Филиппу удалось в последний раз поднять уважение к древнемакедонским традициям. Но разве его личная жизнь не была насыщена конфликтами, носившими чисто еврипидовский характер?

Все это предвосхищало в какой-то мере распад традиционных связей, которые уже полностью отсутствовали во времена Александра и диадохов. До этого времени перед Македонией не стояли проблемы, связанные с развивающимися общественно-политическими отношениями в стране. Македоняне сумели избежать внутренних раздоров, присущих Элладе. Свобода человеческой личности, хотя эта проблема мало интересовала македонян в целом, широко культивировалась в Пелле, где весьма усердно почитали поэзию Еврипида. Вскоре необузданный дух Еврипидовой свободы овладел обитателями царского дома и двора и, возбудив страсти и желания, вырвав их из патриархальной сени Македонии, увлек в неведомые дали.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Создатель балканского государства

Новое сообщение ZHAN » 20 фев 2019, 09:22

После смерти Архелая Македонию потрясали многочисленные внутренние неурядицы. Этим обстоятельством воспользовались иллирийцы, которые, создав государство на северо-западе Балканского полуострова, оказывали давление на горные районы Македонии и даже требовали от Аргеадов ежегодной дани. Пердикка III начал военные действия против иллирийцев, поставив на карту все, но проиграл. После ожесточенной битвы (359 г. до н. э.) македонские войска потерпели сокрушительное поражение. Четыре тысячи убитых легли на полях Линкестиды, и царь оказался одним из них.

Казалось, эта катастрофа принесет Македонии гибель. Победители, овладев горными областями, пытались захватить центр страны. В это же время с севера вторглись пеоны, а с востока Македонии угрожали фракийские племена. Македонским царем был провозглашен Аминта, не достигший еще шести лет. Всевозможные претенденты, поддерживаемые Афинами и другими врагами Македонии, пытались завладеть незавидным наследством Пердикки III. Тучи, сгущавшиеся над Аргеадами в течение нескольких столетий, наконец разразились грозой и волны варваров с востока, запада и севера вот-вот должны были захлестнуть страну.

Все эти бедствия пали на плечи юного Филиппа, который был назначен опекуном малолетнего царя, как единственный из Аргеадов, оставшийся в живых после смерти его брата Пердикки. Филипп, сын неукротимой Евридики, с детства опасался своей матери. Позднее, во времена великого стратега и военного реформатора Эпаминонда, он в качестве заложника попал в Фивы. Там он познакомился с Элладой столь основательно, как никто из македонян. Вплоть до гибели Пердикки Филипп был его сподвижником. Теперь он в свои 23 года стал регентом государства, стоявшего на краю гибели.

То, что произошло в действительности, можно отнести к самым удивительным событиям истории. Юноша, взяв в свои руки руль правления, сумел купить дружбу пеонов и фракийцев ценными дарами, а расположение Афин — дешевыми обещаниями. Филипп выиграл время для того, чтобы вновь собрать и вооружить войско. Прежде всего он призвал горных пастухов. До сих пор эти люди спускались с гор, лишь когда перегоняли скот на зимние пастбища. Филипп образовал из них войско, вооружил и вдохнул в них свою отвагу.
Изображение

С 10 000 пехотинцев и 600 всадниками он напал на Пеонию, выступил против иллирийцев и разбил их всех в жестоких сражениях.

Филипп выиграл больше, чем потерял Пердикка. Гордыня населения горных областей, расположенных на западе Македонии, была уже сломлена иллирийским кнутом. Поэтому Филипп предстал перед ними как освободитель от варварского ига. Благодаря этому он упразднил то особое положение, которым пользовались эти области, а местные правители отказались от власти и присоединились вместе со своими всадниками к македонской аристократии. Все реформы проводились Филиппом в столь обходительной и мягкой форме, что местные князья вскоре почувствовали себя опорой царской власти. Только одни македоняне негодовали.

Филипп сумел укрепить свое царство так прочно, как только могли мечтать его предшественники. Удача сопутствовала ему и в столкновениях с балканскими соседями. В течение последующих лет ему удалось расширить владения Македонского государства. Вмешавшись в дела Эпира, он сумел прийти там к власти. У иллирийцев он отнял долину Охридского озера. Ему подчинились пеоны и агриане. Затем он начал готовиться к войне с фракийцами, в ходе которой отобрал у них земли до реки Нест и присоединил их к Македонии. В результате последующих походов Филипп захватил власть над всей восточной частью полуострова вплоть до Хемуса (Балканские горы). Таким образом, Македония сделалась великой балканской державой, простершейся от Ионийского моря до Понта. Доходы от фракийских золотых рудников позволяли Филиппу содержать самую большую и боеспособную армию, когда-либо существовавшую в Европе.

Перед Аргеадами издавна стояла цель выйти из-под опеки греческих городов и сделаться хозяевами этой части побережья.
И здесь Филипп превзошел самые смелые замыслы своих предшественников.

Полоса эллинских городов, союзных с Афинами, все еще преграждала выход к побережью Эгейского моря. Как только Филипп стал регентом, он сразу же задумал подчинить себе эти города и освободить от афинского влияния. Проследить все ухищрения этого гениального «шахматиста» мировой истории не представляется возможным. Расскажем лишь вкратце о тех методах, которые применял этот блестящий знаток Греции: это и договоры, которые он не соблюдал, так же как и его партнеры; и обещания, данные Афинам, с помощью которых он выигрывал время; и та дьявольская хитрость, с которой он сумел оторвать греческие города от Афин и Афины от греческих городов. С удивительным мастерством привлекал он с помощью звонкой монеты на свою сторону полисы, сеял измену в рядах своих противников и рано или поздно затевал с ними войны. Благодаря перевесу в военной силе он покорил их всех, причем Афины даже не успели начать войну. Он разрушил такие центры, как Потидея, Мефона, Аполлония, Олинф, а возможно, и Стагиру. Остальные города, особенно важный для него Амфиполь, он включил в состав своего государства в качестве подвластной территории. Часть жителей этих полисов была переселена во внутренние области Балканского полуострова, во вновь основанные поселения. К 350 г. до н. э. все побережье оказалось в руках Македонии.

Беспримерные успехи Филиппа дают возможность понять, почему народ решил облечь регента в царский пурпур. Общевойсковое собрание лишило трона малолетнего Аминту и передало царскую власть в руки наиболее достойного. Это, по-видимому, произошло в 357 г. до н. э., еще до брака Филиппа с Олимпиадой и во всяком случае до появления на свет Александра в 356 г. до н. э. Филипп относился к своему подопечному очень лояльно: оказывал ему почести, а позже даже породнился, выдав за Аминту одну из своих дочерей.

Конечно, хотелось бы более подробно ознакомиться с государством Филиппа, но, к сожалению, сохранилось очень мало сведений о нем. Костяк государства, доставшегося Александру после смерти отца, мы можем представить себе, отбросив то, что, как нам известно, было добавлено и усовершенствовано Александром.

Как уже говорилось выше, территория Македонии расширилась в западном направлении (за счет Эпира и Иллирии) ненамного, но зато в восточном она распространилась до Песта и побережья Эгейского моря. Западная часть государства по-прежнему делилась на отдельные области, с той только разницей, что они уже не имели автономии. Тем не менее пехота горных областей, служившая в царском войске, распределялась по этим областям и подчинялась местной знати. В Нижней Македонии существовало деление на более мелкие районы.

Остальные области, покоренные Филиппом, нельзя было считать собственно македонскими. Их население должно было нести военную службу, платить подати и предоставлять заложников. Ополчение их не принадлежало непосредственно македонскому войску и поэтому не имело права участвовать в общевойсковом собрании македонской армии. Пеоны и агриане оставались в подчинении своих племенных вождей. Что касается Фракии, то Филипп заменил ее вассальный режим провинциальным управлением под руководством назначаемого им македонского стратега. Номинальную независимость сохранил и Эпир. Фактически же благодаря близкому родству с царским домом молосцев Эпиром управлял сам Филипп.

Фессалийские области были объединены с Македонией личной унией. Фессалия единственная в Греции сохраняла архаические черты сельского быта и по своей политической структуре стояла ближе всего к македонянам. Филипп, призванный ее знатью для оказания помощи, был избран пожизненным «тагом» Фессалийского союза.

Вот и все, что мы знаем о государстве, созданном Филиппом на Балканах. Изучая его, следует, однако, особо выделить проблему гегемонии в Коринфском союзе (речь о ней пойдет в следующем разделе). Царство Филиппа было первым крупным государственным образованием в Европе и из-за обширности занимаемой территории выглядело совсем непохожим на эллинские государства. Войдя в историю как государство негреческое, обладающее большой территорией, Македония и в дальнейшем сохраняла это свое отличие. Однако без заимствования технических и военных достижений греков и их усовершенствования Аргеады не смогли бы достигнуть таких успехов как во внутриполитическом, так и в военном отношении. Правда, стремление выйти за пределы своего мира было свойственно и городам Греции. Македоняне, как истые земледельцы, расценивали успешность политики с точки зрения захвата большего земельного пространства; они стремились прежде всего к покорению больших территорий, подобно тому как это позднее делали римляне.

Для создания своей державы Филиппу нужны были люди, которые несли бы с собой культуру и цивилизацию и тем самым привлекли бы к нему население, оправдывая его завоевания. Таких людей Македония дать не могла. Письменностью, литературным языком, цивилизацией и всей своей культурой она была обязана эллинам, а также своим балканским соседям, которые, как, например, Эпир и Фракия, давно уже начали впитывать элементы эллинизации.

Для упрочения своего культурного и политического господства на захваченных территориях Филиппу пришлось создать целый ряд укрепленных пунктов. Помимо своего основного назначения они служили посредниками в распространении эллинского политического влияния. Хотя эти крепости, по существу, явились арсеналами македонского царя и были лишены какой-либо автономии, присущей греческим городам, они стали очагами греческого образа жизни. В действительности это был тот же самый тип города, который все более прививался в самой Македонии наряду с балканским типом сельских поселений. Своей архитектурой они напоминали греческие города, однако в политическом отношении отличались от них: они не были полисами, там не возникало политических проблем и не было государственного устройства — они не получили его, даже когда приобрели частичную автономию. Это был скорее прототип более позднего эллинистического города, входящего в состав монархии, который распространился из Македонии и стал характерным для империи Александра и для государств диадохов.

Уже здесь мы видим, как завязывается нить, которая ведет к Александру и эллинистической империи. Так, уже во Фракии возникло право наследования царю и провинциальное управление. Первые царские города, возникшие в результате объединения поселений, превратились в военные, торговые и культурные центры. Стихийно пробивают себе путь общегреческие язык и культура. Однако до Александра это явление не имело космополитической направленности и не было проявлением произвола великой личности. Оно было порождено самой Македонией, ограниченной пределами Балкан, и, кроме того, освещено блеском эллинской культуры. Таким образом, македоняне воспринимали устремления Филиппа как свои собственные. При Филиппе невозможны были ни процесс Филоты, ни мятеж в Описе. Оставаясь в пределах Балкан, Филипп не порывал связей с теми ценностями, которые чтили македоняне.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Борьба за гегемонию в Элладе

Новое сообщение ZHAN » 21 фев 2019, 11:48

В предыдущем посте была рассмотрена деятельность Филиппа на Балканах, которой он, как македонянин, придавал большое значение. Однако, считая себя Гераклидом [потомком мифического Геракла], т. е. эллином, царь полагал, что ему предстоит еще более великая миссия в Элладе.

Пока шла речь о родных землях и о побережье, Филипп вел себя по отношению к грекам как поборник македонских интересов и осуществлял свою завоевательную политику с изрядной жестокостью. Мысль о покорении эллинов, обитавших на материке, и включении их в состав Македонского государства была чужда Филиппу. Он лишь стремился объединить их и руководить греками для их же блага как самый эллинизированный из эллинов. Для Аргеада такое стремление было новым и необычным. Его предшественник, Александр I Филэллин, подтверждал свои права эллина участием в Олимпийских играх, Филипп же хотел сделать это, достигнув гегемонии над Элладой, т. е. добиться того же, чего до него добивались Перикл и Лисандр.
Изображение

Для Филиппа, царя Македонии, это не означало отклонения от намеченного им плана, и, поскольку Македония заимствовала все достижения греческой культуры, подобное намерение как бы органически вытекало из предыдущей истории, более того, представлялось миссией Македонии.

За несколько десятилетий до Филиппа сама идея достичь таких высот выглядела бы абсурдной. Но для Филиппа это не было утопией. Все его начинания были вызваны исторической необходимостью, которая сложилась не столько в македонской, сколько в греческой действительности.
Что же произошло в Элладе? Что могло способствовать столь серьезным переменам? :unknown:

В течение ряда столетий Греция представляла собой арену борьбы мощных, рвущихся наружу сил. Но с недавних пор она стала подобна вакууму, и по сравнению с ней Македония жила исключительно напряженной жизнью. Со времени утраты Мессении Спарта оказалась обессиленной, а Афины, отдавшие Ионию персам, — слишком слабыми для того, чтобы поддержать финансами свои претензии на гегемонию в Элладе. Фивы же утратили всякое значение после гибели Эпаминонда. Таким образом, государства, до этого времени претендовавшие на гегемонию, не только были истощены, но и, что еще серьезнее, старая идея полиса, на основе которой они поднялись и расцвели, утратила свою жизненную силу.

Центр исторической активности все более перемещался из зоны городов-государств на север, в земледельческие области Фокиды и Фессалии, где власть носила совершенно иной характер.

С одной стороны, здесь правили безжалостные и властолюбивые личности вроде Ясона, жестокого властителя Фереса, подчинившего своим личным интересам страну и вмешивавшегося самым решительным образом в судьбы Эллады. С другой — ей грозила еще более серьезная опасность — выступления наемников. Вследствие бесконечных раздоров между олигархами и демократами десятки тысяч греческих граждан были лишены родины. Кроме того, избыточное население Аркадских гор, крестьяне и пастухи, спустилось в долины; эта достаточно большая группа людей без определенных занятий надеялась получить средства к существованию на военном поприще. В качестве профессиональных: гоплитов они получили хорошую подготовку и во много раз превосходили гражданские ополчения. Эти искатели счастья готовы были наняться к кому угодно, лишь бы им больше платили: к самой ли Греции, к персидским сатрапам, к «царю царей», к египетским правителям или же к тем, кто замышлял отложиться от Ахеменидов. Ни одна война не обходилась без наемников, которые своей численностью, воинской доблестью и необузданным нравом угрожали всему греко-персидскому миру.

Вскоре после вступления Филиппа на престол произошло объединение двух сил: в Фокиде инициативные и алчные Филомел и Ономарх возглавили продажных и жадных наемников. Не только греков, но и Филиппа страшило передвижение войск в северные районы Греции, находившиеся в близком соседстве с его владениями. Ему не нравилось, что командиры наемных войск, действия которых предугадать было невозможно, сосредоточили в своих руках всю власть. Поэтому, исходя из интересов самой Македонии, чтобы предотвратить возможные осложнения, Филипп должен был превентивно вмешаться в происходящие события. Но по своей сути это вмешательство вскоре вышло за пределы местного конфликта, и, как мы увидим, Филипп имел далеко идущие планы.

Впрочем, несмотря на разложение полисного строя, пока еще не могло быть и речи о полном превосходстве македонских владык над греками. Лишь Филипп показал, на что способен в определенных обстоятельствах выдающийся государственный деятель. Пускай Македония и была подобна крестьянскому оружию, но оно находилось в руках одного из самых искусных и блестящих фехтовальщиков того времени. Только Филиппу удалось разбудить потенциальные силы, таившиеся в македонянах, главными чертами которых были здравомыслие, практицизм и трудолюбие. Македоняне не знали экспансивных политических деятелей, а также слишком экзальтированных или чересчур флегматичных городских жителей. Страна была населена спокойными людьми крестьянско-пастушеского склада. Они ставили перед собой исключительно конкретные задачи и умели извлекать пользу из технических новшеств. И если эллины изобрели массу практических предметов, македоняне, заимствуя их, превзошли своих учителей. Филипп, сам величайший практик по натуре, всячески поощрял их в этом.

Так, уже в области военного искусства проявилось огромное превосходство македонян над греками, которое было достигнуто не только благодаря способностям македонян к ведению войны. Эллины подняли военную технику на такой высокий уровень, что сами уже не были в состоянии оплачивать связанные с нею расходы. Филипп же превзошел самого Эпаминонда как реформатор, стратег и тактик: он привлек к себе сицилийцев, известных своими военными изобретениями, и с их помощью создал сильную артиллерию с дальнобойными орудиями и осадными машинами, каких еще не знали в Эгеиде. В отличие от греков он имел возможность финансировать создание этой техники.

Таким образом, военное превосходство строилось на прочной финансовой базе. И дело не в том, что фракийские рудники попали во владение Филиппа, а просто он сумел их рационально использовать и вообще хорошо понимал необходимость увеличения доходов государства. Так Македония сделалась одной из самых мощных в финансовом отношении держав Эгеиды. Это привело к новому соотношению сил в мире и сделало возможным, во-первых, создание технически превосходно оснащенного войска и, во-вторых, проведение политики с позиций «звонкой монеты».

Возвышение Македонии как в финансовом, так и в техническом отношении могло произойти быстро еще и из-за исключительной нерешительности и медлительности правителей эллинских городов.

Эллада оказалась намного слабее не только в военных и государственных вопросах, но и (а это не менее важно) уступала Македонии в моральном отношении. Как известно, истинная этика основывается на уважении прав другой стороны. Однако кем были Афины для своих союзников? Разве у союзников не отбиралось последовательно одно право за другим? Разве их не отягощали все новыми и новыми поборами? А Лисандр, разве он лучше поступил со своими декархиями [коллегия правителей (десять аристократов и спартанский наместник), поставленные спартанцами во главе малоазийских городов в конце Пелопонесской войны]? Не говоря уже о Фивах, которые всегда думали только о собственных интересах. Неизменно действовал один лишь непреложный закон корыстолюбия и тот эгоизм, который всегда компрометировал себя. Повсеместно мы видим и у других греческих городов ту же органическую неспособность уважать права соседей. Отсюда и результат: разложение и распад всех объединений, раздробленность и взаимное недоверие греков по отношению друг к другу. Отсюда же проистекают отсутствие национального единства и взаимная вражда. Этот всеобъемлющий эгоизм полиса неизбежно должен был погубить нацию, а вместе с ней и отдельные государства.

Поскольку греческие государства не в силах были подняться над своими бедами, то, казалось, существовал лишь один путь к спасению — достичь объединения народа вокруг какого-нибудь «великого избавителя». Еще Ксенофонт в своей «Киропедии» предугадал необходимость появления подобной личности. Однако совершенно четко и ясно это сформулировал только Исократ. Он сказал, что великая личность должна поднять мир городов-государств над мелкими раздорами и взаимным недоверием и объединить их панэллинской идеей.

Подобные рекомендации напрашивались сами собой. Разве Филипп не обладал всеми данными, которые предопределили ему роль рулевого — спасителя потерпевшего крушение корабля? Разве в нем не воплощалась огромная реальная власть в сочетании с ярко выраженным уважением к традиции? Разве, будучи македонянином, он не испытывал чувства признательности к эллинам за их культурную миссию? Разве не был он сам эллином, ведя свой род от Гераклидов, и не считал себя обязанным оказать помощь собратьям? Таким образом, Филипп не мог не прийти к мысли о необходимости создания такой формы правления, которая не была бы орудием угнетения подопечных государств, а сохранила бы им полную автономию, освободив, однако, от язвы партикуляризма.

Только Филипп мог выдвинуть столь величественную и грандиозную программу. Его государство располагало достаточным числом подданных, доходами и другими средствами. Он не нуждался в экономической эксплуатации эллинских городов. Македонское государство было достаточно богато. Для полного блеска в короне Филиппа недоставало лишь одного «драгоценного камня» — благородной и благотворной красоты греческой культуры.

В своем письме Филиппу в 346 г. до н. э. Исократ выразил надежду, что македонскому властителю удастся склонить эллинов к объединению. В действительности же осуществление ее потребовало бы принуждения, без которого не обходится ни один процесс, связанный с объединением, так как приходится преодолевать сопротивление народов, отстаивающих свою самостоятельность.

Можно ли было ожидать от полиса, что он добровольно откажется от своей высокой миссии решать судьбы Эллады согласно собственному мировоззрению?

Правда, Филипп старался, достигнув главенствующего положения, и в своей панэллинской практике уважать права и достоинство полисов, всячески щадя их престиж и независимость. Однако противники Филиппа, сохраняя партикуляризм, в свою очередь, склонялись к идее панэллинизма. Как известно, Демосфен, замечательный оратор и политический деятель, наиболее ярко выражал антимакедонские тенденции эллинского полиса. Он воплотил в себе всю гордыню эллина, проповедовал устарелый, закосневший, но еще достаточно впечатляющий символ эллинской веры. Единственной гарантией свободы Демосфен считал полис. Филипп же нес с собой деспотию и тиранию, но никак не гегемонию. Для Демосфена Филипп не был ни эллином, ни Гераклидом, а просто самым сильным из варваров. Однако он стоял на довольно зыбкой почве, особенно когда гордые Афины предпочли искать защиты от северных варваров, опираясь на союз с исконным врагом эллинов — еще более «варварскими» персами.

И все же Демосфену удалось не только посеять недоверие к Филиппу, но и создать сильный антимакедонский блок, разрушить который мирным путем было невозможно. Оставался лишь один путь — война. Таким образом, судьба эллинского мира была решена насильственно в кровавой битве при Херонее в 338 г. до н. э.

Одержав победу и став властителем всей Эллады, Филипп не стремился сразу же воспользоваться лаврами победителя. Он отказался даже от преследования разбитого противника. Хотя с Фивами Филипп обошелся достаточно сурово, к Афинам и всей остальной Элладе он отнесся довольно доброжелательно, словно хотел одержать еще одну победу — уже над сердцами озлобленных эллинов. То, что впоследствии Александр предлагал персам, Филипп предложил грекам: пусть впредь не будет ни победителей, ни побежденных. Филипп не намеревался насильственно объединить в единое государство два народа, в его расчеты не входило расширение границ державы, которое было в равной мере нежелательным ни для самих македонян, ни для эллинов.

Скорое всего он стремился объединить эллинские полисы и возглавить их.

Мы не станем здесь останавливаться на деталях и нерешенных проблемах. Нам достаточно установить важнейшие особенности нововведений Филиппа. Греческие города по предложению Филиппа заключили между собой вечный мир. Этот мир давал каждому из них автономию, исключал любую войну между полисами в будущем и гарантировал от насильственных политических переворотов, независимо от того, будет власть демократической или олигархической. Для соблюдения договора был создан совет — синедрион, созывавшийся в Коринфе регулярно, а также, если возникала необходимость, и на внеочередные заседания. В синедрион входили представители городов-государств и областей. Как автономный представительный орган эллинских полисов, синедрион имел право судить нарушителей мирного договора и обсуждать все панэллинские дела. Для проведения в жизнь военных решений, принятых синедрионом, участники его заключили симмахию (нечто вроде военного соглашения) и избрали «навечно» гегемоном македонского царя, который стал главнокомандующим объединенных союзных контингентов. Он имел право собирать и в каждом случае определять размеры ополчения, а также вносить различные проекты и назначать внеочередные заседания синедриона [Филипп был не "гегемоном Эллады" как ошибочно сообщают Диодор и Арриан, а "гегемоном эллинов", что давало ему право только на командование союзными контингентами].

Известна еще только одна такая идея государственного устройства, где также гениально объединялись, казалось, совершенно несовместимые принципы. Это принципат Августа. Подобно тому как в установлениях Августа сосуществовали республиканские и монархические принципы, так и здесь были объединены партикулярная автономия, национальная самостоятельность и гегемония. Если подходить с формальных позиций, надо признать, что не только автономия полиса, но и национальная независимость выглядели почти неограниченными, ибо Филипп, не являясь членом Союза, не имел в нем права голоса. Хотя царь и мог созывать синедрион в экстренных случаях, внося свои предложения, Филипп в Союзе представлял лишь исполнительную власть. Однако и этой властью Филипп обладал не как представитель Македонии.

Несмотря на то, что власть реально принадлежала македонскому царскому дому и была наследственной, греки считали, что ими правит не Филипп — македонский царь, а Аргеад, ведущий свой род от Геракла.

По-видимому, не существовало никаких союзнических обязательств, непосредственно связывавших Македонское государство с эллинскими полисами. Оба народа объединяла лишь персональная уния между союзом греческих городов и Аргеадами. Только в плане этих личных взаимоотношений союзные города обязывались соблюдать «греческий мир» и не совершать никаких «враждебных акций», т. е. не поддерживать лжепретендентов на македонский престол.

Так выглядел этот Союз с точки зрения правовых норм. Как же обстояло дело в действительности?

Союз и синедрион были беспомощны, не имея исполнительной власти. Эта власть навечно принадлежала македонскому царю. Правда, он ничего не предпринимал без решения синедриона, но и тот без Филиппа тоже ничего не мог сделать. Это был брак без права развода. Элладу обрекли на вечный мир, вечную самостоятельность, вечное безвластие. Только македонский царь распоряжался ее судьбой. И Филипп всегда мог рассчитывать в синедрионе на твердое большинство, поддерживающее его планы, так как множество мелких государств и горных племен находились в зависимости от Македонии. Теперь против воли царя в Элладе уже не могли начаться какие-либо военные действия или произойти столь обожаемые греками мятежи и перевороты.

Таково было устройство Коринфского союза, названного так по месту заседаний синедриона. В Союз вошли все греческие государства, кроме Спарты. Она одна воздержалась как от войны с Филиппом, так и от участия в Союзе. Македонский правитель, проявив мудрую терпимость, не возражал против изоляционистской политики Спарты.

Сравнивая руководство Филиппа и хищническую политику афинян в первом Афинском морском союзе, становится ясно, насколько умереннее и великодушнее выглядели все постановления синедриона. В Коринфском союзе не взимались подати, синедрион не вмешивался во внутренние дела, отдельные государства не принуждались к проведению внешней политики, противоречащей их желаниям, в союзные города не вводились чужие гарнизоны. Во всяком случае введение македонских войск на греческую территорию не предусматривалось параграфами соглашения, хотя в действительности такие случаи (в Фивах, Акрокоринфе, Халкиде, Амбракии) все-таки наблюдались. Однако, учитывая неустойчивость положения, вряд ли можно было избежать этих вторжений.

Как бы то ни было, новый Союз предоставил эллинам безопасность, мир и благосостояние. Партикуляризм был преодолен не созданием единого государства, но скреплением отдельных полисов панэллинской рамкой. Что же касается греков, то они, войдя в Союз, не только лишились возможности ведения агрессивной внешней и внутренней политики и проявления характерного для них шовинизма, но и дальнейшего самостоятельного политического развитая. Правда, это развитие давно уже лишь сохраняло видимость. Но теперь вдруг все должно было остановиться. Хотя жизнь в новом Союзе казалась спокойной, но ничто так не угнетало греков, как необходимость постоянно действовать разумно. Сперва они сами создали культ разума и рационализма, а теперь хоть и старались, но не могли избавиться от своего собственного мировоззрения.

Греки по своим убеждениям делились на два лагеря. Одни выступали под лозунгом панэллинизма за Филиппа и Коринфский союз. Их можно назвать приверженцами разумного начала. В Филиппе они видели благодетеля и носителя панэллинской миссии. Некоторые города даже удостоили его божеских почестей. Их противники затаили злобу, но молчали. Они тоже считали себя носителями панэллинской идеи, но эта идея была направлена прежде всего против македонян. Они рассчитывали на помощь Персии. Их убеждения основывались скорее на вере, чем на разуме. Они смотрели не вперед, а назад, надеялись на силы, которые давно исчезли. Но вера их была искренней. Согласно ей они и определяли свои поступки как в любви, так и в ненависти. Трудность, стоявшая перед Филиппом, в том и заключалась, что с этим противником невозможно было бороться в открытую.

Филипп с самого начала видел это разделение среди эллинов, но оно его не смущало. Его цель — удовлетворить оба народа: Македония благодаря личной унии стала наконец частью греческого мира, не утратив при этом своей самобытности; перед Элладой же надо было поставить новые заманчивые задачи. Чтобы как можно скорее укрепить гегемонию и всех привлечь на свою сторону, Филипп сделал шаг по пути, указанному Исократом. Он решил поставить перед Коринфским союзом, порожденным рационалистическими соображениями, идеальную и романтическую цель: начать войну во имя отмщения за обиды, нанесенные грекам их старинными кровными врагами — персами.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

План персидской войны

Новое сообщение ZHAN » 22 фев 2019, 10:05

В свое время греки сообща отбились от нападения Ксеркса. Победы при Саламине и Платеях считались не менее значительными, чем подвиги Ахилла и Геракла. Однако позднее, когда персидское золото повлияло на жизнь греков, когда рухнуло господство Афин и Спарты, когда греческие полисы все больше клонились к упадку, греческий мир возродил из прошлого идею новой спасительной войны против азиатских «варваров». Эта война должна была еще раз объединить эллинов и возродить те же силы, которые когда-то повергли гордую Трою и даже Ксеркса. Мысль о войне, высказанная совершенно в панэллинском духе Горгием, вдохновила Агесилая, который в 396 г. до н. э., подобно Агамемнону, намеревался начать из Авлиды свой поход против персов. К этому же сводилось обращение Исократа к Филиппу и к грекам.

Национальное возрождение и македонскую гегемонию можно было бы совместить с самостоятельностью отдельных полисов, если бы объединяющая их великая идея новой войны против персов подняла их на совместные действия. Перед Исократом вырисовывались картины грандиозного похода и блестящей победы. Разве в завоевании новых земель не заинтересованы все эти наемники и изгнанники? Разве не следовало ради этого завоевать не только Малую Азию, но и всю Персидскую империю? Последнее, конечно, было столь дерзким замыслом, что даже Аристотель призывал проявлять осторожность в этом вопросе. Несомненно, высказывания Исократа обсуждались не только в Элладе, но и в Македонии.

Когда Филипп одержал победу при Херонее и стал гегемоном всей Эллады, на первый план выдвинулось (с точки зрения македонян) укрепление наспех сколоченной Балканской империи. Войну с Персией следовало отодвинуть в интересах империи на более поздний срок, прежде всего в целях безопасности Фракии, проливов и всего Эгейского бассейна. Если Филипп сразу, без учета положения на Балканах, принял идею Исократа о войне с персами, то это было сделано в первую очередь в общегреческих интересах.

Как уже говорилось, Филипп прекрасно понимал всю опасность панэллинской оппозиции, которая пока никак себя не проявляла, но возлагала большие надежды на помощь усилившейся и крепнувшей Персии. Лишь организация широко задуманного панэллинского похода против великой азиатской державы могла предотвратить вспышку недовольства в Элладе. Поход и тем более победа могли оживить эллинский союз и гегемонию Македонии, оправдав эллинско-македонский симбиоз. Одновременно он мог бы разрешить мучительную социальную проблему: лишние в своей стране люди и изгнанники не становились бы наемниками персов и, таким образом, не укрепляли исконного врага. Для них завоевали бы землю, построили города в Малой Азии, где они могли вести обеспеченную жизнь. Это было немаловажным обстоятельством, так как после запрещения социальных переворотов в полисах у изгнанных греческих граждан не оставалось никакой надежды вернуться в родной город. Таким образом, речь шла о войне не столько в интересах Македонии, сколько — и даже в большей степени — в интересах греков.

Предложение Филиппа о военном союзе с греками сразу же привело к распространению слухов о возможной войне против Персии. После учреждения синедриона Филипп сам внес такое предложение и мотивировал необходимость вступления в войну. Причиной войны не следует считать военный конфликт Македонии с Персией, в который она была вовлечена со времени боев за Перинф. Ведь между панэллинским союзом и Македонской державой, невзирая на личную унию, не был заключен договор о симмахии. Объяснять причину похода только тривиальными захватническими намерениями также нельзя. Успеху похода должны были способствовать религиозные мотивы: возмездие за разрушение святилищ богов, совершенное персами в 480 г. до н. э. Это подходило Филиппу, разыгрывавшему роль блюстителя священных прав, которую он играл еще в Фокидскую войну. Таким образом, религиозные мотивы были созвучны идее Персидской войны. Ведь еще в те времена македоняне шли вместе с греками против персов. Македоняне поклонялись тем же богам, что и греки, и, таким образом, повод для войны даже сближал два народа. В этом, как нам кажется, заключалась психологическая тонкость мотивировки похода, предложенной Филиппом.

Как и следовало ожидать, Коринфский союз согласился с Филиппом и вынес решение об объявлении войны. Более того, он назначил гегемона Филиппа стратегом-автократором [единоличным правителем] этого похода, т. е. ему вручили полномочия, далеко выходящие за рамки чисто военного руководства, и предоставили свободу судебных и внешнеполитических решений, которые в иных обстоятельствах находились в ведении синедриона. Это, впрочем, и не могло быть иначе, ибо Филипп как царь македонян и так принимал самостоятельные решения. Таким образом, устранялось ложное положение, при котором Филипп как царь обладал неограниченной властью, а как гегемон должен был согласовывать свои решения с синедрионом. В конечном счете греки развязали руки полководцу, считая, что дело идет не о внутригреческих делах, а о покорении чужой державы.

Для Филиппа была характерна быстрота действий. Он не медлил, нападая на греков, и так же стремительно выступил против персов. Македоняне (не говоря уже о греческом ополчении) не были еще вооружены, а Филипп весной 336 г. до н. э. уже перебросил авангард из 10000 воинов под командованием Аттала и верного Пармениона через Геллеспонт, чтобы начать захват ионийских берегов.

Македонский царь давно втайне завербовал себе здесь союзников и друзей, например Гермия, который, правда, к тому времени уже успел пасть жертвой мести персов. Стремительность Филиппа была вызвана, естественно, не желанием поддержать своих тайных сторонников, а стремлением укрепить дух колеблющихся греков. Теперь они считали предателем того, кто преклонялся перед персами. Филипп знал, что после первых же побед греки будут считать его поход своим собственным.

В 337 г. до н. э. был заключен союз и объявлена война. Год спустя Парменион начал наступление. Но сам Филипп не успел отправиться в поход во главе объединенного войска эллинов и македонян: его поразил кинжал мстителя. Таким образом, царю не удалось осуществить свои планы. И все же наша оценка его исторической роли определяется в основном целями этой войны. Поэтому, невзирая на многочисленные трудности, постараемся выяснить намерения и замыслы Филиппа, связанные с войной против персов.

Непосредственной целью войны следует считать освобождение западноанатолийских прибрежных городов. В геополитическом отношении это означало включение их в границы Эгейского бассейна. Вековой опыт учил, что закрепление на прибрежной полосе требовало овладения плацдармом на материке, т. е., для того чтобы освободить Ионию, необходимо было завоевать Малую Азию вплоть до Тавра. Это не только соответствовало программе-минимум Исократа[20], но и должно было прийти в голову Филиппу по ряду других соображений. Ведь Малая Азия по своему географическому положению была необходимым дополнением к Балканам и Эгеиде: она вполне подходила для размещения избыточного населения Греции и Македонии. Таким образом можно было решить социальные проблемы перенаселенности и устройства изгнанников. Малая Азия благодаря своим размерам могла быть полностью эллинизирована.

Если план Филиппа завоевания Анатолийского полуострова не подлежит сомнению, то вопрос о захвате Сирии и Египта следует считать открытым. Однако можно предположить, что эти страны могли стать легкой добычей Филиппа или кого-либо из его наследников, так как они сами по себе склонны были искать культурного сближения с Западом и развивались в том же направлении.

Важнее всего, впрочем, то, что Филипп в своих замыслах никогда не выходил за пределы Средиземноморского ареала и планы захвата всей Персидской державы ему были чужды. Подобная цель была непосильна для греко-македонского союза хотя бы потому, что центр новой империи сместился бы на восток, далеко от Македонии. Это ни в коей мере не пошло бы на пользу ее жителям, а скорее повредило бы им. Филипп на протяжении всего правления был представителем не только македонян, но и подчинившихся ему эллинов. Проявляя всегда умеренность и сдержанность, он вряд ли когда-нибудь отходил от своих принципов. Именно по этой причине Парменион и его друзья утверждали, что Филипп не простирал своих планов дальше Тавра или Евфрата.

Поэтому Филипп, вдохновитель Персидской войны, остается для нас такой же творческой личностью, каким он нам представляется как основатель Балканской державы и греческий гегемон, создатель основ македонско-эллинской общности.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Филипп как тип властителя

Новое сообщение ZHAN » 23 фев 2019, 11:02

Отец и сын редко бывают одинаково одаренными. Однако Филипп и Александр и как правители, и как полководцы оказались в одинаковой степени на высоте. И тем не менее Александр во многом не походил на своего отца. Способности Александра проявились совершенно иначе, и его стремления были другими. Между отцом и сыном лежала глубокая пропасть. Выяснить сущность их различий — задача весьма заманчивая.
Изображение

Аргеады — племенные цари и полководцы — были тесно связаны корнями с патриархальными обычаями. Филипп сохранял верность обычаям предков и, как бы высоко ни подняла его судьба, никогда не порывал унаследованных от предков связей. Все, к чему он стремился, не выходило за рамки традиционных понятий. Так же обстояло дело и с гегемонией над эллинами, которой добивались еще Александр I и Архелай.

Таким образом, Филипп оставался выразителем народных устремлений, что нашло свое выражение в объединении сил македонян и эллинов. Поэтому мы можем рассматривать его как слугу македонско-эллинского симбиоза, начало которому было положено много столетий назад. То, чего достиг Филипп, неизбежно должно было свершиться, и те проблемы, которые он решал, встали перед македонянами одновременно с его вступлением на престол. В силу этого Филипп никоим образом не опережал хода времени; он был жнецом уже давно созревшей жатвы. Вот почему македонский царь не выходил за рамки традиции, а его этика и логика соответствовали требованиям и возможностям его времени. Величие Филиппа заключалось в том, что он никогда не стремился обогнать свое время, не вел азартной игры с невозможным и не ставил перед собой неразрешимых задач.

В этом и заключено различие между отцом и сыном, ибо Александр — человек, штурмующий все и вся, не связанный ни с прошлым, ни с традициями, ни с национальными обязательствами, ни с общественным мнением, ни с возможностями и задачами своего времени. Его мировоззрение и логическая мысль уже не были отягощены представлениями, посеянными до него, из которых вышел он сам, они подчинялись только таившимся в нем внутренним силам. Александру были присущи представления о величии и о роли, которую он должен был сыграть. Если кругозор Филиппа ограничивался интересами Македонии и Греции, то Александр видел себя властителем безграничного мира, считая Македонию лишь небольшой его частью. Однако не будем забегать вперед, поскольку пока мы говорим об отце, а не о его гениальном сыне. Для правильной же оценки личности Филиппа необходимо было отметить в общих чертах основные различия между этими двумя людьми.

Это касается, впрочем, не только основных черт их характеров, но и мелочей. Различие между Филиппом и Александром можно проследить на примере их полководческого искусства. Хотя Филипп был в этом отношении учеником Эпаминонда, а Александр — своего отца и каждый из них совершенствовал тактику и стратегию своего учителя, тем не менее оба всегда находили собственное оригинальное решение. Можно ли научиться искусству полководца? Трудно ответить на этот вопрос. Во всяком случае по сравнению с Эпаминондом Филипп далеко продвинулся вперед. Это, во-первых, создание знаменитой фаланги и комбинированное использование ее вместе с тяжелой конницей и легковооруженной пехотой, что облегчало преследование врага. Во-вторых, проведение походов в тяжелых условиях холодной и снежной зимы. В-третьих, характерная для Балкан война в горных условиях. Но особенно заслуживало внимания введение дальнобойной артиллерии, изобретенной еще в Сиракузах для осадной войны.

С помощью такого войска отец, а позднее сын, нанося молниеносные удары, могли осуществлять свои планы сражений, искусно используя тактику «балканских обходов», умело предвосхищать планы врага. Как Александр, так и Филипп всегда находились в первых рядах, подавая пример личным бесстрашием. Филипп не раз был ранен, а под Мефоной он даже лишился глаза. Согласно древнемакедонскому обычаю, царь не должен был уступать никому в воинской доблести.

Будучи похожим в этом отношении на отца, Александр как полководец принципиально от него отличался. В сражениях проявлялись его незаурядные способности стратега, благодаря чему он всегда достигал намеченной цели и побеждал. Филипп же предпочитал сражаться с помощью дипломатии, пропаганды, не гнушался и подкупом. В отличие от Александра он предпочитал выискивать у врага самое слабое место. Когда же дело доходило до решающего удара, то хотя в конечном счете он и одерживал победу, но на пути к ней был готов и на отступление. «Я отступал, подобно барану, чтобы сильнее ударить рогами», — сказал Филипп, дважды побежденный фокидянами. Даже потерпев поражение, он не падал духом, а продолжал военные действия и с блеском поражал врага. Филипп благодаря гибкости своего военного искусства оправдывал славу «истинного балканца». Александр нападал на противника, как бог войны, и в первом бою добивался успеха. Филипп же сражался с врагом как равный ему по силе.

Филипп был великим мастером политической игры, он никогда не ставил на карту все ради победы и предпочитал развязать тот или иной узел, а не рубить с плеча. Он напоминал гомеровского Одиссея и как хороший воин, и как мастер хитросплетенной интриги. Недаром его отрочество прошло в Фивах. Став царем, он одолел греков острым умом и их же оружием. Будучи блестящим психологом, Филипп искусно сглаживал все шероховатости, поддерживал друзей, склонял на свою сторону колеблющихся и таким образом обманывал противника. Ни один политик не владел до такой степени искусством принципа divide et impera [разделяй и властвуй], не умел столь виртуозно использовать пропаганду, обман, отвлекающие маневры. Он ловко и гибко приноравливался к ситуации, будучи то простодушным, то хитроумным, гуманным или жестоким, скромным или величественным, сдержанным или стремительным. Иногда Филипп делал вид, что отказался от своих намерений, но на деле просто ждал подходящего момента. Он мог казаться безучастным, но в действительности скрывал свои намерения. Он всегда точно рассчитывал действия противника, в то время как последний никогда не мог предугадать его планов. Все это сложное искусство дипломатии было совершенно чуждо натуре Александра, который вообще не признавал чужих государств, а следовательно, и дипломатических отношений с ними. Он не желал действовать по принципу «Живи сам и давай жить другим». Александр хотел всех осчастливить, но на свой манер: все, что он сам считал наилучшим, должно было стать благом и для других. Для него существовал лишь один вид внешнеполитических отношений — безоговорочная капитуляция.

Дипломатической ловкости Филиппа соответствовали его внешняя привлекательность и личное обаяние. В определенном отношении его можно было назвать «светским человеком», которого трудно было застать врасплох. В нем было что-то от ионийцев и что-то от деятелей Ренессанса, и только какое-то рыцарство выдавало в нем македонянина. Филипп слыл блистательным оратором, острота и блеск его ума вызывали восхищение. Он был остроумен с греками, обходителен с женщинами, а в сражениях увлекал всех за собой. Во время пиров Филипп умел вовремя пустить в ход шутку. Однако он всегда оставался верен себе. При всех перипетиях своей политики Филипп никогда не забывал о великих примирительных целях, служил им, добиваясь их разрешения, отличаясь при этом трудолюбием, прилежанием, терпением, настойчивостью и в то же время молниеносной реакцией.

В противоположность Филиппу у Александра невозможно обнаружить склонности к маневрированию, приспособляемости к обстоятельствам и самоограничения. Александр склонен был приспосабливать не себя к обстоятельствам, а обстоятельства к себе. По характеру Александр никак не напоминал Одиссея. Скорее его можно было сравнить с Ахиллом — его блистательными победами, великим одиночеством и бешеным гневом.

Можно сказать, что Филипп не был апокалипсическим разрушителем старого мира. Он лишь стремился усовершенствовать тот мир, из которого вышел сам, в нем оставаясь. Его можно назвать исполнителем движущих сил истории, которые таились в недрах македонского общества. Мечты Александра были направлены далеко в будущее. Он не нашел объекта для усовершенствования, поэтому ему оставалось лишь разрушить и уничтожить старое, чтобы его мечта стала реальностью.

И тем не менее одно качество было свойственно обоим — бесконечная преданность своим целям, своим широким замыслам, с той разницей, что у Александра сама цель и ее творец слились воедино. Оба они при всем различии средств и целей были одержимы своей идеей — как тот, кто просто исполнял требования времени, так и тот, кто был устремлен в будущее. Филипп интуитивно ощущал ту опасность, которая таилась в жестоком произволе, порождаемом безграничной властью, и поэтому предпочитал по возможности обходиться без грубых форм принуждения. Александру же была уготована более тяжелая участь — стать разрушителем ради насаждения нового, а это не исключало жестокости. Таким образом, в Александре на протяжении всей его жизни боролись две силы — любовь к созиданию и дух разрушения.

Желая понять Александра, необходимо представить себе характер Филиппа и его политические задачи, поэтому в этом посте мы обстоятельно рассмотрели личность Филиппа. Тень отца достаточно долго витала над военными планами Александра. От идеи Филиппа полностью не мог отказаться даже такой человек, как Александр.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Придворное общество древней Македонии

Новое сообщение ZHAN » 24 фев 2019, 15:22

Подобно всем Аргеадам, Филипп окружил себя избранным кругом придворных. Поэтому Александр, будучи наследником, а затем царем, вынужден был вращаться в кругу придворных своего отца. Таким образом, описав подробно придворных и гетайров — тесный круг приближенных, а также множество незнатных «гостей царя», мы познакомимся со сподвижниками Филиппа, его сотрапезниками, которых царь приглашал к своему столу на более или менее длительный срок.

Из приближенных первым заслуживает нашего внимания Парменион. Он принадлежал к высшей знати и был на восемнадцать лет старше Филиппа. Опытный, рассудительный и умный, Парменион считался лучшим советником Филиппа, который утверждал, что за все время его правления Парменион был единственным, кого он мог назвать настоящим полководцем. Несомненно, это был наиболее способный помощник Филиппа не только на поле сражения, но и в период организации новой армии.

Вторым соратником царя был Антипатр. Он служил еще Пердикке, следовательно, был уже зрелым человеком, когда Филипп достиг власти. Царь на него полностью полагался: в то время как Филипп спокойно спал или пировал, его верный друг был трезв и бодрствовал. Лучше всего он проявлял себя как политик и дипломат, и прежде всего в сношениях с греками. Эллинская культура была ему ближе, чем Пармениону: Антипатр имел связи с греческими философами и даже сам писал книги. Первого своего царя и господина он увековечил, написав книгу «Иллирийские подвиги Пердикки».

При дворе каждый из этих вельмож имел братьев и сыновей, представлял своих родственников и тот род, к которому принадлежал. То же относится и к другим знатным придворным — ловкому Алкимаху, знаменитому Клиту и прежде всего гордому Атталу. Во времена Филиппа при дворе появилась и знать из горцев. Вместе со своими семьями они переселились в Пеллу, где играли важную роль.

Естественно, что жившую при дворе племенную знать больше всего волновали местные распри. Одни породнились, заключая браки, другие же, наоборот, рассорились из-за наследства и честолюбия. По-видимому, Филипп всячески приветствовал родство с горцами. Но ему не было свойственно действовать, пусть даже в государственных интересах, так жестоко и грубо, как Александру, устроившему знаменитую свадьбу в Сузах. И все-таки Антипатру пришлось отдать свою дочь линкестийскому князю Александру, в то время как Парменион выдал свою за представителя элимиотийской знати. Дом Пармениона был связан тесной дружбой с родом Андромена из Тимфайи, особенно важным оказалось его родство с древнемакедонским родом Аттала.

Филипп, компенсируя горцам утрату прежних привилегий, особенно щедро наделял их семьи землями [Наделение землей рода Кена удостоверено надписью]. Так он склонил на свою сторону орестидов и тимфайцев. Склонил бы и элимиотов, если бы не расторг свой брак с Филой, дочерью князя из этой горной области. Жители Линкестиды неохотно подчинились Филиппу и все еще представляли угрозу.

Царский двор объединял не только эти древние знатные дома. Аргеады постоянно увеличивали число служилой знати раздачей новых и новых земель, привлекая таким образом ко двору недавно возвысившиеся семьи. Отличившихся греков уже давно награждали землей и принимали в круг высшей знати. Эта система получила полное развитие лишь во времена Филиппа. Он располагал для раздачи большим количеством завоеванной земли и призывал к себе тех чужестранцев, которые казались ему полезными. Теперь отбор уже не был чересчур строгим, и «рыцари удачи» действительно становились рыцарями.

Царь охотно производил в гетайры и греков — далеко не всегда наиболее способных и деловых людей, нередко просто веселых и приятных сотрапезников. Филипп любил веселье за столом и выбирал себе товарищей из тех, кто умел веселиться и пить. В этом отношении ближе всех к македонянам стояли фессалийцы, и вскоре они почувствовали себя при дворе Филиппа как дома. В этом беспутном времяпрепровождении день смешивался с ночью, вино подталкивало на дикие шутки, а игра разжигала азарт. Все это вызывало ужас философов и моралистов. Случай выдвинуться представлялся людям компанейским, умеющим пить. Снова вошли в обычай привычные для Македонии нравы, когда гетайры были не только сподвижниками царя в бою и на совете, но и его товарищами на пирах.

При всей безалаберности Филипп, никогда не забывавший своих властолюбивых целей, окружал себя также и способными греками. Так, к нему приезжали строители и техники, например знаменитый Евмен, который вскоре занял ведущее место в канцелярии царя. Отцы Неарха и Эригия получили земельные наделы и стали гетайрами царя. Одни сподвижники царя жили в столице, другие — в Амфиполе. Но, даже оставаясь у себя в поместье, они должны были в случае необходимости со своей дружиной примкнуть к войску царя.

Следуя традиции своих предков, Филипп поддерживал тесную связь с духовной элитой Эллады. Больше всего он ценил Исократа и Академию Платона, считая их своими соратниками в проведении панэллинской политики. Исократ подготовил ему почву для воплощения на практике идеи гегемонии. Конечно, Филипп был обрадован посланием к нему Исократа и тепло приветствовал посланника, отправленного к нему ритором. Дружбу с Платоном заключил уже Пердикка III; он сделал своим советником его ученика Евфрая. Узнав о смерти Платона, Филипп устроил в честь философа траурную церемонию. Несколько лет спустя он принял Антипатра, ученого из Академии. Его прислал преемник Платона — Спевсипп, вручив Филиппу послание, сохранившееся до нашего времени. Письмо это оставляет неприятное впечатление, так как в нем чувствуется явное недоброжелательство к Исократу. Приведено множество аргументов, оправдывающих нападение македонян на Халкидику и Амбракию, более того, содержатся выпады против Афин. Становится ясно, что школа платоников на реке Илисс далеко отошла от идеи полиса, защитником которой был Демосфен. Эти люди были нужны царю, но ценил ли он их на самом деле, мы достоверно не знаем.

И, наконец, Феопомп — своеобразное явление при македонском дворе. Он хорошо относился только к одному Антисфепу, враждовал со Спевсиппом и не всегда доброжелательно отзывался о своем учителе Исократе. Одно время Феопомп жил в Пелле, но постоянно был чем-нибудь недоволен. Правда, он поставил Филиппа в центр своего исторического труда и назвал его величайшим человеком в Европе, но со всем сарказмом, присущим ему, не пощадил ни гетайров, ни других близких к царю люден. Феопомп писал, что они подвержены всем порокам, да и самого царя называл пьяницей, игроком и мотом. Иногда создается впечатление, что движущей силой всех его обвинений явилось оскорбленное тщеславие.

Филипп спокойно терпел при дворе всех этих чванливых литераторов, но не делал их гетайрами, как землевладельцев и воинов. На пирах они никуда не годились, и там он не желал их видеть. Своими постоянными спорами эти тщеславные всезнайки могли бы испортить пирующим настроение. Конечно, каждый из них с удовольствием сыграл бы роль Евфрая. Но Филипп не был Пердиккой и не хотел приглашать нового Евфрая, ему не хотелось такого застолья, где бы дебатировались вопросы высшей математики или философии.

Филипп не походил также и на Архелая, для которого греческое искусство было важнее всего на свете. Правда, он охотно привлекал ко двору эллинских актеров, певцов и других служителей муз, но по натуре своей был скорее трезвым практиком и широким, великодушным человеком, чем мечтательным поклонником художественного творчества. Он не брал с собой на войну Гомера, не участвовал в разыгрывании пьес и не декламировал Еврипида.

Несмотря на то что мир искусства был ему чужд, он хотел, чтобы подрастающая молодежь воспитывалась в духе любви к прекрасному. Больше, чем кто-либо прежде, он привлекал сыновей знати на службу при дворе. Он создал для них нечто вроде придворной школы «пажей». «Пажи» общались с царем, греческие учителя обучали их риторике, знакомили их с мифологией, с Гомером, но больше всего с Еврипидом. Поэтому офицеры Александра отличались необычным знанием мифологии, философии и литературы. Посев, произведенный Филиппом, дал впоследствии богатый урожай.

В не меньшей степени Филипп признавал служение музам, когда речь шла о пирах в Дионе. Он устраивал эти празднества с необычайным блеском, приглашал на них людей искусства и щедро вознаграждал их. Его уважение к науке ярче всего характеризует тот факт, что в учителя к своему сыну Александру он взял Аристотеля, в котором безошибочно признал гения философии.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Олимпиада

Новое сообщение ZHAN » 25 фев 2019, 09:03

Когда консервативные ранние культуры вступают в тесную связь с динамическими и развитыми соседними цивилизациями, древние устои рушатся, а не заменяются новыми. В результате народ оказывается без опоры как в старом, так и в новом. Для отдельных людей открывается широкое поле деятельности: одни начинают вести безнравственную жизнь, полную пороков, а в других проявляются огромные творческие возможности. Так было с варварскими вождями времен переселения народов и с Меровингами, когда они попали под влияние римского образа жизни.

В древности Македония, Эпир и Фракия были расположены между статичным миром Балканского полуострова и динамично развивавшейся Элладой. Старые связи становились неустойчивыми. Эллинская культура не ограничивала стремления к власти отдельных честолюбцев: она всегда защищала автономию индивидуума. Так, подобно тому как ветер раздувает покрытые пеплом угли, разгорались тлевшие на Балканах страсти. Открылись дороги между двумя мирами, был дан толчок развитию как порочных, так и великих личностей. Однако в Македонии простой народ не ощущал греческого влияния и быт по-прежнему уходил своими корнями в глубокую старину; только знать и князья оказались как бы в свободном пространстве между Балканами и Элладой. Появились такие яркие личности, как Архелай, Евридика и Пердикка III, однако Архелай принудил своего фаворита стать его любовником, а Евридика, движимая жаждой власти, приказала убить собственного сына. Если они и обрели черты величия, то это было величие мрачных страстей.

И тут на историческом небосводе засияли еще три яркие звезды: Филипп, который порвал с традицией лишь в том, что касалось его личных пристрастий; Александр, принципиально отказавшийся от всего традиционного, унаследованного от предков; Олимпиада, безудержная и демоническая в своих увлечениях.
Изображение

Хотя ее страсти были типичны для иллирийско-балканских женщин, однако полное отсутствие сдерживающих центров делало ее не похожей на своих земляков. Она могла преступить любые границы, для нее не существовало ни каких-либо моральных принципов, ни традиций. Только любовь, ненависть или жажда мести могли побудить эту гордую и властолюбивую женщину к действию. Олимпиада была эпирской княжной, т. е. происходила из области, расположенной между двумя мирами. Она стала женой Филиппа и родила Александра Великого.

Как уже говорилось, склонности Филиппа носили сугубо индивидуалистический характер. Он нередко напивался, что было вполне в традициях его рода, и часто увлекался женщинами. Решительно во всем этот пышущий здоровьем властитель преступал традиционные рамки. Он требовал такой свободы в области любви, которая далеко заходила за границы старинных представлений о нравственности. По своей природе он больше, чем кто-либо другой, был склонен к полигамии и не ограничивал себя женщинами, ибо ему казалось, что это может способствовать и его политическим интересам. Злые языки говорили, что все его свадьбы были связаны с очередными войнами. Историк Сатир, античный Лепорелло, насчитывает семь жен Филиппа, однако не все браки последнего считались одинаково законными.

Можно назвать трех жен, которых имел Филипп в первые два года правления. Фила, княжна из элимиотийских горных районов, македонянка, стала женой Филиппа еще до прихода его к власти. Аудата, иллирийка по происхождению, была захвачена после победы над Бардимом наряду с лихметийскими пограничными землями. Став женой Филиппа, она назвала себя Евридикой. От брака с Филинной, фессалийской красавицей простого происхождения, на которой Филипп женился в интересах проведения греческой политики, родился Арридей. Как заключались браки, источники умалчивают.

Женился ли царь последовательно сперва на одной, потом на другой или одновременно, мы не знаем.

На третьем году правления Филиппа, который теперь уже стал не опекуном-регентом, а царем, был заключен его четвертый брак, имевший огромные последствия как для Македонии, так и для всего мира. Бракосочетание с Олимпиадой, осиротевшей дочерью эпирского царя, было совершено торжественно и вполне официально. За несколько лет до этого Филипп увидел эту едва расцветшую девочку на острове Самофракий, в святилище кабиров, когда они оба в праздничных одеждах совершали культовые обряды. Олимпиада, совсем еще ребенок, всей душой отдавалась чудесам таинственных церемоний. На впечатлительного юношу эта девочка произвела более сильное впечатление, чем сам торжественный культовый обряд. В 357 г. до н. э. были закончены дипломатические переговоры об этом браке. Избранница Филиппа прибыла в Македонию, и было совершено торжественное бракосочетание.

Для Олимпиады брак с Филиппом был избавлением от мучительного положения. Она происходила из молосского царского рода Эакидов, владевших Эпиром и возводивших свое происхождение к Ахиллу. Ее отец умер очень рано; Олимпиада не могла стать наследницей, а брат ее был еще моложе. Власть захватил дядя Олимпиады — Арибба, который вообще не хотел считаться с детьми умершего царя. Девочку обижали и унижали. Теперь же, благодаря браку с молодым победоносным царем, она достигла высочайшего положения. Нет никаких сомнений, что это был брак по любви и что вначале обе яркие личности неудержимо тянулись друг к другу с такой же силой, с какой впоследствии отталкивались друг от друга. Но Филипп не был бы самим собой, если б этот брак не отвечал одновременно и его политическим целям. Македония наконец получила избранницу «царской крови», которая способна представлять страну и чей сын мог стать достойным наследником престола. Нам неизвестна судьба предыдущих жен Филиппа: развелся он с ними или они остались побочными женами-наложницами. Их детей причислили к знати, но о том, чтобы признать их наследниками царя, не могло быть и речи.

Мы не знаем, хотел ли Филипп возвести Олимпиаду на почетный пьедестал. Но царица, казалось, была рождена для того положения, которое она заняла. Филипп и Олимпиада прожили несколько счастливых лет, но самым счастливым был год рождения наследника — 356 год до н. э. В честь Александра Филэллина, жившего во время персидского нашествия, наследник получил имя Александр. Вскоре родилась его сестра (354 г. до н. э.), которую назвали Клеопатрой.

Общность интересов в вопросах политики способствовала взаимопониманию супругов. Олимпиада родилась и выросла эпиротянкой и хотела оставаться ею, будучи македонской царицей. Преисполненная тщеславия и властолюбия, она рассматривала Эпир как личную вотчину и ставила своей целью восстановить власть своей семьи в этой стране. Это соответствовало и планам царя, который хотел через Олимпиаду и ее брата поставить Эпир в зависимость от Македонии.

По единодушному решению супругов в 351 г. до н. э. Филипп двинул войска на Эпир, и Олимпиада вынудила Ариббу выдать ей ее несовершеннолетнего брата. В 342 г. до н. э., когда брат подрос, Ариббу изгнали из Эпира, а юноша милостью Олимпиады и Филиппа стал его царем. Через него Олимпиада могла управлять своей родиной.

Чем дольше продолжался брак, тем сложнее складывались отношения между этими двумя яркими индивидуальностями. Олимпиаде, женщине сильных страстей, уже недоставало власти; она не хотела быть только царицей могущественной империи и супругой блестящего царя. В Филиппе же вновь взыграли страсти, тем более что перед ним постепенно раскрывался жуткий, демонический характер его жены. Трудно сказать, была ли она уже в то время тем чудовищем, которое спустя несколько десятилетий пыталось уничтожить весь род Антипатра, приказала замуровать живьем Арридея вместе с женой, истребила всех соперников, имевших право на наследство Филиппа, вплоть до детей, находившихся еще во чреве.

Пока до всего этого было еще далеко. Но чем старше становилась царица, тем откровеннее проявлялись в ней черты властолюбия и мстительности. Все с большей страстью предавалась она религиозным оргиям. Как некогда, полная священного трепета, участвовала она в фаллических шествиях на острове Самофракий, так и теперь во время вакханалий выступала как первая менада [Менады - спутницы бога Диониса. Так же назывались участницы вакханалий] Македонии, неся на себе выращенных в ее покоях и прирученных змей. Все безудержнее была ненависть Олимпиады к женам Филиппа и их детям. Говорили даже, что именно ею сын Филинны, Арридей, был доведен до слабоумия.

Филипп отстранился от жены. С 346 г. до н. э. источники снова называют его побочных жен, например уроженку Фессалии Никесиполиду, которая умерла вскоре после рождения дочери Фессалоники, и какую-то гетскую княжну, уступленную победоносному царю ее собственным отцом. Олимпиада терзалась от ревности, но больше боялась потерять свое положение при дворе, чем супружескую любовь. Царь утратил ее любовь, которую она перенесла теперь на сына. Ее, а не Филиппа должен был любить мальчик, к ней, а не к царю испытывать привязанность.

Несмотря на возникшее отчуждение, официально их брак продолжался и Олимпиада оставалась царицей Македонии. Однако не только царь отдалялся от Олимпиады, ее гордыня и властолюбие оскорбляли македонскую знать, которая считала, что в ней слишком сильно чувствуется эпирское происхождение. Придворные и раньше видели в ней чужестранку, а поскольку у царицы не хватало чувства такта, чтобы перебороть неприязнь знати, то это недовольство возрастало. Когда царь охладел к Олимпиаде, могущественная царица оказалась при дворе в совершенном одиночестве.

Теперь с Филиппом и Македонией ее связывал только наследник престола. К нему царица была привязана всей душой. Но сын был предметом гордости и отца. Даже знать не могла отказать Александру в любви, хотя и знала, как сильно он был привязан к своей матери. Но стоило ли терпеть Олимпиаду из-за наследника престола? И когда Филиппа вновь охватила любовная страсть, на этот раз к девушке из древнего и знатного македонского рода, разразилась буря.

Однако вернемся назад, к более счастливым временам. Расскажем о мальчике, который безмятежно рос под сенью могущественных родителей, кому судьба даровала счастливую и гордую юность вплоть до того времени, когда вражда между родителями отравила ему душу, трагически отдалив его как от отца, так и от всего, что было связано с Македонией.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Детские годы

Новое сообщение ZHAN » 26 фев 2019, 10:31

Двух женщин знал царевич в младенчестве. Властную и строгую Олимпиаду, оказавшуюся очень нежной матерью, и кормилицу Ланику, женщину знатного происхождения, ставшую подругой его детских игр. Она иногда приводила с собой малолетнего сына Протея или молодого и красивого брата Клита, служившего командиром всадников в войске Филиппа. Отца Александр видел не слишком часто: войны и походы постоянно удерживали царя вдали от дома. Это привело к тому, что мальчик привык смотреть на мир глазами матери.
Изображение

Наступило время, когда Александр, подобно всем царским детям, должен был получить воспитание по всем правилам тогдашнего педагогического искусства. Движимая своей ревнивой любовью, Олимпиада настояла на том, чтобы руководил воспитанием мальчика непременно эпирец, и это поручили Леониду — одному из эпирских родственников Олимпиады. Этот грубоватый человек вполне оправдывал свое имя [Намек на спартанского царя погибшего под Фермопилами] и пытался воспитывать царевича в духе древних спартанцев, без всякой мягкости и нежности. Он был далек от наук, и наукам обучали мальчика другие. Леонид не был ни учителем, ни гувернером, а взял на себя только руководство воспитанием. Он решил в первую очередь отучить ребенка от изнеженности, привитой ему матерью. Лучшим завтраком Леонид считал ночной поход, а ужином — скудный завтрак. Так как мать и кормилица постоянно старались подсунуть своему любимцу что-нибудь вкусное, то Леонид самолично обыскивал постель и ларцы своего воспитанника и отбирал спрятанные лакомства.

Леониду подчинялся гувернер Александра, некий Лисимах, грек незнатного происхождения. Он был родом из Акарнании. Леонид, вероятно, привез его из Эпира. Лиси-мах считал Александра Ахиллом, а себя — Фениксом. Здесь мы снова наблюдаем влияние Эпира: если предком Александра по отцу считался Геракл, то род матери велся от Ахилла. Во всем этом обнаруживается честолюбие Олимпиады. Лисимах оказался истинным другом своего воспитанника: к нему, матери и кормилице Александр сохранил любовь на всю жизнь.

Леонид считал, что наследник должен воспитываться вместе с другими мальчиками, родственниками царя и сыновьями придворной знати. Один из них, Леоннат, происходил из семьи дикой Евридики, горянки, отличавшейся гордой заносчивостью. Другой, Марсий, впоследствии ставший историком, был братом диадоха Антигона. Уже мальчиком он проявлял завидное прилежание. Упомянем также симпатичного Протея, который стал затем самым стойким выпивохой в войске Александра. Наконец, Гефестион, которого Александр уже тогда любил больше других и называл своим Патроклом. Мальчики вместе посещали школу и играли, конечно, в войну. Между ними иногда происходили драки, и здесь Александр одерживал свои первые победы. Именно в этих сражениях завоевывал он, вероятно, Олинф и Трою и даже, возможно, предвосхитил победу при Иссе.

Учителями Александра в большинстве случаев были, конечно, греки. Стоит упомянуть Филиска, предостерегавшего учеников от войн и насилия и восхвалявшего мирное служение на благо народа. Он излагал теорию о государстве благоденствия, соответствующую учению киников. Именно он впервые познакомил Александра с этим направлением философской мысли.

Слишком рано, на наш взгляд, к преподаванию был привлечен платоник Менехм: Александру в то время было не более десяти — двенадцати лет. Менехм должен был обучать мальчика геометрии, но, несомненно, преподавал также и числовую метафизику Платона, которая, по тогдашним понятиям, была высшей и последней ступенью мудрости.

Во время мусических празднеств мальчик часто восседал рядом со своим отцом. Иногда ему разрешалось исполнить какое-нибудь произведение. На этих праздниках Александр знакомился с приближенными отца — гетайрами и ксенами. Юноша больше всех любил ксена Демарата из Коринфа, происходившего, по-видимому, из рода Бакхиадов. Именно Демарат подарил ему впоследствии любимого коня — Буцефала. Не было для македонского юноши лучшего подарка, чем прекрасный конь. В это же время Александр познакомился с персом Артабазом, который был изгнан со своей родины и жил в Пелле. От него юноша получил первое представление о рыцарских обычаях Древнего Ирана.

Мать, воспитатели, соученики, ученые, редкие встречи с отцом, придворные-все это составляло окружающий Александра мир. Но каким был сам мальчик? Чувствительный, легко возбудимый, он напоминал жеребенка благородных кровей, упрямо вырывающегося из-под узды. Воспитателям было с ним и легко и трудно. Тот, кто пытался приказывать Александру, считал его непокорным, упрямым, злым. Тот же, кто воздействовал на него добром, вызывал в нем интерес, добивался послушания, а иногда и обретал его любовь, ибо Александр был страстным человеком, склонным к любви и восхищению, так же как и к презрению и протесту. Его легко можно было склонить как к согласию, так и к отказу, вызвать в нем радость или гнев. Часто страсти так потрясали его, что переживания становилась для него невыносимыми, но и в эти моменты в нем проявлялся великий, царский и поистине гордый дух. При всей его мягкости была у Александра железная воля, даже непреклонность и неумолимость. Вероятно, эти качества он унаследовал от матери.

Всякое желание выслужиться было ему глубоко чуждо. Александр не гонялся за спортивными лаврами, не стремился быть первым в мелочах. Со своим главным воспитателем, Леонидом, он постоянно вел войну — сперва из-за лакомств, которые давала ему мать, а позднее из-за денег. Александр слишком быстро растрачивал деньги, выдаваемые ему на содержание. Не то чтобы Александр бессмысленно их транжирил, но он любил делать подарки и одаривал своих друзей даже слишком по-царски.

У учителей он перенимал их знания и опыт, но по своим человеческим качествам был гораздо выше их. К тому же у него была своеобразная манера выражать свои претензии к учителям и задавать им вопросы. Преподавателям требовалось немало ума и сообразительности, чтобы тактично ему ответить, не теряя при этом чувства собственного достоинства. До нас дошла следующая история. Однажды Менехм не сумел как следует объяснить довольно сложный и запутанный раздел платоновской числовой метафизики. Александр потребовал, чтобы учитель коротко объяснил ему, о чем идет речь. Менехм нашел удачный выход. «В жизни, — сказал он, — бывает два разных пути: для царей — короче, для обычных смертных — длиннее. Но геометрия — исключение, она может указать только один путь, общий для всех». Это был поистине достойный и удачный ответ. Александр проявил прозорливость, почувствовав слабость учения платоников, в самой основе которого не было достаточно ясности и точности. Для царевича было характерно критическое отношение и к своим учителям, и к преподаваемым ими предметам. Он мог со свойственной ему страстностью увлекаться какой-нибудь наукой только в том случае, если учителю удавалось пробудить в нем подлинный интерес.

Какие же фантазии обуревали мальчика, что интересовало его больше всего?

Прежде всего это были подвиги его мифических предков, древние сказания и поэмы Гомера. Его волновала возможность повторить героические подвиги старины. Мы не знаем, куда заводила мальчика его фантазия, но известно, что он боялся, как бы отец не завершил всех завоеваний, не оставив ему места для его собственных. Однако наряду со склонностью к фантазии Александр трезво оценивал действительность. Однажды он так расспрашивал персидского посла о расстояниях между азиатскими городами, путях сообщения и взаимоотношениях правителей, что могло показаться: спрашивает не мальчик, а сам Филипп.

Так у Александра еще в детстве проявлялся характер будущего великого человека. Его романтические настроения уживались с трезвым рационализмом, потребность любви — с неумолимостью, воинственностью и склонностью к насилию. Однажды он схватил меч и приготовился к бою лишь потому, что услышал военную песню великого Тимофея.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Школа мудреца

Новое сообщение ZHAN » 27 фев 2019, 09:34

Чем старше становился Александр, тем сильнее чувствовал Филипп отсутствие у сына обычной сыновней любви. Что-то непостижимое и непонятное было в этом мальчике; он был скрытен, особенно с отцом. В значительной степени это объяснялось все более холодными отношениями между родителями. И в детстве и в юности Александр видел Филиппа глазами любимой матери. Поэтому он перенял от Олимпиады ее ревность и то ожесточение, с которым мать относилась к своему неверному супругу. Это произвело на Александра столь отталкивающее впечатление, что в юности он не признавал женской любви.
Изображение

Но наследник Филиппа испытывал еще и муки иной ревности. Он не радовался блестящим успехам отца, но следил за ними с плохо скрываемой завистью. Он мечтал, что в будущем он одержит победы, которые дадут ему возможность помериться с отцом славой. Филипп делал все, чтобы завоевать доверие, привязанность и любовь строптивого сына. Он пытался воздействовать на него словами, советом, а иногда и иронией, но великому ловцу человеческих сердец не удалось покорить сердце собственного ребенка.

Царь видел, как велико влияние Олимпиады на сына, и знал, что Леонид и Лисимах стоят на ее стороне. Так как такого рода обучение сына не соответствовало его желаниям, он решил направить его по совершенно иному пути. Ему казалось, что мальчик достаточно подрос и вполне может жить без присмотра матери. Он думал также, что Александр не будет столь строптивым, если на его пути встретится по-настоящему крупный человек. Не колеблясь царь выбрал самого лучшего из известных ему учителей. Он послал приглашение Аристотелю на остров Лесбос и получил согласие философа.

Это было тяжким ударом для ревнивых представителей греческой науки, считавших воспитание юношей своей монополией, т. е. для таких людей, как Исократ, Феопомп и членов академического кружка Спевсиппа. Как мы уже говорили, Филипп не хотел приглашать человека, подобного Евфраю, и, доверившись своему безошибочному инстинкту, выбрал единственного из мудрецов, достаточно умного, чтобы не стремиться достичь влияния при дворе.

Правда, Аристотель был истинным учеником Платона, более того, одним из самых выдающихся философов Академии. Но когда в 347 г. до н. э., после смерти Платона, руководство школой взял на себя его племянник Спевсипп, Аристотель покинул Афины и уехал в Асс [город в окрестностях Атарнея в северо-западной части Малой Азии]. Здесь местный правитель Гермий из Атарнея, тоже платоник, предоставил ему условия для работы. Аристотель прожил в Ассе три года, а затем, стремясь к большей самостоятельности, переселился на остров Лесбос, намереваясь основать собственную школу. Но вскоре получил приглашение Филиппа.

Для философа это приглашение было очень важным. Его отец, принадлежавший к роду Асклепия, при царе Аминте был придворным врачом в Пелле. Кроме того, семья Аристотеля происходила из греческого города Стагира, который, хотя и был разрушен войной, находился теперь на территории Македонского царства. Но главное — Аристотель видел в Александре будущего гегемона эллинов и, более того, самого могущественного властителя Европы. Поэтому Аристотель отнесся к приглашению Филиппа с большой ответственностью. Философ сумел наилучшим образом справиться со своей задачей. При этом он не стремился, подобно Евфраю, играть видную роль при дворе и стать влиятельным советником царя. Его интересовали не двор и власть, а только доверенный ему драгоценный человеческий материал — царственный юноша.

Аристотелю в это время было около сорока лет. Он старался завоевать доверие ученика, хотел, чтобы он воспринимал своего учителя не как уже сложившегося, взрослого человека, а как мятущегося, формирующегося мыслителя, который только еще ищет собственное «я». В свое время Аристотель принадлежал к школе Платона — Академии, потом был сторонником ее реформы, а впоследствии и вовсе отказался от учения Платона. Он пытался создать новую метафизику и в противовес старой выдвигал на первый план точное исследование фактов, которое должно было лечь в основу всех наук. В это время он еще не мог предложить своему ученику новое, устоявшееся учение. Он уже не был тем, чем раньше, и еще не стал тем, чем ему суждено было стать. Находясь в начале нового пути, Аристотель переживал трудности роста. Какое значение в это время могли иметь для него влияние на царя, борьба за власть или положение при дворе?

Разве не чудом должно было показаться Александру, что рядом очутился человек, продолжающий расти и искать новое, несмотря на уже достигнутое величие?! Он не принадлежал к тем тщеславным профессорам, которые выпячивают свои заслуги и делают вид, будто они все знают. Аристотель был человеком, снедаемым той же жаждой, которая терзала и Александра, — жаждой познания неизвестного в бесконечном мире. Неудивительно, что оба эти искатели нового — мечтательный мальчик и муж-мечтатель — обрели любовь друг друга.

Их дружбе способствовала и окружающая обстановка. Жили они не в столице Пелле, а вдали от суеты двора, вблизи небольшого селения Миеза, в посвященной нимфам роще с уединенными тропинками и укромными уголками. Здесь находилась царская вилла, где поселился Аристотель со своими воспитанниками и помощниками — Феофрастом и племянником Каллисфеном. Он привез также из родного Стагира тринадцати летнего мальчика Никанора, сверстника Александра. Кроме того, здесь жили знатные македонские юноши, и их присутствие придавало совместному обучению живость; вместе с тем их было не так много, чтобы это могло препятствовать тесному общению Аристотеля с Александром.

Аристотель передал мальчику некоторый запас фактических знаний. Но гораздо важнее было то, что он сам служил ему примером. Глядя на философа, мальчик учился ценить все возвышенное и благородное, постигал греческую культуру. Они изучали не произвольно вырванные фрагменты различных наук, а гармонию духовного существования в целом. Узнавание и понимание красоты, трудолюбие, добро и его воплощение в лучших произведениях — все это теперь предстало перед духовным взором Александра. Во всем надо было стремиться к постижению наивысшего:
«Да не убоится человек создавать бессмертное и божественное».
Впервые Александр, самой природой предназначенный к великим делам, приблизился к тому, что впоследствии определило его жизнь, — к безграничному и бесконечному. Единственный раз Александр увидел эти качества в другом человеке, причем в самой благородной и чистой форме. Гармония, возникшая в отношениях между учеником и учителем, оправдала не только ожидания отца, но и мечты сына. Аристотель вывел Александра из полуварварского состояния, приобщил к духовной элите Греции и дал представление об истинном духовном величии.

Мы не знаем, что именно преподавали в Миезе, да это и не валено. Вероятно, Аристотель знакомил его с философией, а Александр внимал ему. Это не прошло даром: Александр продолжал интересоваться вопросами философии и впоследствии, для чего брал с собой в походы ученых. Правда, его сопровождали главным образом киники и ученики Демокрита, чьи взгляды разделял сам царь.

Преподавалась, конечно, и этика. Специально для Александра читались лекции о добрых делах властителей. Но и здесь пример учителя был важнее всяких теорий. Достаточно напомнить, как сильно потрясла Аристотеля горькая весть о пленении Гермия, его гордом нежелании отвечать персидским инквизиторам и его героической смерти. Александр из первых уст услышал поэму Аристотеля, посвященную аретэ, т. е. добродетели и доблести. Философ излил в ней всю свою боль от потери друга. Для Александра благодаря этой поэме аретэ стала бессмертным достоянием, более важным, чем богатство и высокое происхождение. Геракл, Диоскуры, Ахилл и Аякс рисковали жизнью, чтобы достичь аретэ, а Гермий отдал за это жизнь. Следует обратить внимание на предпочтение, которое Аристотель оказывает в этой поэме Гераклу. Он называет его первым, уделяя больше внимания предку царевича по отцовской линии, чем Ахиллу. Это соответствовало не только желанию Филиппа, но и склонности Аристотеля. Философ и сам во всем, что касалось его собственного творчества, был подобен Гераклу и нисколько не походил на Ахилла.

Еще одно слово в этой поэме обращает на себя внимание. Это слово потос, т. е. побуждение, влечение. Именно потос приводил героев к аретэ. Может быть, некоторые предки Александра считали, что ими руководит потос, например дикая Евридика, о чем есть свидетельство в источниках[39]. Этому заимствованному у Еврипида понятию Аристотель придал более возвышенный смысл. Александр запомнил это выражение на всю жизнь и, когда впоследствии его охватывал творческий порыв, называл его потосом; по сути дела, это было то же самое свойственное и Аристотелю побуждение, а именно стремление к аретэ.

Аристотель надеялся, что несчастье, обрушившееся на Гермия, послужит Александру примером и поможет ему выработать твердость духа, которую философ считал главной целью воспитания. Александр, происходивший из рода Аргеадов, представлялся Аристотелю одичавшим греком. Поэтому он старался показать ему, что такое нравственное достоинство и чем зрелая душа подлинного грека отличается от варварской. Нет сомнения в том, что уроки Аристотеля должны были привести ученика к пониманию и любви к Элладе: ведь его идеалом был панэллинский дух, стоящий выше полисного. Получалось так, что Аристотель противопоставлял греческое государство персидскому, где царило насилие. Если бы Аристотель был последовательным платоником, он пробудил бы в ученике господствовавшее тогда в Академии восхищение Заратуштрой. Но философ был искренне озабочен национальными интересами греков и не хотел, чтобы на Александра оказало влияние учение этого мага, которого он, впрочем, весьма ценил. Поэтому, когда Александр впоследствии отправился в поход в Азию, то он сделал это для завоевания ее, а не для того, чтобы ознакомиться там с мудростью Заратуштры. Обучение в Миезе не дало также ничего и для идей терпимости, которые Александр исповедовал позднее.

Учителю казалось, что ничто так не способствует воспитанию Александра в греческом духе, как знакомство с эллинским искусством. Гомера Александр, конечно, знал еще раньше, но Аристотель пробудил в юноше понимание и истинное восхищение красотой гомеровского эпоса. Философ придавал этому столь важное значение, что составил для своего ученика собственное издание гомеровских поэм, то самое, которое впоследствии сопровождало царя во всех походах.

Глубокому знакомству с Еврипидом Александр был обязан не только урокам Аристотеля, но в не меньшей степени и торжественным театральным представлениям в Пелле и Дионе. Известное значение при этом имела врожденная склонность Александра к театру. Еще будучи наследником, он подружился со многими выдающимися актерами. Юноша оценил Пиндара, стал читать Ксенофонта. Наряду со столь актуальным для него «Анабасисом» он, конечно, читал также и «Киропедию». В последней впервые перед ним предстал идеал властелина. Ктесий открыл ему сказочный мир Востока. По-видимому, Аристотель не очень ценил Геродота, однако именно благодаря ему (возможно, у Александра было сокращенное издание, составленное Феопомпом?) царевич получил представление о персидских войнах.

Не меньшее значение имело для Александра изучение естественных наук — ознакомление с новой для него областью фактов. По-видимому, на юношу произвело сильное впечатление то обстоятельство, что его учитель, будучи уже зрелым человеком, открыл для себя в этих науках новое, необозримое поле деятельности, за освоение которого и бесстрашно взялся. Александра поразило, что Аристотель придавал большое значение тем проблемам, которыми в его время никто не занимался. Удивляло и то, что исследование чудес мира приходится начинать с исследования мельчайших форм, в которых проявляется жизнь. Строение растений и животных, устройство человеческого тела, наблюдение за явлениями природы — все это должно было способствовать решению загадок мироздания. Александр как бы присутствовал при выделении из философии отдельных естественных наук. Радость при сборе материала, терпение при его анализе, а затем взгляд вперед, иными словами, взгляд на великое вообще — все это покоряло царского сына. Особенно заинтересовала Александра медицина, и Аристотель, сам происходивший из семьи врачей, сумел так преподать царевичу теорию и практику медицины, что Александр, став царем, мог лечить больных друзей диетой и лекарствами.

В курс обучения в Миезе входила еще весьма важная для будущего полководца наука, на которую до сих пор недостаточно обращали внимания, а именно география, знакомство с картой мира. Живой интерес к географии проявился еще в то время, когда он мальчиком задавал вопросы персидским послам о расстояниях между городами Азии и тамошних дорогах. Уже тогда стремление к познанию толкало Александра на расспросы о Персии и других далеких странах. Аристотель сам путешествовал мало, но мог познакомить юношу с картой. О том, что при обучении он широко пользовался этим пособием, мы знаем по его позднейшим урокам в Афинах, в Лицее, где большие карты земли устанавливались на досках. Сам философ интересовался географией не отдельных стран, а землей в целом. Нет сомнения в том, что и своему воспитаннику он показывал карты земли. Чего только не было на этих картах! Прежде всего пояса: холодный на севере и жаркий на юге. По учению философа, неблагоприятный климат обеих этих зон не способствовал обитанию здесь людей. Между ними — умеренная зона, где расположены Средиземное море, Персия и Индия. Только эта зона и образует ойкумену, т. е. пригодную для обитания людей часть земли. Ее и считали собственно миром. На карте можно было увидеть расположение континентов и обтекающий их океан — огромное море. С океаном посредством Геркулесовых столпов (Гибралтара) соединялось Средиземное море, а дальше, если доверять Скилаку, — Красное море (но здесь Аристотель не чувствовал себя уверенным). Он считал, что Каспийское море надо рассматривать как внутреннее. Вполне возможно, что философ указывал и на ряд симметрий в строении Земли: на западе — Пиренеи (и Альпы), на востоке Кавказ с его отрогами; на западе — Дунай, на востоке — Танаис (Дон). Учитель, конечно, не преминул обратить внимание Александра на многочисленные белые пятна на географической карте, прежде всего на то, что из всего мира известны лишь Средиземноморье и Передний Восток. Все остальное еще надлежало исследовать, более того, сначала открыть.

Ничто, видимо, не увлекало юношу так, как изучение этих карт и связанные с ними пояснения учителя. Более того, для Александра география была важнейшей из наук. Уже сама задача исследования мира казалась ему соблазнительной. Но еще больше привлекало другое: Александр стал рассматривать отдельные страны, и прежде всего Македонию, лишь как часть мирового пространства. Разве это не было совершенно новой перспективой? Любой другой царь или царский сын смотрел на мир только глазами жителей своей страны. Для Александра же был характерен более широкий взгляд. Македонию он представлял себе только частью мира. Не было ли это решающим шагом, отдалившим его от родины, шагом, к которому Александр был подвигнут своими врожденными инстинктами и распрями с Филиппом и македонской знатью?

К тому же, если рассматривать мир на карте, не кажутся ли его пространства легко преодолимыми? Ведь юноша уже давно мечтал о роли великого завоевателя и завидовал успехам отца. Разве не могло у него при рассматривании карт возникнуть желание завоевать весь мир? Учитывая психологию Александра, вполне вероятно, что уже в Миезе у него зародилась идея завоевания мира. Может быть, это была лишь игра воображения, но она характерна именно для Александра; может, это была только мечта, но мечта такого человека, который впоследствии посвятил ее осуществлению всю свою жизнь.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Учеба

Новое сообщение ZHAN » 28 фев 2019, 10:24

Александру было тринадцать лет, когда он прибыл в Миезу (343/342 г. до н. э.). Идиллические годы учения продолжались до 340 г. до н. э., пока Филипп не стал привлекать его к управлению страной. Но и тогда при первой возможности он продолжал обучение у Аристотеля то в Пелле, то в Миезе, то в Стагире. Аристотель принадлежал теперь к знати и получил во владение святилище муз в Миезе, а на родине для него восстановили отцовский дом. Став гражданином Македонии, Аристотель еще некоторое время оставался в этой стране. Особенно сблизился он с Антипатром. Возникшая между ними дружба продолжалась до самой смерти философа. Аристотель сделал Антипатра своим душеприказчиком. Только в 334 г. до н. э., когда Александр начал свой поход, Аристотель переехал в Афины.

Но и здесь философ продолжал сохранять дружеские чувства к Македонии, хотя не упоминал в своих лекциях и книгах об этой своей склонности.

Отношения Аристотеля и Александра оставались дружескими. Когда Александр вступил на престол, философ посвятил ему свою работу о царской власти. Александр приказал всем пастухам, пасечникам, рыбакам, охотникам и птицеловам, лесничим и смотрителям царских озер помогать исследователю при сборе им научного материала. После захвата персидских сокровищ он предоставил Аристотелю для тех же целей большую сумму денег. Исследовательской работе школы Аристотеля царь помогал и своими собственными открытиями, а также естественнонаучными исследованиями сопровождавших его ученых. Только во время походов взошли по-настоящему семена, посеянные некогда Аристотелем. В научном плане у учителя и ученика никогда не бывало расхождений. Аристотель сочувствовал быстро растущим властолюбивым устремлениям своего воспитанника — во всяком случае до тех пор, пока видел в нем гегемона эллинов. Правда, он никогда не говорил об этом в своих лекциях, но, как показывают некоторые замечания в его работе о государстве, тайно мечтал о включении феномена Александра в свое политическое мышление. Он старался даже оправдать требование царя воздавать ему божеские почести.

Какое же значение для будущей деятельности Александра имели годы его учения в Миезе? Александр, конечно, сам устанавливал для себя законы. У Аристотеля он брал только то, что совпадало с его собственными желаниями. И без наставлений мудреца Александр стал бы великим завоевателем; исходя из собственной природы, он открывал бы новые страны, покровительствовал искусствам. Однако обучение в Миезе облегчило ему понимание самого себя, укрепило волю и привело к обогащению его натуры и последовательности действий на избранном пути. Без обучения в Миезе он никогда не стал бы покровителем наук. Несомненно, без уроков Аристотеля связь царя с греческой духовной культурой никогда не могла бы стать сильной и глубокой. Но самое важное: без Аристотеля концепция мирового государства не была бы выработана столь рано и в такой четкой форме. Именно благодаря своему учителю Александр воспринимал мир как единое целое.

То, чем Александр был обязан лишь самому себе, легче всего понять, рассматривая те его идеи, которые отличают царя от Аристотеля. Когда-то учитель и ученик сошлись как люди, стремящиеся к познанию мира. В остальном они должны были разойтись, ибо ученик превзошел учителя в более последовательном понимании единства мира. В метафизическом, естественнонаучном и религиозном плане Аристотель перешагнул национальные рамки и был объективен до конца. Однако он избегал выходить за рамки общепринятого, если дело касалось отношения к другим народам, и не хотел идею эллинства подчинить более широкой общечеловеческой идее. Таким образом, у него сосуществовали две шкалы ценностей. Одной измерялся весь мир, а другой — эллинство. Он посвятил себя естественнонаучному и метафизическому миру, но не антропологическому, социологическому, политическому и этическому. Из его концепции выпадал фактор, который относится ко вселенной, а именно понятие о человечестве. Вместо этого Аристотель проводил резкое различие между эллинами и варварами, считая их совершенно различными типами людей, и постулировал преимущество эллинов столь безоговорочно, что серьезная проверка этого постулата становилась невозможной. Он считал, что достичь неба можно, только поднявшись на вершину эллинской культуры. Аристотель различал и характеризовал целые народы, тогда как на самом деле надо было различать и характеризовать отдельных индивидуумов.

Учитывая это, можно понять, где и почему должны были разойтись пути этих исследователей закономерностей мира. Оба они стремились к универсальности, но Александр, который думал о пространствах как завоеватель и покоритель, применял принцип универсальности и к государствам, и к человеческому обществу, подчиняя все неумолимым соображениям, направленным на пользу империи. У него возникло понятие о человечестве в целом. Таким образом, для Александра перестало существовать различие между эллинами и варварами, в его действиях появилась та логическая последовательность, которой так не хватало Аристотелю. И когда впоследствии Александр, управляя странами, стремился уравнять их, он имел все основания считать себя более последовательным представителем идеи универсальности, чем его учитель. Философ хотел познать весь мир, оставаясь духовным предводителем одних только эллинов. Александр же хотел завоевать весь мир и вместе с тем стать воспитателем всего человечества. Аристотель стремился организовать научное мышление людей. Александр при помощи той же организации хотел поднять человечество на высшую ступень развития.

Понятно, сколь далеко должны были разойтись Аристотель и Александр, когда царь стал последовательно проводить свои космополитические планы. Он открыто отказался от аристотелевской непоследовательности, касающейся эллинов. Не рассматривая более благо греков и иранцев как самоцель, он стал считать эти народы лишь подходящим для себя средством, которое должно было послужить благу империи и всего мира, не думая о том, что они имеют основания претендовать на какие-либо особые привилегии. Позиция Александра в этом вопросе была последовательной и твердой.

К этому следует добавить еще одно расхождение, которое привело к открытому разрыву между учителем и учеником. Покоритель мира отвергал как отживший предрассудок принципиальное отличие эллинов от варваров, победителей от побежденных. Вместо этого он выдвинул новое требование: всегда и во всем следовать его диктаторской воле. Аристотелю и всем, кто гордился своей национальной принадлежностью к грекам, эллинские представления о божественном начале казались мерой всех вещей. Всем этим представлениям Александр противопоставил теперь свой диктат. Он один, будучи победителем, хотел быть мерилом всех вещей. Этому диктату Александра противостояло представление Аристотеля об индивидуальной свободе. Правда, оно распространялось только на греков, но опосредованно относилось и ко всему человечеству. Исходя из этой точки зрения, и восстал впоследствии против Александра Каллисфен. Его протест, направленный против диктаторского высокомерия, свидетельствовал о более высокой нравственной позиции.

Из этих предварительных замечаний можно сделать ряд наблюдений, объясняющих дальнейшие действия царя. Уже в этот период проявилось его стремление к власти, в дальнейшем оно значительно усилится. В последующих постах мы более подробно остановимся на идеях Александра и его роли в развитии исторической мысли.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Против отца

Новое сообщение ZHAN » 01 мар 2019, 09:09

Наступило время, когда Филипп решил, что Александр уже достаточно вырос и пора знакомить его с управлением государством. Это соответствовало и той жажде деятельности, которую ощущал в себе рано созревший юноша. Уже в 340 г. до н. э., в шестнадцать лет, пока Филипп ходил походом на Перинф, Александр управлял Македонией. Александру вручили царскую печать. Парменион и Антипатр ушли вместе с Филиппом, и только Евмен, по-видимому, оставался с наследником. Зная характер Александра, мы не удивимся, что он использовал такую возможность, чтобы отличиться на военном поприще. В это время восстали непокорные меды, обитавшие в верховьях Стримона (Струмы). Александр подавил восстание, изгнал медов, переименовал их столицу в Александрополь и заселил ее жителями империи.

То, что меды решились на восстание, в значительной мере объясняется географическими условиями их страны, расположенной в среднем течении реки Стримон. На юге страна как бы отгорожена теснинами Сидерокастрона. Двигаясь вверх по течению, попадаешь в широкую, красивую равнину, отличающуюся плодородием, как и окружающие ее холмы. Затем путь снова преграждают две скалы, которые даже теперь, при современных возможностях железнодорожного сообщения, можно преодолеть только благодаря тоннелю. За ними снова попадаешь в плодородную область. Эта романтически прекрасная долина тянется справа налево на 80 километров, а ограждают ее крутые горы высотой до 1900 метров. На востоке горы поднимаются до 2900 метров. Склоны гор поросли густым лесом, а на вершинах раскинулись пастбища. Открыта только западная сторона на крайнем юге, куда враг мог проникнуть через русло реки Струмицы. По-видимому, отсюда Александр и начал свое наступление. Главное поселение медов, где впоследствии Александр основал город, находилось, вероятно, в районе слияния рек Струмы и Струмицы, в местности, которая теперь называется Мельник.

После того как наследник столь удачно проявил себя, царь уже не колеблясь стал давать ему и другие поручения. В 338 г. до н. э. Александр уже входил в штаб Филиппа, а в битве при Херонее, когда ему было всего восемнадцать лет, командовал — правда, вместе с опытными военачальниками — одним из флангов македонской армии. Во главе гетайров он разбил строй привыкшей к победам фиванской фаланги и тем самым решил исход сражения. Царь с гордостью смотрел на своего сына. Он отправил его вместе с Антипатром в Афины, куда, возглавив торжественное шествие, они должны были доставить пленных, а также пепел павших в сражении. В первый и единственный раз Александр вступил на священную землю Афин. Мы ничего не знаем о впечатлении, которое вынес юноша из этого посещения, но, должно быть, оно сыграло свою роль в жизни основателя новых городов.

Несомненно, Александр находился рядом с отцом и во время переговоров в Коринфе. Казалось, отношения между отцом и сыном некоторое время были безоблачными. Филипп, всегда любивший заказывать свои портреты, теперь приказал лучшим мастерам изготовить статуи и картины, изображавшие его вместе с сыном и на олимпийской колеснице, и с богиней Афиной. В дар городу Олимпии было преподнесено изображение Филиппа и Александра вместе с Олимпиадой и родителями Филиппа Аминтой и Евридикой. Из этого следует, что Филипп хотел представить грекам Александра как наследника престола.

Для художника задание изобразить наследника было приятным и легким. Он не был здоровяком, шея и плечи были несколько искривлены, но взгляд — орлиный, а волосы приятно контрастировали со светлым цветом кожи.

Чаще всего теперь юноша жил при дворе в Пелле. Однажды ему поручили возглавить военную экспедицию против иллирийцев. Эту задачу он выполнил так же успешно, как и прежние.

И все-таки Александр не был бы Александром, если бы мог легко ужиться с придворной знатью. Из-за своей эпирской матери, которую он очень любил, а македонская знать ненавидела, Александр неминуемо должен был вступить в конфликт с влиятельной придворной кликой. К этому добавились его гордое, порой даже дерзкое поведение и тот незримый барьер, который отделяет гения от остальных людей. Наследник не сходился даже с самыми знатными приближенными Филиппа и вел себя не так, как этого можно было ожидать от македонского царевича. О его поведении при дворе лучше всего можно судить по тем людям, которых он избрал себе в ближайшие друзья. В Македонии существовали товарищества молодых людей, сверстников. В современной Греции подобные объединения называются napea, и мы рискнем применить этот термин к товариществам времен Александра. Кто же входил в этот тесный круг? Гефестион из македонской знати, Птолемей, представитель эордейской знати, и Гарпал, происходивший из элимиотской княжеской семьи, которая вплоть до времени Филиппа не зависела от Македонии, да и теперь питала плохо скрываемую неприязнь к македонскому царю. Неарх, Лаомедон и Эригий были не македонцами, а греками и происходили из недавно возникшей служилой знати. Из известных придворных родов Пармениона, Антипатра и Аттала никто не входил в узкий круг друзей Александра.

Наследник, вероятно, почувствовал себя счастливым, когда отец предоставил ему возможность действовать самостоятельно. Однако Александр уже настолько ощущал себя царем, что через короткое время воспринимал свое право на власть как нечто само собой разумеющееся. Скоро он стал тяготиться ролью наследника, к тому же еще и такого деятельного и гениального человека, каким был его отец. Филипп говорил, что Македония слишком мала для его сына, и эти слова вскоре стали весьма актуальными. Александру надоело быть просто помощником, он считал свое положение совершенно невыносимым. Более того, эпирская кровь в его жилах, эпирская мать, эпирский воспитатель, греческие профессора, учение Аристотеля, которое привело к тому, что юноша стал рассматривать Македонию извне и как бы со стороны, вражда между родителями, вызванная неверностью отца, нелюбовь македонской знати к наследнику и, наконец, самое главное, зависимость от отца — все это усложнило отношение Александра к Македонии и сделало его чувства противоречивыми. Не только придворные ощущали неудовлетворенность, исходившую от этого человека, который вскоре стал столь могущественным. Больше всего ее ощущал сам Александр. И то, что произошло потом, в 337 г. до н. э., и то, как Александр на это реагировал, следует объяснить этим чувством, едва не приведшим к трагическому разрыву Александра с Македонией.

Как мы уже упоминали, Филиппа охватила в это время новая страсть. На сей раз речь шла о девушке из самой знатной македонской семьи. Ее родные, прежде всего честолюбивый дядя и опекун Аттал, не преминули использовать любовь царя. Поскольку Филипп яростно стремился к обладанию прелестной Клеопатрой, они настаивали, чтобы он по всем правилам попросил ее руки и возвел в ранг законной супруги и царицы. До сих пор Филипп умел искусно сочетать свои увлечения с политикой, но на сей раз страсть привела его к серьезным затруднениям. Аттал, один из самых уважаемых придворных царя, был тесно связан с родом Пармениона. Если бы вместо чужеземной и столь нелюбимой Олимпиады страна получила новую царицу-македонянку, то Филипп удовлетворил бы не только свою собственную страсть, но и желание придворной знати.

Что же ждало тогда Александра? Можно ли оттолкнуть его так же, как его мать? Но как можно удержать его, если Аттал совершенно открыто говорил о праве детей от нового брака на престол и наследование?

Филипп оставил этот столь важный для будущего вопрос открытым и по-прежнему считал Александра своим наследником. Состоялся ли формальный развод с Олимпиадой или она номинально оставалась наряду с Клеопатрой царицей и супругой Филиппа, нам неизвестно.

Свадьбу отпраздновали с большой пышностью. Александр вынужден был присутствовать на празднике и на пиру. Ему казалось, что люди стали его избегать, а когда с ним заговаривали, чудились насмешка, участие и сострадание. Сорокашестилетний царь сиял от счастья рядом со своей шестнадцатилетней невестой. В этот день жених напился больше, чем обычно. Аттал торжествовал. Когда вино развязало язык и выявило скрытые желания этого человека, он перед всеми гостями, принеся жертву богам, попросил их даровать македонскому царю законных детей.

Можно только удивляться, как Александр до сих пор молча сносил все это, но теперь его терпению пришел конец. Стихийные силы пробудились в нем, он схватил то, что подвернулось под руку, — это оказался кубок — и швырнул его в обидчика. Тот стал защищаться. Тут Филипп вступился за Аттала. Царь поднял меч на юношу, но, будучи пьян, не удержался и упал. Тогда все услышали голос сына: «Вот человек, который собирался идти походом в Азию, а не в состоянии даже пройти от ложа к ложу».

Александр покинул двор и страну, отвез мать на ее родину, а сам отправился в Иллирию. Олимпиада пыталась вынудить своего брата, правителя Эпира, пойти войной против Филиппа. Александр, видимо, тоже искал в Иллирии союзника для похода на Македонию. Вероятно, юноша хотел лишить отца престола: была ли это только месть за Олимпиаду или он опасался потерять свое собственное право на наследство, мы не знаем. Но вероятнее всего это было желание освободиться от мешавшего ему отца.

Однако желания матери и сына ни у кого не встретили поддержки. Ни иллирийцы, ни эпирский царь не пошли на эту военную авантюру. Однако Филипп почувствовал опасность, которую враждебно настроенный Александр представлял для задуманного им похода против Персии. С помощью упомянутого выше коринфского ксена Демарата он начал переговоры с Александром и сумел уговорить наследника вернуться. Аттала и Пармениона Филипп отправил командовать македонским авангардом в Анатолию, чтобы предотвратить их столкновение с Александром. Александра по всей форме провозгласили наследником престола. Было достигнуто примирение с Эпиром. Олимпиада осталась жить у брата, который получил в жены сестру Александра — Клеопатру, что стало залогом дружбы между обоими государствами. Так с помощью дипломатии Филиппу удалось преодолеть те трудности, которые он сам создал своей слепой страстью.

Однако отношения отца с сыном продолжали оставаться напряженными. Их сближению мешала не только новая царица, но еще больше стремление Александра к независимости, лишавшее его покоя. На собственный страх и риск он стал заниматься политикой. Он ищет точку опоры, чтобы независимо от царя и Македонии перевернуть весь мир. Его отношения с правителем агриан Лангаром не давали ему необходимой уверенности. Но когда Пиксодор, который только что стал правителем Карии, отправил в Македонию посольство и предложил Арридею руку своей дочери, Александр без ведома Филиппа вмешался в эти переговоры и поручил своему другу, греческому актеру Фессалу, происходившему из новой знати, отправиться в Карию и просить от имени Александра руки дочери Пиксодора.

Думал ли царевич, чуждый даже жителям своей родины, что таким образом он сможет утвердиться в Малой Азии, переселиться туда и обрести наконец долгожданную независимость от своего всемогущего отца? Видимо, девятнадцатилетний Александр надеялся на это, так как мог предполагать, что ему придется ожидать власти еще добрых два десятилетия. Филипп в то время был в самом расцвете сил.

Македонский царь разрушил этот план Александра. Узнав о намерении сына, он решительно запретил ему всякое своеволие. Свидетелем этого разговора был сын Пармениона — Филота. Хотя Филота и был одним из друзей Александра, он представлял интересы своего отца и могущественного клана родственников. После этого разговора самые близкие друзья Александра — Птолемей, Гарпал и три грека (Неарх, Лаомедон и Эригий) — были высланы из страны. Очевидно, Филипп хотел, чтобы вокруг наследника были только люди, поддерживающие политику царя.

Можно было опасаться, что напряженные отношения между отцом и сыном вновь окончатся разрывом. Но судьба разрубила этот трагический конфликт одним ударом. Она милостиво избавила Филиппа от всех дальнейших бедствий, которые неизбежно навлек бы на его голову сын и нетерпеливый наследник.

Это произошло летом 336 г. до н. э. Войска уже собирались выступить в поход против персов. В старинном престольном городе Эги готовилась свадьба сестры Александра с эпирским царем. Великолепие праздника должно было продемонстрировать всем балканским подданным, македонянам и эллинам восстановление семейного мира, блеск династии и могущество государства.

На праздник прибыли ксены царя и его приближенные, а также посланцы из всех областей Македонии, греческих городов, фракийских и иллирийских племен. Празднества продолжались несколько дней. Свадебный пир проходил торжественно, без споров и разногласий. Выступали эллинские актеры, гости и посланцы произносили речи с пожеланиями счастья, дарили золотые венки. На следующее утро ожидали апогея празднества: в нем должен был принять участие народ. После торжественной процессии предполагались игры в театре.

Уже ночью люди устремились к театру, чтобы занять лучшие места. Великолепное шествие двигалось через празднично возбужденную толпу. Шли гости, послы, высшие чины македонской армии. Участники процессии несли изображения двенадцати богов, а с ними и статую тринадцатого бога — гордого и могущественного царя Македонии. Затем шли придворные, гетайры (среди них, конечно, и Аристотель); сам царь шел между наследником и женихом. Их окружала царская стража.

Процессия вошла в театр. Филипп миновал ворота; раздались радостные возгласы. И тут словно сверкнула молния. Коварно спрятанный в складках одежды убийцы изогнутый меч пронзил царя. Филипп пал мертвым. Убийца пытался бежать, но споткнулся; стража нагнала его и убила [существует другая версия - будто убийца был судим и распят, но она меньше заслуживает доверия]. Им оказался некий придворный офицер из гвардии гипаспистов.
Изображение

Безумие заставило этого необузданного человека совершить страшное преступление — прервать драгоценную жизнь Филиппа. В лице царя погиб великий созидатель, преждевременно оставивший свое гармонически прекрасное творение, которое оказалось незавершенным. Царь был умерен в средствах до тех пор, пока его не погубили страсти и судьба: любовь, вспыхнувшая к молодой красавице, и судьба, пославшая этому гению сыном и наследником Александра.

Со смертью Филиппа умерла и надежда объединить греческие и македонские сердца в их стремлении к общему будущему. Эта идея не нашла в Александре ни сторонника, ни защитника. У этого человека вскоре появилась иная, титаническая цель: замыслы Филиппа оказались слишком узки для него. Его задача была шире — объединить все страны и народы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Укрепление власти

Новое сообщение ZHAN » 02 мар 2019, 14:50

Пока телохранители искали убийцу, Филипп скончался. По преданию, он умер на руках у Александра. Несчастье, однако, не помешало сыну решительно взять в руки власть. Как ни мало знал Александр о подготовке покушения, он сразу понял, откуда дует ветер. Его короне могла угрожать опасность со стороны князей Линкестиды или со стороны Аминты. Действовать надо было немедленно.

Это понимал и еще один человек, самый могущественный из приближенных Филиппа — Антипатр, от которого теперь многое зависело. Он тоже сразу оценил создавшееся положение. Новая жена Филиппа, не так давно разрешившаяся от бремени, родила девочку. Слабоумный Арридей не вызывал беспокойства. Следовало опасаться Карана, правда, когда он родился, Филипп не был еще царем. Всерьез могла идти речь о правах сына Пердикки III, Аминты, опекуном которого был когда-то Филипп. Но разве у Александра было не больше прав на трон? Ведь сам Филипп считал его наследником. Лишь он один был в силах осуществить планы Филиппа, если бы захотел этого.

Испытывая теплые чувства к Аристотелю, Антипатр ощущал связь, объединявшую его с Александром. Решение пришло: Антипатр выступил перед собравшейся толпой с речью в пользу Александра. С преданными ему воинами Александр вернулся в город и занял крепость.

Вскоре македонское собрание воинов провозгласило юношу царем.

Теперь наступила пора подумать о наказании преступников и об отмщении. По балканским обычаям, у царя были для этого все основания. Труп убийцы прибили к кресту, но гораздо важнее было найти и наказать его сообщников.

Александр воспользовался возбуждением, царившим в народе и армии, захватил и, более того, уничтожил всех, кто казался опасным для трона, независимо от их причастности к покушению на Филиппа. Следствие не дало почти никаких результатов. Официально пришли к следующим выводам: убийца хотел отомстить Атталу, надменному опекуну новой царицы, за то, что тот надругался над ним, будучи гомосексуалистом. Филиппа же он убил потому, что тот отказался дать ход судебному преследованию Аттала.

Такое объяснение было по балканским правам вполне правдоподобным, однако же казалось несколько странным. Дело в том, что прошел слишком большой срок между преступлением Аттала и местью оскорбленного. Тогда последовало дополнительное разъяснение: политические противники Филиппа использовали жажду мести юноши в своих целях. В качестве политических противников прежде всего были названы братья из княжеского рода Линкестидов. Одного из них, Александра, правда, простили, так как сразу после убийства он приветствовал нового царя и присоединился к его друзьям, кроме того, он был зятем Антипатра. Двух других братьев судило войсковое собрание и приговорило к смерти. Они были казнены. Неизвестно, сразу же или впоследствии всплыло обвинение их в связях с Великим царем. К смертной казни были приговорены и многие представители знати; некоторые недовольные и заподозренные бежали к персам.

Правители Линкестиды поддерживали, по-видимому, дружеские отношения с Аминтой, наследником македонского престола, которого некогда обошел Филипп. Это дало долгожданный повод уничтожить также и Аминту, хотя никто не мог обвинить его в какой-либо причастности к заговору. Александр приказал убрать и Карана. Других потомков Филиппа по мужской линии, по-видимому, постигла та же участь. В живых остался только слабоумный Арридей.

Женщин своей династии Александр пощадил. Киннану, дочь Авдаты, близкую родственницу Александра, выданную Филиппом за Аминту, после казни последнего Александр отдал своему другу Лангару. Судьба же молодой мачехи Александра, Клеопатры из рода Атталидов, и ее маленькой дочки оказалась трагической. Если более терпимый и хладнокровный пасынок пощадил ее, все равно Клеопатра пала жертвой его матери, жаждущей мести. Олимпиада вернулась в Пеллу и, когда на следующий год Александр ушел в поход, велела убить маленькую Европу ка коленях матери, а потом вынудила покончить с собой и несчастную Клеопатру. Впоследствии Александр выразил матери свое неодобрение по поводу этой жестокости.

Цепь казней и убийств, начавшаяся с приходом Александра к власти, тянулась до самого выступления его войск в персидский поход.

Если можно понять расправу Александра с представителями рода Атталидов, то его действия в отношении собственных родственников объяснить очень трудно. Аттал пытался подорвать авторитет и влияние Александра в войсках, находившихся под его командованием в Малой Азии. Он вел переговоры с мятежными Афинами, уступил персам ценные земли, а возможно, даже вступил с ними в тайные сношения. Все это происходило против желания Пармениона. Однако, когда власть Александра укрепилась, Аттал стал притворяться лояльным. Но царя провести ему не удалось. Александр послал в Азию новые войска под командованием верного ему военачальника (возможно, это был грек из новой служилой знати). Вскоре предатель был устранен. Так как можно было опасаться мести заносчивых Атталидов, Александр уничтожил всех представителей этого рода мужского пола. Такие поступки были вполне в обычаях страны и мотивировались государственной необходимостью. Парменион сразу признал Александра и стал опорой царского трона. Вернемся к кровавому и печальному событию — убийству Филиппа. Его официальную версию мы уже изложили; теперь раскроем истинную подоплеку заговора.

Несомненно, Павсанием двигало чувство мести. Он был из Орестиды, а в горных областях обидчикам не прощали. Павсаний, очевидно, надеялся сохранить свою жизнь и даже остаться в Македонии, если бы только ему удалось сразу же скрыться и избежать первых вспышек гнева наследника и приближенных. Он, видимо, рассчитывал на могущественных друзей. Спрашивается, кто же вдохновлял этого человека, который так долго и терпеливо ждал и решился наконец на месть, и притом почему-то не Атталу, а Филиппу? Официальная версия, направленная против правителей Линкестиды, по-видимому, не вызвала доверия. Подозревали более высокопоставленную особу — «эпирскую ведьму» Олимпиаду. Причем историки гораздо охотнее доверяют этой версии, чем официальной; более того, шли разговоры и о самом Александре.

Представители современной науки не раз пытались проверить эту версию. Среди ученых преобладает мнение, что Александр не виновен в организации покушения: подобный поступок не сочетается с гордым и царственным нравом юноши. Он мог бы, наверное, выступить против отца, более того, даже сразить его в поединке, но приказать убить, а потом не сознаться в убийстве, т. е. совершить поступок столь же лживый, сколь и трусливый, — на это Александр (как нам представляется), несмотря на всю свою жестокость, был не способен, ибо он был человеком смелым и рыцарем по натуре.

Наиболее достоверным кажется нам подозрение, падающее на Олимпиаду. И не только потому, что в своем мщении царица не останавливалась перед преступлениями. В данном случае ее ненависть была направлена против тех лиц, которых ненавидел и Павсаний, — Аттала и Филиппа. Зная ее властный нрав, вполне можно предположить, что Олимпиада хотела помочь Александру, не ставя его в известность о своих планах. Новая царица уже родила, и Филипп дал своей дочери гордое имя — Европа. А что будет, если впоследствии родятся мальчики? Чтобы ее сын сохранил свое право на трон, Филипп должен был умереть. Момент был выбран благоприятный, так как Аттал и его могущественный тесть Парменион находились далеко, в Малой Азии. Все эти соображения заставляют подозревать Олимпиаду.

К этому можно присовокупить и то, что, вернувшись в Македонию, Олимпиада позаботилась о могиле Павсания. Поэтому понятно, что исследователи истории Александра считали вполне возможным подозревать Олимпиаду в организации убийства и уж во всяком случае в том, что она знала о его подготовке.

Как же следует оценивать официальное обвинение рода Линкестидов?

Возможность их соучастия в покушении маловероятна. Ведь после смерти Филиппа они не совершили ничего, что можно было бы расценивать как попытку осуществления подготовленного плана. Один из братьев к тому же незамедлительно примкнул к Александру. Спустя три года Александр утверждал, что в своих официальных письмах персидский царь похвалялся своими связями с убийцами. Однако теперь уже невозможно установить, насколько это соответствует действительности. Заявление Александра кажется тем более подозрительным, что царю в это время было особенно важно любой ценой обвинить персов. Также спорно утверждение, что позже, в 334 г. до н. э., Дарий предложил участвовать в заговоре единственному оставшемуся в живых Линкестиду. Это маловероятно хотя бы потому, что Линкестид после убийства Филиппа сразу же объявил себя сторонником Александра.

Как это часто бывает в подобных случаях, вопрос о справедливости обвинения Александра остается открытым. А ведь от решения этого вопроса зависит наше представление об Александре. Если выдвинутые обвинения против Линкестидов несправедливы, тогда их осуждение представляло особой узаконенное убийство, совершенное для устранения неугодных с целью отвести подозрения от Олимпиады. Если же они виновны, то меры, предпринятые Александром, можно оправдать хотя бы частично. Даже в официальном сообщении не было сказано, что в заговоре замешаны члены царствующей семьи. В противном случае Александру угрожала бы опасность, что в какой-то степени снимало бы с него вину за убийство.

Тем не менее царь начал свое правление с убийств и судебных преследований. Жестокость предпринятых им мер нельзя оправдать даже государственной необходимостью. Никто из Аргеадов ранее не уничтожал всех родичей своих врагов по мужской линии. Этот поступок Александра нельзя также оправдать охватившим его приступом страсти и гнева, ибо гнев овладевал царем лишь на мгновение; вообще же он оставался всегда уравновешенным и беспристрастным.

При решении этого вопроса не следует забывать, что и в позднейшие годы царь ни с кем не обсуждал своих действий. Он не желал делить правление с чиновниками, не хотел даже учреждать постоянную столицу империи. Он стремился управлять миром единолично. Подобно Атланту, Александр хотел, чтобы возведенное им здание мировой империи держалось на его плечах.

Это ревнивое стремление исключить любую возможность раздела власти, как нам кажется, объясняет желание Александра устранить со своего пути всех представителей династии мужского пола. Подобно тому как в позднейшие годы Александр стремился один управлять империей, он с самого начала хотел быть единственным мужским представителем царского дома. Только это давало абсолютную устойчивость трону. Александр стремился к абсолютной автократии. Кровавые события первых дней его правления по своим методам были еще «балканскими», но цель их — отречение от принципа клановости, от родственных связей — «балканской» никак уж не назовешь.

Рассматривая поведение Александра, легко заметить, что движущей силой его поступков была не страсть, а железная воля. Он стремился подняться до таких высот, где все родственные связи казались уже препятствием. Если для любого македонянина его род и традиции казались самыми важными, то Александр не был связан сердцем с Македонией. Теперь, после смерти Филиппа, царю были нужны эта страна и этот народ, ибо они давали ему ту Архимедову точку опоры, которая требовалась для его планов мирового господства. Иначе обстояло дело с царским домом. Он не был нужен Александру и, даже наоборот, в дальнейшем мог стать препятствием на пути к цели.

Насколько ему были чужды семейные и династические соображения, видно уже из того, что царь категорически отказался от женитьбы до начала похода в Азию. Зачем ему нужен наследник? Александр легко жертвовал семьей и династией во имя собственного «я». В его семье оставались только женщины: горячо любимая мать и сестры по отцу, которых он оставил в живых, так как в его глазах женщины не могли конкурировать в борьбе за власть. Их он пощадил и даже любил, в то время как мужчин безжалостно уничтожил.

Вся жизнь Александра как бы непрерывное освобождение от впитанных с молоком матери связей и традиций. Эта свобода была ему необходима для создания нового мира. То, о чем говорится в этом посте, лишь первый, но очень важный шаг по пути к отказу от священных и тесных связей родства во имя создания более широкой и священной новой общности.

Большинство македонских царей пали жертвами убийств из-за угла. Александр получил трон тоже в результате такого убийства, хотя он и не был его инициатором. Не следует удивляться тому, что молодой царь всегда помнил об опасности коварного и вероломного убийства. Врагов он не боялся, наоборот, искал их. Он всегда был преследователем. Только в том случае, если Александр подозревал заговор, он становился беспокойным, почти боязливым, чувствуя себя в положении преследуемого. Возможно, этим и определялось его поведение.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Завоеванная гегемония

Новое сообщение ZHAN » 04 мар 2019, 11:04

Филипп явился миру как великий маг и волшебник. Перед ним в конце концов склонились и Балканы и Греция, и тот факт, что этот могучий царь был убит одним из представителей знати, произвел на всех большое впечатление. К тому же его преемником стал двадцати летний юноша, трон которого, казалось, шатался. У всех народов, побежденных Филиппом, появился немалый соблазн сбросить господство и опеку македонян. На Балканах серьезных беспорядков не возникло благодаря тому, что Лангар, князь агриан, остался верным Александру.

Совсем иначе обстояло дело в Греции. Гегемония Филиппа держалась на трех столпах: его личном авторитете, победах македонского оружия и доверии сторонников. Но царь умер, а уроки тирании были забыты. Правда, в Греции оставались еще сторонники Македонии, но, потрясенные трагической судьбой царя, они были запуганы и малодушны. Во многих городах снова подняли головы патриоты полисной системы.

При известии о смерти Филиппа Демосфен надел праздничное платье и произнес речь, где назвал нового царя дурачком. В Афинах царило праздничное настроение; вскоре начались переговоры с Атталом и Персией. Фивы и Амбракия выступили против македонских гарнизонов. Большинство крупных греческих полисов отказались признать Александра. Греки снова обрели характерную для них особенность — радоваться раньше времени, поддаваться минутному настроению и строить неосуществимые планы. Они напрочь забыли о могучей армии своего великого соседа, об опытных македонских полководцах Антипатре и Парменионе и даже не подозревали, какую силу таит в себе новый правитель.

Александр твердой рукой повел за собой страну. Армия и народ почувствовали его железную волю. Те, кто мечтал сохранить великое наследие Филиппа, увидели, что оно попало в надежные руки. Всю энергию Александр направил на укрепление и вооружение армии, на то, чтобы добром и благодеяниями завоевать сердца македонян. Несмотря на окружающие опасности, первые недели правления Александра были самыми счастливыми, ибо, как никогда прежде, царь был связан со своим народом.

Поскольку на Балканах было спокойно и Парменион в Азии сохранял верность Александру, под угрозой оставалась только гегемония в Греции. Прощаясь с послами, присутствовавшими на трагически завершившемся празднике в Эгах, Александр объявил им, что клятвы, произнесенные в Коринфе, относятся не только к Филиппу, но и к его преемнику на македонском троне. Тем самым он подчеркнул, что в силу наследственного права считает себя законным гегемоном эллинов.

Когда из Греции одна за другой стали приходить дурные вести, Александр понял: главное — предотвратить создание против него общегреческого оборонительного союза. Он неожиданно прорвался со своей армией по труднодоступным тропам в Фессалию и, даже не пустив в ход оружия, добился того, что его избрали пожизненным стратегом. Вскоре он дошел до Фермопил и был признан амфиктионами. Так же быстро, перейдя горы, он встал лагерем перед Фивами и послал ультиматум Афинам.

Испуганные греческие города старались превзойти друг друга в выражении верноподданнических чувств и уверяли царя в своей лояльности. Добившись победы без боя, Александр, в свою очередь, не скупился на доказательства своего расположения. Он тут же собрал синедрион в Коринфе. Как и во времена Филиппа, туда съехались представители всех городов, за исключением спартанцев. Без всякого сопротивления Александр был признан гегемоном эллинов. Его, как и Филиппа, назначили стратегом-автократором в войне против Персии. Предполагалось, что Александр возглавит греков в этом походе. После того как все было решено, царь приказал начать подготовку к выступлению и, увенчанный лаврами успеха, достигнутого миром, вернулся в Македонию.

С точки зрения стратегии этот поход демонстрирует типичную черту военного искусства Александра — двойную внезапность. Дело не только во внезапности его появления в Греции, но и в выборе самого неожиданного, считавшегося почти невозможным пути для вторжения. Таким способом Александр добивался деморализации противника и подавлял всякое сопротивление. Действия его были столь успешны, что ни Фессалия, ни Фивы даже не пытались выступить против него.

Но как ни стремился Александр к новым подвигам, как ни хотел поскорее начать решающую войну против Персии, двинуться в поход, не обеспечив себе тыла, он не мог. Иллирийцы на северо-западе снова готовились к войне, трибаллы на Дунае после последней войны с Филиппом стали надежнее, но кельты, переселившиеся на юго-восток, угрожали всем племенам в области Дуная и Балкан. Царь, который ставил перед собой большие цели в Персии, считал, что сначала надо продвинуть вперед границы в Европе и тем самым продемонстрировать в пограничных областях мощь македонского оружия.

Итак, наступающий 335 г. до н. э. должен был привести к окончательному подчинению трибаллов и разгрому иллирийцев. Александр тщательно подготовился к походу, собрал сильное войско и послал на Дунай эскадру для поддержки военных действий пехоты. Македоняне выступили из Амфиполя весной и, пройдя быстрым маршем вдоль Родопских гор, подошли к подножию Балкан. Сломив сильное сопротивление врага, они перешли через горы, разбили трибаллов и достигли Дуная. Правда, высадка на остров, где скрывался один из вождей трибаллов, не удалась, но Александр достиг своей цели другим, более удачным способом. Здесь мы впервые сталкиваемся с потосом Александра, с его стремлением к необычным действиям в духе Аристотелева аретэ. Когда такой потос охватывает творческую личность, подобную Александру, то у нее появляются гениальное прозрение и интуиция.

Александра охватил азарт, и он решил форсировать Дунай. Внезапный маневр должен был потрясти и ошарашить противника. За ночь, использовав все подручные плавучие средства — надувные мешки, челны и долбленки, он переправил через огромную реку часть своего войска. Внезапно, подобно молнии, нанес он удар перепуганным трибаллам, показав северянам боевую мощь победоносной македонской армии. Этот бой был, пожалуй, сходен с действиями Цезаря по ту сторону Рейна и в Британии. Александр принес жертвы своим божественным предкам — великому Зевсу и Гераклу. К Гераклу царь обращался еще в Фессалии, когда претендовал на власть в этой стране. Теперь источники впервые упоминают о Геракле как помощнике Александра, и с этого времени царь не только приносит ему жертвы, но и стремится уподобиться ему в своих подвигах.

Напуганные внезапной атакой Александра, трибаллы сразу же сдались и подчинились царю. Теперь господство македонян распространилось вплоть до Дуная. Цель, поставленная в этой войне, была достигнута: без боев Александр прошел по территории современной Болгарии, между Балканами и Дунаем, до того места, где теперь расположена София, а затем вторгся в район Верхнего или по крайней мере Среднего Аксия (Вардара). Его подгоняли события: иллирийцы образовали сильную коалицию и захватали пограничную крепость Пелион.

Молодой царь проник в долины с целью отвоевать потерянные земли. Однако иллирийцы удерживали все окрестные вершины, а македоняне, запертые между горами и вражеским войском, начали ощущать недостаток продовольствия. С большим трудом, только благодаря быстроте и ловкости маневра, Александру удалось вырваться из окружения. Когда иллирийцы были уже уверены в своем успехе, Александр улучил момент и, поднявшись ночью в горы, внезапно напал на них, разбил и преследовал по горам и долинам до родных мест. Так победоносно закончился иллирийский поход Александра.

За те несколько месяцев, в течение которых длился поход, юноша доказал, что обладает блестящим талантом полководца и способностью к гениальным импровизациям. Мастерство, с каким он форсировал реки и горы, необыкновенное искусство во всех видах горной войны, быстрота решений, выбор выгодного момента, наконец, что особенно важно, умение психологически деморализовать врага — все это давало ему возможность творить истинные чудеса. Сын превзошел отца в умении использования созданной последним македонской армии. Этот юноша, которому только что исполнился двадцать один год, показал, что самостоятельно может выпутываться из самых трудных ситуаций и обходиться без помощи опытных полководцев — оставленного в Македонии Антипатра и находившегося в Малой Азии Пармениона.

Пока Александр торжествовал победу над иллирийцами, пришла страшная весть: восстала Греция, вступив в союз с персами. Менее года назад греки, правда весьма неохотно, подчинились решительным и быстрым на расправу македонянам. Чем же объяснить их мятеж? :unknown:

Несомненно, это было связано с приходом к власти Дария III (336 г. до н. э.). Новый царь сразу понял ту опасность, которую представлял для него Александр, и выступил против Македонии. Этот дальнозоркий политик преследовал две цели: изгнать македонские войска из Малой Азии и склонить на свою сторону греков с материка. Если власть Александра ограничится балканскими владениями, а в тылу у него будут враждебные эллины, ему, несомненно, придется отказаться от войны на Востоке.

Первая часть этого плана удалась. Опытный Мемнон все решительнее теснил македонян в Малой Азии и в конце концов изгнал их. Эти успехи были прекрасным подкреплением той пропаганды, которую персы вели в Греции. В своем послании Великий царь обратился ко всем грекам, обещая им финансовую поддержку за сопротивление македонскому войску и помощь в их борьбе за свободу. Возможно, именно в этом послании персидский царь хвалился своим участием в заговоре против Филиппа и связью с его убийцами.

Не стоит удивляться тому, что мощный ветер с Востока раздул затаенный жар греческого национализма. Правда, государства, входившие в Коринфский союз, боялись идти на открытое нарушение договора и отказались от денежной помощи Персии. Тем не менее старая ненависть обрела новую пищу в обещаниях персов. Больше всех волновались Фивы, которым пришлось немало претерпеть от македонской оккупации, и Афины, где Демосфен продолжал агитацию против Македонии и даже решился на собственный страх и риск принять для борьбы за свободу персидское золото.

Положение было весьма напряженным, чем и объясняются те неслыханные события, которые затем последовали. Александр в это время сражался на Балканах и был окружен иллирийцами. Среди греков распространились слухи, что царь и его войско погибли. Желаемое принимали за действительное, и у патриотов уже не хватало терпения ждать подтверждения радостной вести. Поверили они на самом деле или же это была пропагандистская ложь во имя цели, но они объявили во всеуслышание, что Александр мертв. Именно Демосфен первый разнес эту весть; более того, он даже откуда-то раздобыл очевидца катастрофы.

Ему поверили, и даже самые умеренные считали теперь, что положение в корне изменилось, так как клятву верности союзники принесли только Филиппу, Александру и его законным наследникам. Но наследника Александра еще не успели назвать. Да с подобным обязательством можно было и не считаться. Весь статус гегемонии основывался в конечном счете на личности Филиппа, в крайнем случае — Александра. После смерти отца и сына притязания Македонии уже ничем нельзя было оправдать. Другому царю, пришедшему к власти в Пелле, они не были обязаны повиноваться. Характерно, что даже придерживавшийся умеренных взглядов оратор Ликург выступил против Македонии. Фивы также восстали и окружили находившийся в крепости македонский гарнизон. Демосфен воспользовался персидским золотом, чтобы довершить вооружение армии. Афины отправили официальное посольство к Великому царю, пелопоннесские государства двинули свои войска к Истму. Когда Антипатр узнал о восстании, он тотчас отправил послов в Элладу, чтобы предостеречь союзников от необдуманных шагов; одновременно нарочный был отправлен и к Александру.

Мятеж грозил разрушить все надежды Александра на великую войну с персами, более того, на его стремление занять ведущее положение в мире. Если Александру придется ограничиться только Македонией, то его власть будет не больше власти любого варварского владыки. Только соединение македонской короны с гегемонией в Элладе придавало его действиям истинное величие. Ведь Александр не был еще тем всепобеждающим героем, которым стал впоследствии. Лишь завоевав мир, мог он пренебречь своей ролью гегемона.

Как и год назад, царь надеялся, что одно его появление удержит греков от открытой враждебности. В двух следовавших друг за другом военных походах его армия предельно устала, но Александр все же сумел поднять дух воинов и заставить их двигаться форсированным маршем. Они шли, «не останавливаясь» [собственные слова Александра], и в течение двух недель ежедневно проходили по 30 километров. Войско шло быстрее, чем поступали известия о его приближении. Внезапно оно оказалось в сердце Греции, под стенами мятежных Фив.

Царь рассчитывал, что его молниеносное появление образумит греков. Он хотел победить без оружия, не желая пятнать репутацию гегемонии кровопролитиями и насилиями. По-видимому, он учитывал тот факт, что эллинов обманули ложные слухи. И в самом деле, пелопоннесцы сразу же прекратили враждебные действия, да и Афины повели себя выжидательно. Таким образом, фиванцы оказались без той поддержки, на которую надеялись. Даже наоборот: фокидцы и жители маленьких городов Беотии, подобно жадным волкам, устремились к Фивам, чтобы насладиться мщением и рассчитаться с угнетавшим их государством. На этот раз они исполнили свои союзнические обязательства с большей для себя выгодой. С их помощью Александр сумел созвать нечто вроде чрезвычайкой сессии совета Коринфского союза и действовал как бы по воле союзников.

Но упрямые фиванцы не уступали. Они помнили о своем успешном сопротивлении Спарте и о былом союзе с персами. При этом они не хотели вспоминать, как их осуждали потом за разрушение Платей и Орхомена и особенно за то, что они предложили тогда разрушить и Афины.

Александру не оставалось ничего другого, как решить спор силой оружия. Он максимально приблизился к запертому в крепости македонскому гарнизону. От осажденных его отделяли только укрепления. Если бы удалось прорвать их, он соединился бы с осажденными македонянами. Александр все еще колебался, вызывая этим недовольство как греческих союзников, так и наиболее честолюбивых македонских военачальников. Когда один из них, Пердикка, решил, что момент благоприятствует нападению, он дал знать своему войску, не дожидаясь приказа юного царя. Этот смелый поступок вначале принес Пердикке успех, но при продвижении его войско попало в клещи, а затем и вовсе было оттеснено за пределы укреплений в открытое поле.

Между тем Александр подвел свою армию к месту боя и поддержал наступление Пердикки только легковооруженными воинами. Тяжелую пехоту он не ввел в дело. Когда воины Пердикки бросились назад, а торжествующие фиванцы перешли в наступление и даже открыли ворота, чтобы преследовать отступающих, царь понял, что пробил его час. Он ввел в бой все свои силы, оттеснил врага к воротам Фив, и вслед за бегущими фиванцами вошел в город. Между тем не участвовавшие в преследовании македоняне поднялись на незащищенные стены и тоже ворвались в город. Улицы, площади и дома превратились в поля сражения. Началась страшная резня отчаянно защищавшихся фиванцев. Больше всех зверствовали греческие союзники Александра, не щадя ни женщин, ни детей. 6000 человек пали жертвой этого побоища. Затем Александр приказал прекратить бессмысленную бойню.

Как и раньше, царь делал вид, что военные действия ведутся по решению союзного совета, и предоставил синедриону вынести решение о судьбе Фив. Сами греки произнесли жестокий приговор: жителей продать в рабство, город разрушить до основания, а землю разделить между соседями. В крепости должен был остаться македонский гарнизон. Этот приговор не коснулся только дома и потомства великого Пиндара, а также македонских ксенов.

Конечно, Фивы нарушили устав Союза. Их союз с Персией был величайшим предательством. Однако наказание превысило меру справедливости. Оно коснулось не только Фив, но и всей Эллады, а в конечном счете и самого Коринфского союза. Александру едва ли следовало радоваться своему превзошедшему все ожидания военному успеху. Пусть греки, скованные ужасом, прекратили всякое сопротивление, а царь простил остальные греческие государства и даже отказался от преследования афинских подстрекателей; какое все это имело значение, если гегемон Союза стал теперь для греков символом смерти? Правда, Союз, как таковой, продолжал существовать, но все надежды, которые возлагали на него Филипп и Александр, были теперь потеряны. Хотя на следующий год союзники и отправились с Александром в поход против персов, но доверять их контингентам теперь уже не приходилось. Они стали просто заложниками, дабы предотвратить новые мятежи. Да и сам Александр хорошо понимал, что он больше уже не мил эллинам. Может быть, именно поэтому он особенно много говорил о панэллинском характере Персидского похода. Когда впоследствии Александр встречал рассеявшихся по миру фиванцев, он был с ними особенно милостив. Однако вызвать прежнее воодушевление греков было уже невозможно, скорее этого можно было ожидать от бывших греческих наемников на персидской службе.

Победоносный год не принес желаемого успеха. Армии Александра удалось победить трех противников подряд на далеких друг от друга театрах военных действий. Но моральная победа была достигнута только на Балканах. Там варвары всячески стремились завоевать дружбу и милость Александра. Трибаллы и иллирийцы охотно шли в его войско, и даже воинственные кельты отказались от своих опасных планов. Казалось, унаследованное царем Балканское царство удалось укрепить. Труднее было утверждать то же о гегемонии в Союзе. Наоборот, отношения с эллинами стали более напряженными, чем раньше.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Персидское мировое государство и его соседи

Новое сообщение ZHAN » 05 мар 2019, 12:20

Мы подошли к началу Азиатского похода Александра против Персидской империи. Именно этого могущественного противника избрал Александр, чтобы помериться силами. Но если мы хотим понять политику Александра, который, став победителем, сам пошел по пути персидских царей, необходимо предварить дальнейшее изложение некоторыми замечаниями, и прежде всего описанием Персидской империи и даже более того, всего восточного мира.

Огромное Персидское государство с социологической точки зрения включало две совершенно различные области: одну — по преимуществу городскую, другую — сельскую.

Городская культура преобладала в Анатолии, Месопотамии, Сирии, Палестине. К ней надо отнести также Переднюю Азию и Египет — страны, чья история в прошлом насчитывала немало блестящих страниц.

Совсем иначе обстояло дело на Иранском плоскогорье. Жители здесь занимались скотоводством, а где позволяли условия, — садоводством и земледелием. Это было общество крупных и мелких землевладельцев. Они считались превосходными лучниками и наездниками, жили обычно в укрепленных замках, в бой выступали на конях в сопровождении конной свиты. Отношения зависимости в первую очередь зиждились на имеющихся земельных наделах. На верху иерархической лестницы стоял местный князь. В области культуры Иран хотя и дал кое-что, но не более, чем любое другое подобного типа сельское общество. Если сравнить иранцев [здесь и ниже иранцами называем только жителей Центрального Ирана, не включая в это понятие песров и мидян на западе, а также бакторов и согдов на востоке] с представителями городских цивилизаций, то, конечно, они стояли неизмеримо ниже, особенно в организационной и технической сферах, а также в области искусства.

Принимая все это во внимание, мы без труда заметим известный параллелизм, на который исследователи не обращали достаточного внимания. Оказывается, по отношению к переднеазиатским городам Иран в общественном и культурном отношении играл такую же роль сателлита, как Македония в отношении городской культуры греков. Как в Македонии, так и в Иране мы видим простоту и естественность, любовь к охоте, быстрым коням, пирам. Здесь сохранялись рыцарские обычаи, зависимость мелких землевладельцев от крупных, иначе говоря, Иран стоял на ранней архаической ступени общественной жизни. И Иран, и Македония были окружены во многом превосходящими их странами, оказывающими на них влияние городским миром, который достиг исключительно высокого уровня. Но там высокая цивилизация стала уже рутиной и ощущалась некоторая усталость от нее. Так же как и в Элладе, в городах Передней Азии шла ожесточенная борьба за политические идеалы. И там и здесь сельские области отличались необыкновенной жизнестойкостью: ведь они не растратили себя в творческих исканиях и культурной деятельности.

Одним, однако, месопотамская культура отличалась от греческой, а именно отношением к территориальным захватам. Греки привыкли к своей расчлененности на мелкие общины и предпочитали существовать как мелкие государства. Сама мысль о завоевании широких земельных пространств была им чужда. Вавилонянам и ассирийцам, наоборот, было присуще стремление к распространению своей власти на большие пространства, что в конечном счете привело их к мысли о мировом господстве.

Конечно, при узости географических представлений того времени не могло быть и речи о завоевании мира. Но непрестанно повторялись попытки объединить всю Переднюю Азию и даже присоединить Египет. Хотя этой цели и не удалось достичь, но стремление к объединению мира отразилось в таких титулах правителей, как «Великий царь», «Царь четырех стран света» и «Царь всего». Если эти титулы и не соответствовали фактическому положению дел, то такого рода притязания говорят сами за себя.

В основе притязаний на мировое господство лежали эгоцентрические претензии завоевателей. Цари стремились захватить мир, чтобы добиться высшей власти, почестей и спокойствия, чтобы прославить собственную корону, династию, наконец, народ; особенно важным считалось подчинить мир своим богам. Именно боги вручали им власть и могущество. Победоносные цари чувствовали себя любимцами богов, их слугами и священнослужителями.

Как бы ожесточенно в течение полутора тысячелетий ни сражались вавилоняне и ассирийцы, в претворении в жизнь своих планов мирового господства они наталкивались на не менее фанатичное сопротивление своих соседей. Городской Восток постепенно растратил в этой борьбе всю свою энергию, точно так же как греки израсходовали свои силы в борьбе между олигархией и демократией. В Элладе это произошло в V–IV вв. до н. э., а в Передней Азии — еще до VII в. до н. э.

Именно поэтому иранцам на двести лет раньше, чем македонянам, предоставилась соблазнительная возможность выступить в качестве свежей, еще не испытавшей себя силы против усталой городской цивилизации. Примерно один и тот же отрезок времени потребовался иранцам и македонянам для достижения успеха. Обе страны на протяжении нескольких поколений были в сфере влияния соседней городской культуры, не утратив при этом сельской самобытности. Обеим удалось настолько отрешиться от старинных традиций, что любая личность, получившая свободу, могла начать действовать в грандиозных масштабах. В обоих случаях ее привлекала возможность завладеть очагами одряхлевшей городской культуры. Именно при таких обстоятельствах вступили на престол: у иранцев — Астиаг, а у македонян — Филипп. Оба пытались вначале решить задачу в умеренных и узких масштабах. Затем в Персии выступил Кир, а в Македонии — Александр: оба устремились к овладению безграничным миром.

Кир, персидский царь из рода Ахеменидов, начал борьбу за господство в мире при следующих предпосылках. Сама идея мирового господства была ему подсказана городами Древнего Востока. Гигантские претензии перса основывались на тех же предпосылках, что и Александра. Последний тоже заимствовал идею мирового господства у персов. Он также хотел использовать слабость великого соседнего царства, ему тоже казалось, что мировое господство соответствует его титаническим силам. В распоряжении обоих правителей были еще не израсходованные силы народа, готового служить их честолюбивым замыслам.

В отличие от Александра у Кира нашлись последователи, и если ему удалось подчинить важнейшие части Азии, то уже Камбиз решил завоевать Африку, а Дарий и Ксеркс — Европу. Всем последовавшим за Киром персидским царям недоставало той силы, которой обладал основатель династии. Поэтому замысел завоевания Карфагена, как и Скифии, Балканского полуострова и Греции, оказался не выполнен. После этого персы ограничили свои притязания. Их империя только называлась «всемирной», а по сути дела это был лишь расширенный восточный мир от Инда и Яксарта до Кирены и Ионии. Внутри этих границ персам удалось добиться того, что оказалось не по силам вавилонянам и ассирийцам: благодаря удачной организации управления нивелировать жизнь подданных. Правда, персы никогда бы не справились с этой задачей одни. Они признали равноправными членами управления родственные народы — иранцев, мидян, гирканцев, ариев, бактров и согдов — и на этой основе сумели удержать созданную ими империю на протяжении двух столетий.

Создатель империи — Дарий I разделил государство на двадцать сатрапий во главе с наместниками (сатрапами). Сатрап располагал широкими финансовыми и судебными полномочиями и командовал войсками своей области. Однако расположенные повсюду имперские гарнизоны и крепости подчинялись непосредственно Великому царю. Наместники имели право чеканить серебряную монету, содержали в своих дворцах свиту и придворных. Хотя сатрапы были обязаны безоговорочно повиноваться приказам царя, но в пределах своей области каждый сам осуществлял гражданскую и военную власть.

От своих вавилонских и ассирийских предшественников Персидская империя отличалась не одной только организацией.

Во-первых, Кир и его преемники завоевывали земли не только ради того, чтобы распространить свою власть на весь мир и подчинить все народы. Ахемениды воспринимали власть и как право творить насилие, и как серьезную обязанность. С точки зрения этой династии существование империи должно быть нравственно оправдано творимым добром. Соответственно требованиям религии Ахеменидов, в которой особенно сильно проявлялось этическое начало, они стремились нести миру благоденствие и процветание. Ахемениды старались убедить подданных в выгоде существования империи и провести их включение в империю как можно безболезненней. Поэтому они способствовали развитию местного права, признали арамейский диалект языком-посредником для всей империи, а египетский и греческий — государственными в соответствующих областях. Повсеместно осуществлялось строительство, развивались земледелие, торговля, улучшались связи между отдельными областями, строились дороги, ремонтировались оросительные сооружения.

При этом нельзя забывать о религиозной терпимости Ахеменидов, об их уважении к чужим святыням и жречеству. Первоначально персы намеревались присоединить обе подчиненные ими и стоявшие на высокой ступени культуры страны — Египет и Вавилонию — на основе личной унии. Лишь после того как население этих стран «отблагодарило» их за это непрестанными мятежами, Ахеменидам пришлось перейти к более строгой организации. Больше понимания персы встретили в Сирии, Палестине и Малой Азии. Здесь уже давно привыкли к чужеземному господству и умели ценить преимущество локальной автономии (например, деление на сатрапии).

Не следует, однако, думать, что Ахемениды пренебрегали интересами Ирана и Персии. Ближе всего, конечно, им были потребности своих соплеменников. Но они стремились по возможности соединить интересы своего народа с альтруистическими тенденциями. Они знали, что «мягкие» режимы оказываются более длительными и выгодными для правителей, чем те, которые основаны на применении силы.

Однако обязательства, взятые персидскими царями перед собственной совестью, не всегда выполнялись. Создается впечатление, что это был только красивый фасад. Такова судьба любой морали господствующей верхушки. Власть над народами несет с собой разложение, чванство и самомнение, жестокость и ограниченность. Лучшие намерения Ахеменидов не могли помешать моральному разложению господствующего класса Персидской империи.

Во-вторых, вавилонские и ассирийские цари считали, что обладают данной им богами абсолютной властью и являются их наместниками на земле. Образование империй было лишь дальнейшим развитием уже существующего автократического принципа. Здесь не могло быть и речи о принципе primi inter pares. Пропасть отделяла подданных от царя, данного им богом, и через нее не существовало никаких мостов.

Совсем по-иному обстояло дело у иранцев. Еще недавно у них были только племенные вожди, которые возвышались над другими представителями знати лишь тем, что командовали войсками во время войны. В мирное время они, возможно, обладали высшей судебной властью. Однако вожди были ограничены рыцарскими обычаями, мнением знати и, наконец, традициями. В общественном отношении они были только primi inter pares, связанными клятвами взаимной верности с зависимыми от них людьми. В Иране в отличие от Македонии не существовало (или уже не существовало) войскового собрания, что ставило царей в зависимое положение от знати.

Теперь во главе образовавшегося государства встал Ахеменид — «царь царей», Великий царь. Разве не имел он права требовать автократии за свои подвиги, за управление огромным царством? Знать понимала это и уступила ему право на власть и авторитет, принятые на Востоке. Они чтили не только государя за данную ему священную власть, но и сам титул царя. К тому же множество завоеванных стран, несомненно, нуждалось в центральном управлении. Однако иранская знать никоим образом не хотела отказаться от своих прав, которые связывала с феодальными свободами. В жизни провинциального Ирана никто на них не посягал, но империи нужны были сатрапы, коменданты, управляющие, главным образом для западных провинций. Для этого требовались иранцы, но не самонадеянные владельцы вотчин, а послушные чиновники. Таких не было среди местной знати. Если эти люди занимали предложенные посты, они тут же использовали их для своей личной выгоды. Там, где представители знати управляли областями в качестве сатрапов, они рассматривали их как родовой удел и, подобно позднейшим феодалам, старались сделать власть независимой и наследственной. Они даже были готовы хранить верность, но лишь вассальную, которая не имела ничего общего с чуждыми им этическими взглядами чиновников. Авторитет центральной власти от этого не страдал, но ущерб, наносимый принципу централизма, был бесспорен.

Кроме того, хотя это и не было признано де-юре, фактически большинство провинций находилось в руках знатных семейств, проводивших свою личную политику и даже фрондировавших, если Великий царь правил стишком строго или слишком мягко. Знать и чиновники постоянно тянули государство в разные стороны, что служило источником внутренних трений. Даже при самых лучших намерениях у обеих сторон возникало взаимное недоверие.

Кроме противоречий между центральной автократией и местничеством знати возникла уже упоминавшаяся нами угроза разложения господствующей верхушки вследствие чрезмерности ее власти. Подобно самому царю, наместники империи (особенно ее неиранской части) обладали почти абсолютной властью. Это толкало их на переоценку собственной роли, волюнтаризм и злоупотребления. К тому же во многих городах соблазн для новых правителей представляло привычное там деспотическое поведение их предшественников на местах. Такому положению способствовало и то, что сам Великий царь был далек от восточных провинций, чаще всего он пребывал в Сузах.

Итак, власть, которая сначала ставила своей целью благоденствие подданных и помнила о своей ответственности, перерождалась в неприкрытый произвол. Благополучная жизнь неограниченной деспотии, ее роскошь и великолепие, отсутствие критики со стороны подданных привели к постепенному вырождению царской власти двора, сатрапов и всей системы в целом. К власти пришли евнухи, начались гаремные интриги. Только те иранцы, которые оставались на родине, не участвовали в управлении, т. е. не вели легкую жизнь властителей, сумели сохранить свой образ жизни.

Примерно через полтораста лет после основания империя стала буквально трещать по всем швам. Горные племена неоднократно отвоевывали свою независимость и даже заставляли Великого царя при переезде из Суз в Персеполь платить им дань. Сатрапы пограничных провинций вели независимую политику. Империя была уже не в состоянии подчинить их, так как опиралась исключительно на иранские войска. Ей понадобились наемники для удержания власти. Такими наемниками чаще всего оказывались греки.

Следует отметить значение, какое имела Персидская империя для формирования идей Александра. Строго говоря, империя Александра была основана не Александром, а Киром, а ее организация восходит к Дарию I. Империю Александра правильнее считать не расширившейся Македонией, а выросшим Персидским государством. На ее создание Запад не оказывал влияния ни в этническом, ни в культурном отношении. Вместе с тем идейное обоснование существования государства вышло далеко за пределы своего персидского образца.

Вполне понятно, что Александр многое заимствовал в Персидской империи. Ахемениды, проведя нивелировку восточных народов и организовав свое государство, значительно способствовали осуществлению планов мирового господства Александра. Поэтому он стремился захватить, а не разрушить Персидское государство и использовать его в собственных целях. Конечно, Персидское государство попало в руки Александра сильно ослабленным. Он укрепил его, стремился еще расширить, многое менял и улучшал и, если ему казалось необходимым, создавал новое. Причиной того, что он часто возвращался к персидским образцам, служило их соответствие македонским воззрениям. В социально-политических вопросах Александр пошел по тому же пути, что и Ахемениды. Как и персидские правители, он поставил перед знатью военно-политические задачи. Ахемениды опирались на иранскую знать, Александр — на македонскую. Впоследствии царь хотел соединить и слить их воедино. Персидские цари, как позднее и Александр, видели важнейшую опору империи в городах.

Не следует, однако, думать, что аналогии в системе управления свидетельствуют об отсутствии у Александра самостоятельной концепции. Причина сходства лежала в совпадении условий и требований эпохи Кира и времени Александра. Царь вовсе не следовал персидским примерам в тех случаях, когда в этом не было необходимости. Александр самостоятельно создал свою важнейшую идею космополитизма, обосновав ее и пытаясь полностью реализовать. Ахеменидам эта идея была совершенно чужда.

Таковы предварительные замечания. В эти годы Персидское государство оставалось еще богатым и влекло к себе Александра. У македонского царя и гегемона эллинов были те же основания вести войну, что и у Филиппа. Прежде всего Александра привлекала явная слабость Персидского государства. Возможно, уже тогда у царя зародилась идея мирового господства и он стремился захватить Персидскую империю для осуществления этой цели.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Эллины и эллинизация провинций Персидского царства

Новое сообщение ZHAN » 06 мар 2019, 11:45

Мы уже знаем, какую поистине притягательную силу имела эллинская культура почти для всех обитателей Средиземноморья. Однако на Востоке Египет и Передняя Азия сами были областями зрелой и установившейся культуры городского типа. В одном, однако, сказывалось превосходство греков — в их вооружении и способах ведения войны. Дело было даже не в шлемах и щитах, а в том, что греки отличались силой, тренированностью, способностью владеть тяжелым оружием. Таких людей не было на Востоке, так как здесь не существовало палестр. Поэтому Левант и вербовал греческих наемников. Благодаря греческим тяжеловооруженным воинам, в частности, в VII в. до н. э. удалось сбросить ассирийское господство на Ниле. Уже в 605 г. до н. э. гоплиты сражались в битве при Каркемише, и даже Навуходоносор во время его походов на Иерусалим (с 596 до 586 г. до н. э.) прибегал к их услугам.

После возникновения Персидской империи греческие наемники продолжали играть большую роль на Востоке. С их помощью вновь и вновь поднимался Египет и даже обретал самостоятельность на долгие годы. Сатрапы из западных провинций охотно брали к себе на службу эллинских наемников и с их помощью пытались добиться большей самостоятельности. Кир Младший с 10000 греков замыслил свергнуть Великого царя и при помощи эллинов восстановить могущество империи. Таким образом, в военных столкновениях, где решающая роль принадлежала пехоте, Запад обнаруживал превосходство над центральными областями Ирана.

Однако духовное влияние эллинства, становившееся все ощутимее с VI в. до н. э., оказалось вовсе не столь безобидным, как думали. Возникновение софистики привело к тому, что сами эллины вступили на путь самовластного индивидуализма. Персам уже мало было подражать греческим пирам, заводить греческих метресс, заказывать греческим скульпторам саркофаги, статуи и другие произведения искусства, перенимать греческие имена и одежду. Особенно привлекал их пример властной греческой сильной личности. Перед глазами вставали фигуры Алкивиада и Лисандра, кипрских царей и прежде всего военачальников греческих наемников. Ведь эти военачальники вели себя надменно и величественно, как самые важные господа. На них нельзя было положиться: они были опасны и заботились только о собственной власти.

Казалось, распахнулся занавес и Левант увидел перед собой сцену, на которой разыгрывались пьесы, проповедующие необузданную свободу. Вскоре и жители Востока стали принимать участие в этом представлении и разыгрывать роли кондотьеров, меценатов, властных тиранов и вождей.

Разрушение старых связей привело к великому восстанию сатрапов, которое произошло вскоре после 367 г. до н. э. Во главе восставших встали персидские вельможи, ведшие себя как греческие авантюристы. К ним присоединились царь финикийского Сидона, Таркмос из Киликии, Перикл Ликийский и, что особенно важно, Мавсол из Карии, который превратил Галикарнас в эллинскую столицу, сравнимую по красоте с позднейшей Александрией. Следует упомянуть и Египет, чей фараон с помощью греческих наемников и полководцев в течение десятилетий отражал нападения персов. Таким образом, западная часть империи отпала от Персидского царства не только с помощью греческих наемников, но и из-за проэллинских настроений властителей и склонности последних к греческим идеям господства и власти.

Восстание длилось несколько лет. В своем эгоцентризме его участники не смогли сговориться друг с другом. Кроме того, богатство Великого царя, который имел возможность набирать греческих наемников в большом количестве, тоже сыграло свою роль. Однако и после восстановления авторитета центральной власти отдельные области сохранили независимость типа греческой автаркии[66]. В духе этой автаркии действовали и кипрские цари, и Мавсол, признавший верховную власть персов. Так же вел себя и Гермий в Атарнее. Повсюду развивался так называемый «просвещенный абсолютизм», связанный со своего рода меценатством, покровительством греческому искусству и философии. Так в местных рамках были подготовлены общественные отношения, которым впоследствии Александр и начавшаяся после него эпоха эллинизма сумели придать мировое значение.

Хотя Великий царь и одержал победу, но преклонение западных провинций Ирана перед всем греческим и превосходство греческой фаланги над персидской пехотой продолжали влиять на соотношение сил. Спрашивается, нельзя ли было превратить физически сильных иранцев в фалангистов и таким образом добиться независимости от греческих наемников? Ответ следует искать в политико-социальной структуре иранского общества. Местная знать гордилась своей кавалерией, которая превосходила кавалерию западных народов. Тяжеловооруженную пехоту же следовало набирать в незнатных слоях общества. Такой принцип набора воинов имел бы для общества большое политическое значение, ибо он подорвал бы доминирующее положение крупных землевладельцев. При всем своем могуществе Великий царь не рисковал выступить против интересов знати.

В свое время и македонские князья стояли перед такой же проблемой. Их кавалерия в течение долгого времени тоже состояла из привилегированных слоев, а тяжеловооруженной пехоты не было. Однако македонские цари находились в болеё выгодном положении, ибо их могущество основывалось не только на поддержке верной им знати, но и на союзе с широкими массами народа, которые обладали, пусть теоретически, суверенным органом — войсковым собранием. С его помощью они могли выражать свое согласие или несогласие с предложениями царя и знати. Таким образом, в Пелле наряду с ополчением знати появились наконец и педзэтайры — сильная тяжеловооруженная пехота. В Сузах провести или даже запланировать такую реформу было невозможно по причинам как сословным, так и материальным.

Таким образом, Персидской империи приходилось вербовать за большие деньги греческих фалангистов. Это казалось ей менее опасным, чем мобилизация собственного народа. Поэтому для Великого царя беспрепятственный приток не нашедших у себя на родине применения эллинских наемников был вопросом жизни и смерти. Для греков такой отток воинов тоже имел существенное значение. Он как бы служил предохранительным клапаном, спасавшим греческие государства от перенаселения. Возник очень странный симбиоз двух миров: Эллада посылала на Восток фалангистов, а персы на Запад — свои деньги. Обе стороны нуждались друг в друге и успешно дополняли одна другую.

Теперь становится ясным, какое большое значение для Персидского царства имели возникновение гегемонии Филиппа в Элладе и его политика, направленная против Великого царя. Македония стала препятствовать необходимому Персии притоку греческих наемников. Она открыла перед избыточным населением Греции совершенно новый путь, предложив свой план завоевания Малой Азии. Трудно было представить угрозу более опасную для Персии.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Персидский царь и его военачальники

Новое сообщение ZHAN » 07 мар 2019, 08:46

О Великом царе мы уже говорили. Теперь представим человека, который носил этот титул последним, потерял его и погиб от руки Александра.

Дарий III, которого судьба поставила во главе армии, оказывавшей сопротивление Македонии, пришел к власти в период упадка его родины. Более того, свою корону он получил вследствие всеобщего разложения государства. Нелегкой была судьба и его предшественников.

Артаксеркс II (404–359 гг. до н. э.) потерял западную часть царства во время великого восстания сатрапов; Артаксеркс III, которого называли также Охом (358–339 гг. до н. э.), вернул эту часть царства, но легкомысленно доверил власть в государстве одному из придворных — Багою. Этот страшный евнух был визирем царя. Типичный представитель задыхающейся от придворных интриг деспотии, Багой был человеком грубым, жестоким, коварным и хитрым, великим специалистом в искусстве отравления соперников. Он убрал со своего пути царя и его сыновей. Избежать смерти удалось лишь юному Арсесу: Багой пощадил его, чтобы беззастенчиво править от его имени (338–336 гг. до н. э.). В конце концов и этот юноша показался ему опасным: Багой уничтожил его и стал подыскивать себе более ничтожную креатуру. Таким, по его мнению, был Дарий. На самом же доле последний стал Багою судьей. Он превзошел его в коварстве, и отравитель сам умер отравленным.

Дарий происходил из боковой линии царской семьи. Так как Багой устранил всех претендентов, имеющих больше оснований занять престол, то никто не сомневался в наследственном праве Дария. Новый правитель обладал царственной внешностью, но в нем уже были заметны черты вырождения, характерные для последних Ахеменидов. Источники сообщают, что этот сорокачетырехлетний человек был красив и высок ростом. Еще будучи наследником, он отличался храбростью и как-то, представляя армию, выступил в поединке, из которого вышел победителем. Уже одно это свидетельствует о его рыцарском характере.

Его родители были родными братом и сестрой. Такой брак в Персии считался особенно почетным. Сам Дарий тоже был женат на родной сестре и имел от нее детей. Новый царь не ориентировался на Запад и не был похож на просвещенных персов, близких к эллинской культуре. Будучи раньше сатрапом в Армении, он мало соприкасался с греками. Неудивительно, что, став царем, Дарий оставался иранским рыцарем; правда, к его рыцарскому облику прибавилось самодовольство восточного паши.

Странно, как Дарий, восточный человек, сумел быстро приноровиться к требованиям политики Запада? Однако не следует, подобно многим античным и современным историкам, упрекать его за то, что Александр победил его. Дарий был весьма дальновидным политиком и немало сделал для того, чтобы предупредить и отразить нападение македонян. Не стоит удивляться тому, что он все же не сумел одолеть македонского царя: не было в западном мире человека, подобного Александру. Дарий не мог победить его: противник имел огромное превосходство сил. Кроме того, военные решения зависели не от Великого царя, а от его греческого полководца.

Спустя несколько столетий в Риме могущественных военачальников, которым цезари поручали защиту Римской империи, называли Magistri militum. Командиры греческих наемников на службе в Персидской империи не обладали положением и полнотой власти этих римских военачальников. Однако, если ограничиться только западными районами Персии, между ними можно усмотреть некоторое сходство.

Артаксеркс II первый поручил грекам командовать на Западе, хотя некоторые из них и оказались ненадежными. С тех пор персидским царям более уже не удавалось обходиться без греческих стратегов, так же как и без наемников. Какую роль могли играть эти полководцы, видно на примере Ментора и Мемнона.

Оба этих кондотьера были братьями и происходили с острова Родос. Их судьбу интересно проследить, так как она прекрасно иллюстрирует персидско-эллинский симбиоз. Они были не только гениальными полководцами, но и талантливыми политиками. В своем стремлении разбить врага и достигнуть успеха братья не останавливались ни перед жестокостью, ни перед коварными уловками. При этом им было свойственно и известное величие, а их неколебимая верность своему клану даже трогательна. Во всяком случае Мемнона нельзя было обвинить ни в предательстве, ни в нарушении клятв. Ментор организовал оборону Ионии, а его брат довел ее до совершенства. Даже для такого человека, как Александр, он оказался опасным противником.

Во главе сатрапии, названной Геллеспонтской Фригией, в течение ряда поколений стояла одна знатная персидская семья. Она отличалась добропорядочностью, рыцарскими нравами и верностью царю. К этой сатрапии принадлежали греческие города Троады; дворец сатрапов в Даскилионе находился всего в нескольких часах ходьбы от греческих поселений. Правители сатрапии подружились с эллинами и приобщились к их культуре. Во время вступления Филиппа на македонский трон главою этого рода и наместником провинции был достойный Артабаз. Он женился на гречанке с острова Родос знатного происхождения. Артабаз приблизил к себе ее юных братьев Ментора и Мемнона и передал им в управление несколько городков в Троаде. Братья стали родоначальниками правящих там династий. Благодаря этой милости сложились очень сердечные отношения между Артабазом и братьями его жены. Вскоре Артабаз оказался вовлеченным в водоворот великого восстания сатрапов. После первых успехов восставших ему пришлось оставить свою родовую область и бежать. Вместе с Мемноном и всей семьей он нашел убежище у Филиппа Македонского (352 г. до н. э.). Через десять лет подросли одиннадцать сыновей и десять дочерей Артабаза, рожденные его родосской женой. Дети получили греческое образование, представлявшее собой удивительную смесь иранской и европейской культурных традиций. Александр познакомился с ними еще мальчиком. Вспоминал ли он об этом позже, когда, став царем, стал пропагандировать в Сузах слияние македонской и иранской знати?

Ментор не мог смириться со спокойной и безопасной жизнью в Македонии. Он покинул страну и предложил свои услуги в качестве наемника мятежным египтянам. Однако, когда египтяне потеряли всякую надежду на успех, Ментор оставил их и поступил на персидскую службу. Он выдвинулся при покорении Египта, а могущественному Багою однажды спас жизнь. Так началась его карьера. Вскоре Ментор занял почетную должность, предоставившую ему большие права. Он управлял греческими городами и предводительствовал в войне за восстановление персидской власти в прибрежной Ионии (342 г. до н. э.).

Более того, Ментору удалось добиться еще одной милости — прощения и права вернуться на родину брату и шурину. Конечно, на первых порах Артабазу пришлось отказаться от своей родовой провинции. Его направили в Сузы. Но вскоре он приобрел такой авторитет, что его старшему сыну отдали в управление провинцию, некогда принадлежавшую их роду. Мемнон остался в свите Ментора, и братьям вернули их владения в Троаде. Как в военном, так и в политическом отношении правление Ментора было весьма успешным. Однако друга Аристотеля, Гермия, он не любил и стал истинным виновником его гибели (342/341 г. до н. э.). Спустя несколько лет Ментор умер, и командование перешло к Мемнону.

Это произошло в весьма печальное для Персии время. Артаксеркс III Ох был убит Багоем, а Филипп, став гегемоном Греции, решил начать поход против Персидского царства. Когда весной 336 г. до н. э. передовой отряд македонян под командованием Пармениона и Аттала из Эфеса начал завоевание Ионии, Мемнон располагал лишь четырехтысячной армией и небольшим флотом. Через некоторое время Багой убрал нового царя Арсеса в Сузах (приблизительно май 336 г. до н. э.). Багой и Дарий, которого он возвел на трон, вскоре поняли грозившую им с Запада опасность и начали вооружаться, но убийство Филиппа летом 336 г. избавило их, как они думали, от забот. Не следует, однако, приписывать им беспечность: Александра все считали тогда неопытным юнцом, Аттал был ненадежен, Греция готовилась к восстанию, и многие македонские вельможи бежали, спасаясь от мести Александра, в Азию. Мемнон решил, что наступал момент для выступления против македонян. Он оттеснил противника к побережью и, располагая небольшими силами, проявил себя как искусный полководец, превзойдя даже опытного Пармениона. Кария, которая при Пиксодоре не знала, на чью сторону встать, снова подчинилась Великому царю.

Быстрые действия Александра в Греции осенью 336 г. до н. э. вызвали у персов первые сомнения в возможности мирного сосуществования с Македонией. Дарий, избавившись от Багоя, стал еще более рьяно агитировать против македонского влияния в Греции. Когда же Александр объявил, что намеревается продолжать наступательные планы Филиппа, в Сузах осознали серьезность положения и приступили к довооружению армии и строительству флота в Леванте.

Следующий год принес Мемнону новые и, казалось, решающие успехи в Малой Азии. Македоняне были снова разбиты и отступили назад, в Европу. Мемнон в целях предосторожности начал оборонительные работы в Малой Азии. Оборона должна была держаться на греческих городах, в которых персы опирались на олигархов, с давних времен связанных с ними, и на преданных им династов. Огромное значение в запланированной обороне придавалось гарнизонам, расположенным Мемноном во всех важнейших пунктах. Казалось, все подготовлено, следовало торопиться, ибо ожидали, что после разгрома восстания в Греции Александр на следующий год нападет на Азию. Еще со времени своего пребывания в Пелле Мемнон хорошо знал, на что способно войско Филиппа. Поэтому он больше, чем на сухопутные войска, рассчитывал на персидский флот. Чтобы понять стратегию Мемнона и действия Александра, следует подробнее разузнать о македонской армии.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Македонская народная армия

Новое сообщение ZHAN » 08 мар 2019, 13:06

Македонская армия, созданная Филиппом и Перменионом, была величайшим достижением с точки зрения как организационной, так и военной. Великолепная кавалерия исстари состояла из гетайров (товарищей царя), т. е. из знати, но пехота была беспорядочным, плохо вооруженным сбродом. Многие цари пытались реформировать армию. Архелай улучшил кавалерию, а один из его потомков ввел в пехоте педзэтайров и хотел образовать из них тяжеловооруженную фалангу. Однако дело не сдвинулось с места, так как у царя не было средств, твердого желания и творческой оригинальности.

Только на долю великого Филиппа выпала честь совершить решающий переворот в организации армии, только ему это оказалось по плечу, ибо за время пребывания в Фивах он приобрел необходимый опыт и завладел сокровищами фракийских рудников. Но самое ценное было то, что, перенимая чужой опыт, он не терял самобытности. Как нередко встречается в мировой истории, ученик превзошел учителя. Греки создали фалангу, тяжелое вооружение и отряды пельтастов. Всем этим воспользовался Филипп. Не копируя своих учителей, он заимствовал лишь самое полезное и создал новое, не считаясь с традицией. Различные отряды войск согласовывали свои действия и поддерживали друг друга. В целом они образовали нечто новое — народную македонскую армию, которая сумела победить при Херонее своих учителей.

Боевая сила македонян основывалась теперь прежде всего на группе педзэтайров. Фаланга состояла именно из них, из пастухов и крестьян — физически сильных, близких к природе людей. Связанные со страной и народом, педзэтайры определяли характер армии. От греков Филипп заимствовал только общую идею фаланги, но сделал этот строй новым, более опасным, подвижным и быстрым. Здесь все было приспособлено к нападению: лес четырехметровых копий и глубоко эшелонированное расположение воинов не позволяли противнику вступать в рукопашный бой. Это давало возможность довольствоваться легким защитным оружием, что способствовало быстроте и маневренности войска.
Изображение

Македоняне могли выставить не меньше двенадцати полков педзэтайров, по полторы тысячи человек в каждом. Это была большая сила. В политическом отношении педзэтайры тоже иногда играли важную роль. Благодаря своему численному превосходству они определяли решения войскового собрания. В бою они демонстрировали силу, а при голосовании — волю македонского народа.

Вторым новым подразделением македонской армии стали гипасписты — специально отобранные опытные бойцы. Они представляли элиту македонской пехоты. Их вооружение было легче, чем у педзэтайров, однако достаточно тяжелым, чтобы при необходимости войти в сомкнутую фалангу. Гипасписты обладали неслыханной маневренностью, быстротой и способностью пробиваться через самке труднопроходимые области; особенно отличались они в условиях горной войны. Из этой пехотной гвардии создавались специальные отряды телохранителей, которые подчинялись непосредственно царю и несли службу при дворе.

Исход сражений решался по-прежнему тяжеловооруженной рыцарской кавалерией — конными гетайрами. Всадники носили панцири и шлемы, да и кони были защищены броней. Гетайры могли сражаться даже с тяжеловооруженной пехотой; они врезались в ее ряды и разбивали сомкнутый строй. Отряды гетайров состояли из подразделений (ил) по 200 человек, набранных из одного района. Командовал отрядом обычно глава местной знати, из конной свиты которого и состоял отряд. Старая знать, правда, еще не оправилась от происшедшей при Пердикке III иллирийской катастрофы, но все же в армии Александра насчитывалось около 3000 гетайров. Немалое количество! Это в значительной степени объясняется увеличением при Филиппе числа служилой знати, которая получала земельные наделы во вновь завоеванных областях.
Изображение

Дополнением к тяжелой кавалерии была продромой — легкая кавалерия, а к фаланге — легкая пехота — опытные метатели дротиков, лучники и пращники. Эти отряды набирались отчасти из жителей Балканского полуострова. Впереди вспомогательных войск двигались отборная пехота, агриане и легкая конница — пэоны и фракийцы. Со времени Филиппа в македонское войско входили и греческие наемники; их использовали в основном для гарнизонной службы.

В артиллерии были и катапульты, метавшие стрелы, — самое страшное из дальнобойных орудий того времени. Их использовали и в открытом поле, и при переправах через реку. Тяжелые метательные орудия для стрел и камней, тараны, «черепахи», передвижные осадные башни применялись только во время штурма городов. Как правило, тяжелые орудия устанавливались у стен осажденного города.

Македонская армия предстает перед нами в своем удивительном многообразии. Не следует забывать, что всех воинов объединяли сознание племенной общности и общемакедонская гордыня. Дисциплина и дух товарищества делали армию сплоченным, живым организмом. Народ, знать и царь способствовали этому в равной степени. Между ними не было расхождений, их связывала общая уверенность в победе.

Боеспособность армии зиждилась на прекрасной системе обучения воинов. Пехотные офицеры, как и гетайры, происходили из знати. Они начинали службу при дворе царя в качестве пажей и там проходили первоначальное обучение. Постоянные войны перемежались упражнениями и маневрами, что способствовало хорошей выучке. Как на марше, так и в битвах македоняне превосходили даже профессиональных наемников.

Таким образом, эта армия являлась самой лучшей, самой современной в тогдашнем мире. Она была всесторонне подготовлена и превосходила любую армию того времени, специализировавшуюся на каком-либо одном типе сражений.

Все это было создано еще Филиппом. Когда Александр весной 334 г. до н. э. начал поход в Азию, он взял с собой, конечно, не всех воинов [Некоторые отряды присоединились к Александру только в Малой Азии]. Почти половина их оставалась в Македонии под командованием Антипатра для охраны Балканского полуострова и Греции. С Александром пошло б полков педзэтайров, около 3000 гипаспистов и 8 ил гетайров. Мы перечислили только войско македонян. Оно насчитывало около 12000 пехотинцев и 1800 всадников. К этому следует добавить 9000 легковооруженных воинов, выставленных балканскими государствами, и 5000 греческих наемников.

А Коринфский союз? Поскольку он принимал участие в решении объявить персам «войну отмщения», союзные греческие государства тоже послали свои войска в македонскую армию. Греки выставили всего 7 000 гоплитов и 600 всадников. Этого было мало, но Александр, по-видимому, и не требовал большего. Он не использовал их в сражении, так как не доверял им; однако греков имело смысл держать в качестве заложников.

Говоря о македонской армии, следует упомянуть и о фессалийской коннице. Она тоже состояла из крупных землевладельцев, сопровождаемых конной свитой; иначе говоря, это войско напоминало македонских гетайров. Этот великолепный отряд кавалерии насчитывал около 1800 человек. Фессалийцы воспринимали Александра не как навязанного им гегемона Коринфского союза, а скорее как фессалийского воеводу. Преданные Александру, они прекрасно ладили с македонянами и были надежными, очень ценными воинами.

Вся армия Александра насчитывала менее 40000 человек. Из них можно было положиться примерно на 30000, но для такого полководца, как Александр, этого было достаточно, чтобы завоевать весь мир [Мы основываемся на цифрах Птолемея, считая их наиболее надежными].

Как ни хорошо была организована эта армия, все же отсутствие флота не могло не сказаться на ее действиях. Для создания флота у македонян не хватало ни знаний мореходства, ни денег.

Вообще отсутствие средств являлось основной трудностью для осуществления всех планов Александра. Несмотря на большие доходы от рудников, государственная казна почти совсем опустела еще во время войн Филиппа и при довооружении армии. В начале правления Александра в казне находилось не больше 60 талантов. На первые походы и на подготовку войны в Азии царю пришлось занять еще 800 талантов. Когда армия двинулась в Азию, в казне оставалось всего 70 талантов. Расплачиваться со своими долгами Александр предоставил родине. Если самая современная армия того времени отправлялась в поход без денег, то это означало лишь одно: Александр надеялся на быструю победу. Такая бедность не могла продолжаться долго. Единственная возможность вести продолжительную войну — захват персидского золота.

Такова была структура армии Александра. Если теперь разобраться во взаимоотношениях военачальников, то окажется, что почти все они находились под контролем Пармениона. После неудачи в Малой Азии в конце 335 г. до н. э. Парменион вернулся на родину. Он помогал царю довооружить армию и отправился с ним в поход. Парменион встал во главе объединенной пехоты македонян, союзников и наемников. Один из его сыновей, Филота, командовал гетайрами, а другой, Никанор, — гипаспистами. Близкий друг Пармениона, Гегелох, командовал кавалерийской разведкой (продромой). Во главе союзной, а может быть, и всей кавалерии стоял, по-видимому, брат Пармениона — Асандр. Таким образом, под контролем Пармениона оказались все без исключения важнейшие командные посты. Среди командиров фаланг также находились его доверенные лица [Среди них зять Пармениона Кен; одним из друзей Пармениона был Аминта, сын Андремона].

Монопольное положение Пармениона в армии тем более удивительно, что в решающем 336/335 г. до н. э. его даже не было в Македонии. По-видимому, Парменион играл ведущую роль еще во времена Филиппа, при создании и обучении всех видов войск, поэтому и мог поручать командные посты своим сыновьям и друзьям. При вступлении на престол Александр уже застал у руководства родню Пармениона. Так как и сам Парменион, и его близкие были верны царю, последний не стал ничего предпринимать, против них, тем более что у него могло и не хватить для этого сил. Александру пришлось смириться с тем, что Парменион при всей его верности был более влиятельнее в армии, чем сам царь.

Вообще Александру пришлось отказаться от предоставления руководящих постов друзьям из пареа, так как всем им, как и самому царю, было немногим более двадцати лет. Только другу своей юности Гарпалу Александр смог сразу же предоставить важный пост — казначея армии. Это весьма трудное дело не прельстило никого из приближенных Филиппа.

В начале похода Александру подчинялись армия и военачальники, набранные еще Филиппом и Парменионом. Когда же эта армия станет войском Александра? Несомненно, это будет зависеть от его способностей как полководца. Во всех предыдущих боях молодой царь сумел доказать, что может обходиться без Пармениона. Теперь этот могущественный приближенный Филиппа сопровождал его и, можно сказать, стал для него обузой. Парменион совсем иначе, чем царь, подходил к решению военных задач. Он пережил катастрофу Пердикки III и знал, что значит потерпеть поражение. Отсюда проистекала его осторожность и осмотрительность. Кто же в этом походе окажется сильнее: зрелый, умеющий все предусмотреть муж или упрямо дерзающий юноша? Сам ход войны покажет, кто достоин стоять во главе армии. Сильнейший вместе с победой завоюет и сердца воинов.

Еще во время подготовки похода юный Александр нашел способ привлечь на свою сторону военачальников. Он создал при своем дворе лагерь, которому суждено было стать орудием и ареной его будущих действий. Какую роль сыграл этот лагерь в укреплении авторитета царя и в претворении в жизнь его планов, рассмотрим в следующем посте.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Придворный лагерь

Новое сообщение ZHAN » 09 мар 2019, 12:11

Большинство командных постов в армии находилось в руках знати, но ничто не мешало Александру выбирать сотрапезников по собственному вкусу. Естественно, он не мог приглашать к столу всю знать, входившую в кавалерию гетайров: ее было слишком много. Получилось так, что образовался избранный круг гетайров, которых Александр всегда хотел видеть за своим столом, считал своими ближайшими соратниками, доверенными лицами.

В Азиатском походе принимали участие многочисленные «гости царя». Это были главным образом литераторы и художники. Никто не ждал, что они примут участие в военных действиях. За столом царя они появлялись по особому приглашению, но иногда на царские пиры получали приглашения и люди, не принадлежавшие к узкому кругу Александра.

Организуя свой придворный лагерь как самостоятельное подразделение, Александр рассчитывал на длительное пребывание за пределами родины. Он взял с собой всех, чья помощь могла понадобиться ему при управлении большой империей. Начальник канцелярии Евмен постоянно следовал за ним, это означало, что правительство было теперь не в Пелле, а в придворном лагере, из чего можно сделать вывод: уже тогда Александр думал о распространении своей власти на весь мир.

О далеко идущих планах царя говорило и то, что армию Александра сопровождала когорта ученых, исследователей, врачей, инженеров и художников. Он учредил ведомство для управления вновь завоеванными землями. Армия стала своего рода маленькой копией мира, способной собственными силами удовлетворять свои духовные потребности и интересы. Интеллектуальные интересы прежде всего соответствовали натуре самого Александра с его неиссякаемыми духовными запросами. Духовная жизнь Греции значила для него больше, чем для Филиппа. После смерти чуждого фантазиям отца эллинские философы и литераторы хлынули ко двору сына, жадно поглощавшего науки и искусства. Все они отправились вместе с Александром в Азию. К ним присоединились и прибывшие из Эллады выдающиеся представители греческой культуры. Все эти люди весьма ревниво относились друг к другу и находились в постоянных раздорах. Но и это ничуть не раздражало Александра: он навязывал людям свою волю, но в то же время любил споры приближенных, так как в споре каждый обнаруживал лучшие свойства своего ума.

Александр милостиво относился к философам всех направлений. Он был рад тому, что к нему примкнул холодный, сухой рационалист, свободный от предрассудков, последователь Демокрита, Анаксарх со своим талантливым учеником Пирроном. В не меньшей степени приветствовал он участие в походе Онесикрита [Участвовал ли в походе Онесикрит с самого начала установить не удалось.] и Анаксимена — представителей кинических воззрений, лишенных, однако, свойственного киникам недоверия и подозрительности. Александр особенно ценил их поклонение Гераклу. Они считали нужным творить добро и полагали, что человечество в целом стоит выше, чем отдельные государства. Из платоников Александр пригласил Ксенократа, но тот отклонил его приглашение. Должно быть, Александр хотел, чтобы его сопровождал и Аристотель. Последний нужен ему был не как философ, а как естествоиспытатель. Но более высокая задача звала Аристотеля в Афины, поэтому он рекомендовал царю своего племянника Каллисфена, однако, если бы он пригласил Феофраста, интересовавшегося естественными науками, выбор во всех отношениях был бы более удачным.

Александру очень хотелось, чтобы в походе участвовали историки и поэты. Им предстояло оставить потомкам рассказы о его подвигах и поведать миру об их величии. Царь дружески относился к своим придворным риторам и историкам: кроме Анаксимена он пригласил еще Эфора, но тот отказался. Царь надеялся, что Каллисфен сумеет истолковать ход Персидской войны с политической точки зрения в духе панэллинизма и таким образом воздействовать на греков. Надежды царя на прославление поэтами его подвигов не оправдались. Произведения придворных литераторов оказались довольно слабыми.

При том большом интересе, который Александр проявлял к изобразительному искусству, его, несомненно, должны были сопровождать художники и скульпторы. Неизвестно только, участвовали ли они в походе с самого начала или примкнули к нему в последующие годы.

Александр любил общаться и обмениваться мнениями с талантливыми греками. Он находил их исключительно одаренными, любил их остроумие, манеру вести приятные беседы; ему нравился их энтузиазм, их некритическое отношение к нему, можно сказать, ему вообще нравилась их лесть. Здесь не следует себя обманывать. Величие, основанное на автократии, часто желает видеть свое отражение приукрашенным. Подобные слабости были присущи даже великому Александру. Греки умели льстить более тонко, каждый из них льстил по-своему: в этом, как и во всем другом, они соревновались друг с другом. И все у них выходило очень умело. Да, это были стоящие люди! Разгадать планы великого завоевателя было по плечу немногим, но греки были по крайней мере способны талантливо льстить! Даже в более зрелом возрасте, уже победив весь мир, Александр все еще был падок на лесть, ну а юношей он был, конечно, к ней еще более восприимчив.

По сути дела в лагере Александра сошлись два различных стиля: старомакедонский стиль Филиппа с его грубостью и пьянством и более культурный — Александра, образцом для которого служили греческие симпозиумы с их утонченными развлечениями. Следуя первому стилю, грекам приходилось приспосабливаться к сельской старомакедонской грубости, от македонян стиль, введенный Александром, требовал некоторого образования и умения вести себя в обществе. Эти расхождения были не новы. Они возникли еще во времена Архелая. Поэтому в первые годы похода, когда не преобладали еще политические интересы, споры не порождали серьезных разногласий. К тому же большая часть знатной македонской молодежи, как и сам царь, были страстными филэллинами, благодаря чему среди придворных царило известное равновесие.

Поскольку придворный лагерь вместе с армией участвовал в походе, то очевидно, что в нем преобладали и играли главную роль военачальники. Особое значение имело, конечно, окружение Пармениона — его сыновья, родственники и друзья. Но среди придворных была также знать из горных областей: из рода Орестидов во главе с Пердиккой, Леоннатом и Кратером, сыновья Андромена из Тимфайи, элихмиоты, к которым принадлежали Гарпал и Кен; из рода Линкестидов в походе участвовал лишь один избежавший казни Александр.

Ближе всех к царю были Гефестион, товарищ его юности, неразлучный с ним, мягкий и податливый Птолемей, чувственный Гарпал, а из греческих друзей — Неарх и Эригий. Родственники доброй старой Ланики, Протей и Клит, тоже были очень близки к Александру, подобно Демарату из Коринфа, которого царь любил как отца. Несмотря на преклонный возраст, Демарат не побоялся опасностей, связанных с войной и походом. И еще один близкий к Александру старик не захотел остаться в Греции: это был его домашний учитель Лисимах, добрый наставник, его «Феникс».

Вот все, что известно о придворном круге Александра, собравшемся весной 334 г. до н. э. в поход и с началом его превратившемся в придворный лагерь. Если армия была детищем Филиппа и Пармениона, то этот лагерь был созданием Александра.

Юный завоеватель сумел сосредоточить возле себя духовно богатых и своеобразных людей.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Прощание

Новое сообщение ZHAN » 10 мар 2019, 16:42

Когда Александр выступил в Азию, он хотел, чтобы греки воспринимали его как панэллинского гегемона и мстителя, а македоняне — как своего царя. Сам двадцатидвухлетний полководец видел себя в роли нового Ахилла.
Изображение

Александром двигали еще национальные импульсы: мщение, эллинское высокомерие, презрение к Азии и к варварам. По сути дела Александр в это время разделял те же чувства, которые с такой страстью выразил Аристотель, описывая казнь Гермия. Однако Александр руководствовался не только высокими чувствами. Он знал, что пользуется духовным оружием в военных и политических интересах, пока это ему нужно, но отнюдь не собирался связывать с ним свою будущую деятельность. Подобные мысли и настроения владели царем только до тех пор, пока война шла под лозунгом мщения. Как только эти лозунги сослужили свою службу, Александр отказался от мщения, а также от эллинской гордости и македонского честолюбия и предался новой, противоположной идее — космополитическому уравниванию побежденных и победителей.

Увлечение молодого Александра идеей национализма не исключало у него в первое время планов мирового господства.

Но пока это были только мечты, ибо сейчас речь шла лишь о завоевании царства Ахеменидов. Возможно, уже тогда Александр расходился с Парменионом в вопросе о целях войны, который не был еще актуальным, и каждый из них мирно вынашивал свои планы в надежде, что впоследствии ему удастся убедить другого.

Как же обстояло дело с непосредственными стратегическими планами предстоящего похода? :unknown:

О них известно мало, но возникают следующие общие соображения. Поход Александра можно сравнить с хождением по узкой тропе над пропастью, когда следует смотреть только вперед, не оглядываться в страхе назад, не замечать пропасти. Только так можно достичь цели. Подобные чувства владели и Александром. Не имея достаточно кораблей, он должен был избегать морских сражений. В то же время нельзя было и медлить с решающей битвой, так как царь почти не имел денежных средств. Залог успеха лежал в умении македонского войска побеждать в сухопутных сражениях, в кратчайший срок преодолевать большие пространства и брать укрепленные города. Только таким путем можно было добывать необходимый провиант и деньги.

Следовало быстро выложить на стол все козыри и не дать медлительному царю Персии сделать ход, который благодаря его превосходству во флоте и финансах мог бы оказаться решающим. Торопиться приходилось и потому, что в тылу у Александра находились греческие наемники и следовало считаться с непредсказуемыми действиями гениального Мемнона. Кроме того, никто не мог гарантировать от нового восстания в Греции (несмотря на то, что в распоряжении Александра находились контингенты греческих союзников).

Понятно, что при этих обстоятельствах особое значение приобретал оставленный в Македонии наместник Александра — Антипатр. Он был лучшим дипломатом, прекрасным полководцем и верным, надежным человеком. Антипатр представлял интересы Александра и в Греции и на Балканах. В его задачу входила забота о погашении долгов и об отправке подкреплений Александру. Но самое главное, что он должен был сделать, — это заставить греков соблюдать союзнические обязательства. Поэтому Александр оставил под его командованием в Македонии сильную армию (почти половину всех имеющихся у него войск).

Два обстоятельства делали положение Антипатра весьма затруднительным: ненависть Олимпиады и скудость материальных средств.

Олимпиада, по-видимому, надеялась, что управление Македонией будет поручено ей. Разочарование еще более усилило ее ненависть к новому правителю, которого, как человека, близкого Филиппу, она не любила и раньше. У Олимпиады был собственный двор, и она хотела создать независимое от Антипатра государство в государстве. Царица постоянно вмешивалась в дела управления и в проводимую Антипатром прогреческую политику. Так как, несмотря на все ее выпады, этот сдержанный человек сохранял спокойствие и превосходство, она пыталась очернить его перед Александром. Когда царь читал ее письма, ему казалось, что одна слеза матери перевешивает все жалобы Антипатра. Однако Александр слишком хорошо знал мать и продолжал поддерживать Антипатра. Эта мелочная война тянулась годами. Наконец Александр произнес решающее слово и запретил своей царственной матери вмешиваться в государственные дела.

Оскорбленная Олимпиада переехала в Эпир (331 г. до н. э.). Там только что овдовевшая дочь Олимпиады, Клеопатра, собиралась взять бразды правления страной в свои руки. Олимпиада вскоре вытеснила ее. Клеопатра отправилась в Македонию, под защиту Антипатра, и Олимпиада стала неограниченной правительницей Эпира. Тем не менее она продолжала интриговать против Антипатра и других ненавистных ей македонян и жаловаться на них Александру.

Вторая трудность, стоявшая перед Антипатром, заключалась в отсутствии средств и наличии долгов. Используя доходы от рудников, можно было расплатиться с долгами, но Александр перед началом похода раздал царские земли и освободил их владельцев от взносов в государственную казну. Это привело к увеличению числа служилой знати и приобретению новых друзей. Не менее важно было и то, что таким образом Александр частично покрыл расходы, связанные с ростом армии. Из дальнейшего мы увидим, что Александр умел не только царственно награждать, но и царственно брать, когда у него не хватало денег для исполнения своих планов. У верных ему людей Александр взял последние наличные средства и за это отдал им, не считаясь с потребностями Антипатра, остатки царских владений, а следовательно, остался без текущих поступлений в государственную казну.

Создается впечатление, что юный царь хотел покончить с прошлым: он ничего не оставлял позади себя. Огорчала его только разлука с матерью. В его семье не сохранилось ни одного родственника по мужской линии, и дома у него не оставалось ни жены, ни детей. За исключением Антипатра, на родине уже не было ни одного друга. Александра ничего но связывало с отчизной, и он пустился в путь, взяв себе девиз Omnia теа тесит porto [все мое ношу с собой (лат.)].

Спустя несколько месяцев Александр решил, что исход похода должен определиться в сухопутной битве где-нибудь на юго-востоке, и отпустил свои корабли из Ионии обратно в Грецию. Возможно, он сделал это, чтобы сжечь за собой мосты. Видимо, поэтому он так решительно разделался и со своим имуществом в Македонии. Это, несомненно, означало, что Александр перестал считать Македонию центром своего государства. Он все больше отдалялся от родины (которая и раньше значила для него не слишком много), от царских владений и от придворного македонского круга. Тоска по родине не была ему свойственна, он взял с собой все, что ему было дорого, все, что придавало ему силы, — своих друзей и войска. Его сопровождало самое лучшее (это мы знаем из уст самого Александра [Плутарх]) — великие, полные страстного ожидания планы и надежды.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Сообщения античных авторов о походе Александра

Новое сообщение ZHAN » 11 мар 2019, 10:18

Прежде чем начать описание похода, следует сказать несколько слов об античных авторах, которым мы обязаны нашими знаниями. Коснуться этого необходимо еще и потому, что в последующем изложении каждое упоминание имени того или иного автора должно вызывать у читателя представление о достоверности или недостоверности сообщаемых им сведений.

Поскольку царь взял с собой в поход лучших чиновников, писцов, ученых и литераторов, то естественно, что в его канцелярии накапливалось очень много записей. Там велись эфемериды — ежедневные деловые правительственные и придворные журналы. При штабе хранились так называемые гипомнеуматы — всякого рода законченные и незаконченные проекты и планы, а также записки экспертов, производивших разного рода исследования. Были еще отчеты наместников и копии писем-распоряжений. Все это собиралось в первой в Европе походной придворной канцелярии. Во главе ее стоял Евмен. Он хранил и возил с собой такую постоянно возраставшую массу документов, что многие были откровенно рады, когда они сгорели в Индии [Если верить Плутарху, Александр приказал по возможности восстановить все сгоревшие документы].

Интерес к документации выражался не только в обилии канцелярских бумаг. Благодаря заботам Александра количество писателей — участников похода было значительно большим, чем обычно во время войн. Таким образом, были созданы все условия для выполнения желания Александра достойно освещать его подвиги. Никакой другой поход не получал еще столь полного отражения в литературе ни по количеству написанного, ни по разнообразию сочинений. Мы упомянем лишь самых значительных из современных Александру историков.

Раньше всех описал поход человек, которому сам Александр официально поручил эту задачу. Это был Каллисфен: мы уже встречались с ним в Миезе и упоминали, что он был родственником и учеником Аристотеля. С тех пор он приобрел известность как историк, сумевший объединить свои панэллинские идеи с политическими целями Аргеадов. Каллисфен принимал участие в походе как придворный историограф, писавший не для Македонии, а для Греции. Он склонен был превозносить гегемона эллинов, пока царь оставался в рамках панэллинских целей. В первую очередь Каллисфен был предан идее национального возрождения, которую, как он думал, нес Александр, и, служа этой идее, он не считал нужным строго придерживаться правдивости изложения. На первый план он выдвигал греческие дела и, не зная удержу, восхвалял Александра, его подвиги и «божественность» его натуры. Даже после окончания «войны отмщения», когда в лагере македонян начались распри между царем и его старомакедонскими приближенными, Каллисфен все еще стоял на стороне царя: он даже отрицательно отзывался об убитом Парменионе. Но затем мировоззренческие расхождения между национализмом и универсализмом породили личные трения и между Каллисфеном и царем. Спор о проскинезе, за которым последовал заговор «пажей», подвел к страшному концу жизнь Каллисфена.

Поэтому Каллисфен осветил события только до боев на Яксарте. Он, по-видимому, посылал свой труд в Грецию небольшими частями, по мере их написания. Сразу по получении они выходили там в виде отдельных книг. Содержание их в значительной степени сводилось к патриотической риторике, и эта книга мало походила на научные произведения. Сочинения Каллисфена основывались на военных отчетах штаба, достоверность которых часто вызывает сомнение, и на личных, достаточно субъективных впечатлениях автора. Однако чувство величия и необычайности происходившего пронизывало эти книги больше, чем любую другую историю Александра. По Каллисфену можно судить, каким хотел выглядеть царь в глазах греков, а возможно, и каким он видел себя сам.

Был еще один человек, близко стоявший к Александру, решившийся нарисовать образ царя и интерпретировать его действия. Это гениальный Онесикрит, в лице которого объединились мореход и философ. Его толкование личности Александра не было связано с проповедью панэллинизма. Писатель стремился передать непосредственные впечатления свежего человека, которые он вынес из общения с царем. Придерживавшийся философии киников, Онесикрит еще во время похода начал делать наброски к своей книге. Будучи во время плавания по Инду навигатором адмиральского судна, которым командовал Александр, он читал свои записки царю. Космополитические взгляды Онесикрита больше подходили ко второй половине похода, чем устаревшие воззрения Каллисфена. Александр уже давно поклонялся главному святому киников Гераклу, считая его своим предком и близким по духу. Со школой киников царя сближало также отношение к Киру, которого превозносил еще Ксенофонт [Ксенофонту принадлежит философский роман "Киропедия", рассказывающий о воспитании основателя персидского государства Кира, которого автор рассматривает, как идеального героя].

Кроме того, киники, как и сам Александр, стояли выше национальных предрассудков. Поэтому Онесикриту царь казался именно тем, кем он (как по внутренним побуждениям, так и из соображений государственной пользы) и хотел казаться, а именно благодетелем и пастырем человечества, стоящим над нациями, Гераклом и Киром одновременно. Онесикрит решил дать своему будущему произведению название, сходное с «Киропедией». Ему хотелось, чтобы его книга напоминала роман о воспитании в стиле киников. Роман начинался с описания юности царя, а его вершиной стала индийская экспедиция. Как и положено человеку действия, Александр познакомился с созерцательной и мудрой индийской культурой, идеализируемой киниками. Поэтому факиры, йоги и брахманы у Онесикрита подчеркнуто изображены в духе кинических идеалов. Таким образом, роман о воспитании превратился в философскую утопию. Однако автор все-таки не отошел полностью от реальности, так как передавал рассказы участников похода; он охотно подтасовывал факты, чтобы их можно было истолковать в духе киников, а иногда лгал из тщеславия или просто выдумывал занимательные анекдоты, как, например, посещение Александра царицей амазонок. Все это было вполне допустимо в книге, само название которой говорит, что автор относит ее к жанру беллетристики. В остальном же Онесикрит придерживался правды, брал материал из жизни, т. е. поступал как настоящий историк. В этом и заключалось своеобразное очарование его книги. Читателю трудно было определить, где кончается историческое описание похода и начинается вымысел. Ему и не следовало этого знать! Свой окончательный вид эта исполненная дерзости и страсти книга приобрела только спустя несколько лет после смерти царя. Это была первая, столь удивительная монография об Александре, охватывающая всю его жизнь.

Вскоре после смерти царя один иониец, по имени Клитарх, живший в Александрии, начал собирать материал для большой книги об Александре. Сам он не принимал участия в походе, но был сыном известного историка и отличался незаурядной ловкостью. В первых главах книги Клитарх опирался на работу Каллисфена [Возможно, Клитарех также использовал Анаксимена, который тоже писал о первых годах жизни Александра]. Кроме того, от военачальников, солдат и придворных Александра Клитарх собрал множество сведений, рассказов, дневниковых записей. Так как он писал в Александрии, то встречался в основном с греками, а не македонянами — участниками войны, т. е. с людьми, которые служили не только в македонской, но частично и в персидской армии. Все это создало настоящий калейдоскоп из живых картинок походной жизни, боев, переходов через пустыни и реки, празднеств, возведения городов и многого другого. Здесь можно встретить и описания дорог, и характеристики различных местностей — то, что скорее подошло бы для путеводителя, чем для исторического сочинения. Вся картина напоминает мозаику, составленную одновременно из благородных камней и пустой породы. Ни один камень не похож на другой. Все описанное было пережито, все сверкает яркими красками и отражает жизнь солдат и их странствия по свету. Для нас важно еще и то, что в отличие от Каллисфена Клитарх знал греков, начавших войну на стороне персов, и даже тех, которые служили в штабе Дария или во всяком случае хорошо знали сложившиеся там отношения.

Во второй части своей книги, когда уже нельзя было опираться на Каллисфена, Клитарх писал самостоятельно, основываясь только на устном материале. В это время он познакомился с книгой Онесикрита, а возможно, и с книгой Неарха. Но они повлияли на него лишь в некоторых частностях. По-видимому, он не смог, а может быть, и не захотел искать доступа к документам и достоверным источникам. По сути дела, это даже неплохо, ибо, ограничив себя подобным образом, Клитарх сумел передать непосредственные переживания участников похода так, как ни один другой автор. Перед нами возникает картина бесконечно шагающих и непрерывно сражающихся воинов. Автор не отвлекается на какие-либо исторические экскурсы. Уже одно это великолепно! Само собой разумеется, что все его «точные» данные — сведения о взаимоотношениях военачальников, о численности воинов и потерях врага, т. е. все, чего не видели лично и что не могли знать его информаторы, — никак нельзя считать достоверными. Там, где Клитарх не располагал рассказами очевидцев или где они казались ему почему-то недостаточными, он без зазрения совести предавался фантазиям. В этом, конечно, его можно упрекнуть. Но ведь перед ним стояла не научная, а чисто литературная задача. Он хотел добиться новых эффектов и живой наглядности не в общей картине, а в описаниях мелких подробностей. Этот же эстетический принцип был использован при создании гробницы Гефестиона. Книга Клитарха как бы распространяла «азианический» стиль на литературу. Клитарх показал себя мастером умелой передачи напряженности, подъема духа и страстей воинов.

При всей его ненадежности в частностях он лучше других справился с описанием этого поразительного чуда — похода Александра. В отличие от Каллисфена и Онесикрита Клитарх не понимал идеалов царя. В Александре он видел, как и его простодушные подчиненные, прежде всего героя и историческую личность. Клитарх был далек от желания проникнуть в тайну личности Александра и не впадал в плоский панегирический тон. Это не соответствовало бы его стилю. Клитарх любил и умел использовать острые контрасты: наряду с ослепительным светом он показывал и глубокие тени в характере своего героя. Если уж и есть в его произведении лесть, то Клитарх льстит прежде всего новому правителю страны — Птолемею. Иногда он делает это так явно, что сам Птолемей, должно быть, воспринимал такую лесть болезненно.

Объемистое сочинение Клитарха было закончено спустя почти пятнадцать лет после смерти Александра, во всяком случае до 305 г. до н. э. В это время греческие воины царя еще помнили события похода и могли рассказать много интересного о дворе Александра в последние годы его царствования и в первые годы после смерти.

Если бы сведения об Александре основывались только на трудах названных авторов, то они были бы весьма неполными. Все три автора в сущности романтики, которые проповедовали новые идеи, а не старались установить историческую истину. Идеи Каллисфена были политическими, Онесикрита — философскими, а Клитарха — литературными. Александр для них не объект научного исследования, а лишь предлог для решения интересовавших их общих вопросов.

Греки не были бы основателями исторической науки, если бы они удовлетворились этими тремя историками и не создали направления в науке об Александре, основав его на точном анализе фактов и источников. Против Онесикрита вскоре выступил командующий флотом Александра — Неарх. Он возражал Онесикриту не как философу, а как навигатору, который в своей книге приписал себе роль адмирала. Неарх опубликовал описание путешествия по Инду и океану, где представил и географию Индии. Его произведение вполне удовлетворяет научным требованиям. В своей работе он встает перед нами не только как замечательный мореход, но и как исследователь источников: для этого он использовал свой собственный отчет, сделанный им для царской канцелярии.

Впоследствии были литературно обработаны и другие отчеты и исследования, став, таким образом, доступными читателям. Это касается прежде всего отчетов о путешествиях Андросфена и Анаксикрата, а также исследования Горга, посвященного металлургии. Руководители созданной Александром комиссии по освоению новых территорий (боматисты, как их тогда называли) также опубликовали результаты своей деятельности. После смерти Александра в Египте появилась книга об эфемеридах, где были опубликованы наиболее интересные места из этих официальных дневников. Собрали также письма Александра, но в сборник попали многочисленные подделки, так что он оказался в основном составленным из апокрифов [К письмам Александра некоторые ученые относятся скептически. А. Бауэр в 1998 г. доказал, что вопрос о подлинности каждого письма или его фрагмента надо решать в отдельности и что в классическую эпоху вряд ли существовали сборники составленные из одних подделок].

Наряду с этими публикациями, основанными на документах, особое значение имеют три больших произведения, современные Александру, которым потомки обязаны самыми надежными сведениями о нем. Это работы Хареса, Аристобула и Птолемея.

Первый из них — Харес занимал при Александре пост эйсангелея, т. е. обер-гофмаршала, или церемониймейстера, должность, введенную в 330 г. до н. э. Александром в подражание персидскому двору. Его объемистое произведение посвящено лишь тому периоду, когда он занимал свой пост, и касается только придворной жизни. Харес был очевидцем убийства Клита, присутствовал при споре о проскинезе. Он сам организовывал свадьбу в Сузах, а также большие дипломатические приемы. То есть Харес хорошо знал все, о чем писал. При этом он был лишен всякой лести и тенденциозности, и его описания весьма красочны. Многие интересные услышанные им при дворе разговоры он передал слово в слово. Вместе с тем в своей работе Харес использовал ценные источники. Он, бесспорно, сообщает очень важные сведения, ибо многое определялось в то время не внешними событиями, а жизнью придворного лагеря и распрями Александра со старомакедонской знатью. Не следует, конечно, считать нашего автора фанатичным приверженцем точности. Он абсолютно достоверен в описаниях придворного мира, но, когда переходит к военным действиям и другим вопросам, полагается только на свои воспоминания и на рассказы придворных. В его рассказы вплетены также анекдоты, заимствованные из персидской псевдоистории, что сближает его с Ктесием, но тем не менее не лишает его рассказ исторической ценности.

Аристобул отправился в поход в качестве строителя и инженера. Его интересовали также вопросы географии и этнологии. Из похода он привез кое-какие записи, но первоначально не думал их публиковать. Однако появившаяся об Александре литература вызвала у Аристобула раздражение и недовольство различными романтическими преувеличениями. Восьмидесятилетний старик вскоре после 297 г. до н. э. решил сам написать правдивую книгу об Александре. Подобно Онесикриту и Неарху, а также менее значительному Поликлиту, Аристобул уделял особое внимание описанию новых стран. Как писатель он не обладал выдающимся талантом. Критика Аристобулом предшествовавших авторов и добавленный им новый материал носят весьма заурядный характер. Так, Арриан в VII книге, основанной на работе Аристобула, в сущности просто передает ходившие в придворном лагере рассказы. К памяти Александра Аристобул сохранил самое благоговейное отношение. Он старался нарисовать его образ без каких-либо отрицательных черт.

Почти одновременно с этой книгой старый египетский царь Птолемей написал свой отчет о походах Александра. Несомненно, он появился позднее, чем произведение Аристобула. Птолемей был другом юного царя, впоследствии его адъютантом и телохранителем, членом штаба и полководцем, самым трезвым, осторожным, изворотливым и лояльным среди приближенных царя. Именно таким он и предстает перед нами в своем труде. Это относится и к избранной им научно-литературной форме, и особенно к лежащей в основе этой книги тенденции. Труд Птолемея больше, чем какое-либо другое произведение об Александре, основан на документах. Автор широко использует документы царской канцелярии, эфемериды, личные воспоминания, а возможно, и собственные записи. Много места в книге Птолемея отведено военным проблемам, административным вопросам, но описанием стран и народов автор не занимался. Главное же заключается в том, что Птолемей сознательно замалчивает все проблемы, связанные с личностью и целями Александра. Царь для него остается тем, кем был, когда Птолемей стал его адъютантом — верховным военачальником, приказы и желания которого не подлежали критике. С удивительным мастерством Птолемей отодвигает на задний план все, что проливает неблагоприятный свет на личность Александра, но при этом воздерживается и от панегирических преувеличений. Александр остается для него основателем эллинистического царства, и, как таковому, Птолемей отдает ему ту дань уважения, которого сам требовал от подданных.

Там, где по ходу изложения автор выступает как действующее лицо, он становится болтливым и нескромным мемуаристом. Птолемей, впрочем, не создает выгодных для него легенд и выступает против льстивых искажений фактов, свойственных Клитарху. Он корректен и извращает истину лишь в той мере, в какой ее извращали штаб Александра и сам царь. Встречаются, правда, отрывки, где Птолемей раскрывает кое-какие тайны, которые скрывать дальше уже не имело смысла. В остальных же случаях он придерживается официальной версии, даже если фантазии царя при оценке вражеских войск оказывались поистине безудержными (а это случалось всегда при оценке численности противника). Хотя Птолемей часто цитирует официальные данные самого Александра, относиться к его сведениям нужно с такой же осторожностью, как и к данным, сообщаемым Цезарем. Опасаться следует не искажений, вкравшихся в традицию, а извращения истины, которое присуще диктаторскому режиму.

К перечисленным произведениям можно добавить еще много других, менее значительных полемических произведений, посвященных смерти Александра и гибели Каллисфена. При всей тенденциозности в них встречается немало ценных личных наблюдений.

В современной Александру литературе преобладала панегирическая оценка царя, но иногда звучали и враждебные голоса. Негативное отношение к Александру многих перипатетиков лучше всех выразил Феофраст.

Не склонен был приукрашивать деспотизм Александра в последние годы его жизни и Эфипп, который был, вероятно, достаточно хорошо осведомлен. Неясной остается точка зрения Марсия, одного из немногих македонян, написавших об Александре. В историографии не осталось, по-видимому, следов старомакедонского направления, с которым боролся Александр. Пока царь был жив, он заставлял противников молчать, а после его смерти их протесты потеряли всякий смысл.

К сожалению, больше нечего сказать о писателях — современниках Александра.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Источники о походе Александра Македонского

Новое сообщение ZHAN » 12 мар 2019, 09:30

Ни одно из упомянутых в предыдущем посте произведений не дошло до нашего времени. Это же относится и к компилятивным работам эллинистического периода. Они имели бы для нас большое значение, так как в распоряжении ученых того времени еще находились подлинные сочинения современников, а такие историки, как Сатир и Гермипп, используя имеющуюся литературу, по-видимому, внесли много существенного в рассказ о жизни Александра.

Литература об Александре, дошедшая до нас и служащая нам источником, относится ко времени римских императоров. К счастью, в ряде случаев можно проследить, к каким современным Александру авторам восходят эти свидетельства, и в зависимости от этого определить их ценность. Так, XVII книга «Всемирной истории» Диодора состоит из небрежно сделанных выписок из Клитарха. К этому же автору восходит и основная часть книги об Александре Курция Руфа. То же можно сказать и о книге Юстина, только в ней передача сведений шла через посредников и добавлены враждебные выпады против Александра. У Курция (возможно, также через промежуточные источники) встречаются добавления, восходящие к Птолемею.

Нашим основным источником, относящимся ко времени императоров, является «Анабасис» Арриана. Во всем, что касается военных дел и вопросов управления, Арриан основывается на Птолемее, а в остальном — на Аристобуле. В его книге широко использованы общепринятые традиционные версии, а также эллинистические компилятивные сочинения.

Аристобул (так же как и Онесикрит) оказал огромное влияние и на «Географию» Страбона.

С нашей точки зрения, особое значение имеет биография Плутарха, так как он использовал в основном все важные первоисточники, а кроме того, мог, хотя бы опосредованно, брать материал небольших эллинистических сочинений — памфлетов, писем и т. п.

По этим же причинам большое значение имеют отрывки из Элиана и «Пирующих софистов» Афинея. Эти авторы, как и Плутарх, донесли до наших дней и некоторые сообщения Хареса, но, к сожалению (если учесть ценность этого источника), лишь в небольшом количестве. Отдельные данные из первоисточников проникли благодаря посредству эллинистических авторов и в «Роман об Александре».

Суммируя все сказанное, надо признать, что, несмотря на отрывочность находящихся в нашем распоряжении источников, до нас все же дошло достаточно сведений об Александре. Благодаря тем произведениям, которые дошли до нас, мы имеем возможность проследить поход Александра во всех подробностях.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Бросок копья

Новое сообщение ZHAN » 13 мар 2019, 12:26

К концу зимы 335/34 г. до н. э. войска собрались в районе Пеллы, а корабли — в устье реки Стримон. Мы уже писали о мощи и достоинствах македонского войска, добавим лишь несколько слов о флоте. Он насчитывал 160 греческих военных кораблей, одну часть которых предоставил Коринфский союз, а другую — покоренные города балканского побережья. Сами македоняне вряд ли поставляли корабли в союзный флот. Для союзного контингента характерно, что даже Афины, владевшие могучим флотом, после некоторых колебаний предоставили всего двадцать кораблей. Таков был «энтузиазм» полисов!

В конце марта Александр приказал выступать. Войско двигалось походным маршем вдоль побережья к Геллеспонту и собралось в Сеете. Флот беспрепятственно шел в том же направлении. Наводившие страх эскадры финикийцев еще не появлялись в Эгейском море. Поэтому снаряжение войска и даже целые соединения были переправлены в Сеет из Стримона на кораблях. Наряду с военными кораблями зафрахтовали и грузовые.

Македоняне знали, что при переправе через пролив не встретят никакого сопротивления. Абидос и Ретей в Азии находились в их руках. Противник не держал гарнизона и в крепости по соседству. Персы собирали силы, но не в Троаде. Тем не менее нам кажется странным, что Александр поручил Пармениону переправу войска из Сеста в Абидос в том месте, где некогда переправлялся через Геллеспонт Ксеркс. Юный царь не рвался все делать собственными руками. И пока Парменион усердствовал, сам полководец решил принести жертвы богам. В сопровождении друзей и немногочисленной охраны он отправился из Сеста в Элеунт. Здесь был погребен Протесилай, который в Троянской войне первым поставил ногу на вражеский берег и первым принял смерть. Александр, теперь единственный потомок и наследник Ахилла, совершил возлияние на священном холме. Затем принес жертву за благополучную переправу и поднялся на ожидавший его корабль. Уже тогда влюбленный в море Александр сам повел корабль. Когда он достиг середины пролива, разделявшего континенты, глазу открылось Эгейское море. Здесь Александр опять совершил молитву, торжественно принес жертвы богам моря, заколол в честь Посейдона быка и из золотой чаши совершил возлияние нереидам [Нереиды - морские нимфы, 50 дочерей морского бога - старца Нерея].

После этого флотилия взяла курс к бухте, недалеко от Трои, где когда-то пристали ахейцы и устроили пристань для своих кораблей. Когда Александр приблизился к берегу, он бросил копье, и оно вонзилось в землю Азии. Затем он спрыгнул на берег и первым ступил на землю.

Копье издавна считалось оружием, которое использовали боги для выражения своего отношения к поступкам людей. Поэтому «завоеванные копьем», земли считались даром богов. Так думал и Александр. Копье, вонзившееся в землю, служило для него великим символом. Он откровенно поклонялся морали сильного и перед лицом богов выражал свои притязания на землю врагов, а возможно, и на всю Азию. В последующие годы царь еще не раз предстанет перед нами как мастер такой символики, которую не всегда можно было предугадать. Однако именно этот первый символический жест царя, пожалуй, нельзя назвать неожиданным. Разве не было пропагандистским актом, содержащим ответ на описанную Геродотом переправу персов через Геллеспонт, заранее обдуманное объявление войны до последнего воина.

Рука будущего властителя мира метнула оружие. Когда, принеся уже на берегу жертвы Зевсу, Афине и Гераклу, царь со своими спутниками вступил в Иллион, он почувствовал себя вторым Ахиллом. Принеся жертвы богине Афине, посвятив ей свое оружие, он счел возможным взять из сокровищ храма щит для будущих сражений. Таким образом, Александр поставил свою судьбу под защиту священного города. Он принес искупительную жертву Приаму и возложил дары на могильный холм своего предка Ахилла. Гефестион сделал то же самое на могиле Патрокла.

Илиону подарили свободу и освободили от налогов. Город ожидало блистательное будущее. Александр запретил грабить территории, подчиненные Мемнону. Должно быть, это касалось и других завоеванных земель, так как любую территорию врага Александр теперь считал своей. Затем он вернулся к войску, ожидавшему его уже на азиатской стороне пролива, под Абидосом.

Почему мы остановились на этом эпизоде? :unknown:

Конечно, с военно-исторической точки зрения все это не имело никакого значения, но поступки царя позволяют нам глубже проникнуть в его душу. Впервые мы встречаемся с таким его качеством, которое впоследствии проявится еще не раз, — с серьезным отношением ко всему возвышенному и великому. Эта черта в равной мере сказывалась в отношении как к прошлым, так и к современным ему событиям. Величие, присущее личности Александра и проявлявшееся в нем в решающие моменты, он воспринимал с величайшим волнением и умел его использовать. В этом не следует видеть только театральные жесты, игру на публику. В нем сказывалась какая-то внутренняя сила, при более обыденных условиях носившая просто суетный характер. Когда в поворотные моменты судьбы Александр приносил жертвы богам, подавал знак к началу похода, метал свое копье или бросал факел, он делал это величественно. Причиной этой символики была не только неуравновешенность Александра, но и стремление придать всему происходящему соответствующую моменту значимость. Поэтому в его действиях было всегда что-то жреческое, пророческое. Все получалось как бы неожиданно для него самого и выражало скрытые творческие замыслы царя.

У Геллеспонта это еще тихий, мечтательный Александр, с мыслями, обращенными в себя. Казалось, будто он в последний раз прислушивается к своим детским мечтам о Трое. Отсюда и довольно скромные формы, которые Александр придавал своему торжеству. Он еще не был тем властным деспотом, соединившим впоследствии на Инде свою любовь к символике с приемами великого режиссера, чтобы дать войску возможность соучаствовать в деянии государственного масштаба. На Геллеспонте это был еще молодой, романтически настроенный царь, по сравнению с ним Парменион казался воплощением трезвого военного служаки.

Но уже сейчас было видно, как Александр умел сочетать эту высокую романтику с теми представлениями, которые эллины со времен троянского эпоса, а также Ксеркса, Геродота и Агесилая связывали с переправой через море из одной части земли в другую.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Рыцарь против рыцаря

Новое сообщение ZHAN » 14 мар 2019, 10:10

Как только Александр присоединился к войску, оно двинулось на восток, навстречу персам. Попробуем опередить его, чтобы узнать, какие меры принял Великий царь для защиты своих границ.

Мы уже видели, насколько успешно воевал Мемнон в последние годы. Однако со смертью Багоя он лишился могущественного друга. Отсутствие покровителя сказывалось и в других отношениях: весной 334 г. до н. э. Мемнон уже не был главным военачальником, руководившим обороной. Судя по всему, к обороне были привлечены большие силы. Сюда входили сатрапы Геллеспонтской Фригии, Лидии и Ионии, Великой Фригии, Каппадокии, даже далекой Киликии. К ним примыкали значительные контингенты вооруженных всадников из Гиркании, Мидии и Бактрии, весь цвет рыцарства, и среди них значительное число членов царской семьи. Возможно, сюда входил и Мемнон со своими контингентами: он был в числе вождей, но уже не осуществлял верховного командования. Решения принимал объединенный военный совет. Естественно, что в таком совете последнее слово принадлежало не греческому выскочке, а крупным военачальникам.

Легко понять, что дало повод к такого рода изменениям. Мы уже отмечали ориентацию на Восток нового царя, его строгий моральный кодекс. С Западом у него не было тесных контактов. Когда в Сузах от Артабаза и греческих послов стало известно, что главные силы врага составляют отряды всадников, прежде всего была затронута честь верховного рыцаря. Если правители вступали в борьбу, то исход решало сражение рыцаря против рыцаря. Поэтому, невзирая на возражения Мемнона, было собрано такое могучее войско. Позднее македоняне определили численность персидского войска в 12000 всадников. Число явно завышено, но у персов наверняка было более 10 000 человек. Кроме того, в состав персидского войска входил отряд греческих наемников, однако слишком малый, чтобы образовать фалангу. По македонским документам, численность греческих наемников достигала 20 000 — поистине фантастическое число.
Изображение
От Геллеспонта до Исса

Персидская пехота чувствовала себя слабее македонской фаланги, поэтому персы и не пытались защищать переправу через Геллеспонт. Ведь в гористой местности использовать всадников нельзя. Так как защитить эту часть побережья было невозможно, персы предпочли встретить врага на фригийской земле, в том месте, где дорога, вероятно единственная, находившаяся в распоряжении македонян, из горной Троады переходила в широкую равнину Зелеи. Именно вокруг Зелеи собрались персидские войска. Персы хотели у реки преградить путь противнику и дать ему здесь бой. Александр, конечно, не сумел бы выбить их отсюда.

На военных совещаниях постоянно возникали противоречия между Мемноном и персидской знатью. Грек еще со времен ссылки знал превосходную выучку и вооружение македонских всадников. Поэтому он отговаривал знать от открытого сражения и рекомендовал прибегнуть к стратегии, которой пользовались дикие предки иранцев — саки — и которую позже применил Фабий Кунктатор против Ганнибала: избегать встреч с вражеским войском, уничтожать все запасы. Тем самым создавались трудности со снабжением, враг терял силы, отступая без боев и делая большие переходы. При этом Мемнон советовал использовать флот, перенести войну на острова, даже в материковую Грецию и таким образом вынудить Александра отступить.

Этот план приводит в восторг всех современных стратегов своей неоспоримой гениальностью, но в то время предложения Мемнона оказались неосуществимыми, и не только из-за недоверия к чужеземцу. Достаточно представить себе тогдашнее персидское общество. Оно было основано на взаимозависимости мелких и крупных землевладельцев. Открыть путь врагу, да к тому же уничтожать собственные поселения, было равносильно экономическому краху в первую очередь более мелких землевладельцев. Таким образом, этот план основывался на нарушении принципа взаимозависимости и поэтому для иранцев был совершенно неприемлем, пока существовала хоть малейшая надежда найти другой выход.

К тому же Мемнон требовал не только отказа от этого принципа, но и пренебрежения рыцарской честью, которая не позволяла рыцарю уклониться от сражения с другим рыцарем. Рыцарь мог отказаться от сражения с вражеской пехотой, с крестьянскими фалангами, ибо такие битвы не были предусмотрены кодексом чести. Но уступить поле битвы другому рыцарю, не скрестив с ним оружия, — этого нельзя было требовать от персидской знати.

Для Ирана не так важен был риск проиграть сражение, как боязнь разрушить этический фундамент, на котором держалась империя. Прежде чем принять план Мемнона, следовало попытаться исчерпать все возможности честного рыцарского боя.

И персы решили дать сражение. Они ждали Александра у Граника. Первый заслон на широком фронте составляли отряды всадников, защищавшие крутой берег реки. За ними расположилась как бы вторая линия обороны, образованная пехотой наемников, хотя она не имела особого смысла. Всадники считали, что они сами в состоянии отразить атаку и отбросить врага к реке. План персов укрыться на другой стороне реки был неудачен потому, что всадники могли добиться успеха только наступая. В выбранной же ими позиции река преграждала путь к атаке и лишала возможности использовать свое численное превосходство.

На четвертый день марша, после обеда, македоняне подошли к Гранику и увидели на другом берегу блистательный фронт персов. Не мешкая Александр отдал приказ о начале боя. Парменион пытался возражать. Разве по правилам военного искусства можно было бросать в бой усталых воинов? Он считал, что переход реки и начало сражения следует перенести на утро: условия будут более выгодными. С точки зрения здравого смысла старик был прав. Но царь в решительные моменты не терпел возражений. Он пренебрег ими еще и с другой целью: дать понять, что впредь намерен сам руководить битвами и выигрывать их. Однако для его решения были и разумные основания. Александр придерживался железного принципа: нападать на врага там и тогда, когда тот меньше всего ожидает, даже если обстоятельства при этом дают противнику некоторые шансы на победу. Мы уже говорили об этом принципе «двойной неожиданности».

Вот и сейчас персы, вероятно, были поражены тем, что стройный юноша в сверкающем панцире — его можно было узнать издали по белым перьям на шлеме — без промедления прямо с марша готовил войска для битвы.

Атака македонян развивалась поначалу по обычной схеме: справа и слева, на обоих флангах, стояла кавалерия. Пармениону досталось левое крыло. Сам Александр намеревался вести правое. И тем не менее это была атака, проведенная не по правилам стратегии греческой школы. Противник предложил рыцарский стиль битвы. Царь собирался ответить в том же духе. Так, он взял с собою в бой только всадников, пехотинцев же ровно столько, чтобы помогать им. Об атаке сомкнутыми фалангами не было и речи.

Александр послал сначала через реку отряды легкой кавалерии против левого фланга противника. Неприятель энергично отражал атаки македонян, последние понесли большие потери и были отброшены. Тогда в бой вступил сам царь во главе гетайров, в сопровождении подразделений легкой пехоты. Он перешел через реку и попытался вклиниться между центром и левым флангом врага.
Изображение

Появление самого Александра соответствовало желаниям персидских всадников. Если противник шел в атаку, они шли ему навстречу. Вперед бросились самые сильные и ловкие, искавшие единоборства с Александром. Его смерть означала бы окончание войны. Рассчитывая на это, персы действовали неосторожно. Забыв о превосходной маневренности своих войск, они слишком близко подошли к врагу, нарушив выгодную дистанцию, когда их копья достигали македонян, а сами они находились вне опасности. Теперь противники сблизились, оружие македонян оказалось более действенным. Копья персов и раньше не всегда могли пробить прочные панцири македонян. Теперь копья были израсходованы, и в их распоряжении оставались только кривые сабли; македоняне же могли использовать свое самое страшное оружие — длинные пики, которыми они кололи незащищенные лица врагов. Туда, где между всадниками открывалось свободное место, сразу же устремлялись легковооруженные пехотинцы и наносили снизу вопреки всяким «рыцарским кодексам» удары по всадникам и лошадям.

Тем не менее, несмотря на превосходство оружия, лучшую подготовку войск и военный опыт, Александр не смог добиться быстрого успеха. Не численное превосходство персидских всадников, а скорее их готовность биться до последнего воина лишила царя возможности одержать победу в продолжительном бою. Снова и снова Александру приходилось подстегивать своих воинов и, невзирая на опасность, личным примером гнать их вперед в эту ужасную схватку.

Наступил критический момент: у царя сломалось копье, и он попал в окружение вражеских солдат. Один из персидских всадников разрубил его шлем, а другой готовился нанести смертельный удар сзади. Волнующая сцена! Но тут Клит, брат Ланики, бросился между царем и персом и мощным ударом отрубил занесенную над Александром руку.

Постепенно упорные атаки македонян сломили сопротивление врага. На помощь выдвинутому Александром клину переправилась через реку остальная кавалерия; на поддержку Пармениона подоспели отлично сражающиеся фессаллийцы.

Предводители персов не остановились перед опасностью и, подобно спартанцам, предпочли смерть поражению. Потерявшие руководство всадники обратились в бегство, оставив на поле сражения около тысячи лучших воинов. Отважно сражавшийся Мемнон тоже оказался среди отступающих.

«Рыцарский кодекс» не выручил персов. Нерыцарский план, разработанный Мемноном, был бы гораздо лучше.

Второй отряд греческих наемников, мимо которых промчались отступающие всадники, остался без предводителя и готов был сдаться. Однако Александр бросил против них свою фалангу, одновременно нанося удары конницей сбоку и с тыла, и уничтожил большинство греков. Это должно было послужить примером эллинам, готовым пойти на службу персам. 2000 греческих воинов Александр взял в плен и, заковав в кандалы, отправил на каторжные работы в Македонию. В его глазах они были предателями, ибо нарушили общеэллинское решение и отказались от идеи отмщения.

Потери в войсках Александра были незначительны, всего 30 пехотинцев и менее 100 всадников (правда, в их числе 25 гетайров). Однако много было раненых, о них Александр проявил особую заботу. Родных убитых он приказал освободить от всех налогов. Таким образом, царь зарекомендовал себя настоящим «отцом воинов». Не только своим героизмом, славой победителя, но и добрыми делами он приобрел среди них популярность.

Особое значение имела победа при Гранике для колеблющейся Эллады. Хотя в сражении принимали участие только греческие всадники, царь отправил в Афины триста комплектов воинских доспехов с надписью:
«Александр, сын Филиппа, и эллины, за исключением лакедемонцев, от варваров Азии».
Обращают на себя внимание два обстоятельства: он назвал персов варварами и противопоставил континенты, подчеркнуто упомянув Азию. Конечно, Александр не назвал себя царем: по отношению к грекам он был только гегемоном. Таким его описывает и Каллисфен в своем сообщении об этой битве, перенеся ее на адрастские поля, вблизи почитаемого святилища разящей Немесиды [Адратские поля находились в Малой Азии недалеко от города Кизик].

Битва при Гранике на четвертый день похода ясно показала, что македонская конница превосходила иранскую. То, что македонская фаланга оказалась сильнее не только восточных пехотинцев, но и греческих гоплитов, было известно уже после битвы при Херонее. Иранская же кавалерия до сих пор оставалась непобедимой, и именно ей персидские военачальники были обязаны превосходством своих войск на равнине. Теперь этот этап оказался пройденным. Для победителей была открыта вся равнинная территория Персидской империи. Оставались только города. Окажут ли они сопротивление?

Даскилий, резиденция геллеспонтских сатрапов, оказался незащищенным. Главный город Лидии, Сарды, сдался, а вместе с ним и комендант крепости, выдав македонянам все доверенные ему сокровища. Можно предположить, что персидские вельможи испытали нечто вроде шока. Особенно характерно в этом отношении поведение сатрапа Геллеспонтской Фригии. Оставшись в живых, он отказался от дальнейшего сопротивления и покончил жизнь самоубийством.

Битва при Гранике оказалась катастрофой для иранской знати, которая до этого времени господствовала в Малой Азии. Теперь с ней можно было не считаться, и жители Малой Азии не знали, на кого им ориентироваться. Если продолжать войну против Александра — а Мемнон требовал этого, — то она велась бы силами греческих наемников, финикийских кораблей и поддержали бы ее лишь греческие метрополии.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Борьба за Ионийские города

Новое сообщение ZHAN » 15 мар 2019, 10:04

Господство персов в Малой Азии основывалось на зависимых от них землевладельцах. Они составляли многочисленное сословие, которое на востоке полуострова частично вело свое происхождение от иранцев, а частично формировалось из местной знати. На западном побережье Великий царь наделял землей даже греков, а некоторым давал в управление крупные города. С точки зрения управления это была в высшей степени разумная организация. Ее члены зависели друг от друга. Вышестоящие старались угодить нижестоящим, а последние за это поставляли войска и платили дань. Для греков же весь этот жизненный уклад с его несправедливым, принудительным господством, порожденным произволом власти, был принципиально неприемлемым. Греки называли его «тиранией» и относились с недоверием и презрением к правителям, назначаемым Великим царем. Таким образом, здесь сошлись два совершенно различных мира, сошлись не для того, чтобы прийти к взаимопониманию и объединиться, а для того, чтобы вести борьбу и разделиться.

Правда, среди знати греческих городов господствовали проперсидские настроения. Олигархи, все еще придерживавшиеся жизненного уклада бывшей аристократии, видели в поставленных персами наместниках своего рода партнеров. Как и в греческой метрополии, где всегда процветали личные связи, так и под персидской эгидой между олигархами и тиранами возникали мостики взаимопонимания. Неприятие введенной персами общественной организации исходило не от олигархов, а от демократов. Персидские власти тоже меняли свою политику. Они перестали наделять отдельных лиц городами и создавать «тирании». Персы предпочитали теперь передавать власть в этих городах олигархическим семьям. С их точки зрения, это было лучше, чем демократия. Суверенная власть народа плохо согласовывалась с авторитетом Великого царя. Правители в городах Малой Азии оставались олигархами, но их больше уже нельзя было считать тиранами. Конечно, и они так или иначе зависели от персов. Во всяком случае персидская верхушка в желательной для себя форме утверждала свои жизненные принципы, которые теперь уже не казались чужеродными. Лишь демократы метали молнии, но не столько руководствуясь национальным чувством, сколько выступая против самого института олигархии.

Возникло странное противоречие с политикой, проводимой в Греции. Там Филипп поддерживал олигархов и даже тиранов, так как они были в большей степени доступны македонскому влиянию, чем широкие слои народа. В общественном отношении македонская знать больше сочувствовала олигархии и из всех контингентов Коринфского союза могла положиться только на всадников, поставляемых олигархическими кругами. Но в Ионии олигархи были уже подчинены персам и лишь демократы сопротивлялись им. Поэтому Македонии выгодно было поддерживать именно демократов. И для македонской знати это ничего не стоило, и для Александра такое изменение политики, вероятно, было еще более приемлемым, поскольку уклад, существовавший в Македонии, был ему чужд.

Мы говорим обо всем этом, чтобы сделать понятнее последующее изложение. Если исходить из панэллинистических целей Александра, то следовало ожидать, что после победы при Гранике он начнет освобождать ионийские города. Ситуация для этого была весьма благоприятной. Мемнон отступил далеко на юг, в Галикарнас; теперь он уже не был так уверен в своих силах. Даже сама его власть стала сомнительной. Давно ожидаемый финикийский флот все еще не пришел в Эгейское море. Таким образом, на море господствовали эскадры Коринфского союза, поддерживая сухопутные войска Александра.

Александр не встретил сопротивления в греческих городах. Когда, возвратившись из Сард, он занял Эфес, армия наемников уже бежала, а олигархия разваливалась. Торжествующие демократы принялись грабить, выносить кровавые приговоры и конфисковать имущество, пока царь не остановил их. Ему нужны были греческие государства, и он не собирался допустить в них кровавые междоусобицы.

Из Эфеса он послал военачальников в северные города и на Меандр [Совр. Мендерес - извилистая река на западе Малой Азии впадающая у Милета в Эгейское море]. Повсюду повелел он создавать демократии вместо олигархических режимов, соответственно изменял и законы. Но в то же время для него было важно слыть национальным освободителем, спасителем от персидского ига.

Поэтому он ликвидировал в греческих городах сатрапии и уничтожил существовавшие там формы зависимости землевладельцев. В будущем они должны были стать свободными государствами, без оккупационных войск, с собственным правлением и народным судом. Им не нужно было больше платить дань (форос), теперь они должны были только вносить взносы (синтаксис).

Взносы вместо дани? Изменилось лишь слово. Не была ли вновь обретенная свобода лишь прекрасным фасадом, предназначенным скрывать новое господство? Раньше думали, что Александр наделял освобожденные города соответствующим статусом и членством в Коринфском союзе. Сейчас мы считаем, что он не снизошел даже до этого. Филипп поступил бы именно так, он пришел бы истинным освободителем, ибо свою задачу как гегемон он видел именно в освобождении греческих городов. Александр же вовсе не собирался отказываться после победы от прав, завоеванных оружием. Он освобождал от варваров и от их методов правления, а отнюдь не от власти вообще, которая должна была принадлежать ему как преемнику персидского царя. Поэтому он позволил греческим городам образовать свой округ, который уже не назывался сатрапией, но находился под присмотром ловкого дипломата Алкимаха. Он должен был выступать как стратег, протектор и прокуратор и способствовать сбору взносов. Чтобы не травмировать греческие города, Алкимах поселился за пределами округа, скорее всего в Сардах. Впоследствии там находились сокровищница и тюрьма для греков. Случалось и так, что царь передавал собранные с городов взносы кому-нибудь из своих любимцев. Тот не считался тираном, но пользовался взносами, собранными в отданном в его распоряжение городе.

Данная Александром свобода не отменяла прав завоевателя. Именно «освобождение» Ионии дает нам наглядный пример того, что для Александра не существовало ни юридически, ни фактически равноправных партнеров и союзников. Для него не было писаного закона, законом были только его собственная воля, его милость и благосклонность. Коринфский союз в его глазах представлялся не чем иным, как реликтом времен Филиппа, который он пока терпел. В Ионии он с самого начала не пошел ни на какие уступки: он стал не гегемоном, а милостивым царем и благодетелем. Это ему легко удалось, поскольку ионийские демократы были вполне довольны такого рода демократией. Какое им было дело до Коринфского союза!

Александру очень хотелось предстать перед ионийцами великодушным властителем, по-царски одаривать и награждать. Однако войсковая казна была пуста, и у царя ничего не было. Правда, Сарды давали богатые доходы, но они уходили на содержание войска и дорогостоящего флота.

Таким образом, повелителю пришлось ограничиться только провозглашением своих планов, как это было со строительством канала через Эритрейский перешеек, которое так никогда и не начали, или с восстановлением Смирны, осуществленным лишь диадохами. Однако плотина у Клазомен действительно была построена, так же как и заселена Приена. Александр поощрял образование или дальнейшее развитие союзов местных городов.

Эти союзы, как и отдельные города, выражали свою благодарность признанием властителя. Демократы повторили то, что ионийские олигархи делали по отношению к Лисандру за два поколения до этого. В Эресе и в некоторых других городах они оказывали такие же почести Филиппу. Александр имел еще больше оснований притязать на «божественность» как освободитель от персидского ига и защитник демократического строя, как правитель, который обеспечил ионийцам более выгодное положение, освободил Эгейское побережье от всех политических затруднений и открыл для ионийцев новую эру мирного посредничества.

Александр был бы рад приписать себе честь восстановления храма Артемиды в Эфесе. Он участвовал вместе с его верховным жрецом во всех церемониях, приносил роскошные жертвы и устраивал военные парады, отказался в пользу святилища от будущих взносов Эфеса, но тем не менее эфесцы отклонили его притязания. Они сделали это искусно, вежливо, объяснив свой отказ тем, что они царя самого объявили богом и поэтому ему нечего посвящать что-либо другим богам.

Александр не торопился продвигаться на юг, так как наместник вражеского Милета заранее выразил ему свою покорность. Но когда царь появился перед городом, он встретил сопротивление, оказавшись в совершенно иной, новой ситуации. Персидский флот наконец появился в Эгейском море, и его прибытия ожидали в Милете через несколько дней. Тем не менее Александр успел направить собственную экспедицию в милетскую гавань и с ее помощью блокировать выход из города. Когда появилась вражеская армада численностью четыреста кораблей, она не смогла вступить в контакт с блокированным городом. Однако открытое море оставалось в руках во много раз более сильного противника.

Милет стремился сохранить нейтралитет, чтобы избежать войны. Но Александр, которого такого рода действия рассердили еще больше, чем открытое сопротивление, перешел к осаде. Здесь вскоре обнаружилось совершенство осадных машин македонян, которым не могли противостоять ни стены, ни башни Милета. Оборона была сломлена, город взят штурмом и разграблен. Александр не хотел повторения разгрома Фив; он пощадил оставшихся в живых, и Милет встал в ряд с другими греческими городами. Царь позволил избрать себя на следующий год в число высших чиновников города и внести свое имя в их список без упоминания царского титула. Захваченных в плен наемников он, не подвергнув наказанию, взял в свою армию.

На этом Ионическая война не была еще закончена. У Галикарнаса, в столице Карии, противник объединил свои войска. Еще Мавсол превратил этот город в самый великолепный и самый сильный в Малой Азии. Сюда и отступил Мемнон с основными силами наемников, а также правитель Карии — персидский сатрап Оронтопат. Здесь собрались враждебно настроенные к Александру головорезы — афинские кондотьеры и македонские эмигранты. У Галикарнаса стояли персидские войска и готовый поддержать их могучий флот с финикийскими и кипрскими командами. Сам же Мемнон в это время вел переговоры с Великим царем о своем назначении главнокомандующим в этой войне с неограниченными полномочиями. Возможно, он и получил этот пост еще во время осады Галикарнаса.

Во время наступления Александр завоевал симпатии карийцев, так как поддержал их царицу Аду, притесняемую Оронтопатом. Когда он затем подошел к Галикарнасу, защитники не рискнули на открытое сражение, положившись на прочность городских стен. Царь снова ввел в дело все свои осадные машины и дальнобойные орудия. На этот раз осада была не столь удачной. Мемнон и афинянин Эфиальт не только оборонялись, но и предпринимали отчаянные контратаки и вылазки, они подожгли часть передвижных башен македонян, применяя новейшие методы ведения войны. Однако после продолжительной борьбы македонянам все-таки удалось разрушить стены и башни настолько, что можно было штурмовать город. Александр медлил, ожидая, что противник сдастся. Мемнон поджег дома, освободив пространство вокруг города вплоть до господствующей над гаванью неприступной крепости. Остальные войска он отвел на занимающий удобное стратегическое положение остров Кос. Окрестности города Галикарнаса стали местом затяжных сражений. Тогда Александр не из политических, а из военных соображений принял решение разрушить оставшиеся городские постройки.

Все это привело к тому, что персы, уступавшие противнику в открытом бою, лишились возможности укрываться в городах. Теперь у них не было никакой возможности противостоять Александру на суше. Это понимал и Мемнон. Поэтому он покинул материк, приготовившись вести войну на море и на островах.

Александр тем временем предпринял блестящий обходный маневр, предвосхитив действия противника. После захвата Милета он отпустил свой флот, оставив лишь несколько кораблей для транспортных целей. Отнюдь не случайно среди них оказались афинские корабли. Афины отказали осажденному Милету в его просьбе о помощи, но их отношение к Великому царю было лояльным. Они позволили персидскому флоту использовать Самос как базу снабжения. Поэтому Александр счел целесообразным задержать аттические корабли в качестве заложников, дабы предотвратить возможную измену города.

Отказавшись от флота, Александр тем самым отказался и от дальнейших связей с Эгеидой по морю. Это было вызвано вовсе не исключительным пристрастием македонян к войне на суше, так как Александр довольно хорошо умел пользоваться своей властью и на море. Однако он понимал, что содержание флота обходилось недешево. Кроме того, Александр вынужден был признать, что на море он еще отставал от своего противника. Парменион, который при всем своем жизненном опыте был главным образом теоретиком, призывал царя до того, как распустить флот, еще раз бросить его против врага. Ведь терять на море было нечего. Но Александр отклонил этот совет. Он понимал, что поражение на море могло разжечь тлеющий жар эллинского национализма в большей степени, чем просто роспуск флота. Конечно, положение Антипатра в Македонии, а тем самым и в Элладе стало довольно сложным. Все острова Эгейского моря оказались по существу в руках персов, в то время как Мемнон имел теперь свободный тыл и мог спокойно заняться Грецией.

Александр решился на грандиозный шаг: завоевать Малоазиатское и Левантийское побережья и тем самым отрезать вражеский флот от материальных источников. В результате своего рода континентальной блокады он надеялся привести флот врага к окончательному поражению. Таким образом, предстояло состязание, причем каждая из противных сторон боролась за свою опорную базу. Удастся ли Александру, опередив персов, перерезать их жизненную артерию? Или же Мемнон успеет, захватив Элладу, напасть оттуда на македонян? Это была игра ва-банк обеих сторон!

Так как Александр предоставил Мемнону необычайно сильную позицию в Эгеиде, ему в первую очередь нужно было думать об укреплении Западной Малой Азии. Мы уже знаем, как он справился с греческими городами. Теперь несколько слов о завоеванных им азиатских провинциях. Уже в первой из них Александр показал свое намерение поддерживать и расширять персидскую политическую организацию. В Геллеспонтской Фригии он назначил наместником Каласа, сохранив там прежнее управление, прежние границы и прежнюю финансовую организацию. Он даже оставил для нового наместника персидский титул «сатрап».

В Лидии Александр назначил сатрапом брата Пармениона Асандра, значительно сузив, однако, его компетенцию, отняв у него управление финансами и превратив акрополь в Сардах в крепость. Упоминаемое в источниках провозглашение свободы лидийцам не означало выхода из сатрапии, скорее всего это относилось к созданию крупных земельных владений и к сохранению общественного самоуправления. Вместе с тем он оживил древнее лидийское право. Александр и здесь стремился прослыть освободителем от персидского ига. Его план возвести новый храм Зевса в акрополе в Сардах одновременно должен был служить признанием культуры эллинов, которая существовала в Лидии уже несколько веков. Персидского вельможу Мифрена, сдавшего ему крепость Сарды, Александр окружил почестями и взял к себе в качестве советника. Пусть мир увидит, как царь вознаграждает лояльность!

Правительницей Карии была назначена царица Ада: в ее лице соединились государственная должность и династическое достоинство, как издавна было принято в этой провинции. Учитывая здешние основанные на материнском праве обычаи, Александр захотел даже, чтобы Ада его усыновила. После ее смерти в качестве наследника он становился законным правителем страны, а сатрапом мог стать один из его сподвижников. Таким образом, Александр впервые объединил местные традиции и государственное право. Это было совершено без труда, так как царский род в Карии уже давно считался эллинизированным.

Таким образом, Александр не считал Малую Азию македонским владением. Вновь завоеванные территории становились провинциями не его родины, а его личными провинциями. Для азиатов он, правда, был господином, но при этом не как македонский царь, а как полководец-победитель, наследующий власть в стране побежденных.

Вот и все, что можно сказать о провинциях. Пока шли бои за Галикарнас, наступила осень. Александр выслал Пармениона с обозами и войском в Великую Фригию. Воинов-молодоженов и военачальников он отправил домой провести зиму у родственников — поступок, снискавший ему благодарность и симпатии. Сам же, отказавшись от зимнего отдыха, отправился завоевывать Ликию и Памфилию, чтобы таким образом лишить Мемнона его базы на юге Малой Азии, прежде всего портов Фаселиды и Аспенда. В Карии он оставил войска для защиты от Мемнона. Царь затребовал новые пополнения из Македонии и вербовал наемников в Греции, так как его войска значительно уменьшились за счет гарнизонов, оставляемых в завоеванных городах.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Чудесное отступление моря

Новое сообщение ZHAN » 16 мар 2019, 13:21

Еще Филипп нарушил существовавшие традиции, совершая военные походы зимой. Прежде всего зимою легче было покорить горные племена, так как снег преграждал им отступление в горы. Так что в том, что Александр решил выступить с войсками зимой, не было ничего нового. Он хотел завоевать Ликию и Памфилию, воспользовавшись тем, что плохая погода мешала противнику оказать поддержку с моря. Лето следующего года он намеревался использовать для захвата у неприятельского флота последней, южной базы в Киликии и Финикии.

Маршрут проходил в основном вдоль побережья, в области мягкого, бесснежного климата Средиземного моря. Лишь однажды была совершена вылазка в более суровые горные области Внутренней Ликии. Серьезное сопротивление встречали изредка, и то не столько ради защиты власти персов, сколько во имя собственной свободы. В отличие от Мемнона, в руках которого находился лишь стратегически важный Кавн в Карии, Александр захватил все гавани в Ликии и Памфилии, местечко Патару, греческую колонию Фаселиду и персидскую военную гавань Аспенд. Таким образом, враг был лишен главных портов, через которые шла торговля между Киликией и Эгеидой.

Те, кто рассчитывал на двустороннее соглашение о мире с царем, были разочарованы: Александр требовал безоговорочной капитуляции от всех, в том числе и от греков. Только после этого он проявлял великодушие, насколько он мог себе это позволить при полном отсутствии денег. В принципе царь любил людей, но только до тех пор, пока они ему повиновались. Однако отсутствие денег заставляло его быть милостивым в первую очередь к тем, кто преподносил ему больше золотых венков и платил более значительную контрибуцию. Об этом многое могли бы порассказать купцы из Аспенда.

Царь соединил Ликию и Карию в одну сатрапию и отдал ее своему другу Неарху. Это была поистине незавидная должность: и потому, что по соседству находилось войско Мемнона, и потому, что здесь отсутствовала традиция подчинения сатрапам. Ведь при персах обе провинции присоединились к Персидскому государству на добровольных началах и пользовались самоуправлением.

В армии царило приподнятое настроение. Глазам воинов открывались живописные пейзажи. Правда, население страны встретило их без всякого восторга, но македонян вполне устраивала сложившаяся здесь своеобразная обстановка. Было достаточно еды и вина, а с жителями греческих колоний все еще сохранялись добрые отношения. Примечательным нам представляется в этом плане маленький эпизод.

Несколько лет назад Аристотель познакомил царя с поэтом и драматургом Теодектом. Фаселида была родным городом к тому времени уже умершего поэта. Здесь находилась его статуя. Однажды вечером Александр со своими собутыльниками отправились к статуе. Вспоминая веселого друга, надевавшего во время пирушек венки на голову, они украсили его мраморную статую венками со своего праздника. Этот непримечательный эпизод показывает, как беззаботен и весел был Александр в свои двадцать три года.

«Золотая молодежь» восторженно воспринимала успехи царя. Все это способствовало тому, что «любимца богов» окружал своеобразный ореол. Сподвижники считали Александра отмеченным божественной рукой, и царь с удовольствием внимал всему этому. Его близкие друзья, прежде всего Аристандр, которого считали лучшим прорицателем, отмечал чудесные примеры будущего успеха царя еще до начала похода: чудо «вспотевшего» изображения Орфея, опрокинутая статуя сатрапа на Геллеспонте, насланная Зевсом гроза в Сардах, указавшая место строительства храма, неблагоприятное для персов пророчество в Ликии, извлеченное из глубин колодца божественными силами. И, наконец, «чудо» послушно отступившего перед царем моря, впоследствии создавшего особую славу походу Александра.

Путь от Фаселиды к Памфилии шел через труднопроходимые горы. Была, правда, еще узкая тропа вдоль самого побережья, под отвесно нависающей над морем скалой. При южном ветре эту тропинку заливало волнами. Основную часть войска Александр послал через горы, сам же с небольшой свитой отважно отправился по прибрежной тропе, хотя как раз в это время бушевали южные штормы. Только безумец мог пойти на это. Но если повелитель не захотел отступить перед стихией, то сама стихия отступила перед ним: ветер стих. Правда, идти пришлось по воде, которая временами доходила до пояса, но ничего дурного не произошло, и все благополучно добрались до цели.

Для Александра это было просто одно из рискованных приключений, которые ему всегда были по душе. Но впоследствии царь стал утверждать, будто его поддерживали божественные силы. Может быть, и здесь не обошлось без Аристандра, подсказавшего царю эту мысль. В этом романтическом предприятии, возможно, принимал участие и Каллисфен. Именно он придал ему ореол бессмертия.

Каллисфен примкнул к Азиатскому походу в качестве историка, вдохновленного панэллинской идеей. Поход завершился для него счастливо: ионийцы были освобождены, варвары покорены, персы разбиты и усмирены. Греки вместе с македонянами стали властителями Анатолии и даже всей Передней Азии. Каллисфен описывает войну сочными красками, веря в предначертанность победы, ссылаясь на греческую мифологию и историю, украшая свое описание похода прекрасными цветами фантазии греков.

Вероятно, уже во время длительной осады Тира или в Египте Каллисфен обратился к литературному описанию событий в Памфилии. Эго преисполнило его высокомерием и гордостью: ведь восточные народы были повержены на колени превосходством эллинов. В его представлении, вырисовывается великолепная поэтическая картина. Сначала море грозно вспенилось, но затем, узнав своего повелителя, отступило перед ним и смиренно легло у его ног. Не вызывает сомнения тот факт, что Каллисфен придал этому столь поэтически изображенному эпизоду мистический характер по желанию своего повелителя. Рассказывая об Александре, он использует выражения Гомера, описывающего морское путешествие Посейдона. Рассказ об этом «чуде» служил и своего рода подготовкой для последовавшего затем провозглашения Александра сыном Зевса-Аммона. В этом Каллисфен тоже преуспел.

В духе Каллисфена стали описывать это событие и более поздние историки Александра, в первую очередь романтически настроенный Клитарх. Осторожный Птолемей, правда, воздержался от слишком явного выражения восторга, но при этом постарался остаться лояльным и корректным:
«Ветер не без вмешательства божественных сил, как это предполагали сам Александр и его спутники, переменил направление и дал возможность пройти македонянам».
Совершенно иначе оценивает это событие при всей его преданности Александру безнадежно трезвый и рассудительный Аристобул. Сам он, конечно, не был очевидцем события. Но он излагает его со слов одного не менее трезвого участника похода:
«Весь путь македоняне прошли по воде, которая была достаточно глубока, и прибой все еще бушевал».
Это слова очевидца, к тому же, вероятно, простудившегося во время зимнего марша; в его рассказе нет и намека на божественные силы.

А сам Александр, о чем рассказывал он? Напрасно искали упоминания о чуде в его письмах. Царь, вероятно, знал, что дома, у трезвых провинциалов, он не найдет понимания. Лишь тот, кто сам пережил этот поход, видел его вместе с царем, мог поверить в чудо.

Скупой фантазии македонян здесь было недостаточно; у самого же царя ее было больше, чем нужно. В этом походе он был ближе к эллинам и проявил себя поистине их вождем!

Описание события дает нам возможность самим шаг за шагом проследить возникновение легенды о чуде — «отступлении» моря перед Александром. Здесь не ощущается влияния древних легенд такого типа. Ее формирование происходило спонтанно, само по себе.

Для понимания образа Александра эпизод в Памфилии имел значение еще и по другой причине. Позже нам не раз предстоит увидеть, как царь, будучи в зените своей славы, не имея уже достойных ему противников, все чаще стремится вступить в поединок с силами природы. В приведенном эпизоде произведены первые скромные шаги его в этом направлении. Царь отправился в поход на собственный страх и риск в сопровождении немногочисленных сподвижников. Позднее он привлечет к игре все войско: на Гиндукуше, во время тропических муссонных дождей, в гедрозийской пустыне или при подготовке Аравийской экспедиции. Но об этом в свое время. Сейчас мы только отмечаем, что уже в двадцать три года у Александра впервые проявилось такое стремление.

Зимний поход 334/33 г. до н. э. проходил довольно успешно, не считая отдельных неприятностей. Парменион прислал к Александру плененного им знатного персидского воина Сисина. Сисин утверждал, что он якобы доверенное лицо Дария и подослан к готовому на предательство Александру Линкестиду, чтобы склонить его к убийству македонского царя. В награду персидский царь обещал Линкестиду деньги и македонскую корону. «Верный» соратник Дария выболтал все это сначала Пармениону, а затем Александру. Документов при нем, видимо, не было. Вся ситуация представляется весьма сомнительной независимо от того, рассказал Сисин обо всем добровольно или под пытками.

Как же на самом деле обстояло дело с Линкестидом? Мы уже познакомились с ним, когда Александр избавил его от наказания. Вскоре Линкестид добился высочайшего доверия царя. Он стал наместником Александра во Фракии, а после битвы при Гранике командовал войсками, посланными на завоевание Троады. В конце концов Линкестид стал командиром фессалийской конницы. А это одна из высших командных должностей в армии.

Фессалийцы в 334/33 г. до н. э. были приданы корпусу Пармениона и вместе с ним зимовали в Великой Фригии. Случай с Сисином показывает нам, насколько враждебно Парменион был настроен к подчиненному ему командиру всадников: он даже пытался его погубить. Вероятно, здесь имела место старая вражда между группировками македонской знати. После того как Александр в битве при Гранике так бесстрашно рисковал собой, следовало со всей серьезностью учитывать возможность его гибели в бою. Преемником же царя мог стать его тезка из Линкестиды. После того как Александр истребил род Аргеадов, Линкестид по знатности ближе всех стоял к трону. Коренные македоняне стремились своевременно устранить этого претендента на престол из знатного рода горцев. Если уж не Аргеаду, то пусть лучше трон достанется коренному македонянину, например кому-нибудь из рода Пармениона или Антипатра, но никак не князю-горцу. Возможно, именно таковы были причины ненависти Пармениона к Линкестиду.

Всегда подозрительный, когда речь шла о заговоре, Александр сразу же поверил доносу и отправил тайных послов, чтобы сместить и арестовать военачальника. Официального обвинения, конечно, предъявлено не было, даже после того как армия снова объединилась в Гордии. По-видимому, признания перса выглядели довольно неправдоподобно, однако Парменион все-таки добился своей цели, дискредитировав столь опасного своим происхождением и талантом человека. Линкестиду пришлось остаться в армии без нового назначения. Мы так подробно остановились на этом эпизоде, чтобы показать раздоры и интриги македонской знати, которые не утихали и во время походов.

После того как операция в Памфилии завершилась, армия Александра должна была присоединиться к войскам, находившимся в Центральной Малой Азии. Путь лежал через земли диких писидийцев.

Эта горная страна никогда никому не подчинялась, даже персидскому царю. Сейчас для ее усмирения не оставалось времени. Этим впоследствии должны были заняться сатрапы. Александр быстро, насколько позволяли условия, продвигался по территории писидийцев. Мимо Термесса он прошел, прибегнув к военной хитрости, благодаря тому, что царю удалось заключить мирное соглашение с жителями города Селг, враждовавшими с Термессом. Под Сагаласом он дал сражение и, выиграв его, захватил город. Армия Александра шла по тающему снегу, под дождем, зачастую без дороги, по затопленным талой водой долинам; она благополучно миновала земли писидийцев и без боя захватила Келены, столицу Великой Фригии.

Персидский сатрап, управляющий городом, бежал, но в крепости еще оставался гарнизон карийцев и греческих наемников. Они, наверное, сдались бы, но не прошло и двух месяцев, как здесь появились персы, снявшие блокаду с города: Александр, для которого важнее всего было своевременно встретиться в Гордии с остальным войском, повел себя совсем не героически и по требованию персов снял блокаду. Он назначил сатрапом Антигона, брата своего школьного товарища Марсия, предоставив этому прекрасному организатору урегулировать все дела в Великой Фригии. После десятидневного отдыха войско двинулось в путь.

Поход был необременительным. Без боя проходили огромные территории, целые провинции. Персы повсюду отступали. Наконец после многонедельных ежедневных переходов армия пришла в Гордий. Одновременно сюда прибыло войско Пармениона, оставившее свои зимние квартиры в Великой Фригии. Его маршрут нам неизвестен. Последними пришли отпускники из Европы с новым пополнением из Македонии и греческими всадниками.

Для формирования гарнизонов в завоеванных землях царю нужно было много греческих наемников. Но у его вербовщиков не хватало денег, чтобы привлечь в армию достаточное число воинов. В то же время персидский царь предлагал наемникам более высокую плату. Правда, македоняне выжимали из Памфилии и Фригии значительные суммы, но все они шли на войну с Мемноном.

С Эгейского моря поступали очень тревожные известия: противник в самом скором времени собирается напасть на Элладу и область проливов. Если же Мемнону удастся захватить проливы, то Александр окажется отрезанным от Македонии. Нужно было создавать флот. Поэтому из Гордия царь посылает к Геллеспонту Гегелоха и Амфотера, выдав им 350 талантов для создания эскадры. Кроме того, он послал 600 талантов Антипатру и в Грецию для организации защиты на море. Ему необходимо было обезопасить свой тыл.

Теперь вернемся в славный город Гордий, откуда Александр отдавал свои распоряжения. Гордий часто упоминается в греческих легендах. Эта древняя столица Фригии непосредственно связана с историей македонян. Достаточно вспомнить легенды о том, что предки фригийцев до их переселения в Малую Азию (между 1200 и 800 гг. до н. э.) жили в Македонии, здесь уже в исторические времена обнаруживали следы бригов [Бриги, согласно Геродоту - племя обитавшее в Македонии возле современного озера Острово]. Характерно также, что место действия сказания о царе Мидасе связывают с Македонским Бермионом (именно здесь цвели знаменитые розы в «саду Мидаса»).

В Малой Азии Гордий считался резиденцией всех фригийских царей, носивших имена либо Гордий, либо Мидас, где они благополучно правили после переселения. Известно, что расцвет этого государства приходится на VIII в. — время успешного царствования одного из Мидасов, захватившего ассирийскую территорию вплоть до Евфрата и приносившего посвятительные дары даже в Дельфы. Этот царь гордился своей древней боевой колесницей.

Центральное положение между Западом и Востоком позволяло фригийцам считать свою страну центром земли. Это оказало влияние на древнеионийскую географию и послужило причиной всевозможных заблуждений и ошибок.

Правда, киммерийцы вскоре положили конец процветанию Фригии. Однако город Гордий отстроился, и в городской крепости продолжала сохраняться древняя царская колесница. Ее поводья были завязаны так хитро, что никто не мог развязать узел. А ведь существовало предание, что царем этой страны станет тот, кто сумеет развязать узел.

В связи с этим возникла еще одна легенда об Александре. Когда он узнал о колеснице, то захотел ее увидеть, а увидев — развязать узел. Но узел не развязывался, и он применил силу. Это сделало Александра как бы наследником фригийских царей. Теперь он мог чувствовать себя их законным преемником.

Этот эпизод очень подходил для пера Каллисфена. Но грек изменил рассказ. У него речь пошла не о Фригийском царстве, мало интересовавшем его читателей. Согласно Каллисфену, пророчество относилось не к Фригии, а ко всей Азии. Он придал эпизоду более драматическое звучание: царь у него разрубил узел мечом. Рассказу предшествовала прелестная легенда о сказочном Гордии, которую Каллисфен слышал от фригийцев.

Большинство историков передавали легенду, придерживаясь версии Каллисфена. Птолемею она показалась вообще не стоящей внимания, и он не упомянул о ней. Аристобул, наоборот, полагает, что об этом стоит рассказать. Но, повествуя о событии, он отказывается от драматических приемов: царь у него не разрубил узел мечом, а просто вынул заклепку из хомута. Его, как технически образованного человека, больше устраивал именно такой способ.

Таковы источники. К сожалению, они не дают однозначного ответа, какой из вариантов верен. Кто-то из двоих — либо Каллисфен, либо Аристобул — фантазировал. А сам царь? Как он вышел из этого положения — по вдохновению или хитростью? Этого мы никогда не узнаем. Нам больше нравится версия с мечом. Если же царь, действительно нашел простой способ распустить узел, вынув заклепку, то гениально простое решение, навсегда прославившее гордиев узел, принадлежит Каллисфену. Некоторые считают, что именно эпизод в Гордии пробудил в царе мысль о мировом господстве. Как будто Александру нужен был для этого столь незначительный повод!

С Запада к Киликийским воротам вели два пути, пересекавшие Малую Азию: южный шел от Сард через Керамон Агору [Керамон Агора (базар Керамы - город в Великой Фригии (вероятно современный Керамо)] или через Келены в Иконий и Тиану (по этой дороге однажды уже проходил Кир Младший); северный сохранился еще от хеттов, фригийцев и мидян. Это был окольный путь через Гордий и Анкиру к центру бывшего Хеттского государства (позднее — Птерия), а затем через Мазаку в Армению и Месопотамию или через Тиану к горам Тавра. Между обоими путями лежали мертвые солончаковые степи Центральной Анатолии.

Может показаться странным, что Александр, выйдя из Келен, избрал северный путь. Ведь он был в два раза длиннее южного. Но не следует забывать о том, что выход в Эгеиду был для него закрыт войсками Мемнона и связь с Македонией осуществлялась только через Геллеспонт. Поэтому Александру проще было идти северным путем. Кроме того, здесь облегчалось снабжение войска. Позднее, когда открылся выход к Эгейскому морю и стали поступать пополнения наемников из Лидии и Карии, начали пользоваться и южным путем. (Антигон наладил по нему сообщение из Великой Фригии.)
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 52316
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

След.

Вернуться в Выдающиеся личности античности

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2

cron