Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, своих регионах. Здесь каждый вправе мнить себя пупом Земли!

Александр Македонский

Сведения о древних знаменитостях дошедшие до нас

Александр Македонский. Оборонительные планы персов

Новое сообщение ZHAN » 17 мар 2019, 15:55

Как видно из предыдущих постов, во всех битвах, начиная от Граника и кончая Галикарнасом, македонские всадники, крестьянская фаланга, приемы осады города и сам Александр как полководец превзошли персов. Последние видели спасение в морском флоте.

Мемнон захватил инициативу, отправил свою семью в залог верности к персидскому царю и получил от него неограниченную свободу действий. До сих пор придерживавшийся восточной ориентации, Дарий понял дух времени, назначил Мемнона главнокомандующим. После поражения своих всадников он принял его план: отступать, не оказывая сопротивления македонянам, и тем самым создавать вокруг их армии пустоту. Тем временем при помощи прибывшего в Эгейское море флота следовало захватить острова, на деньги персов навербовать наемников, перенести военные действия в проливы и на территорию Греции, а может быть, даже напасть на Македонию, заставив Александра повернуть назад.

Таким образом, Дарий противопоставил разрушительному, угрожающему всему миру демоническому гению македонского царя хитрый, смелый, находчивый гений грека. Ни сам он, ни его окружение на это не были способны. Все дело обороны Дарий предоставил Мемнону. Персидские вельможи в этой войне оказались бессильны. Дарий вынужден был поэтому принять столь трудное для него, но именно поэтому гениальное решение.

Весна 333 г. до н. э. приносила Мемнону успех за успехом. Его флот безраздельно владел Эгейским морем. Он захватил Хиос и большинство городов на острове Лесбос. Его корабли хозяйничали по всему морю до самого побережья Македонии. Персидское золото привлекало новых наемников. В пользу Персии начали склоняться жители Кикладских островов и материка, в переговоры с персами вступила Спарта; Афины тоже послали к персидскому царю своих гонцов. А когда Македония несколько необдуманно воспрепятствовала греческому судоходству в Геллеспонте, «нейтральные» Афины пригрозили послать туда сто кораблей из своего могучего флота. Этого оказалось достаточно, чтобы пролив снова был освобожден.

Неудивительно, что находившийся в Великой Фригии Александр, узнав об успехах Мемнона, был крайне озабочен. Но удача снова вернулась к нему: в мае, во время успешной осады Митилен, Мемнон умер. С его смертью Дарий лишился лучшего помощника; теперь все его надежды рухнули. План Мемнона нападать на врага с тыла, действуя при этом быстрее неприятеля, был по плечу только самому Мемнону или же полководцу, равному ему. Для персидского царя смерть Мемнона оказалась таким ударом, что он не мог долго оправиться. Дарий был превосходным правителем и очень искусно и обдуманно выступал до сих пор против своего могущественного противника. После смерти Мемнона его нервы сдали.

Когда в Вавилон прибыли послы с печальным известием, Дарий созвал военный совет. Собрались крупная знать восточной ориентации, некоторые влиятельные персы с прозападным настроением (мы имеем в виду круг Артабаза); прибыли также эллинские иммигранты, посланцы и предводители греческих наемников. Среди них, к сожалению, не было второго Мемнона.

Впрочем, был один, который мог бы помериться талантом с покойным полководцем. Большие надежды подавал Харидем. Разве этот Одиссей не был духовным наследником Ификрата и Тимофея? Он служил под руководством Ментора и Мемнона, воевал против Филиппа за Афины и Олинф и некоторое время был почти суверенным правителем Фракии. Александр считал его своим злейшим врагом.
Изображение
Война в Эгеиде в 333 г. до н. э.

Однако на совещании вновь обострились противоречия между сторонниками восточной и западной ориентации, между старыми иранскими традиционными методами и современным греческим искусством ведения войны. Снова проявилось недоверие Востока к более образованным, заносчивым и ненадежным грекам. Лишь в одном сошлись все: командование эгейским флотом должно было оставаться в руках семьи Мемнона.

Его племянник Фарнабаз, сын столь влиятельного при дворе Артабаза, в последние годы был первым помощником Мемнона. Умирающий полководец передал ему командование, оставалось лишь утвердить его на этой должности. Правда, греки, несмотря на происхождение матери (она была родом с острова Родос), считали Фарнабаза больше персом, чем греком, и не ждали от него таких гениальных деяний, как от Мемнона. Вряд ли он смог бы поднять греков материка на восстание и заставить Александра повернуть назад. Фарнабаз мог предпринять кое-какие действия и даже добиться некоторых успехов, но одно было очевидно: война на Эгейском море приобрела теперь второстепенное значение. Исход ее должен был решаться в Киликии, ибо только здесь можно было остановить Александра и не дать ему захватить финикийские порты.

Снова разгорелись споры, как организовать оборону Киликии, еще более ожесточенные, чем перед битвой при Гранике. Сейчас речь шла о самом Дарии как полководце и рыцаре: следовало ли персидскому царю самому вести войну или опять во главе войска должен был встать греческий полководец. Харидем со всей категоричностью выступил против восточных обычаев знатных персов, посоветовав царю отказаться от командования. Он считал, что для ведения войны достаточно 100000 человек, но треть из них должны составлять греческие наемники. Все командование он брал на себя. Однако иранская знать воспротивилась его предложению, и грек потерял самообладание: он кричал, бранился., обвинял персов в трусости. Такое обвинение задело не только честь приближенных царя, но и его самого. Тот не снес оскорбления и довольно неосмотрительно повелел казнить провинившегося.

Это были типично восточные нормы поведения, которые впоследствии перенял и Александр. Пока же македонский царь, как бы ни гневался, никогда не избавлялся от незаменимых для него людей. А Дарию некем было заменить Харидема, и ему пришлось вообще отказаться от назначения полководца. Ответственность за исход будущего сражения тяжелым бременем легла на его плечи.

На этот раз персидский царь не собирался давать рыцарский бой, как при Гранике. Теперь он задумал соединить силы всадников и греческих наемников. Царь посылает сына Ментора, Фимонда, к Фарнабазу, чтобы забрать у него греческих наемников и перевезти их на кораблях в Финикию.

Тем временем Фарнабаз вместе с командующим флотом Автофрадатом добился некоторых успехов. Теперь же он вынужден был отдать наемников и часть своего флота. И все-таки он оставался господином на море. В его руках были Милет, Эфес, нижний город Галикарнаса и ликийские порты, а на севере — расположенный непосредственно перед Геллеспонтом важный в стратегическом отношении остров Тенедос. Колебавшиеся эллины опять приняли сторону персов. Переговоры, начатые со Спартой, приближались к благополучному завершению. Но наступление на Геллеспонт натолкнулось на оборону, организованную Гегелохом. Кроме того, персы потерпели поражение в Карии, в результате чего потеряли там все свои опорные пункты. Поэтому Афины, как и другие материковые государства, проявляли сдержанность.

Фарнабаз оказался не очень ловким политиком. Правда, он повсюду декларировал свободы, дарованные мирным соглашением 386 г. до н. э. [Имеется ввиду Анталкидов мир отдавший греческие города побережья Малой Азии под власть персидского царя], но на самом деле безжалостно эксплуатировал завоеванные города, предоставляя полную свободу действий назначенным им олигархам и тиранам. Это послужило причиной того, что Греция заняла нейтральную позицию. Все знали, что Александр приближался к горам Тавра, что Дарий направился в Киликию, что наемников переправили в Сирию; одним словом, все понимали, что их судьбу решит сражение на Востоке. И греки не хотели выступать, пока Александр не был разбит.

Какое значение имели при этом «ошибки» Дария? Был ли он повинен в смерти Мемнона? Смог бы такой человек, как Харидем, победить Александра? Выиграл бы Фарнабаз сражение в Эгейском море, если бы у него не отобрали наемников? :unknown:

Персидский царь, несомненно, действовал неправильно, ибо ему не сопутствовал успех. Но в отношении Александра не существовало никаких «правильных» действий. Перед его блестящим мастерством любое сопротивление все равно было обречено на провал.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Накануне битвы при Иссе

Новое сообщение ZHAN » 18 мар 2019, 12:01

Анатолия с обеих сторон отделена от моря горными цепями, которые создавали ей с юга самую надежную защиту. Уже издали виден мощный Тавр, отгораживающий внутренние районы от побережья Киликии. Горные цепи кажутся монолитными, и, если где-то пробивается через них ручей, он образует лишь узкую щель, через которую не пройти и человеку.

Современному туристу, путешествующему в поезде, не приходится пробираться через такие теснины. Он проезжает через Таврский туннель, и перед его взором открываются прелестные пейзажи Киликии и синие просторы моря. После невыразительной природы Внутренней Анатолии вид зеленой долины особенно захватывал.

Дорога здесь с давних пор проходила через ущелье, которое называют Киликийскими воротами. Они напоминали узкий каньон шириною в несколько метров, зажатый вертикальными скалами, поднимающимися на сотни метров. Только здесь можно было пройти в эти горы, и поэтому именно здесь легче всего было преградить дорогу войску Александра, зажать его в тиски и уничтожить. Но персы не сделали этого, Ахемениды упустили эту простую, единственную возможность спасти свое заколебавшееся государство. Чем же это объяснить?

Персы не привыкли к горной войне в неиранских провинциях, с чуждой для них природой. Не умели воевать в горах и греческие стратеги. Им тоже не был знаком театр военных действий. Они не имели навыков в ведении горной войны. Кроме того, в отличие от персов, привыкших сражаться в конном строю, они воевали фалангами. Из персидских военачальников, принимавших участие в военном совете в Вавилоне, мало кто проходил через Киликийские ворота и имел о них какое-то представление.

Лучше всех знал перевал киликийский сатрап Арзам. Но его, по-видимому, не было на военном совете в Вавилоне. Впрочем, и он вряд ли додумался бы, что Киликийские ворота могут оказаться для Александра роковыми. Правда, Арзам все-таки выставил заслон на перевале, но, когда Александр приблизился, сатрап отсиживался в Тарсе.

По лесистым долинам, через скалистые ущелья македоняне поднялись с северной стороны на известковые горы и вышли на открытые луга центральных склонов. Не встретив сопротивления, они достигли южных отрогов Тавра и, таким образом, вплотную подошли к перевалу. Здесь наконец-то они увидели врага. Каньон хорошо охранялся, но тут царь прибегнул к старому и испытанному средству — ночной атаке. Глубокой ночью он выступил с группой смельчаков, состоящей из гипаспистов, агриан и стрелков из лука. И все же, хотя македоняне продвигались со всеми предосторожностями, их наступление не укрылось от врага. Однако охваченная ужасом перед македонскими воинами персидская охрана бежала. Александр не мог поверить своим глазам. С наступлением дня он подтянул всю армию. Македоняне оказались в узком ущелье, меж высоких скалистых стен. Александр послал фракийских скалолазов на крутые склоны, а стрелкам из лука приказал не спускать глаз с этих склонов. Позже он рассказывал, что его легко можно было обратить в бегство, сбрасывая на воинов сверху камни. Но кто бы это мог сделать? Местным жителям было такое же дело до персидского царя, как тому до Киликийских ворот: им было совершенно безразлично, кому платить налоги — высокомерным персам или безумным македонянам. В результате вслед за бегущими персами в Киликийский проход устремились македоняне.

Вступив в Тарс, Александр тяжело заболел. Сейчас трудно установить причину болезни: было ли это результатом трудностей и лишений похода, которые он переносил тяжелее, чем все остальные, легкомысленного ли купания в ледяных водах Кидна или просто перемены климата. Во всяком случае царь находился в тяжелом состоянии. Возможно, он заболел воспалением легких, и в довольно тяжелой форме; некоторые опасались даже смертельного исхода. Но старый врач семьи Филипп заботливо выхаживал Александра, и он вскоре выздоровел.

Перейдя горы Тавра, царь узнал от местного населения о дальнейших планах персов. Дарий с огромным войском вышел из Месопотамии, но еще не достиг соседней Сирии. Александр во время болезни выслал к сирийской границе Пармениона с 15 000 воинов, чтобы остановить врага на дороге в Киликию, где находилось войско македонян, оставшееся без вождя. Парменион, пройдя города Исс и Мирианд, дошел до Байланского перевала и выставил заслон. При этом он, по-видимому, не учел, что севернее находится второй проход через гору Аман [Этот проход называли также Аманскими воротами]. По нему можно было попасть прямо из Сирии на восточнокиликийские равнины и через Топрак-кале пройти к Исскому заливу. Этот так называемый Львиный проход остался открытым и никем не охранялся.

Александр оправился от болезни, но пока не предпринимал никаких действий. Еще в Каппадокии он узнал о смерти Мемнона. Эгейское море больше не беспокоило его. Царь не боялся и Фарнабаза, после того как Дарий отобрал у него наемников. Вопрос об опорных пунктах противника больше не стоял, перестала существовать угроза с тыла, и начали поступать сообщения о победах в Карии. Поэтому сейчас уже не было настоятельной необходимости идти на Финикию. Стало ясно, что Дарий тоже не уклоняется от сражения, желает решающей битвы. А если она состоится, то определит также и судьбу Финикии. Нужно было просто ждать появления противника.

Оставаясь в Киликии, Александр предпринял вылазку в западную часть Тавра, целью которой, по-видимому, были поиски другого перевала через Тавр в Великую Фригию. Особое внимание Александр уделял портам, они частично были заселены греками и еще совсем недавно поставляли значительные, контингенты персидскому флоту.

Тем временем Дарий переправился через Евфрат и вступил в Сирию. Он располагал огромным войском — может быть, самым большим из всех, когда-либо имевшихся в Азии. За короткое время вряд ли исчерпались людские резервы восточных провинций, но были собраны все лучшие войска из центральных и западных областей империи. Пехота в основном состояла из греческих наемников, по имеющимся сведениям насчитывавших 30 000, но на самом деле их число вряд ли превышало 20 000. Большая часть пехотинцев была завербована Фарнабазом, и теперь в Триполисе они примкнули к армии персов. Во главе греческих наемников стояли четыре полководца. Один из них, Аминта, знатный македонянин, бежавший от Александра, пользовался особым уважением. Приблизительно 60000 азиатских пехотинцев, так называемых карданов, составляли лучшую часть армии. Но следует иметь в виду, что цифры, приводимые македонянами, недостоверны.

Особенно сильным были, конечно, отряды всадников. Позже их численность определяли в 30 000 человек, что также явно преувеличено. Часть из них имела тяжелое вооружение: персы учли опыт битвы при Гранике.

Кроме того, в состав войска входили 20000 легковооруженных воинов и отряд телохранителей царя.

В целом армия персов в два-три раза превышала войско Александра. За армией следовал огромный обоз, ибо Дарий и его придворные не представляли себе военного похода без гарема и двора, без родственников, жен и детей, без евнухов и слуг. Это пестрое, роскошное и самодовольное общество сопровождало стадо, насчитывавшее около 200 000 голов.

В таком составе армия персов подошла к подножию Амана и вступила в город Сохи. Тут обнаружилось, что Байланский перевал занят македонянами. Дарий принял решение дать битву именно здесь, в широко раскинувшейся долине. В этих условиях персидская армия могла реализовать свое численное преимущество. Однако оказалось, что, хотя перевал и охранялся отрядом македонян, сам Александр с основным войском находился еще в далекой Западной Киликии. Трудно сказать, чем это было вызвано — его болезнью или намерением там перезимовать. Получалось, что Дарий напрасно собрал такое большое войско. Кроме того, в Сирии было невозможно прокормить всю эту массу людей. Тогда Дарий, обнаружив, что другой проход в Киликию никем не охраняется, решил пройти через перевал и напасть на Александра в самой Киликии. Предприятие обещало успех, особенно если учесть, что более трети армии македонян было передано Пармениону. Напрасно Аминта старался отговорить царя от этого намерения, доказывая, что Александр сам придет в Сирию. Но Дария уже нельзя было остановить. Он отослал обоз в Дамаск и через Львиный проход двинулся в Киликию.

Александр в это время уже снялся с места. В Малле он узнал, что персы стоят лагерем в Сохах, и рассчитывал застать персидского царя там. Он пошел главной дорогой — через Исс, Мириандр и Байланский перевал. Таким образом, оба полководца рассчитывали найти врага там, где его не было. Дарий, несколько опередивший Александра, первым осознал курьезность создавшегося положения. Пройдя через Львиный проход, он узнал от местных жителей, что македоняне по побережью двинулись к Мириандру. В этих условиях самым разумным было вернуться на равнину возле Сох. Греческие стратеги советовали Дарию поступить именно так. Но персидский царь был настолько уверен в победе, что не хотел упустить возможности напасть на Александра с тыла и отрезать ему дорогу к отступлению. Поэтому он принял решение последовать за противником по узкой прибрежной дороге вдоль залива Исса. По пути Дарий захватил город с тем же названием, застав врасплох оставленных здесь македонских больных.

Александр не имел никакого представления о передвижении персидских войск. Он считал, что враг все еще в Сохах. Дойдя до Мириандра, Александр уже готов был двинуться через перевал. И тут ему стало известно, что Дарий со своим войском находится у него в тылу, в Иссе. Александр не мог этому поверить. Когда же он получил подтверждение, то возликовал. Он не смел и надеяться на такой поворот: враг оказался в таком месте, где не мог воспользоваться своим численным превосходством.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Царь против царя

Новое сообщение ZHAN » 19 мар 2019, 18:39

В заливе Исса еще не чувствуется море. Узкое ущелье лишь приоткрывает широкий горизонт, а вокруг раскинулись очаровательные зеленые склоны гор, на которых пятнами живописно выделяются жилища людей. С трех сторон поднимаются высокие горы, склоны которых весной сверкают белизной от покрывающего их снега, а осенью желтеют от увядающей травы. Жителю Запада может показаться, что он попал на альпийское озеро. Разве что в отличие от радостного ландшафта альпийских склонов здешние склоны более величественны и таинственны.

И в самом деле, эту чарующую прелесть следует воспринимать только через призму других впечатлений. Здесь Средиземное море глубже всего врезается в Азиатский материк, сюда направлены интересы Малой Азии и Сирии, в этом районе сильнее всего ощущается соседство Армении и Месопотамии. Повсюду чувствуешь себя так, будто попал к Фермопилам Востока. Здесь в разные времена сталкивались различные культуры и интересы государств. Поздней осенью 333 г. до н. э. у Исса предстояло решиться судьбе Передней Азии.

Когда Александр узнал о неожиданном появлении персов у себя в тылу, он сразу же решил развернуть свои войска и дать бой. Узкая прибрежная дорога служила лучшей гарантией от обхода его с тыла. Для расположения своих войск Дарий искал наиболее широкое место между берегом и горами. Такое место нашлось в районе реки Пинар. Ширина дороги здесь достигала приблизительно 7 километров. Как и в битве при Гранике, персы решили расположиться за рекой. У персов, однако, не было согласованности в действиях отдельных групп, а самому Дарию не хватало достаточного военного опыта.

Александр осторожно повернул войско против врага. Нам известно о ночевке македонян на берегу залива, об их дальнейшем продвижении вдоль берега, о постепенном развертывании фронта, пока они наконец не выстроились перед лицом неприятеля. Боевых подразделений македонян было достаточно, чтобы в случае необходимости построить фалангу в восемь рядов и перекрыть пространство между горами и берегом. Такое расположение войск не давало персам возможности обойти македонян с флангов.

Как уже было сказано, главные силы персов стояли за рекой. Слева находилась их фаланга, состоявшая из кардаков, справа, примыкая к фаланге, стоял корпус греческих наемников, а у моря — многочисленная кавалерия. Греки и кардаки должны были держать линию обороны, скрываясь за рекой и земляными укреплениями, а перед руководимой Набарзаном кавалерией поставили задачу мощной атакой победоносно завершить сражение. Однако Дарий задумал еще один ход. В горах, на самом краю левого фланга, он сосредоточил отряд пехотинцев, которым предстояло сверху напасть на фланг Александра. Великий царь рассчитывал ударить по македонянам с флангов и, сломив их, нанести Александру поражение. Для себя он избрал место в укрытии позади фаланги.

Позиция персов на левом фланге была слабой. Это тем более удивительно, что именно здесь готовилась атака армии Александра. Ведь у эллинов, как и у македонян, предводитель обычно занимал место на правом фланге. Очевидно, Дарий не допускал и мысли, что эскадронам противника удастся успешно провести операцию на такой пересеченной местности. Поэтому он вывел сюда своих всадников и расположил их на побережье. Таким образом, по расчетам персов, исход сражения еще до того, как развернется атака македонян, должны были решить кавалерия на их правом фланге и засада в горах на левом.

Александр сосредоточил для атаки всю ударную кавалерию на правом фланге. Неудобная для сражения местность не очень мешала привычным к горам македонским всадникам. Царь не забыл и о своих флангах: он послал фессалийцев к морю, а отряд гетайров сосредоточил против засады персов в горах. Это наполовину сократило число всадников в его атакующих войсках. Однако Александр не отказался от своего намерения провести сражение по составленному им плану. Он хотел лишь завершить его как можно скорее. За отряд в горах можно было не беспокоиться, а вот прибрежный левый фланг рано или поздно должен был оказаться в затруднительном положении. Поэтому речь шла о том, кто из атакующих первым прорвет линию войск противника, продвинется вперед и тем самым выиграет сражение. Ослабив свой ударный отряд, Александр шел на колоссальный риск. Тем не менее он не побоялся и сам принять участие в атаке, тогда как Дарий не отважился на такой поступок.
Изображение

К двум часам пополудни Александр закончил подготовку к битве. Он еще раз объехал свои войска и затем подал знак к атаке. Вся армия, за исключением слабого берегового отряда, должна была форсировать реку, а решающий удар оставался за правым флангом. Царь во главе всадников, гипаспистов и примыкающей к ним фаланги с такой силой врезался справа в ряды врага, что противостоящие ему кардаки были сразу опрокинуты и обращены в бегство.

Что же тем временем происходило в других местах? :unknown:

Корпус греческих наемников сражался с ожесточением, подогреваемым национальной враждой к македонянам, как это было некогда в битве при Херонее. Греки успешно отражали все атаки македонян. Когда атакующий фланг Александра прорвался глубоко в расположение кардаков, произошло самое худшее из того, что могло произойти: фронт македонян был прорван, и в прорыв устремились опытные в боях греческие наемники.

Не менее серьезно сложилась обстановка и на береговом фланге. Фессалийцы не могли противостоять более сильным персидским всадникам. Они были отброшены и, понеся потери, обратились в бегство. Их спасли быстрые кони. На этот раз тяжелые доспехи оказали плохую услугу персидским всадникам. То, что усиливало их боевую мощь, мешало теперь преследовать бегущего врага. Это дало возможность разбитым отрядам фессалийцев собраться и снова вступить в битву. Если бы Набарзану удалось отделаться от фессалийцев и одновременно атаковать со стороны берега македонскую фалангу с фланга и тыла, то левая часть македонской пехоты была бы раздавлена с двух сторон персидскими всадниками и греческими наемниками. Однако драгоценные минуты были упущены. Набарзан замешкался, и Александру удалось сделать то, что упустили персы.

Царь, отбросив кардаков, ворвался в расположение персов и начал атаковать их с флангов и тыла. При этом он старался найти самого Дария, который по традиции должен был находиться в центре, и вскоре ему это удалось. Правда, Дария охраняла конная гвардия телохранителей, но других всадников около него не было. Когда Александр с его всадниками оказались в тылу сражающихся пехотинцев, им навстречу бросились телохранители, но последние были настолько малочисленны, что их сразу же смяли. Дарий оказался в гуще битвы, и тут произошло нечто невообразимое: рыцарь спасовал перед рыцарем. Вместо того чтобы возглавить армию, руководить сражающимися греческими пехотинцами и столь успешно действующим береговыми отрядами, Дарий, охваченный паническим страхом, обратился в бегство.

Его поступок можно назвать трусливым. Но ведь и такой превосходный воин, как Гектор, пал жертвой охватившей его во время битвы с Ахиллом паники. Дарий оставил победителю свой лагерь, свое войско и даже свою колесницу. Александр не стал его преследовать, а повернул к берегу, чтобы захватить Набарзана. Тот тоже бросился в бегство. Сопротивление персов было сломлено. Вероятно, прошло не многим более двух часов с начала сражения, так как Александр еще довольно долго, до самых сумерек, преследовал врага.

Одни лишь греческие наемники не сдавались. Отважно сражаясь, их отряды пробились в горы. Большинство воинов беспрепятственно добрались до Триполиса, сели там на корабли и отправились на Кипр. Оттуда одни вернулись на родину, а другие переправились в Египет. Только небольшой отряд последовал за Дарием через Евфрат.

Потери же остальной армии персов были огромны. Все, кто спасся, бежали на восток, малоазиатские контингенты вернулись на родину, в Анатолию.

Македоняне тоже понесли большие потери среди как фалангистов, так и фессалийской кавалерии. Даже Александр получил в этом бою легкое ранение.

Македоняне захватили богатую добычу: не только лагерь персов, но и семью Великого царя, его мать, жену и детей.

Усталый и запыленный, возвращался Александр после преследования врага. Победитель провел ночь в шатре персидского царя, среди изысканной восточной роскоши. «Вот что значит быть царем!» — сказал Александр, бросив вокруг красноречивый взгляд. Ему сообщили о том, что в лагере находятся женщины из царской семьи, которые оплакивали Дария, считая его убитым. Александр сразу же послал своего приближенного успокоить их. Он и впредь щадил их царское достоинство. Теперь уже все, не только Каллисфен, восхваляли благородство Александра, его такт и рыцарские манеры. Но, может быть, это была не милость победителя, а проявление нового космополитического мировосприятия, в котором не было побежденных?

На следующий день македоняне праздновали победу. Проявивших храбрость богато вознаградили, павших предали торжественному погребению; в честь победы был устроен парад, и в благодарность богам воздвигнуты, алтари Зевсу, Афине и Гераклу. Возможно, именно тогда у царя возникла идея создания новой Александрии. Город был заложен у подножия Байланского перевала. Место это оказалось более удачным, чем то, где был расположен Мирианд. Даже по отношению к побежденным был сделан примирительный жест: Александр предоставил возможность женщинам из царской семьи похоронить знатных персов.

Следующей задачей было захватить персидский обоз в Дамаске вместе с военной казной. Александр не мешкая послал туда Пармениона с отрядом фессалийских всадников. При обозе находились жены и родственники персидских военачальников с их багажом и слугами, а также несколько знатных греков, в том числе и послы. В казне хранилось огромное количество золота и серебра, с ее захватом закончились бы финансовые затруднения Александра. Впоследствии Парменион в своем сообщении перечислял трофеи. Было захвачено: 329 музыкантов, 46 изготовителей венков, 306 поваров, 13 кондитеров, 17 виноделов, 70 виночерпиев и 40 мастеров, приготовлявших благовония.

Александр оставил это пестрое общество в Дамаске. Македонская знать постепенно стала находить вкус в восточных наслаждениях. Для царя дамасская добыча имела и еще одно значение: Парменион захватил Барсину, прекрасную и умную дочь Артабаза, вдову Ментора, а затем Мемнона, одну из великих женщин того времени. Она сделалась спутницей жизни Александра, который не расставался с ней до своего бракосочетания с Роксаной.

Но обратимся еще раз к самой битве. Ее исход решили не войска, а личные качества полководцев. Дарий потерпел поражение и как рыцарь, и как военачальник. Но не нужно забывать и о том, что Дарий отступил не перед простым противником, а потерпел поражение от гениального полководца. Не следует преуменьшать значение личности Дария только потому, что он уступал Александру.

Для Александра теперь были открыты все пути. Однако он был далек от мысли преследовать Дария на востоке — его целью была Финикия. Прежде всего следовало положить конец господству персидского флота в Эгейском море, а добиться этого можно было, только лишив корабли Дария их базы.

Киликию Александр еще во время пребывания там отдал в качестве сатрапии своему телохранителю Балакру. Вместе с Антигоном сатрапу предстояло продолжить начатое Александром усмирение таврских племен. Завоеванную Парменионом Сирию получил в управление Менон.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Финикия и господство на море

Новое сообщение ZHAN » 21 мар 2019, 09:42

Отправимся по следам Александра от залива Исса в Финикию. Окружающая природа из приветливой превращается в величественную. Вместо уютной прелести горного озера, мягких склонов и уходящих вдаль гор на нас с одной стороны надвигаются головокружительные обрывы, над которыми высоко в небо поднимается Ливанский хребет, а с другой — открываются бесконечные морские просторы. У подножия гор море разбивается о скалы, между которыми виднеются бухты, выше располагаются висячие сады, затем леса, и, наконец, лежит снег. Впечатление такое, будто земная поверхность перешла в вертикальную плоскость и эта плоскость закрывает от нас Восток. За величественным фасадом самого могучего из всех континентов начинается Восток. А все, что круто обрывается на западе, принадлежит скорее водам Средиземного моря, чем суше.

Люди на этом узком клочке суши под стать природе. Когда-то давно прервалась здесь связь с Востоком, и морской воздух приучил их дышать свободнее. Поэтому местное население, чей жизненный уклад, ремесла и торговля приобрели некоторую свободу, несколько напоминало ионийцев Передней Азии. Правда, в религии финикийцы сохранили верность семитским традициям, в остальном же здесь шел непрерывный обмен товарами с Египтом и Ассирией, с Критом и Вавилоном, с Малой Азией и Арменией и в первую очередь с эллинами. Ведь Финикия всегда была связующим звеном с Эгеидой, затем Кипром и Родосом.

В 1000 — 800 гг. до н. э., когда Сидон и Тир находились в самом расцвете, были основаны Карфаген и Гадес. Но с VIII в. до н. э. наиболее активными колонизаторами становятся греки. С этого времени между конкурентами началась вражда. Финикия уступила превосходству Ашшура, а затем и Вавилона. На западе Карфаген обрел независимость. Все это ослабило Финикию и привело ее к поражению. Правда, у персов финикийцы все еще пользовались уважением, и они по-прежнему представляли их интересы на море. Именно они и малонадежные киприоты составили ядро персидского флота. Финикийцы с готовностью выходили в море, как только возникала необходимость выступить против их заклятых врагов — греков. Они сражались с эллинами под Саламином, с афинянами под Эвримедонтом, со Спартой у Книда, а теперь (начиная с 334 г. до н. э.) под руководством Мемнона и Фарнабаза воевали против Александра и Коринфского союза.

Финикийская знать и купцы ненавидели греков, тем не менее легко воспринимали элементы греческой культуры. Их привлекали пиры, искусство греков и знаменитые гетеры. Образ жизни финикийцев, в каком-то отношении отличный от жизненного уклада Востока, еще до начала царствования Александра легко поддавался эллинизации.

Появление Александра Финикия, вероятно, приняла как освобождение от персидского господства, открытие новых торговых путей и расширение посредничества между Востоком и Западом. Вскоре, однако, выяснилось, что Александр покушается на самостоятельность финикийцев, и даже в большей степени, чем Великий царь.

Преклонение перед Дарием не требовало обязательного принятия обычаев персов. Преклонение же перед Александром означало необходимость признания греческой культуры. Это была уже не просто мода на эллинизм, которым так увлекались последнее время. Решалась судьба народов, оказавшихся перед выбором: склониться, слиться с греческим миром или же, придерживаясь традиционных старых свобод, погибнуть.

Властители некоторых городов вместе со своим флотом все еще оставались в Эгейском море под командованием Фарнабаза. Принимать решение должны были их наместники при участии совета купцов. Один за другим города склонялись перед Александром. Покорились Арад, Библ и тяжко пострадавший от персов во время восстания сатрапий Сидон. Самый могущественный из городов — блистательный Тир уже направил своих послов к Александру. Редкий случай в истории Финикии: все финикийские города проявили единодушие; поводом для этого было печальное событие — победа Александра при Иссе, вынуждавшая сдаться на милость победителя.

Александр повел себя милостиво. В отличие от Греции здесь он поддержал монархию, так как Восток не знал демократических и даже республиканских традиций. Александр утвердил всех местных городских князей, за исключением сидонского — вероятно, из-за его слишком очевидных связей с персами.

Относительно Тира у Александра были свои планы: считая себя отпрыском Геракла, он хотел в знак благодарности принести жертву богу города — знаменитому тиррскому Гераклу. На самом деле этого местного бога звали Мелькартом, но уже с древних времен его идентифицировали с греческим Гераклом. Казалось, что в замысле царя нет ничего неожиданного, но он преследовал совсем иную цель. Тир, расположенный на отделенном от берега острове и поэтому малодоступный сухопутным властителям, владел могущественным морским флотом и всегда был самым самостоятельным из финикийских городов. Александр потребовал не больше, не меньше, как отказа города от преимуществ своего изолированного положения. Подобно другим городам, Тир должен был открыть свои порты. Трудно сказать, усмотрели ли жители Тира в замысле Александра оскорбление своих религиозных чувств или покушение на свои привилегии, во всяком случае они поняли, о чем шла речь. Поэтому они предложили Александру совершить жертвоприношение в небольшом храме Мелькарта, расположенном на материке. Однако, как ни изощрялись посланцы из Тира, стараясь уговорить Александра, он остался непреклонен. Тогда послы раскрыли карты: Тир хочет остаться нейтральным или заключить равноправный союз с Александром, но подчиниться ему не согласен.

Александр умел усмирять некоторые свои желания. Это он доказал в Келенах и Пафлагонии. В Каппадокии царь тоже не проявил излишней последовательности. Это объясняется тем, что Внутренняя Малая Азия в его глазах не имела тогда такого значения, как государства по другую сторону Тавра. Не так обстояло дело с Финикией. Он мог прекратить войну на Эгейском море, лишь покорив Ближний Восток. Предстоящий поход в Египет также был возможен только после покорения Финикии. Рано или поздно он собирался двинуться на восток, и его войскам, да и положению ничего не должно было угрожать. Оставим, однако, в стороне стратегические соображения. Вероятно, уже тогда Александр понимал, какую роль могли сыграть семитская гордость и высокомерие. А возможно, он просто хотел предостеречь Восток, устроив еще одни «Фивы»? В этих условиях Тир осмелился предложить Александру нейтралитет, если царь заключит с ним союз. Александр не терпел, когда с ним вступали в переговоры как равные с равным. Он отклонил такие переговоры не только с ликийцами, но и с самим персидским царем. Этим и объясняется охвативший Александра гнев, который заставил его прекратить всякие переговоры и принять решение покорить город.

Жители Тира, со своей стороны, тоже были готовы к конфронтации, при этом они собирались сражаться не за Дария, а за свою свободу. Они надеялись на неприступность своего острова, к которому трудно подойти кораблям. Жители Тира рассчитывали также на свой флот, усиленный возвратившимися с Эгейского моря эскадрами, и на помощь Карфагена. Возможно, они считали, что другие финикийские города лишь формально поддерживали македонян, верили в превосходство своих ремесленников и техников, делали ставку на проживавших в Тире иноземных специалистов. Кроме того, определенную роль сыграло также эмоциональное, а не рациональное чувство, выражавшееся формулой «Лучше смерть, чем рабство». Это чувство вдохновляло семитские города на самопожертвование.

Остров с городом находился в полутора километрах от материка. Александр, не имея флота, решил построить от материка до острова дамбу. Его, конечно, в первую очередь привлекала грандиозность самого замысла. Подавая пример воинам, он первым принес землю. Были согнаны рабочие из соседних государств, разрушены дома расположенного на материке городка Палетира (Старого Тира), чтобы добыть камни для строительства. В Ливане валили лес. Однако сопротивление тирского флота становилось все ожесточеннее, а море по мере удаления от берега — все более глубоким. Прибой у острова при затяжных западных ветрах не только затруднял работу, но и разрушал все уже построенное. Больше всего мешала работе не стихия, а люди. Здесь вступили в противоборство мастера, строящие дамбу, и жители Тира, старающиеся ее разрушить. Македоняне начали строить дамбу в начале января 332 г. до н. э., весной того же года жителям Тира удалось в значительной мере ее разрушить и сжечь осадные машины. Александр сразу же приступил к строительству другой, более надежной дамбы. Кроме того, он пытался получить флот из Сидона.

Перелом в Эгейской войне принес Александру желанное облегчение. После битвы при Иссе Афины больше не помышляли о выходе из Союза. Спарта еще носилась с идеей продолжать войну, но финикийские князья, находившиеся в составе персидского флота, узнав о том, что Александр идет на их города, решили вернуться домой. Когда наступила весна и открылась навигация, финикийские и кипрские контингенты покинули Фарнабаза и вернулись на родину… Эгейская война закончилась. В течение лета капитулировали все острова и опорные пункты. Когда же эскадры прибыли на Ближний Восток, только одна из них, тирская, поспешила на помощь осажденному городу. Финикийская и кипрская эскадры оказались в распоряжении Александра. Объединившись, они стали сильнее тирского флота.

Некоторые исследователи считают, что только в Финикии Александр понял, какое значение имеет флот во время войны. Надо думать, что роль флота была ясна любому македонянину. И если Александр пренебрегал флотом, то вовсе не потому, что не понимал его значения, а в связи с тем, что перед ним всегда стояли более неотложные задачи. Теперь же Александр без промедления отстранил своего флотоводца, а сам сменил коня на корабль. Он, как Дуилий [Дуилий - римский военачальник в I Пуническую войну], взял с собой на корабль гоплитов, чтобы брать на абордаж вражеские суда (македоняне уже научились пользоваться перекидными мостиками). Флотоводцам не понравилось вмешательство в их дела царя и его офицеров, не имевших ни малейшего опыта. Тем не менее Александр добился полного успеха. Он начал битву, командуя правым флангом (так же как при Гранике и Иссе). Защитники Тира не рискнули принять открытый бой. Они попытались внезапно атаковать Александра. Казалось, атака удалась, но Александр молниеносной контратакой вырвал у противника победу, нанес его флоту ощутимый урон и загнал в гавань. Больше тирские корабли не отважились выходить в море.

Теперь царь мог приступить к осуществлению своего в техническом отношении необычайно смелого замысла — разрушить окружавшие город стены при помощи машин, стоявших на кораблях. Кроме того, он приказал построить плоты, на которых подвозили тараны, башни и снаряды. И снова мы наблюдаем высокий инженерный уровень ведения войны с обеих сторон. Но вот наступил день — вероятно, это была середина августа — ни ветра, ни волн. Это решило судьбу города. Вокруг него сосредоточились плавучие чуда техники. Со всех сторон летали снаряды, македоняне стремились прорваться в гавань. Под ударами тарана рухнула стена. В этом месте высадились сам царь и его лучшие войска. Они штурмом взяли разрушенные стены, захватили башни и всю крепость. В гавани никто не оказал сопротивления, и македоняне окружили город. Война завершилась кровавой бойней.

Теперь благочестивый царь мог выполнить свой замысел — принести в жертву своему предку Гераклу лучшую осадную машину и лучший корабль. В честь бога был устроен торжественный парад войск и флота, в священном районе города состоялись спортивные состязания и факельное шествие. Над Тиром учинили страшную расправу. Еще во время осады часть женщин и детей была переправлена в Карфаген. Сидонцам тоже удалось спасти несколько тысяч своих земляков. Некоторые вельможи вместе с царем и карфагенскими посланниками нашли убежище в святилище Мелькарта и были помилованы. Остальных жителей продали в рабство, а способных носить оружие распяли на крестах, поставленных вдоль всего побережья. Длившаяся семь месяцев война была триумфом новейшей для того времени техники. Завершилась она триумфом жестокости.

Сам город не был разрушен, его заселили жителями окрестных земель. Властителем Тира стал македонский военачальник. Был заложен новый македонский флот. Тир никогда не вернул себе своего былого величия. Через год Александр основал в Египте Александрию, и новая столица оттеснила на второй план все финикийские города. Царь сломил гордых жителей Тира и превратил город в опору своей империи.

Александр мог быть доволен своими успехами. План подорвать морское могущество персов, действуя на суше, блестяще себя оправдал. По Средиземному морю Александр мог теперь получать пополнение. Если не считать Спарты (которая все-таки вступила в войну, но с ней вполне мог справиться Антипатр), тыл находился в полной безопасности. И если раньше царю не хватало владычества на море, теперь, благодаря созданному на Ближнем Востоке новому флоту, господство Александра стало почти абсолютным.

Еще во время осады Тира были покорены Сирия и Палестина, над которыми поставили македонских правителей. Так как разбойничьи племена кабилов [одно из арабских племен] не прекращали своих набегов с гор Антиливана, Александр сам отправился туда, чтобы усмирить их. Позднее Харес рассказывал об этой карательной экспедиции следующее. Лисимах, верный учитель Александра, последовал за ним в горы. Гипасписты быстро взбирались на горные склоны. Старик едва поспевал за ними и вскоре выбился из сил. Александр отстал от отряда вместе с несколькими воинами, чтобы помочь старому учителю. Стемнело. Александр потерял из виду отряд и был вынужден со своими спутниками провести ночь в горах, не имея даже возможности погреться. Внезапно недалеко от них вспыхнули огни костров кабилов. Александр быстро подполз к ближайшему костру, заколол кинжалом сидящих вокруг врагов и принес своим товарищам спасительный огонь.

После осады Тира войско Александра, получив подкрепление — греческих наемников, двинулось в Египет. Не встретив сопротивления (иудеи уже присягнули новому царю), они прошли по побережью Палестины. Перед пограничной крепостью Газой войска остановились. Потребовалась длительная осада. На этот раз организатором сопротивления был перс Батис, один из самых верных и смелых сподвижников Дария. Основную его силу составляли арабы, прекрасно обученные сыны пустыни. Лишь после двухмесячной осады, используя всю возможную технику, Александр сумел взять город. В припадке гнева царь жестоко расправился с Батисом. Все защитники крепости были убиты, женщины и дети проданы в рабство. Город заселили соседними семитскими племенами и объявили македонской крепостью. Своего прежнего значения — перевалочного пункта для торговли южноарабскими товарами — он уже никогда не вернул.

За полтора года Александр завоевал весь Ближний Восток — от Тавра до Египта. Некоторые из этих стран по-прежнему оставались сатрапиями. Исключение было сделано для Финикии, Кипра и ряда городов Киликии. Царь высоко ценил городской уклад финикийцев, он установил здесь тот же режим, что и в Ионии. За исключением Газы и Тира, все города сохранили свое прежнее управление, но должны были поставлять людей для флота и платить налоги. За ними осталось право чеканки монет, хотя в этих городах находились и македонские монетные дворы.

Кипрские князья подчинялись непосредственно царю. В большинстве случаев здесь остались греческие общины, но Александр сохранил и существующую старинную монархическую форму правления. Он пригласил братьев и сыновей местных князей к себе в лагерь — сначала в качестве гостей, но потом многих оставил при себе. Они очень скоро заняли благодаря своим разносторонним талантам заметное положение в свите царя. Особой его благосклонностью пользовался Стасанор из Сол. Он был возведен в ранг гетайра и назначен наместником в Ариану.

У нас нет точных сведений о положении киликийских городов. Об известных привилегиях, полученных ими от Александра, можно судить лишь по тому, что Тарсу, Маллу, Солам и Иссу было предоставлено право чеканки собственной монеты.

В результате всех этих мер Александра была заложена основа для свободного общения между отдельными регионами Средиземного моря. Начинала осуществляться та грандиозная цивилизаторская идея империи, которая принимала в представлении царя все более отчетливые формы.

Правда, в Малой Азии Александру пришлось столкнуться с некоторыми трудностями. Великий царь попытался организовать здесь нечто вроде контрнаступления из Месопотамии и Армении. Сопротивление, оказанное македонянам в Тире и Газе, по-видимому, зародило у персов надежду остановить их дальнейшее продвижение. Но после того как весной 332 г. до н. э. Александр захватил господство на море, наступление персов на Фригию, Ликию и Геллеспонт потерпело неудачу, а в Малой Азии достиг успехов Антигон, для Александра наконец была обеспечена связь с материком как по суше, так и по морю.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Персы предлагают мир

Новое сообщение ZHAN » 22 мар 2019, 19:43

Рассматривая поход Александра, мы касались в основном внешней его стороны, прежде всего стратегических проблем. Но наступает момент, когда самые ожесточенные битвы уже позади и встает вопрос о смысле войны и ее целях.

В походе Александра такой поворотный пункт наступил после битвы при Иссе. Правда, тогда перед македонянами стояли более неотложные задачи. Но вскоре Дарий сам вынудил македонских военачальников подумать о целях войны и открыто объявить их.

Великий царь понял, что он побежден; он, пожалуй, даже признал превосходство македонян во всех видах оружия. Больше всего он горевал о том, что его семья оказалась в руках победителей. Поэтому ему было важно знать дальнейшие намерения Александра. Дарий отправил к нему своих послов с письмом. Те нашли Александра в городе Марафа, в Северной Финикии.

Содержание послания, во всяком случае в основных чертах, нам известно. Оно начинается с «исторического введения» в восточном канцелярском стиле, сохранившемся с незапамятных времен и известном нам уже по хеттским грамотам. Описывая в хронологической последовательности отношения между персами и македонянами, Дарий пытается обличить Александра в агрессии и обвинить его в несправедливости. Затем следуют просьба Великого царя и его предложения. Дарий просит Александра вернуть ему близких, предлагает дружбу и союз и ставит организационные вопросы. О территориальных уступках в послании почти не упоминалось; вероятно, послы должны были договориться устно на месте. По-видимому, персы предложили отдать Александру Малую Азию до Галиса, а может быть, и обещали выкуп за пленников [Уже Каллисфен обратил внимание на эти устные предложения. О них пишет восходящий к Клитарху Диодор. Курций Руф и Помпей Трог сообщают только о выкупе, но не говорят о территориальных уступках].

Что же ответил Александр? До нас дошел текст его письма. Чтобы оценить его значение, достаточно напомнить, что это единственный дошедший до нас подлинный документ, составленный самим Александром. Конечно, имеется множество высказываний Александра и его подправленных речей, но лишь это письмо позволяет проследить развитие его мыслей и их аргументацию. В письме мы ощущаем его волю, здесь между ним и нами нет посредников. Парменион в это время был в Дамаске, остальных приближенных царь пригласил на совет, хотя вряд ли они имели право решающего голоса. Текст письма был записан его секретарем Евменом.
«Ваши предки вторглись в Македонию и в остальную Элладу и причинили нам много зла, хотя мы не нанесли вам никакой обиды».
Здесь мы с удивлением остановимся. Нет сомнения, что в этом кратком, касающемся самой сути вопроса предложении имеется в виду война 480 г. до н. э. Совершенно неожиданно для нас выступает понятие «Эллада». Оно включает в себя и Македонию, хотя македоняне, как правило, считали себя особым народом. Возможно, уже Филипп пользовался понятиями «Эллада» и «эллины» в таком, более широком понимании. Александр, вероятно, тоже объединил оба народа не потому, что они представляли одно целое: для его аргументации было выгоднее, чтобы они так расценивались. Вся политика персов, наоборот, была нацелена на разделение Эллады и Македонии. Если мы не ошибаемся, то Александр именно этому стремлению персов противопоставил расширенное толкование понятия «Греция». Поэтому для него в данный момент не существовало Македонского государства, а было только эллинское объединение. Какой неслыханный произвол в этом утверждении! Персия оказалась противопоставленной «единому фронту эллинов».

Тот же смысл имеет и следующее предложение письма:
«Я, предводитель эллинов, желая наказать персов, вступил в Азию, вызванный на то вами».
Как величественно и значительно это «я» совсем еще юного царя. Оно как бы заслоняет Филиппа, его заслуги и приоритет в вопросе о гегемонии и идее мести. Всего этого больше нет, как нет и Македонского царства. Есть лишь общеэллинское государство, от имени которого выступает Александр.

А дальше разразилась буря:
«Вы помогли Перинфу, который оскорбил моего отца. Во Фракию, которой мы владели, персидский царь Ох послал войско. Когда был убит мой отец, вы похвалялись в своих письмах, что это дело ваших рук. Ты сам с помощью Багоя убил Арсеса и захватил власть несправедливо и наперекор персидским законам… Ты разослал грекам враждебные послания обо мне, чтобы подтолкнуть их на войну со мной. Ты послал деньги Спарте и другим греческим городам. Ни один город их не принял, кроме Спарты. Твои послы отвратили от меня моих друзей и постарались разрушить мир, который я водворил в Элладе. После этих твоих враждебных действий я пошел на тебя войной».
Это было «историческое введение». Оно не было — сочинено в канцелярии, как послание Дария. Оно было подобно вихрю, поднятому порывом ветра. Вдохновением Александра вспомогательное войско сатрапов в глазах повелителя превращается в «персидское войско во Фракии», а Дарий — вместо Багоя — в «убийцу Арсеса». Сомнительными кажутся и выдвинутые им против персов обвинения в заговоре против Филиппа, который не упоминается в тексте письма под собственным именем. Александр пишет «мой отец», как будто единственной заслугой Филиппа было то, что он произвел его на свет. В письме не говорится, что именно Филипп установил мир в Элладе и что все военные действия персов начиная с 338 г. до н. э. были лишь ответом на тогда уже провозглашенную «войну отмщения»... Тем не менее Александр чувствовал себя оскорбленным персами. Мало того, он считал, что они на него напали, и поэтому с сознанием собственной правоты утверждал, что вражеское нашествие произошло 150 лет назад без всякого повода, а вторжение 340 г. до н. э. во Фракию в защиту Перинфа противоречило существовавшему тогда договору о дружбе.

Александр не останавливается на этом. Он довольно бесцеремонно вмешивается в дела персов, оспаривая право Дария на трон. Он выступает защитником персидских законов и обычаев. Теперь мы подходим к главной части письма, а именно к ответу на предложения Дария.

Словно удар дубины, обрушивает Александр на голову противника слова:
«Ныне я победил сначала твоих полководцев и сатрапов, а теперь и тебя, и твое войско и владею этой землей, потому что боги отдали ее мне».
Здесь уместно вспомнить о броске копья у Геллеспонта. Тогда копье выражало согласие богов, теперь боги определили исход битвы. На этом фактическом, якобы зависящем от неземных сил превосходстве Александр и строит свои притязания. Сначала он делает это осторожно и лишь намеками:
«Твои близкие, которые не пали в бою, находятся под моей защитой, я постоянно забочусь о них. Они со мною не против своей воли, а по доброму согласию».
Довольно смелое утверждение. Нет ли здесь намека на то, что Александр в будущем намерен стать преемником Великого царя? Притязание на Персидское царство и в самом деле прорывается в жестком требовании Александра:
«Приди ко мне как к подлинному господину всей Азии. Если же ты боишься, что с тобой обойдутся неподобающим образом, пришли сначала твоих людей, чтобы ты мог убедиться в своей безопасности. Если ты появишься передо мной, ты получишь мать, супругу, детей; все, чего ни пожелаешь, если ты у меня попросишь, будет тебе дано».
В этих словах — ответ Александра. Все невозможное было для него возможным, а вот возможное оказалось, невозможным: никого не считал Александр равным себе. Его сердце было исполнено любви и благодарности; оно было закрыто для того, кто требовал, и легко открывалось тому, кто просил. Мы еще неоднократно окажемся свидетелями того, что непременной предпосылкой для личных и политических отношений с Александром было подчинение ему. В этом смысле нужно понимать и следующие строки:
«В дальнейшем, если ты будешь писать мне, обращайся ко мне как к «царю Азии». Не вздумай в письмах обращаться ко мне — как к равному. Если тебе что-нибудь нужно, то обращайся ко мне как к своему господину. Если ты так не сделаешь, я накажу тебя. Если же ты хочешь оспаривать у меня царство, то стой и сражайся за него, а не беги, ибо, где бы ты ни был, я найду тебя».
Так писал Александр. Его ответ означал не просто отказ признать равноправие противника, но и отказ вести с ним переговоры как с равным. Он оставлял за Дарием лишь право вассала. Мы еще увидим, насколько Александр отошел от эллинского, македонского и вообще средиземноморского принципа умеренности и равенства. Здесь следует упомянуть, что это письмо, как считают некоторые исследователи, было обнародовано в Македонии и, конечно, в Элладе (возможно, через Каллисфена).

Мы уже много знаем о делах Александра, но плохо представляем себе двадцатитрехлетнего полководца. Он будто скрыт от нас какой-то завесой. Возможно, это был просто неразумный, романтически настроенный, бесшабашно смелый юноша. После этого письма Дарию становится ясно, что уже в битве при Иссе Александр — зрелый властитель, абсолютный самодержец, грозный, могущественный, не терпящий никаких возражений, т. е. такой, каким мы знаем его и в позднейшие годы.

Если говорить о его личности, то она развилась очень быстро. Складывается впечатление, что все черты его характера уже были заложены в Александре и, как только они понадобились для его возвышения, сразу же прорвались наружу. В каких бы трудных условиях он ни оказывался, он всегда находил выход. Поэтому в нем необычайно быстро утвердилось почти мистическое чувство уверенности в себе. Военные успехи также способствовали тому, что вера Александра в свои силы переросла в высокомерную самоуверенность. Фивы, Граник, Галикарнас, Исс, а затем Тир и Газа были не столько вехами его внутреннего развития, сколько основанием для проявления его властолюбия.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. "Если бы я был Парменионом"

Новое сообщение ZHAN » 23 мар 2019, 15:04

Когда пришло первое письмо Дария и Александр открыто признался в своих далеко идущих намерениях, в своих притязаниях на всю Азию, на само достоинство Великого царя, его соратники, вероятно, объяснили заносчивость Александра охватившим его чувством ожесточения, вызванным высокомерной формой и недостаточной любезностью письма перса. То, что Дарий предложил подачку в 10000 талантов и территорию до реки Галис, возмутило не одного Александра. Весь лагерь разделял его возмущение. Парменион был в Дамаске, а из приближенных Александра никто не хотел вести переговоры на основе этих предложений. Поэтому ответ Александра не вызвал ни у кого возражений.

Во время осады Тира пришло второе письмо. Как раз в это время Статира, супруга Великого царя, плененная в битве при Иссе, скончалась при родах. Александр искренне скорбел о ее смерти, хотя никогда не видел ее лица [Клитарх относит смерть Статиры к более позднему времени. Мы основываемся на сообщении Каллисфена].

Вероятно, тревога об этой жене и о других членах семьи побудила Дария написать второе письмо. Существовало и другое соображение. Хотя ответ Александра был однозначным, перс истолковал его в духе принятого на Востоке обычая вести переговоры. Он считал, что Александр запросил много, чтобы потом умерить свои требования. То, что македоняне не стали его преследовать, повернули к Финикии и осадили Тир, задержавшись у этого города на многие месяцы, как будто подтверждало это предположение. Экстремальные требования Александра, казалось, не соответствовали его истинным намерениям. По мнению персов, ему нужен был только район Средиземного моря.

Так как Дария интересовал Восток, а не Запад, он обратился к Александру с новым, поистине грандиозным предложением. Он готов был разделить свое государство, уступив Александру средиземноморскую часть до самого Евфрата, т. е. Малую Азию, Сирию и Египет, поделить с ним свой царский трон и отдать ему в жены дочь. Взамен он рассчитывал вернуть попавших в плен близких. Таково было содержание второго письма.

Предложение Дария имело поистине мировое значение. Его продиктовали не мелкие интересы заурядной личности, а мудрый разум государственного деятеля. Земли до Евфрата входили в регион Средиземноморья, где в будущем сложились эллинистические государства. И действительно, в позднеэллинистическо-римскую эпоху область Евфрата служила границей между Средиземноморьем и Азией. Кроме того, Дарий предлагал тот максимум, который, с точки зрения Филиппа, был разумной целью завоеваний.

Легко себе представить, какое волнение вызвало предложение Дария в лагере Александра, и прежде всего в кругах македонских военачальников. Ведь персидский царь выступал как бы единомышленником Филиппа, развивая перед Александром идеи его отца. Из находящихся в македонской армии греков лишь небольшая часть была в состоянии понять значение того, что предлагал Дарий. Остальные же были одержимы жаждой мести и ставили перед собой цель полного уничтожения Персидской империи. Среди них, вероятно, был и Каллисфен.

Александр снова созвал совет, но на этот раз он был настроен иначе, чем несколько месяцев назад, в Марафе. Парменион вернулся из Дамаска. Со страхом убедился он в серьезности намерений царя. Верный приверженец идей Филиппа, он выступил в их защиту, руководствуясь своим жизненным опытом и трезво оценивая ситуацию. Это был один из самых острых моментов в жизни Александра. Седой военачальник сказал: «Если бы я был Александром, то принял бы предложение». В глазах юного царя такое решение перечеркивало результаты всей войны, все его победы, лишало его Персидского царства, которое он уже видел своим; отнимало у него мечту о мировом господстве. Здесь столкнулись сторонники двух противоположных позиций: с одной стороны, умеренность, с другой — беспредельные, разрушающие все границы устремления. Совет старца оскорблял все самое возвышенное и сокровенное в природе гения, и поэтому в ответ прозвучало:
«Я поступил бы так же, если бы был Парменионом».
Так впоследствии Каллисфен передал этот спор. Хотя на совещании было сказано значительно больше, эти слова, вероятно, были произнесены именно так, как их приводит греческий историк. Они предрешили судьбу греков, а также судьбы Запада и Востока на много столетий вперед.

При этом не следует забывать, что на совете никто, кроме царя, ничего не решал. Если кто-нибудь и возражал царю, тот еще более настаивал на своем. В характере Александра скрывалось нечто большее, чем простое упрямство или своеволие властителя. Царь сохранил верность самому себе, когда принял решение отклонить предложение персов. Дарий, со своей стороны, понял, что он должен готовиться к последней, решительной схватке.

В лагере македонян тоже поняли планы царя. Но даже те, кто относился к ним настороженно, считали, что Александр хочет покорить Азию и присоединить ее к своему государству, оставаясь все же македонским царем. Они не могли себе представить, что он вовсе отказался от идеи македонского господства. А так как они не знали действительных планов Александра, то еще не воспринимали его упорство за сложившееся мировоззрение. Пока еще оставалась надежда, что царь удовлетворится полным разгромом противника, а в более зрелом возрасте умерит свои притязания. Ведь в первом письме Александр все-таки не лишал Дария некоторой надежды остаться господином на Востоке — правда, в качестве вассала нового царя Азии.

Отныне в лагере македонян установилась атмосфера напряженности, еще более обострившая существовавшие противоречия. Они теперь проявились не только в различной оценке образа жизни при Филиппе и Александре, но и в расхождении жизненных установок поколений Александра и Филиппа и стратегических взглядов. Эти расхождения нашли свое отражение в полярных позициях Александра и Пармениона.

Царю с самого начала не нравилось, что все командные должности в армии были заняты людьми Пармениона. Последнего тоже сердило, что в течение всего похода его систематически отстраняли от активного участия в событиях. Ему не нравилось не только то, что Александр вопреки опыту старого военачальника атаковал врага не на самых слабых, а напротив, на самых сильных участках, а также то, что он во всем поступал наперекор его советам. Уже начиная с Малой Азии царь прилагал все усилия к тому, чтобы лишить своего наставника руководящего положения, перевести его как бы на «запасные пути». Как только находился подходящий повод, царь старался отправить Пармениона подальше от себя. Александр не дал ему возможности принять участие в походе на Ликию и Памфилию, послав его из Тарса к пограничным перевалам, а из Исса в Дамаск, и лишь спустя несколько месяцев позволил ему вернуться в штаб-квартиру. Отправляя старого полководца с различными поручениями, Александр старался не давать ему в подчинение македонских воинов. Вероятно, он хотел отучить македонян от того, что ими командует Парменион. Армия, считал он, должна быть армией Александра, а не армией Пармениона. При известных обстоятельствах это могло иметь большое значение при решении государственных дел, ведь из македонской армии формировалось войсковое собрание. Если армия будет слепо поддерживать Александра, он сможет одержать победу над недовольными военачальниками, да и над кликой самого Пармениона.

Царь не только лишил Пармениона его влияния на армию, он сумел также снять окружавших его людей с ведущих постов. Брат Пармениона, Асандр, остался в Лидии, Гегелох был послан на Геллеспонт, Никанор и Филота сохранили свое положение, но их не привлекали к решению особо важных задач. Отправившись из Сидона на усмирение горных племен кабилов, Александр оставил командовать вместо себя Кратера и Пердикку, а не сыновей Пармениона. Когда он повел в бой морскую эскадру, на его левом фланге снова был Кратер. Характерно, что оба они (Пердикка и Кратер) происходили из западных горных областей Македонии. Складывается впечатление, что молодой царь вообще охотнее опирался на знать из горных районов, а не на знатные роды материковой Македонии.

Наряду с этим он все чаще привлекает своих сверстников из пареа. Правда, с Гарпалом, назначенным казначеем войсковой кассы, произошла скандальная история: перед самой битвой при Иссе он сбежал в Элладу. Ответственные задания Александр стал также давать своему ближайшему другу Гефестиону, например поручил ему образовать Сидонское царство, назначил его командующим флотом во время несложного перехода из Тира в Египет. Эригию было поручено командование всадниками союзников. Укрепилось положение Лаомедона, ведавшего захваченными на Востоке военнопленными. Таким образом, повсюду наблюдаются перестановки должностных лиц, но, так как они проходили легко, без особого нажима и не сопровождались жесткими мерами, они не вызывали неудовольствия и вражды. Оттого и Парменион вел себя лояльно и корректно, несмотря на обуревавшие его внутренние сомнения. Кроме того, Александр с особой симпатией относился к сыну Пармениона, Гектору, который утонул во время кораблекрушения на Ниле.

Такова была обстановка, которая все более усложнялась усилением борьбы между сторонниками различных взглядов на будущий мир. Каким суждено ему быть: таким, о каком мечтал Филипп, или таким, к какому стремился Александр. Юный царь пренебрегал памятью отца.

Как уже говорилось, в первом письме к Дарию он подчеркивал собственное значение, преуменьшая роль Филиппа. Складывалось впечатление, будто бы до Александра в Македонии не было ни государства, ни военной организации. То же самое можно было сказать и о целях этой войны. Ее начали из-за греков, но, когда Александр решил захватить всю Азию, она беспредельно расширила свои границы. Приблизительно такие мысли зарождались в кругах недовольных военачальников. Но армия не спрашивала, за что она воюет. Она воевала за Александра.

Для прежних Аргеадов такого рода сомнения и упреки создали бы непреодолимые преграды. Они не были абсолютными властителями, сами подчинялись традициям и общественному мнению; Александра же не волновали традиции, а общественное мнение в лагере интересовало лишь в той мере, в какой он мог изменить его в свою пользу. Поэтому он устраивал пирушки с гетайрами и различные празднества, на которых в полной мере могло проявиться магическое действие его личности. Сначала людей восторженных, колеблющихся и даже слабых влекло к нему самому, а затем уже к его сформулированным и еще не сформулированным целям, к его пламенному романтизму в сочетании с холодным разумом.

В облике Александра стала постепенно проявляться двойственность. С одной стороны, люди видели ослепительного героя, обворожительного в кругу друзей, прекрасного предводителя армии, заботливого отца воинов, а с другой — грозного, вспыльчивого, мрачного царя, сеющего ужас вокруг себя. В первую очередь его гнев ощущали враги — наемники при Гранике, попавшие в плен защитники Фив, Тира и Газы. По отношению к ним он проявлял суровость и даже жестокость. Его сторонники также испытывали на себе гнев Александра, как это, например, было при получении им первого письма Дария или при переговорах с тирскими послами. Но царь не только вел себя несдержанно, он становился подозрительным и все больше прислушивался к доносам. Он все еще возил с собой закованного в цепи Линкестида; то здесь, то там смещал наместников и следил за настроениями Филоты.

В переписке с Дарием впервые в полной мере предстало перед нами самомнение царя, его самолюбование и жажда абсолютной власти. Будущее покажет, что этим качествам всегда сопутствует и рост подозрительности.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. В Египте

Новое сообщение ZHAN » 24 мар 2019, 21:45

После завоевания Тира и Газы Александр уже не мог откладывать поход в Египет, все еще остававшийся персидской провинцией. Ему предстояло стать последним звеном в цепи завоеванных стран Восточного Средиземноморья. Кроме того, захватив Египет, македоняне получали возможность оказывать давление на Афины, контролируя вывоз египетского зерна.
Изображение

Почему же Александр не поручил этот поход какому-нибудь военачальнику, почему терял время, вместо того чтобы идти против Дария? :unknown:

Существует мнение, что царю хотелось навязать противнику бой. Но это предположение неверно. Мы уже говорили о том, что Александр нападал на врага там и в тот момент, где и когда враг был сильнее. Правда, после выигранного сражения он обычно преследовал убегающего врага. Но уже через день, я то и на следующий день противник переставал для него существовать. Александр давал врагу время собраться с силами, перед тем как предстать перед ним. Поэтому после победы при Иссе царь тоже не проявил никакой спешки. Пусть Дарий призовет на помощь всю Внутреннюю Азию! Александр сознательно дал ему отсрочку, чтобы затем одним ударом расправиться со всеми сразу.

Итак, царь располагал временем для похода на Египет. Кроме того, его личное участие в походе должно было предотвратить опасность провозглашения власти местного фараона над новым национальным государством. Персидское господство никогда не могло полностью подавить стремление к независимости государств Ближнего Востока. Македоняне столкнулись с этим в Тире, и еще более жестокое сопротивление ждало бы их на Ниле, упусти они решающий момент.

Персам никогда не удавалось на длительный срок присоединить Египет к своей империи. В течение шестидесяти лет он отстаивал свою свободу и лишь десять лет назад был с трудом покорен Артаксерксом III. Правда, большинство местных жителей составляли феллахи, но из соседней Ливии вливались новые силы, и сопротивление вспыхивало вновь. Кроме того, всегда находились греческие наемники и полководцы, готовые защищать независимость Египта.

В описываемый момент в Мемфисе пребывал персидский наместник Мазак. Переговоры с ним начались, еще когда Александр был в Финикии, и сейчас его лояльность ни у кого не вызывала сомнений. В качестве посредника удачно выступал Амминап, некогда персидский изгнанник, живший при дворе Филиппа, а ныне советник при сатрапе. Поэтому Александр мог уже заранее предпринять некоторые шаги для присоединения Египта, и он послал даже туда греческих художников для организации празднеств, которые намеревался устроить в Мемфисе.

С какими фатальными случайностями иногда приходилось сталкиваться Александру, показал эпизод с македонским перебежчиком Аминтой. Возглавив спасшихся после сражения при Иссе наемников, он попытался организовать фронт сопротивления от Спарты через Крит до самого Египта, рассчитывая, что Александр пойдет на восток. Однако в Египте для людей, настроенных враждебно к персам, он казался слишком связанным с находящимися еще здесь персами. Персидские власти тоже не признавали его командующим. Таким образом, Аминту не поддержали ни те, ни другие, и вся затея потерпела крах.

Тем не менее Александр не решился просто послать кого-либо из приближенных в страну со столь высоким культурным и экономическим уровнем, да еще с древними патриотическими традициями. Только он сам с его обаянием и волей мог преодолеть египетский национализм, привлечь Египет на свою сторону и поставить его в ряд зависимых государств.

Когда Александр после неожиданной задержки в Газе прибыл наконец в ноябре 332 г. до н. э. в Египет, он был торжественно принят в пограничной египетской крепости Пелузии. Оттуда часть македонян отправилась вниз по реке на кораблях, а другая — по суше к столице страны Мемфису. Навстречу Александру вышел Мазак, чтобы передать ему страну, войско и казну.

Античные авторы рассказывают, какое сильное впечатление произвел на Александра Египет. Это относилось не только к плодородию здешних земель и природным богатствам страны, но и к египетской культуре. В первую очередь, по-видимому, его поразила монументальность архитектуры. Именно она оказала влияние на его поздние планы: пирамиды послужили образцом для задуманной им гробницы Филиппа. Вообще, для Александра, как и для любого образованного грека, Египет казался родиной самой древней и интересной культуры. Египет во многом был школой для эллинов — еще одна причина, чтобы отказаться от простого завоевания и стремиться к мирному присоединению этой удивительной страны.

Настроение египтян вполне устраивало царя. В лице Александра египтяне приветствовали эллина и представителя дружеской нации. Уже четыре столетия эллинские воины помогали египтянам и спасали их от азиатского варварства. При этом им были чужды захватнические планы, а для торговли им вполне было достаточно колонии Навкратиса; сыны севера всегда питали уважение к древности и достоинствам египетской культуры. Еще один мостик для взаимного понимания создавали люди смешанных кровей — греческой и египетской, — которых в Мемфисе было немало. Но в первую очередь Греция была идеальным партнером для торговли.

Египтяне привыкли видеть со стороны эллинов понимание и терпимость и ожидали того же от Александра. Одновременно они рассчитывали на расширение рынка сбыта для египетских товаров. Поэтому египетские жрецы охотно сделали для македонского царя то, что для персидского делали только по принуждению, — объявили его фараоном.

«Царь Верхнего и Нижнего Египта» Александр теперь считался «избранником Ра и возлюбленным Амона», наместником Гора. Его называли «защитой Египта» и «сильным князем, захватившим чужие страны». Александр был торжественно объявлен фараоном в храме Птаха в Мемфисе. В связи с этим интересно свидетельство Арриана, что Александр в Мемфисе
«принес жертвы Апису и прочим богам и устроил гимнастические и мусические состязания».
Принесение жертв священному быку Апису умышленно противопоставлялось поступку Камбиза или Артаксеркса III, кощунственно заколовших Аписа. Одновременно Александр принес царское жертвоприношение. Он не остался в долгу и перед Птахом и Амоном. Именно они, вероятно, наряду с греческими божествами и имелись в виду под «прочими богами».

Устройство состязаний свидетельствует о том, что Александр и в Египте продолжал поощрять греческую культуру. Теперь оба духовных уклада должны были сосуществовать. Скорее всего он не собирался объединять их, тем не менее попытки перекинуть мостик от греческой религии к египетским культам имели место.

Присоединение Египетского государства не имело для Александра решающего значения. Это был лишь очередной его успех. Наиболее притягательным в провозглашении его фараоном был божественный характер этой власти, что не признавалось в остальных странах. Ведь фараон был воплощением Гора — сына Ра. Для неегиптян он был не «великим», а только «благим» богом. Александру сообщили, что как сын Ра он рожден смертной матерью от солнечного божества. Таким образом, в Мемфисе подготовлялась почва для провозглашения его сыном Амона. Именно это могло послужить поводом для паломничества царя к оракулу пустыни.

В общем, Александр следовал совету, данному когда-то Исократом Филиппу:
«Если сможешь, освободи местных жителей от деспотии варваров и приобщи их к эллинской культуре».
Александр последовал этому совету и приказал построить новые святилища в Карнаке и Луксоре, там, где издавна были расположены храмы, возведенные Тутмосидами. Этим он угодил в первую очередь жрецам. Не приходится сомневаться в том, что царь установил с ними добрые отношения, так же как он сделал это в Эфесе с Мегабизом, жрецом Артемиды, а затем с халдеями в Вавилоне и магами в Иране. В дальнейшем мы увидим, что в административном управлении он старался также придерживаться египетской традиции.

В начале 331 г. до н э. Александр с небольшим числом своих приближенных отправился вниз по канопейскому рукаву Нила. Недалеко от его устья он основал новый город — Александрию, — в дальнейшем ставший великим. Затем вдоль побережья он направился в Ливию. Жившие в Кирене греки решили, что он идет к ним, и выслали ему навстречу послов. Но Александр думал лишь об оазисе Амона, Видя, что Александр не стремится подчинить их, эллины из Киренаики заключили с ним договор о дружбе. В конце марта царь вернулся в Мемфис, а в апреле отправился в Сирию.

Еще до этого похода Александр занялся организацией управления страной. В отдельных вопросах он и прежде отходил от персидского образца. Теперь в Египте Александр решил попробовать ввести нечто принципиально новое — децентрализацию управления. Этим он хотел исключить для Египта, приносящего большие доходы, всякую возможность отделиться от его империи. Поэтому царь поручил управление областями Египта людям разных национальностей: грекам, египтянам и македонянам.

Управление Верхним и Нижним Египтом сохранили за собой египтяне. Весь аппарат подчиненных им служащих также состоял из египтян.

Грекам принадлежало управление арабскими пограничными землями на востоке, а на западе — Ливийской пустыней.

Войско было разделено на четыре части, которые находились в Верхнем и Нижнем Египте и в обеих пограничных крепостях — Пелузии и Мемфисе. Командовали армиями двое македонян и один грек. Флотом также, вероятно, командовал грек.

Для управления военными поселенцами (катойкой), оставшимися от периода владычества персов, и принадлежавшими им землями Александр назначил коллегию греческих чиновников.

Важная роль в управлении принадлежала египетскому греку, ведавшему финансами, — Клеомену из Навкратиса. В его руках были не только соседние арабские земли, но и сбор налогов со всей египетской провинции.

Удивительно, как мало македонян Александр привлек на все эти должности. Не исключено, что он также не доверял своей знати, как позднее Август римским сенаторам, которым запретил даже въезд в страну.

Впрочем, предпринятая Александром попытка децентрализации не оправдала себя. Природа и традиции препятствовали этому. Превосходство Клеомена над всеми остальными правителями привело к тому, что ему постепенно стали подчиняться и правители обоих Египтов. Вскоре один из них отказался от своей должности. Второй принял на себя управление и Верхним и Нижним Египтом, являясь по существу игрушкой в руках Клеомена. А так как Клеомен к тому же создал себе армию из навербованных наемников, то в его руках оказалась вся исполнительная власть. Будучи управляющим финансами, он ничем не гнушался, стремясь собрать как можно больше денег.

Клеомен занимался спекуляциями, заключал ростовщические сделки, но все это служило интересам казны. Он широко финансировал строительство Александрии, основанной Александром. Так как все его финансовые операции имели такую грандиозную цель, как строительство Александрии, и одновременно способствовали созданию солидного финансового фундамента, Александр защищал Клеомена, несмотря на непрерывно поступавшие на него жалобы. Он примирился даже с превращением Клеомена во всемогущего сатрапа.

Таков был Египет Александра. Часть страны входила в средиземноморские земли, но при этом сохраняла свою самобытность. Царь стремился не нарушать этой двойственности, сохраняя местную культуру и управление и вместе с тем поощряя все греческое. Только время могло рассудить, в какой мере ему удалось сохранить это равновесие.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Александрия

Новое сообщение ZHAN » 25 мар 2019, 11:34

Филипп охотно основывал новые города, но Александр в начале своего правления не следовал примеру отца. Первый основанный Александром город, который стал носить его имя, был заложен на берегу залива, возле Исса. Это сегодняшняя Александретта. Правда, современные исследователи сомневаются в том, действительно ли город заложил Александр. Я тоже разделял эти сомнения, пока не узнал, что город расположен как раз в том месте, где дорога из Персии выходит к морю. Это обстоятельство вполне могло соблазнить Александра. То, что его указания о строительстве города выполнялись менее точно, чем при строительстве египетской Александрии, объясняется скорее всего потерей Александром интереса к этому городу. Торговле Азии с Европой через Исский залив не удалось приобрести такого значения, как торговле Египта, тем более, что города Берит, Сидон и Тир являлись для нового города серьезными конкурентами. Главная же причина заключалась в том, что в районе залива, где строилась Александрия, не было богатств, которыми располагала страна на Ниле, да там и не было такого организатора, как Клеомен.

Поэтому, даже если Александр первоначально и задумал сделать обе Александрии одинаковыми, ничего из этого не получилось. Город в Египте намного превзошел своего соперника и стал выдающимся созданием Александра.

Торговля Египта с Европой всегда зависела от международной обстановки: затихала во время войн и расцветала в мирное время. Прежде для ее потребностей вполне хватало торговых городов в устье Нила, таких, как Навкратис или Канопа. Теперь, когда Египет вошел в число средиземноморских стран, открыл свои богатства миру и на его территории стала развиваться новая мировая культура, старых египетских городов уже недоставало. Александр воспользовался советами хорошо знавших страну людей и выбрал для строительства нового города наиболее подходящее место: западнее крайнего протока Нила, где городу не угрожало наводнение и заливание в случае изменения русла протока. Кроме того, оно находилось вблизи дельты, и сюда по каналам могли добираться речные суда. Для кораблей были предназначены две гавани: одна — на Меотийском озере, почти примыкающем к Нилу, другая — в морской бухте, отгороженной от моря островом Фарос, служащим защитой от северных и западных волн. Ко всему этому следует учесть благоприятный климат, изобилие питьевой воды и удобное расположение на песчаной отмели между морем и внутренним озером.

Александр получил подробные сведения об острове Фаросе еще в Мемфисе; некоторое представление о нем он имел, вероятно, и прежде, читая Гомера. Не исключено, что сначала он задумал основную часть города построить именно здесь, на этом островке. Во всяком случае первым делом он направился сюда. Однако Александр скоро понял, что остров слишком мал для его грандиозных планов. Зато он сразу оценил возможности, которые предоставляла песчаная отмель, защищенная островом Фарос. Без колебаний выбрал он это прекрасное место, его охватил пагос — творческий подъем. Александр лично определил направление важнейших улиц и их пересечение под прямым углом. Прежде всего он наметил главный проспект, который должен пересекать город с востока на запад, места для рынка и ряда святилищ, а возможно, и место для строительства дамбы, соединяющей город с островом Фарос, и волнореза, закрывающего гавань.

Александрия должна была стать в первую очередь торговым городом. Александр приказал перевести сюда перевалочные пункты из городов, находящихся в устье Нила. Через Александрию пойдет теперь снабжение греков египетским зерном, и отсюда будут поступать в Египет греческие вина и оливковое масло. Папирус и слоновая кость должны были здесь обмениваться на изделия греческого художественного ремесла. Благодаря новому городу стали возможны взаимовыгодные отношения обоих торговых партнеров, прекрасно дополнявших друг друга. Кроме того, Александрия должна была стать примером греческого городского уклада с его зрелой культурой и всеми достижениями эллинской цивилизации. По мысли Александра, гражданами нового полиса станут македоняне и греки — как происходившие из египетской диаспоры, так и приехавшие из Эллады. Позднейшее расслоение городского населения началось, возможно, еще при Александре.

Наряду с европейцами в городе могли селиться и местные жители, но они не получали прав граждан города, а создавали собственные общины свободных поселенцев. В основном это были египтяне из соседних областей, а также проживавшие в Египте иудеи и сирийцы. У нас нет никаких данных о том, что Александр стремился к смешению этих столь различных этнических элементов. Однако, по-видимому, он был заинтересован в тесных дружеских связях новых поселенцев. При этом Александр рассчитывал на духовную силу эллинской культуры. Он полагал, что на Востоке она окажется не менее действенной, чем в свое время во Фракии и Македонии. В отношении великой древней культуры Египта Александр мог надеяться на взаимное духовное обогащение народов. Поэтому он сам выбрал место для храма Исиды и тем самым стал его основателем. В том, что египтяне задумали построить в Александрии свой храм Исиде, не было ничего удивительного: здесь было много переселенцев из Навкратиса, а именно они да греки из Мемфиса почитали Исиду больше других египетских богов. Но то, что царь лично выбрал для него место, указывало на особенное почитание им этой богини. При этом не имело значения объявление Александра фараоном. Мы видим, что Александр отнюдь не чурался культурных заимствований с Востока, но эти заимствования не носили еще тогда систематического характера, и царь не придавал им большого значения.

Заботу о новом городе Александр поручил своим приближенным, в первую очередь Клеомену, который должен был построить Александрию на доходы с Египта. Создание плана города и само строительство были поручены родосцу Динократу, самому знаменитому из тогдашних архитекторов. Удивительная сеть пересекающих весь город (частично под землей) водопроводов была построена Кратесом, лучшим специалистом по водоснабжению. Строительство города, несомненно, привлекло еще много талантливых греков и побудило их переселиться в новую столицу.

Александр и его Александрия оказали большое влияние на судьбу египтян. До. сих пор этот народ пребывал в изоляции. Египет еще при персидском владычестве находился как бы в коконе. Теперь оболочка кокона на севере лопнула, ибо Александрия навсегда положила конец изоляции страны на Ниле. Новая Эллада переселилась в дельту Нила и сделала Египет с его богатствами доступным остальной ойкумене. Труд феллахов должен был идти на пользу эллинам, империи, а впоследствии и остальному миру.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Сын бога

Новое сообщение ZHAN » 26 мар 2019, 11:45

Следует подробнее остановиться на паломничестве Александра к оазису Аммона, так как сам царь придал этому, по сути дела, обычному событию, можно сказать, исключительное значение, а также потому, что это паломничество раскрывает саму суть его души. Естественно, что это событие заинтересовало исследователей и вызвало больше споров, чем все другие эпизоды похода Александра. Исследователи выдвигали различные причины, вызвавшие экспедицию Александра в оазис. При этом нередко забывалось, сколь разнообразные мотивы способны были воздействовать на богатую натуру царя.

Не исключено, например, что экспедиция была вызвана стремлением усмирить ливийцев, уже давно беспокоивших Египет. Этот поход — наиболее простое средство покончить с их набегами. Возможно, Александра привлекали опасности, трудности и необычность всего предприятия, т. е., иными словами, просто приключения. Александра могло побудить к этому походу также и то, что некогда здесь побывала Семирамида, сюда же с целью завоевания страны приходил Камбиз, но не довел дела до конца. Но самым важным для Александра (по словам греков из Навкратиса) было посещение оазиса Гераклом и Персеем, которые были его предками. Еще в юности царь стал подражать Гераклу и сохранил свою приверженность к нему до конца жизни, так что стал считать соперничество с Гераклом своей целью.

Только подытожив все сказанное, можно выявить весь комплекс причин, который побудил Александра совершить паломничество к оракулу Аммона. Однако существовали и иные мотивы, и они были не менее важны. Для их понимания нужно хотя бы в общих чертах познакомиться со своеобразным отношением Александра к религии. Страстная и всепоглощающая религиозность царя была вместе с тем и весьма наивной. Царь верил богам с характерной для него энергией и безапелляционностью, но при этом стремился использовать их для достижения своих целей. Он не сомневался в том, что бессмертные, которых он безгранично любил, сделают для него все, о чем бы он ни попросил. Он считал, что Асклепий спас его от смертельной болезни, Афина научила искусству ведения войны, Посейдон даровал успехи на море, но прежде всего Александр считал своим покровителем Зевса. Не исключено поэтому, что паломничество к оракулу Аммона было предпринято только из религиозных соображений.

Александра волновал также вопрос, оставшийся для него неясным, но обсуждать который ему не хотелось: каковы же причины его гениальности? Вначале она выражалась в непокорности и мальчишеском упрямстве, затем в бурной страстности — как в любви, так и в ненависти. В молодости царя характеризовал потос — устремление к наивысшей аретэ. Не без внутреннего страха Александр убеждался, что он не похож на остальных людей ни по своим достоинствам, страстям и желаниям, ни по ни с чем не сравнимым возможностям. С самого начала он испытывал стремление к безграничному, отказываясь от всего, что могло ему помешать. Наблюдения над самим собой открыли молодому царю чудесные возможности его собственной души, объяснения которым он не в силах был найти.

Еще более важно для Александра было то, что, получив титул фараона, он узнал о своем божественном происхождении, мистическом рождении смертной матерью от сверкающего бога Ра, и что именно поэтому стал он «повелителем земли и народов». Конечно, эта титулатура не имеет смысла, пока не появится человек, который мог бы превратить слова в действительность. Александр полагал, что он является именно таким человеком. Ему казалось, что как египетские, так и вообще восточные формы царской власти созданы специально для него. Все же он был вынужден согласиться с тем, что признание его божественности обязательно только для египтян. Почитание фараонов не шло дальше границ Египта. Авторитет Александра с провозглашением его фараоном не вырос ни у греков, ни у македонян.

Однако в Египте бог пустыни Аммон привлек внимание Александра. Царь надеялся, что с помощью культа Аммона ему удастся перекинуть мост между восточной авторитарностью и греческой демократичностью. В древние времена существовал лишь один образ египетского Амона (Амуна), которого почитали в периоды Среднего и Нового царств и отождествляли с богом солнца Ра. Культ его распространился на Сирию [Культ Ваала Гаммона не имел ничего общего с культом Аммона, хотя оба происходили от фиванского Амона], Эфиопию и Ливию. Хотя с падением величия Египта слава Амона поблекла, его все же продолжали чтить в тех местах, где находились оракулы этого бога, например в Фивах, эфиопской Набатее, а с начала VII в. до н. э. и в оазисе Сива. Эта область, где процветал культ египетского бога, была мало связана с долиной Нила, она соприкасалась с другой культурной средой — с греческой Киреной, примыкавшей к этому оазису с запада. Египетский Амон был принят эллинами-колонистами и вошел в число их главных богов. Его стали называть Аммоном и отождествляли с Зевсом, но в память о египетском происхождении его атрибутом остались рога овна. Больше всего греки почитали пророчества Аммона. Его культ распространился из Кирены по всей Греции. Почитание Пифии постепенно исчезало, а на смену ему пришло почитание Аммона.

Окажется ли бог пустыни расположен к нашему царю? В этом можно было не сомневаться, после того как в Мемфисе Александр принял титул фараона. Сива и Египет так близки друг к другу, что египетский фараон не мог не получить признание Аммона. Тождественный богу Ра бог пустыни должен был приветствовать Александра как своего сына, признать его непобедимым «повелителем земли и народов». Все эти египетские титулы, дарованные Александру Аммоном, признавались греко-македонской религией и соответствовали религиозным представлениям самого царя. В этом и заключались огромные возможности, открывшиеся перед ним после похода в оазис Сива.

В Сиве Александр надеялся приобрести нового отца, который обладал бы большим могуществом, чем Филипп. Это заставило бы относиться к царю с большим благоговением, освободило бы его от гнета традиций, связанных с Филиппом, даровало ему больший авторитет и избавило его от критики приближенных. Александру это было необходимо не только для самоутверждения, до и для успокоения своей совести. Царь, безусловно, страдал от измены заветам Филиппа, страдал даже больше, чем приверженцы старомакедонских традиций. Чтобы избавиться от душевной муки, он обратился к Зевсу-Аммону, в первую очередь надеясь получить прощение за неверность по отношению к отцу. Ему надо было, чтобы приближенные признали божественность его власти, но прежде всего, чтобы Аммон дал ему возможность до конца уверовать в самого себя, облегчить этим грекам и македонянам веру в его гений и заставить их безоговорочно повиноваться ему. Слепо подчиняться простому человеку — такое требование чрезмерно.

Скорее можно ждать, что люди поверят в Аммона, а вместе с ним и в его сына — Александра. Во всяком случае вольномыслящим легче признать планы и притязания Александра, если они связаны с авторитетом могущественного бога-прорицателя.

Таковы были причины, побудившие Александра совершить паломничество в оазис. Официально же, как уже упоминалось, целью похода считалось соперничество с героями — Гераклом и Персеем, а также получение предсказания оракула. Однако штаб Александра хорошо знал об истинных намерениях и надеждах царя. Хотя и неофициально, но о них информировали ионийские храмы, чтобы тамошние оракулы тоже дали соответствующие прорицания. Гонцы, которых Александр послал вперед, сообщили, конечно, не только о его приближении, но и о желаниях и надеждах царя [Возможно Клитарх и безусловно Птолемей сообщили, что главной целью этого похода было признание царя сыном Аммона-Зевса].

Караван покинул недавно построенную Александрию и начал свой путь, длившийся более трех недель. Среди сопровождавших Александра, возможно, находился Птолемей и, бесспорно, Каллисфен. Сначала дорога шла по берегу моря до Паретония, оттуда через плато Мармарика на юг. Поход был полон приключений, что очень нравилось царю. Успех похода зависел от надежности местных проводников и от наличия воды в редко встречающихся колодцах. Когда паломники стали ощущать недостаток воды, Аммон «ниспослал» проливной дождь, а когда песчаная буря замела дорогу, то «божьи звери» указали ее путникам. По Каллисфену, это были вороны, а по Птолемею — священные змеи. Александр воспринял все эти «чудеса» как предзнаменование. Участники экспедиции рассказывали о них в весьма романтическом духе, поздние историки тоже сохраняли этот стиль изложения.

После перехода по простиравшейся до горизонта пустыне, мучимые днем песчаными бурями, а ночью страшным холодом, македоняне увидели наконец обширный оазис с болотами, соленым озером, густыми рощами, финиковыми пальмами, живительными источниками, живописными холмами в глубине долины, где были расположены поселения. В одном из них находилось сооружение, напоминающее акрополь, — резиденция местного князя, в святилище которого стоял трон великого Аммона.

Бог оказался поистине удивительным. Здесь, в Сиве, его представляли в образе барана или человека с бараньей головой и рогами. Истинной же его ипостасью был омфалоподобный фетиш [Омфалос (греч.) - "пуп". Почитание "пупа земли" имело место также в Дельфах], богато украшенный драгоценными камнями. Во время празднеств жрецы, сопровождаемые поющими женщинами, носили его в золотой ладье. «Воля» бога переходила на несущих изображение жрецов и заставляла их идти то в одном, то в другом направлении. Она же вынуждала ладью клониться, словно это была голова человека. Движения ладьи и считались источником знаменитых прорицаний.

Наклон ладьи означал признание нового фараона. Подобный же ритуал был принят в Фивах, в святилище египетского Амона, благодаря пророчеству которого Тутмос III был возведен на престол вместо царицы Хатшепсут. Мы не знаем, наклонялась ли тогда ладья в знак признания нового фараона, но достоверно известно о том, что она останавливалась около него.

Как некогда в Фивах, так и теперь в Сиве в основе признания фараона лежало утверждение его мистического происхождения от бога Аммона, воплотившегося в образе земного отца. Об этом говорят рельефы древних фиванских храмов. Остановка или наклон ладьи означали, что бог признал сына и объявил себя его отцом.

Стоило Александру подняться к святилищу, как приветствия жреца уже решили его судьбу. Его устами бог с торжественной важностью приветствовал царя как своего сына. Естественно, что в этот момент или, возможно, после него ладья склонилась перед Александром. Ничего другого и не могло произойти, ибо Александр был уже фараоном. Однако царь всерьез воспринял приветствия Аммона и счел их признанием своей божественной сущности.

Уже как сын бога Александр вошел внутрь храма, в самую святая святых, и получил право задать вопросы оракулу. При этом, как обычно в подобных случаях, вопросы носили личный характер. Понятно, что задавать их удобнее всего было с глазу на глаз и любопытные свидетели могли только помешать. Александр задавал свои вопросы в присутствии только бога и жреца. На скромность жреца царь мог, конечно, рассчитывать, и поэтому только от него самого зависело, какие из вопросов он захочет обнародовать. О двух вопросах Александр рассказывал особенно охотно: они касались господства над миром и наказания убийц Филиппа.

Аммону не составило труда пообещать царю мировое господство. Он делал это для каждого фараона, но предшественники Александра не имели возможности осуществить эти предсказания. Для нашего же царя ответ оракула приобрел огромное значение. Именно на этом предсказании бога Александр основывал свои притязания на мировое господство. Авторитетом Аммона царь оправдывал свои собственные замыслы и сопровождавшую их жестокость по отношению к сопротивлявшимся государствам и отдельным лицам.

Обнародовав второй ответ о наказании убийц Филиппа, царь надеялся освободить Олимпиаду от подозрения в подстрекательстве. Ему хотелось также узнать о замыслах уже арестованного Линкестида. Возможно, задавая этот вопрос, Александр стремился еще раз выразить свое почтение к покойному отцу, прежде чем окончательно отказаться от своего земного отца и признать божественного.

Вот и все, что мы знаем о вопросах, заданных Александром. Конечно, были и другие вопросы, в частности о мистическом зачатии его Олимпиадой. То, что он узнал, нельзя было рассказать своим спутникам. Он написал об этом матери, намекнув, что сможет пересказать ей ответы только с глазу на глаз. Даже без специального запроса бог поведал ему то, о чем царь знал и без него: сын Аммона всегда останется непобедимым. Едва ли мы ошибемся, если представим, что при этих словах на устах Александра заиграла улыбка.

После того как царь узнал все, что он хотел, приближенным тоже была предоставлена возможность задавать вопросы оракулу. Происходило это, по всей вероятности, уже вне храма. Царь был очень доволен предсказаниями. Он щедро одарил жрецов и принес жертвы милостивому богу. Затем кратчайшим путем вернулся в Мемфис, где устроил грандиозные жертвоприношения в честь Зевса-Басилевса (Зевса-царя). Конечно, они тоже были связаны с Зевсом-Аммоном, его отцом, и подтверждали божественное происхождение Александра. Однако богословские идеи, объединившие эти два культа, нам неизвестны.

Что же, спрашивается, изменилось? Очень немногое. Смена отца и верования затрагивала лишь мистические и теологические области.

Александр в дальнейшем никогда не отрицал, что он сын Филиппа. Просто Филипп во время зачатия сына сам был богом, который воплотился в нем. Для Филиппа это было милостью.

Понятно, что царь не стал специальным указом объявлять себя сыном Аммона и не стремился оформить это в государственном порядке. В делах религии, как считал Александр, ничто не решается приказом или насилием. Но в дальнейшем оказалось, что Александр был склонен оценивать любовь, преданность и верность своих подчиненных в зависимости от того, насколько они признали его божественное происхождение.

Как же отнеслись приближенные Александра и весь остальной мир к прорицанию Аммона? На египтян оно не произвело никакого впечатления, ибо то, что царь узнал в Сиве, ему уже было сказано в Мемфисе. Обитатели Передней Азии не знали Аммона и не признавали божественного происхождения царей и правителей. По их понятиям, любая царская власть даруется божьей милостью. На этом основывались их верноподданнические чувства. Наибольший интерес к оракулу проявили ионийские греки, которые и раньше преклонялись перед властителями. Они сообщили, что в святилище Бранхидов [Посвященное богу Аполлону святилище Бранходов находилось в Малой Азии, в Дидимах близ Милета.] тотчас забил священный ключ. Еще находясь в Мемфисе, царь принял послов из Малой Азии, явившихся для того, чтобы выразить свою покорность и подтвердить его божественное происхождение от Зевса. Такое же подтверждение пришло и от Эритрейской сивиллы [легендарной прорицательницы из Малой Азии].

Малоазиатские оракулы воспользовались слухами, просочившимися из окружения Александра, и сразу отреагировали на них. Возможно, этим синхронным предсказаниям способствовал и Аристандр. Верили в божественное происхождение Александра остальные эллины или нет, нам неизвестно. Во всяком случае Каллисфен, почитавший царя как гегемона всех эллинов, сделал все возможное, чтобы подчеркнуть божественное происхождение пророчеств оракула: к сообщениям о паломничестве к оракулу Аммона и о посольстве из святилища Бранхидов он добавил еще много рассказов о различных чудесах. Так же, как у Тезея и Геракла, у Александра был теперь не только земной, но и божественный отец. Это позволяло причислять его к величайшим героям.

Наиболее сдержанно отнеслись к версии о божественном происхождении Александра македоняне. Олимпиада, правда, была согласна следовать за своим сыном по этому рискованному пути и туманно намекала о мистическом зачатии Александра. Воины, участвовавшие в походе, хотя и не могли понять смысла этого двойного отцовства, но молчали, не желая обидеть любимого царя. Старомакедонская знать тоже молчала из гордости и высокомерия. Однако многие офицеры, очарованные гением Александра, были готовы принять эту версию. Они признавали божественное происхождение Александра, возможно, просто понимая его трудное положение, а возможно, из почтения к царю и привычки к послушанию.

Если оценить результаты новой идеи Александра, то на первый взгляд они покажутся весьма скромными, тем более что усугубление противоречий со сторонниками старомакедонской ориентации фактически свело их на нет. Македонская знать была оскорблена провозглашением Аммона отцом Александра. Кроме того, обнаружилось, что Запад вообще не в состоянии отказаться согласно требованиям религии бога пустыни от своей привычки к критике и скепсису.

Однако эпохальное значение прорицания Аммона заключалось не в его влиянии на окружение Александра, а в воздействии на самого царя. Если до сих пор Александр еще ощущал некоторую неуверенность, то теперь он был убежден в справедливости своих дел. Сколь бы ни казались необычными поставленные им задачи, все оправдывалось его божественным происхождением от Аммона. Порывая связи со всеми традициями, он только этим укреплял свои отношения с божественным миром. Поэтому теперь он клялся Аммоном, молился этому богу, приносил ему жертвы, следовал его предписаниям и отправлял гонцов в Сиву, как только встречал трудности. Царь даже выразил желание быть погребенным в этом оазисе. И прежде не ведавший никаких преград, непокорный сын, он обрел теперь себе «вселенского», а потому «истинного» отца.

Мы уже говорили о наивной религиозности Александра. Теперь остановимся на этом подробнее. По сути дела отношения Александра с Аммоном представляют некий порочный круг. Ведь царь в значительной степени предопределил предсказание оракула в Сиве, чтобы впоследствии воспринять слова этого предсказания как некое откровение. То, что он так твердо верил в это откровение, но было ли поистине наивным?

Нам кажется, что если это и наивность, то в ней есть и свое очарование, и величие духа, и даже попытка «штурмовать» небо. Это наивность «бога».
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. "Первая империя"

Новое сообщение ZHAN » 27 мар 2019, 09:58

Сколь ни обращалась фантазия Александра к безграничным далям, все же его как организатора и завоевателя сковывали тогдашние пространственные представления. Происходя из Восточного Средиземноморья, царь был подвержен свойственному тамошним народам талассоцентризму [Талассоцентризм - пердставление, что в центре населенного мира находится море (греч. - "таласса")]. Его первым побуждением было замкнуть круг земель вокруг моря, преобразовать расположенные здесь страны и лишь после этого обратиться к новым завоеваниям. По сути дела, такая же задача некогда стояла перед Филиппом. Но то, что отец представлял последним шагом, сын воспринимал лишь как первый этап своих завоеваний. Эту первую ступень созданной Александром империи В. Эренберг удачно назвал «первой империей». Конечно, сам царь никогда не пользовался этим термином и, возможно, только подспудно ощущал его значение. Однако это понятие соответствует реальным фактам, и поэтому мы им воспользуемся.

Прежде всего следует ответить на вопрос, как организовал царь свою «первую империю», перед тем как летом 331 г. до н. э. двинуться за персами в глубь Азии. Ведь наряду с завоеванием окружающих Средиземное море стран происходило и постепенное их административное подчинение. Мы точно знаем, что во время пребывания в Египте, а затем в Тире в мае 331 г. до н. э. царь пытался создать новую административную структуру. Следует хотя бы кратко остановиться на этом.

Как уже говорилось выше, родина царя — Македония — не входила в состав империи. Управление ею, царь поручил Антипатру, назначив его своим наместником. Коринфский союз тоже не входил в империю: ему была предоставлена автономия. Александр считался гегемоном Союза, обладал исполнительной властью и на время персидской войны занимал должность стратега-автократора. Царь милостиво относился ко многим членам Союза, хотя после сражения при Иссе уже не стеснял себя условностями. Он приветливо принимал послов стран — членов Союза, отпустил на родину наемников, взятых в плен при Гранике. Не очень охотно, но все-таки он утвердил власть Афин над островом Самос. Только Спарта и Крит еще не входили в Союз, более того, открыто готовились к войне с Македонией. Царь считал, что Антипатр сам сможет справиться со Спартой. Ему же было поручено из Македонии следить за порядком на Пелопоннесе и всей территории Союза. Однако усмирение Крита царь взял на себя. Перед новым императорским флотом ставилась задача подчинить этот остров.

Греческие государства Малой Азии, как мы уже говорили, не были включены в Коринфский союз, однако Александр не отдал их под власть сатрапов, а предоставил им самостоятельность под управлением протектора Алкимаха. В 331 г. до н. э. его место занял Филоксен, которому одновременно было поручено заведовать вновь учрежденным управлением Малой Азии. В Ионии в протекторат были включены острова Родос и Кос, а возможно, и Хиос, если только там не восстановили прежний статус (Хиос раньше входил в Коринфский союз). Вполне вероятно, что маленькие города острова Лесбос тоже вошли в Союз.

Подобно Ионии, особое положение занимал и другой протекторат, расположенный в переднеазиатском Леванте [Сирии и Палестине]. В него вошли финикийские города и некоторые греческие порты Киликии; эти полисы, собственно говоря, никак не были связаны между собой, но, выделенные по аналогии с Ионийским протекторатом Филоксена в 331 г. до н. э. из сатрапии, они подчинялись главе нового левантийского финансового управления.

Третьим протекторатом, видимо, была Александрия. Город входил в финансовое управление Египта, во главе которого стоял Клеомен.

Кипр не только не был включен в какую-либо сатрапию, но царь не послал туда даже протектора. Князья Кипра подчинялись непосредственно самому Александру. Самыми независимыми считались Кирена и, возможно, Митилены. Здесь в виде исключения Александр заключил союз на основе равноправия, иными словами, дал этим городам тот же статус, что и Коринфскому союзу. Либеральное отношение к Кирене свидетельствует о том, что в это время у Александра еще не было планов завоевания Запада. Митиленцы же приняли это как вознаграждение за заслуги в греко-персидских войнах.

Только Кирена и Митилены не вошли в число вновь покоренных областей, рассматриваемых Александром как земли, «завоеванные копьем», которые он хотел организовать по типу своей империи. Кипр же и городские протектораты принадлежали к империи уже потому, что прежде входили в состав Персии. Здесь Александр не чувствовал себя ни македонским народным царем, ни гегемоном, ни союзником, ни другом, а абсолютным автократическим монархом. Александр считал себя вправе вводить или отменять денежные поборы, требовать военной помощи и определять внутриполитический курс.

В Ионийском протекторате господствовали демократы, но им было запрещено проявлять чрезмерную жестокость к лицам, сотрудничавшим с персами. На Кипре и в Финикии Александр сохранил старые города-монархии. Александрия управлялась как эллинский полис, но царь разрешил в специальных кварталах селиться местным жителям, не имевшим, с точки зрения греков, права гражданства.

Все остальные земли (кроме протекторатов) — а именно они составляли основную часть завоеваний — по-прежнему управлялись как сатрапии. Их границы проходили в большинстве случаев там же, где и при персах. Но права наместников были в значительной степени сокращены. В Египте Александр разделил сатрапию на четыре части. Для централизации управления весьма существенным было уже упоминавшееся выше нововведение 331 г. до н. э. Были созданы три торгово-финансовых управления, независимых от сатрапий. В первое входили четыре египетские сатрапии и Александрия, во второе — сатрапии Сирия, Киликия и Финикийско-Киликийский прибрежный протекторат, в третье — все сатрапии Малой Азии и Ионийский протекторат. Все три финансовых правителя были в то же время и главами протекторатов. По-видимому, именно Клеомен, советник Александра в Египте, предложил ему эту замечательную организацию финансового и налогового аппарата. Прежде чем Александр продолжил свой Восточный поход, он провел еще несколько должностных перемещений, например заменил сатрапов Лидии и Сирии.

Царю так и не удалось окончательно погасить очаги сопротивления в Средиземноморье. Прежде всего здесь необходимо упомянуть Спарту, остров Крит и многие области Малой Азии. Вифиния и Исаврия еще при персах сохраняли самостоятельность. До македонского завоевания существовали трения с населением горной Киликии; они продолжались и теперь. В Пафлагонии, и главным образом в Каппадокии, после ухода войск Александра вновь вспыхнули волнения, которые поддержали персидские войска, с боями пробившиеся в Анатолию после битвы при Иссе. Характерной для Малой Азии этого времени была смерть двух сатрапов — Геллеспонтской Фригии и Киликии, — погибших в боях. Северной имперской дорогой вообще нельзя было пользоваться. Только благодаря энергии Антигона, сатрапа Великой Фригии, караваны могли проходить по южной дороге. Еще одно восстание вспыхнуло в Палестинской Самарии. Там был захвачен в плен и заживо сожжен помощник наместника. Александр находился в это время неподалеку, в Египте. Во время похода в Тир он принудил самаритян выдать виновных. Спорным остается вопрос: вошел ли Александр в Иерусалим? Доподлинно известно только, что не было произведено никаких изменений в положении иудейского храмового государства, входившего в сирийскую сатрапию. Александр не стремился создавать себе новые трудности и повсюду поддерживал теократические государства.

Для поддержания порядка Александр оставлял во всех провинциях свои войска, главным образом греческих наемников. В большинстве случаев они были подчинены сатрапам, но в Египте командование войсками входило в компетенцию самого Александра. Особое положение занимали имперские крепости, например Сарды, Тир, Газа, Пелузий и Мемфис.

В соответствии со своими талассоцентрическими представлениями Александр заботился о сильном и дееспособном флоте. Ему предстояло воевать с Критом, предотвратить нападения спартанцев, бороться с повсеместно обнаглевшими пиратами и главным образом обеспечивать подвоз военного снаряжения для армии. Александр не хотел доверить командование флотом греку. Поскольку Гегелох вернулся в армию, во главе флота был поставлен брат Кратера, хорошо себя показавший в сражениях на Эгейском море. Новый флот в основном состоял из киприотов и финикийцев. Этот флот обеспечивал независимость Александра от Коринфского союза, и, кроме того, он лишил афинян господства на море. Основными базами флота Александра стали теперь Тир, Кипр и, по-видимому, Родос. На этом острове иногда находился македонский гарнизон. Специальный флот из тридцати кораблей стоял в устье Нила: его использовали для местных целей. Все больше и больше теряли свое значение старые гавани персидских времен — Триполис, Аспенд и Кавн.

Большое значение для Александра наряду с военным господством в Средиземноморье имело непрерывное пополнение его армии македонянами и греческими наемниками. Поэтому он отправил одного из своих лучших военачальников, Аминту, из Газы на родину, чтобы тот, хотя бы и драконовскими мерами, обеспечил пополнение македонских контингентов. Он поручил ему также навербовать греческих наемников. Аминта очень серьезно отнесся к своему поручению и призвал на военную службу даже фаворитов Олимпиады, за что эта страшная женщина возненавидела его. Брат Пармениона, Асандр, вскоре был заменен на должности сатрапа, и ему тоже поручили вербовку наемников. Сложность заключалась в том, что Антипатр в это время тоже набирал воинов для подавления восстания во Фракии и отражения нападения, угрожавшего со стороны Спарты.

По мнению Александра, государственный аппарат должен был иметь не только военные и организационные функции, но также культурные и культурно-политические. В Египте Александр выступал как царь-освободитель и фараон. В вопросах религии и управления он поддерживал национальные традиции. Нечто подобное уже было в Лидии, Карии и других странах. Местные религии и жрецы пользовались особым покровительством царя, но Александр сочетал свою терпимость к местным культам с распространением греческой цивилизации. Именно это руководило царем при основании Александрии в Египте. С этой же целью он устраивал празднества в Египте и Финикии. Александр был склонен к идее синкретизма, что относилось не только к популяризации культа Аммона, но и к проведению им на греческий манер праздников в честь бога Мелькарта-Геракла в Тире как после взятия города, так и во время остановки там в мае 331 г. до н. э. Этот второй праздник был типично греческим.

Проводились спортивные состязания, приглашались певцы и музыканты, устраивались театральные представления. Впрочем, гимнические и художественные огоны проводились уже в Мемфисе, но источники не указывают на связь этих соревнований с культом какого-либо местного бога. Для Александра, больше всех правителей увлекавшегося театром, они были интересны еще и потому, что он состоял в дружбе со многими знаменитыми актерами того времени. Царь считал необходимым познакомить людей Востока с искусством Запада. По-видимому, он надеялся оказать на них такое же влияние, какое при царе Архелае оказали на македонскую знать греческие празднества.

Если подытожить сказанное, то очевидно, что уже в период «первой империи» Александр поощрял развитие как греческой, так и восточной культуры. После Исса Александр выступает чаще как греческий меценат, чем гегемон. Все больше начинает он использовать эллинов для управления империей. В отношениях с людьми Востока Александр особенно подчеркивает свою роль освободителя и законного преемника местных правителей. В этой роли он старается выступать даже по отношению к перебежчикам-персам. Зарождается и его будущий принцип, выраженный формулой: не должно быть ни побежденных, ни победителей. Уже теперь были освободители и победители, но не было побежденных, а только освобожденные. Александр охотно поддерживал синкретизм, если удавалось достигнуть его без принуждения и он не противоречил традициям. В это время царь еще не проповедовал слияния культур, во всяком случае не насаждал его диктаторскими методами.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Поход в Месопотамию

Новое сообщение ZHAN » 28 мар 2019, 20:26

Был, вероятно, конец мая 331 г. до н. э., когда Александр выступил для последнего, решающего сражения с Дарием. Путь его лежал через Месопотамию, из Тира мимо Ливана в долину Бикаа, а затем на север, вдоль величественных гор Ливана и Антиливана. Хотя войско еще находилось в пределах подвластной Александру провинции Сирии, тем не менее в походе возникли некоторые трудности, так как наместник Александра плохо заботился о поставках продовольствия. Этим он навлек на себя высочайший гнев и в наказание первым из всех сатрапов Дария был освобожден от должности.

В июле войско наконец достигло Евфрата, территории, до сих пор находившейся под контролем Македонии. Противоположный берег реки оборонял перс Мазей, но, узнав о приближении македонских войск и о том, что Александр намеревается начать переправу, он тотчас же покинул свои позиции. Благодаря этому переправа у Тапсака прошла без всяких затруднений, по заранее наведенному мосту. И дальнейший марш по вражеской территории проходил без боев.

Целью похода Александра были в первую очередь Сузы и Вавилон — крупнейшие центры Персидской державы. Идти туда нельзя было ни вдоль Евфрата, ни вдоль Тигра: обе реки в среднем течении протекают по иссушенной, неплодородной степи. Главный же путь шел через Месопотамию с запада на восток, а затем вдоль Курдских гор (Загра) к Вавилонии и Эламу. Эта местность была густо населена, а следовательно, здесь не составляло трудности добыть продовольствие и фураж. Никакого сомнения не было в том, что войско Дария встретит его где-то на этой важнейшей дороге, чтобы прикрыть царские резиденции.

Следовало пройти между двумя реками 500 километров, двигаясь все время на восток по необъятным просторам. Зимой эта местность представляла собой голое глиняное плато, весной — ковер из цветов, а сейчас, летом, — степь с выжженной солнцем травой, покрытой толстым слоем раскаленной пыли. Переходы совершали лишь по утрам и вечерам. В полуденную пору все цепенело под палящим зноем. В миражах представали многочисленные холмы: они плыли над раскаленным горизонтом, словно отделившись от горячей земли. Смерчи поднимали над дорогой столбы пыли. Казалось, целыми неделями не меняется ландшафт, и только горы, их появление и исчезновение, указывали на перемену мест: вершины и хребты гор, словно острова в море, иногда возвышались над горизонтом. Сначала по правую руку появился пологий хребет — нынешний Абд-эль-Асиз, затем его сменил более длинный и высокий хребет — одинокий Синджар. По левую руку сначала были видны горы где-то вдали, затем показались вершины на границе Армении (теперешний Тур Абдин). Их желтые склоны ярко горели на солнце. Вдруг впереди, на горизонте, появилась отдаленная вершина, за ней — еще несколько, целая цепь, которая день ото дня росла. Это были Курдские горы на другом берегу Тигра. А за ними виднелась — в это с трудом верилось — родина персов и мидян.

В начале сентября войско стояло на берегу ровного, как стрела, быстрого Тигра. И на этот раз переправа не охранялась. Однако при переходе вброд пришлось преодолевать течение. Дальше путь шел на юго-восток, вдоль Курдских гор. Здесь конная разведка донесла о появлении врага, и вскоре от захваченных пленников узнали, что Дарий со своим войском, готовым к сражению, стоит на Гавгамельской равнине.

Описание четырехмесячного похода от Тира к Гавгамелам развенчивает общепризнанное мнение, что Александр завоевал свое царство в постоянных битвах с врагом. Он добыл его в основном на марше, а не в сражениях. Благодаря его замечательной стратегии вся армия редко вступала в бой. Чаще в сражении участвовали только всадники, легковооруженные воины и гипасписты, фаланга же до сих пор провела лишь один серьезный бой — под Иссом, и то длившийся всего около двух часов. При взятии ионийских и фракийских городов она больше окапывалась, чем сражалась, а при Гранике вообще не принимала участия в битве.

Главной задачей фаланги были марши и марши. Для Александра большее значение имела прочность обуви воинов, чем острота их копий и мечей.

Однако в сражении при Гавгамелах фаланге предстояло подтвердить свою военную славу.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Решающее сражение

Новое сообщение ZHAN » 29 мар 2019, 15:28

Мобилизация в крупных государствах требует значительного времени, но Александр предоставил его Великому царю. Македонское войско выступило из Тира на восток больше чем через год после отклонения второго мирного предложения Дария. Между сражением при Иссе и битвой при Гавгамелах прошло около двух лет.

Дарий постарался использовать передышку и, как обычно, предпринял все необходимое для подготовки к войне. Доступ к Средиземному морю для него по-прежнему был закрыт: ему не удалось навербовать греческих наемников. И Дарий стал пополнять свое войско на Востоке. Была мобилизована иранская знать с сопровождавшей ее свитой, в первую очередь знаменитые своей храбростью конники из Ареи, далекой Бактрии и Согдианы. На помощь верховному властителю выступили гордые сатрапы этих провинций, испытанные в боях, уверенные в победе полководцы, не имевшие, однако, никакого опыта в войнах с Западом. Прислали свои отряды и союзники — свободные скифы из Центральной Азии.

Так как преимущество македонского вооружения уже сыграло роковую роль в двух сражениях, войско Дария теперь стали вооружать новыми типами копий и мечей, а всадников — щитами, однако в первую очередь обратились к почтенному реквизиту прошлого — боевым колесницам. В то время колесницами пользовались еще разве только индийцы. Персы решили модернизировать колесницы и снабдили их множеством двигающихся серпов. С их помощью Дарий рассчитывал разметать вражеские ряды. Индийцы из восточных областей привели с собой слонов, которых также собирались использовать в сражении. Все это придавало войску Дария своеобразный восточный колорит. Для Востока это было, конечно, превосходное войско, но в отношении вооружения и техники оно, разумеется, отстало: ни командование, ни сами воины не имели понятия о возможностях и требованиях современного ведения боя. Это огромное войско было совершенно не способно ни к какому маневру.

В армии Дария насчитывалось примерно 45000 всадников и 200000 пеших воинов. По крайней мере такие данные приводит Курций, а взял он их, по всей вероятности, из сообщений Каллисфена о захваченных в персидском лагере военных приказах. Официальные македонские источники приводили завышенные цифры. Арриан называет наряду с 40000 всадников около миллиона прочих воинов. Противник численно превосходил македонское войско, видимо, не менее чем в пять раз; соотношение это, если принять во внимание его отсталое вооружение, плохую выучку и менее опытных военачальников, не кажется невероятным, однако македонцам оно, разумеется, не могло не внушать опасения.

Промедлив два года, Александр сам дал врагу возможность собрать такое огромное войско. Теперь ему предстояло решить, как с ним справиться. Нет сомнений, что на этот раз он считал положение весьма серьезным. В 26 километрах от врага он построил укрепленный лагерь для своего обоза. Кроме того, из объятых пожарами окрестных сел Александр велел собрать продовольствия на четыре дня. Только после этих мер глубокой ночью он начал наступление. Сначала войско шло вдоль дороги. С наступлением утра боевой строй был развернут. Холмистая местность не давала хорошего обзора, но, когда войско широким фронтом поднялось на возвышенность, перед воинами открылся прекрасный вид на Гавгамелы. Справа возвышались Курдские горы, слева — Джебель-Маклуб, а между ними находилось широкое плато, как бы специально расчищенное для конницы. На этом плато располагался почти необозримый фронт вражеских боевых порядков.

Но Александр был уже не тот, что у Граника — безрассудный и отважный. Он охотно последовал совету Пармениона отложить битву на следующий день, решив разведать вражеские позиции и пространство между войсками, где он подозревал скрытые рвы и западни. Вырвать победу в сражении с помощью внезапного нападения ночью Александр считал для себя унизительным. Таким образом, войско получило еще ночь для отдыха перед битвой. Сам Александр, измученный заботами и напряжением предшествующего дня, спал на следующее утро так крепко, что его едва смогли разбудить (это было, вероятно, 1 октября).

Персы, напротив, всю ночь не расставались с оружием и чувствовали себя усталыми. Они стояли, развернувшись фронтом на запад. Великий царь расположился в центре, прикрытый телохранителями, греческими наемниками и слонами, а на флангах находились многочисленные всадники: на северном, правом фланге — под командованием Мазея, на южном, левом — под командованием Бесса. Оба полководца надеялись обойти нападающего по центру Александра с обеих сторон и окружить его.

Когда приготовления были закончены, Александр еще раз объехал ряды воинов вместе с прорицателем Аристандром. Царь был в сверкающем панцире, жрец — в белых одеждах. Когда они приблизились к фессалийским всадникам, царь воздел руки к небу и вознес богам молитву о том, чтобы они придали сил грекам и не забыли, что сам он — сын Зевса-Аммона.

Так же, как при Иссе, Александр разделил свои боевые порядки на две неравные части. Большую, правую часть (она стояла на юге), он оставил под своим командованием. здесь находилась вся конница гетайров, к которой примыкали гипасписты и пять полков пеших воинов. Левая, более слабая (северная) часть войска, состояла из пешего полка Кратера и всех греческих всадников. Ею, как и прежде, командовал Парменион. Александр не стал растягивать свои ряды, чтобы они пришлись вровень с персидским фронтом, поэтому они занимали примерно половину его, а сам он, находясь на краю правого фланга, оказался против центра вражеского войска. Для того чтобы избежать обхода с фланга и окружения, он приказал греческим гоплитам (из союзного контингента) вместе с наемниками образовать за его всадниками вторую линию, которая при необходимости должна была сражаться перевернутым фронтом. Кроме того, царь расположил на обоих флангах ударные группы легковооруженных всадников и пеших воинов, чтобы отражать удары противника с боков.

Персы намеревались вынудить Александра напасть в центре, чтобы окружить его фланги конницей. Однако случилось непредвиденное. Македоняне не стали нападать вовсе. Войско их, правда, пришло в движение, но не продвигалось вперед: Александр развернул его направо, в южном направлении. Это было нелегко, однако войска Александра прекрасно подготовились к такого рода маневру. Для фланга Пармениона это, естественно, усиливало опасность окружения. Дарий решил, что Александр во избежание всякого риска быть окруженным с юга собирается сам атаковать отсюда персидское войско. Поэтому он вначале перестроил край левого фланга своих конников дугой, чтобы воспрепятствовать наступлению македонян с фланга. Это ничего не дало, так как Александр все еще не нападал, а по-прежнему продвигался на юг. Тогда Дарий приказал всем боевым колесницам идти в атаку и двинул вперед боевые порядки. Прежде всего он бросил свой левый фланг на южный фланг Александра, чтобы таким образом приостановить его движение вправо. При совершении этого маневра образовался разрыв фронта — центра и левого фланга, разрыв, который, по всей вероятности, быстро был бы заполнен, если бы персы имели дело с врагом, неспособным к быстрым действиям.
Изображение

До сих пор Александр воздерживался от всякого нападения и только послал свои ударные фланговые группы направо, чтобы помешать вражескому плану окружения. Теперь же, увидев прорыв, он счел момент благоприятным. Гетайры мгновенно построились в клин, гипасписты и фаланга приготовились к бою и под звуки труб, с боевым кличем двинулись в прорыв. Он превратился как бы в зияющую рану, в которую с ужасающей быстротой вгрызалось яростное оружие македонцев, проникая в самый центр — к Дарию.

Однако с другой стороны надвигалась опасность. Персидские боевые колесницы сами по себе не могли принести большого вреда, но за ними в центре и с северного фланга следовала конница, пытавшаяся прорвать строй македонцев и окружить их. Когда Александр с такой внезапностью кинул свою половину войска вперед, самый северный из его полков не смог поспеть за ним. Таким образом, он оторвался и от Александра, и от группировки Пармениона, и в образовавшийся коридор тотчас же вторглись вражеские всадники. Одновременно эскадроны Мазея окружили Пармениона с севера, в то время как с юга эскадроны Бесса пытались напасть на ударный клин Александра сзади. За ними, правда, находилось македонское фланговое охранение, которое, в свою очередь, напало сзади на воинов Бесса. Теперь македонские боевые порядки превратились в не связанные друг с другом отряды; персидские всадники между тем овладели инициативой.

Если бы Дарий находился в это время при своих оттесненных от центра эскадронах, если бы он, подобно Александру, встал во главе атаки, а не наблюдал бы с высокой колесницы за битвой, он, несомненно, выиграл бы сражение. Теперь же разорванный строй персидских всадников остался в нужный момент без руководства. Вместо того чтобы уничтожить македонское войско, прикрываемое сзади остатками отчаянно защищавшегося второго эшелона, они бросились к обозу Александра, который находился невдалеке и манил их возможной богатой добычей. Тут-то они, как и при Иссе, потеряли драгоценные минуты, столь необходимые для закрепления успеха. Парменион, увидев, что окружен, понял всю опасность своего положения. Он знал, что Александр на другом фланге готовится к решающей атаке, но боялся, что на этот раз царь не успеет прийти к нему на выручку. Поэтому он запросил у него помощи.

Его повелителю, однако, к этому времени удалось больше чем просто вгрызться в ряды врага. По всей вероятности, так же как некогда при Иссе, он приблизился к самому Великому царю. И снова, как некогда, Дария охватил страх. Первый рыцарь забыл все правила рыцарства, и, сочтя все потерянным, в то время как его воины повсюду, где не было Александра, продолжали еще одерживать победы, он совершенно не по-царски обратился в бегство. Окруженный непроницаемым облаком пыли, он вскоре скрылся из виду, и только по щелканью бичей, которыми подгоняли быстро удалявшихся коней, можно было узнать, куда движется кавалькада.

Александр решил, что после бегства Великого царя персидские атаки прекратятся сами собой. Поэтому он вначале вовсе не думал о возвращении, рассчитывая догнать Дария. В это время ему передали просьбу Пармениона о помощи. Повелитель, правда, просьбу выполнил, но никогда не мог простить своему сподвижнику послания, которое объяснял трусостью. Ведь эта просьба, по его мнению, лишила его триумфа, взятия в плен самого Дария.

Когда царь вернулся на поле боя, он увидел, что опасность частично уже ликвидирована отрядами второго эшелона. Персидские всадники центра спешно покидали разграбленный македонский лагерь, узнав, вероятно, о бегстве Дария. Столкновение было кровопролитным: Александр пытался преградить им путь, но этого ему не удалось. С отчаянной смелостью персы прорвались, одержав победу даже в своем поспешном бегстве. Тогда Александр направился к группе Пармениона, который тем временем успел уже выйти из трудного положения. И здесь вражеские всадники отступали, исчезая в облаках пыли. Таким образом, Парменион и фессалийские всадники имели право к концу боя считать себя победителями.

Парменион овладел теперь персидским лагерем, тогда как Александр возобновил преследование врага, продолжив его и на следующий день, до самых Арбел: он все еще не расставался с надеждой захватить самого Дария. Последний, по всей вероятности, уже покинул ведущую к Арбелам дорогу и повернул влево, в горы, сопровождаемый гвардией, греческими наемниками и всадниками Бесса.

По проходам в Курдских горах он бежал в Мидию. Мазей же просто отступал под прикрытием облаков пыли на запад, пересек путь, по которому наступали войска Александра, и без всяких препятствий добрался до Тигра, через который он, по всей вероятности, переправился у развалин Ниневии. Отсюда Мазей двинулся вниз по течению реки к Вавилону.

И на этот раз в македонском отчете приводятся астрономические цифры потерь персов. Число погибших с македонской стороны было сравнительно с одержанной победой не слишком высоким, однако сообщалось о сотне гетайров, которые пали преимущественно в последнем бою. Велико было число раненых.

Таковы сообщения о последней битве Александра с персидским царем. Более современное вооружение и тактика македонян в соединении с выдающимся воинским дарованием Александра всегда приводили к победе даже над противником с численно превосходящим войском. Подтвердилось правило, что теоретически разработанный и механически выполняемый план сражения уступает оперативному руководству битвой, которое спонтанно черпает силы в мгновенном вдохновении и использует все возможности, предоставляемые обстановкой.

Одно остается для нас в этой битве неясно: какую цель преследовал Александр, сдвигая свои боевые порядки вправо. Если полагать, что он хотел добиться таким способом временного разрыва вражеского фронта, то мы сталкиваемся здесь с таким поразительным умением предвидеть действия противника, подобного которому не найти во всей мировой военной истории.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. "Азиатское царство"

Новое сообщение ZHAN » 30 мар 2019, 14:41

За победой, как обычно, последовали торжественные погребения и жертвоприношения, раздача наград и отличий. Добыча, захваченная в Арбелах, была богатой. Александр, который немало был обязан твердости греческих воинов, еще раз настойчиво подчеркнул свою победу в этой панэллинской «войне отмщения». Как гегемон и стратег-автократор, он упразднил в Элладе все тирании, дотоле поддерживавшиеся Антипатром. Жителям Платей он пообещал вновь отстроить их город, который так храбро боролся когда-то против заклятого врага. Даже Кротон получил некоторую часть добычи за то, что один из граждан этого города на собственные средства прислал некогда триеру для войны против персов. Различным греческим святилищам, как, например, храму Афины в Линде, были принесены дары.

Особенный интерес вызывает сообщение о том, что Александра после битвы при Гавгамелах провозгласили «царем Азии». Это могло быть сделано только македонским войсковым собранием, что придавало ему значение государственно-правового акта.

Термин «царство Азии» входил сначала в титулатуру великих царей Ахеменидов. Первоначально персы не были знакомы с географическим понятием «Азия», поскольку оно греческого происхождения. Царская титулатура обычно включала слова «Великий царь», «царь царей», «царь земель», а также в различных вариациях «царь обширной земли» (или «царь этой земли», «царь этой обширной земли», «царь этой большой и обширной земли»). Однако в своих дипломатических сношениях с эллинами Ахемениды не только познакомились со словом «Азия», но и сами стали употреблять его. Так, в 386 г. до н. э. они потребовали от греков весь Малоазийский полуостров, по всей видимости основываясь на том, что он относится к Азии, к их «Азиатскому царству». Поэтому, вероятно, они называли себя «царями Азии», чем хотели сказать, что во всем мире, за исключением Европы, они были «Великими царями», «царями всех земель» и т. д. В глазах эллинов границы «Азии» все еще оставались нечеткими, так как, по старой географической терминологии, она охватывала и Ливию (т. е. Африку), а по еще более поздней, этот континент в ее состав не входил. Этим объясняется и то обстоятельство, что персы господствовали в части Африки, но отнюдь не на всем Африканском континенте.

Александр уже в первом своем письме к Дарию, в 333 г. до н. э., требовал признания себя «владыкой всей Азии». При этом слово «владыка» звучит здесь еще категоричнее и безусловнее, чем «царь». Кроме того, он уже тогда делал сильный акцент на словах «всей Азии». Таким образом, Александр требовал, по всей видимости, господства над всем Персидским царством, а сверх того — и над всей Азией, а может быть, и Африканским континентом. Он обосновывал свои притязания победами в сражениях, которые расценивал как божественный помысел и соизволение богов. К этому впоследствии присоединилось обещанное его «отцом Аммоном» мировое господство. И, наконец, притязания его были обоснованы еще третьим обстоятельством — провозглашением македонским войсковым собранием Александра «царем Азии».

Его (войскового собрания) прерогативой всегда было торжественное провозглашение каждого нового македонского царя. Таким же образом пятью годами раньше был провозглашен и сам Александр. Теперь же войсковое собрание, вероятно, опьяненное своей властью и только что одержанной победой, присоединило к его титулу новый — «царь Азии», дарованный ему победоносной и уже оторвавшейся от своей родины македонской армией. Что это могло означать?

Мы уже говорили выше, что старомакедонские военачальники Филиппа отрицательно относились к безграничной жажде завоеваний и неудержимому стремлению Александра к титулу Великого царя. Уже тогда мы намекали, что его стремление стать «отцом воинов» диктовалось не только велением сердца, но и намерением завоевать расположение войскового собрания, состоявшего преимущественно из крестьян и пастухов, всегда более тесно связанных с царем, чем со знатью. При необходимости эти пастухи и крестьяне могли составить противовес неблагожелательно настроенным к Александру военачальникам и знати.

После битвы при Гавгамелах войсковое собрание поддержало Александра, не считаясь с оппозиционными настроениями знати. Царю не составило особого труда внушить своим товарищам по походу желательные для него мысли. В действительности же воины бездумно отступили от своего основного правила; они отказались от включения азиатских завоеваний в состав македонской территории и признали «Азиатское государство» и «Азиатское царство» Александра не зависящими от Македонии. Кроме того, они объявили себя готовыми ко всем войнам, которые еще предстояло вести для завоевания этого «Азиатского царства». Если бы Александр захотел, он мог бы с этой минуты включить в свои завоевательные планы Индию или даже всю Африку. От него зависело, насколько он захочет расширить щедро дарованный ему воинами титул.

Итак, войсковое собрание, провозгласив Александра «царем Азии», так же слепо подчинилось желаниям Александра, как вскоре и его действиям, направленным против Филоты и убитого Александром Клита. С помощью войскового собрания Александр в последующие четыре года полностью подавил сопротивление командных лиц. Только в Индии и на обратном пути из Индии воинам стало по-настоящему ясно, что за решение они приняли в своем упоении победой. Тогда в Описе они взбунтовались. В дальнейшем мы покажем, как «царь Азии», перестав нуждаться в своих македонских отрядах, отослал на родину из Описа тех самых людей, которые в Гавгамелах были так покорны его воле. В этом смысле государственная акция, совершенная в Гавгамелах, свела на нет независимость македонской армии, верной и преданной Александру.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. В столицах государства

Новое сообщение ZHAN » 31 мар 2019, 14:51

После того как Дарий с большей частью своего войска отступил в Мидию, создалось положение, аналогичное тому, какое сложилось после победы под Иссом. Александр отказался от преследования Великого царя, а обратился к делам, которые он считал в тот момент более важными. Если после Исса это были завоевания Финикии и Египта, то теперь его привлекали центры империи — славный Вавилон и в первую очередь Сузы — главная резиденция и сокровищница Ахеменидов.

Александр тотчас же выслал туда своих полномочных лиц — разумеется, под охраной нескольких эскадронов всадников. У него еще было достаточно сил если не для завоевания города, то для управления им. Произвела ли на персов впечатление его победа или трусость Дария, сказать трудно, но во всяком случае Сузы сдались сразу. Предполагали даже, что сам Великий царь распорядился о передаче Александру города и его сокровищ.

Александру и главным силам армии пришлось покинуть Арбелы быстрее, чем предполагалось, так как началась эпидемия. Он переправился через Малый Заб и двинулся в район Киркука, богатый нефтью. Царя заинтересовали опыты, которые ему показали. Конец забавам положил эпизод, когда смотритель ванн, большой «шутник», вымазал одного из мальчиков-прислужников нефтью и поджег. С большим трудом удалось сохранить несчастному жизнь.

Войско все ближе подходило к Вавилону. Александр был готов к сопротивлению, однако вскоре выяснилось, что Мазей, народ и жрецы больше думали о торжественном приеме противника, чем о битве с ним. Войско Александра шло еще принятым на боевом марше строем, когда Мазей вместе со своими сыновьями приблизился, чтобы присягнуть повелителю. Для Александра это было большим успехом, так как он теперь сам жаждал умиротворения. Кроме того, присяга персов означала не что иное, как признание его «царем Азии» и «Великим царем».
Изображение

Когда Александр достиг священного Вавилона, у него создалось впечатление, что Восток открывает ему свои объятия. Праздничные толпы стремились навстречу войску, люди взобрались на стены и крыши города, готовые приветствовать нового царя. Цветы и венки украшали улицу, по которой войско вступило в город, у серебряных алтарей горел священный огонь и курился фимиам, звучали хоры жрецов. Халдейские жрецы вышли навстречу Александру и поднесли ему дары, а комендант крепости прославлял его так, словно он был победителем милостью Ахурамазды. Александр как триумфатор въехал в город на своей колеснице. Толпы народа устремились навстречу, а когда войско вошло в город, последовали за ним через огромные ворота Иштар по самой красивой улице к величественной царской резиденции.

Македоняне видели немало городов, но ни один из них не мог сравниться с Вавилоном. Этот восточный город, свидетель величия Вавилона времен Навуходоносора, был овеян традициями былой славы и старинной культуры. Подобно Риму, возвышался этот вечный город Востока. Мощь стен, окружавших его, необозримый лабиринт царского дворца, роскошь святилищ и храмов, могучие причалы и мост через Евфрат, знаменитые висячие сады, кирпичная громада ступенчатой башни Этеменанки [Буквально - "храм краеугольного камня небес и земли", название примыкавшей к главному святилищу Вавилона семиэтажной башни-зиккурата, которую библия называет Вавилонской башней] — все это вызывало изумление пришельцев и делало в их глазах Вавилон городом-чудом. При персах многие здания были заброшены, некоторые из храмов разрушены Ксерксом и именно поэтому производили особенно сильное впечатление: перестав быть действующими, они словно возвышались над временем.

В этой высококультурной стране и ее столице Александр вел себя совершенно так же, как в Египте. Прежде всего он отдал дань местным обычаям и древней культуре, а затем заставил жителей чтить себя как освободителя и наследника местных царей. И здесь, как в Египте, он привлек на свою сторону жречество и получил от него новые титулы. На берегах Евфрата халдеи со своими святилищами и принадлежащими им землями создали своего рода теократическое государство. Александр пообещал им восстановить разрушенные персами храмы, в первую очередь Этеменанки. По их указанию он совершил царские жертвоприношения. Благодаря этому Александр в нарушение обычая, еще до весны, когда праздновался Новый год, был провозглашен правителем Вавилона. Раньше местные правители только на этом празднике могли «прикоснуться к рукам Мардука», чтобы узаконить свою власть.

Теперь Александр стал называться, как некогда Навуходоносор, «царем Всего», «царем четырех стран света», т. е. был объявлен, как он того и желал, властителем мира. В этом он усмотрел подтверждение — правда, пока лишь местное — полученного им от Аммона предсказания о владычестве над миром. Только божеских почестей не получил Александр в Вавилоне, ибо в те времена в Передней Азии традиция хотя и приписывала царям божескую мощь, но никогда не отождествляла их с богами. Однако и этого хватало для поддержания абсолютного авторитета Александра. Со стороны азиатов он не нуждался в божеских почестях.

Организацию административной власти Александр тоже проводил по египетскому образцу. Управление было полностью децентрализовано. Царь предоставил лицу восточного происхождения право осуществлять гражданское управление, дав ему титул сатрапа. Однако таким правителем не стал никто из вавилонян; сатрапом Вавилона Александр сделал перса Мазея. Он стал теперь назначать на высшие должности перешедших на его сторону персов и использовать их так же, как это делал Дарий. Из этого видно, что македонянин действительно почувствовал себя Великим царем и стал с доверием относиться к тем персам, которые были к нему расположены, приравнивая их к македонянам и видя в них опору и поддержку своей власти на Востоке. Вместо прежнего лозунга македонян — освобождения от персидского гнета — теперь была выдвинута идея о совместном господстве македонян и персов на Востоке.

Александр пошел еще дальше — назначил сатрапом Сирии Бесса (по всей видимости, перса); сатрапом Армении, которую еще предстояло завоевать, был назначен тоже перс Мифрен, некогда сдавший царю крепость в Сардах. Мазей же был помимо этого удостоен совершенно особой чести: он сохранил право, которого были теперь лишены все остальные сатрапы, а именно чеканить собственную монету.

Так же как и в Египте, сбор налогов и управление войском были отделены от управления гражданскими делами. К Бессу, Мифрену и Мазею был приставлен македонянин, который распоряжался войсками, стоявшими в провинции. Царский дворец в Вавилоне вообще не был подвластен сатрапу; им управлял комендант города. Он имел в своем распоряжении не только обычных наемников, но и 700 македонских фалангистов-ветеранов. Это было нечто дотоле неслыханное, знак того, какое большое значение царь придавал управлению этим городом. Для сбора налогов тоже был назначен македонянин, в отличие от Египта. Царь в значительной мере препоручил управление Египтом грекам, Вавилония же и Запад были предоставлены прежде всего македонянам.

Более месяца Александр отдыхал и наслаждался властью в Вавилоне. Его войска, как обычно, пользовались гостеприимством и соблазнами «распутного города». Позднее воины рассказывали много забавного о проделках вавилонского полусвета [Клитарх собрал рассказы воинов и у него заимствовали позднейшие писатели].

Было, по-видимому, начало декабря, когда войско снялось и после двадцатидневного марша и длительного привала в Ситтакене достигло второго крупного центра Вавилонии — Суз. Тамошний сатрап выслал навстречу царю своего сына и был милостиво оставлен на своем посту. К нему также был приставлен македонский стратег. Комендантом крепости был назначен один из приближенных Александра, под командой которого осталась тысяча македонских ветеранов. Столь большие предосторожности объясняются тем, что в Сузах находилась значительная часть государственной казны. Огромные количества драгоценного металла освобождали теперь Александра от всяких финансовых забот. Вполне естественно, что он мог доверять такие богатства только своим соотечественникам.

В Сузах Александр провел символическую церемонию — воссел на трон Ахеменидов. Тем самым он закрепил свое право, притязание на которое выразил, бросив некогда копье на азиатский берег Геллеспонта. Здесь были также захвачены бесчисленные сокровища дворца, среди которых находилось и немало предметов из добычи, завоеванной персами во время греко-персидских войн. Статуи Гармодия и Аристогитона, похищенные некогда из Афин, Александр немедленно отослал обратно. В Сузах Александр оставил семью Дария и его свиту, которые попали в его руки в Дамаске. Он послал Менеса в Левант, поручив ему сменить управляющего финансами в этой области. Меней получил большие суммы денег, с помощью которых должен был оказывать поддержку Антипатру в его войне со Спартой.

Александр имел возможность оставлять повсюду большие войска. Это было связано с тем, что пришли наконец подкрепления под командованием Аминты. По всей вероятности, первые колонны присоединились к войскам Александра уже в момент выступления из Вавилона, а остальные подошли во время похода и вступили в Сузы. В общей сложности эти подкрепления составляли примерно 15000 человек: сюда входили македоняне (около половины), фракийцы и греческие наемники. Благодаря включению в армию этих подкреплений, Александр смог ввести в македонских подразделениях некоторые организационные нововведения. В частности, в фаланге были не только пополнены имевшиеся полки, но и создан еще новый, седьмой полк.

Проведя переформирование, можно было продолжать поход. Александр начал его особенно уверенно. Он всегда считал себя исключительно талантливым, чувствовал превосходство своей армии и ее отдельных подразделений, не сомневался в ее инженерном искусстве и технике. Но с юных лет он привык видеть свою кассу почти всегда пустой, а теперь представлял самую могущественную в финансовом отношении державу мира. Кроме того, большая часть принадлежавшего ему золота и серебра была в любую минуту в его полном распоряжении.

Вступая в Перейду, Александр с большим облегчением узнал о победе, одержанной Антипатром в конце лета 331 г. до н. э. под Мегалополем над энергичным царем Спарты Агисом III. С этой победой рушились планы врагов воспользоваться победоносным маршем Александра на Восток, чтобы нанести удар на Западе.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Конец "войны отмщения"

Новое сообщение ZHAN » 01 апр 2019, 13:46

Персида — самая высокогорная область Ирана. Подобно крепости, она ограждена со всех сторон горами, которые кое-где переходят в мощные цепи высотой более 5000 метров. Даже широкие равнины в промежутках между отдельными вершинами лежат на высотах свыше 1500 метров. Ни одна из долин не достигает уровня моря. В Персиде совсем нет плавных спусков и все дороги идут только по горным перевалам.
Изображение

Здесь обитало племя, которое более чем за двести лет до похода Александра добилось гегемонии в Иране, на Переднем Востоке и притязало на власть во всем мире. В те времена персы пытались, захватив Афины, добиться победы над Западом; теперь, чтобы закончить «войну отмщения», Александру следовало занять Персеполь.

Но и помимо этих панэллинских целей военная ситуация требовала наступления на укрепленную самой природой самую сильную и населенную твердыню Ирана. Столицы Персиды манили такими же богатыми, как в Сузах, сокровищницами; привлекала и моральная сторона завоевания: покорение исконной земли персов должно было подорвать сопротивление всего Ирана. О Дарии, правда, было известно, что он находится в Мидии, в Экбатанах. Тем не менее, а может быть, именно поэтому следовало рассчитывать на отчаянное сопротивление. И действительно, Персия еще раз продемонстрировала величайшие образцы своего мужества.

По пути в Перейду предстояло прежде всего покорить горное племя уксиев. Из-за инертности персидских властей эти горцы, жившие в самом центре Персидского государства, не только остались полностью независимыми, но иногда осмеливались требовать дань (и даже получали ее) с самого Великого царя, когда ему случалось двигаться по дороге из Суз в Персеполь. Теперь эти глупцы полагали, что они смогут так же обойтись и с Александром.

Царь еще раз продемонстрировал свое искусство в ведении горной войны со всеми ее хитростями и неожиданностями. Он так жестоко расправлялся с дерзкими горцами, что матери Дария, с мнением которой Александр всегда считался, пришлось просить царя сжалиться над ними.

Наконец Александр оказался на границе Персиды. Пармениона, обоз и греков он послал по зимней дороге, которая вела к столице, образуя дугу в южном направлении. Сам же царь отправился со своими македонянами по более короткой, летней дороге, пролегавшей через горы. Он знал, что в январе на склонах будет меньше снега, чем в долинах и на перевалах.

В Персиде войсками командовал выросший в Македонии Ариобарзан. Он знал силы противника, но рассчитывал на свою военную смекалку. Ариобарзан построил укрепления на главном перевале и занял высоты по обе стороны долины. Таким образом, он приготовил македонянам настоящую ловушку. Когда Александр пытался форсировать эту долину, на его войско обрушились сверху горы камней и обломки скал. От этого не защищали щиты, здесь невозможно было организовать никакого сопротивления. Македоняне несли большие потери. Им не оставалось ничего иного, как отступить, более того, позорно бежать, бросив убитых. На карту были поставлены ореол непобедимости Александра, его слава, которая уже сама по себе обычно внушала величайший страх врагам. Однако персы упустили возможность закрепить победу. Они думали лишь об обороне и пренебрегли возможностью напасть на Александра с тыла, удержать его в той ловушке, в которую он попал, и там уничтожить.

Вырвавшись из западни, Александр тотчас предпринял попытку исправить свою ошибку. Взяв в проводники пастухов, царь отважился по безвестной горной тропинке двинуться в обход врага. Вместе с большей частью войска, не обращая внимания на мороз, утопая в снегу, Александр пробирался ночами. Это был отчаянный шаг, даже если Александр верил, что проводники не предадут его. Пусть это был самый рискованный из всех его походов, но и он увенчался успехом. Войско Александра совершенно внезапно оказалось в тылу врага, и напуганные персы сдались без сопротивления. Александр не был склонен к милости.

В беспредельном гневе царь велел перебить всех, кто попадется ему в руки. Ариобарзан и несколько его приверженцев бежали в горы. Царь считал, что слухи о его жестокости предпочтительнее разговоров о его доброте.

Этот эпизод, так же как и поведение царя в Персеполе, доказывает, насколько важно было для Александра с самого начала устрашить иранцев. Персеполь царь захватил после нескольких быстрых переходов, в его руках оказались все царские дворцы. Местный персидский правитель завоевал благосклонность царя тем, что передал Александру все имущество. Тем же, кто пытался разграбить дворцы до прихода Александра, пришлось теперь за это расплачиваться. Царь отдал город на разграбление своим воинам. Казалось, что великолепные дворцы, возвышающиеся на террасах, и царские гробницы, вырубленные высоко в горах, с печалью взирают на это поругание, подобно тому как некогда Акрополь смотрел на разрушенные Афины.

То, что Александр дал волю своему гневу, объясняется не только его стремлением отомстить и проучить персов. Персеполь в отличие от Вавилона и Суз не нужен был Александру в его будущем государстве. Во времена персидского господства этот город вел паразитическое существование: жил не для империи, а для самого себя. Не задумал ли, кроме того, Александр показать всему миру на примере Персеполя, что население может рассчитывать на его милость только после того, как будет покончено со всякого рода привилегиями?

Среди драконовских мер, предпринятых Александром, надо назвать также и вызвавший много споров поджог дворца в Персеполе. По официальной версии, приведенной Птолемеем, существовал хорошо обдуманный план завершить «войну отмщения» каким-либо символическим актом. Клитарх и многие другие авторы рассказывают об этом иначе: пожар якобы произошел во время одной из пьяных пирушек, на которую сподвижники Александра привели своих гетер. Одна из них, прекрасная и остроумная Таис, не утратила своего красноречия даже в присутствии Александра. Именно она якобы внушила опьяневшим участникам пира — возможно, просто в шутку — мысль отомстить персам поджогом дворца в их столице. Александр, сразу же усмотрев возможность превратить это в символ отмщения, принял предложение Таис и тотчас привел его в исполнение. Участники пира повскакали с мест и в вакхическом порыве бросились к дворцу. Сам царь поджег факелом пурпурные занавеси и ковры. Вскоре запылали кедровые перекрытия здания. Когда пламя, быстро распространяясь, стало охватывать один дворец за другим, Александр распорядился погасить пожар, но сделать это было уже невозможно. Современные археологи обнаружили следы этого пожара. Вся дворцовая утварь была, однако, заранее убрана, и можно подозревать, что поджог был предварительно запланирован и лишь облечен в форму импровизированного буйства.

Запланирован ли этот пожар заранее или возник спонтанно, во всяком случае он был грандиозен, почти символичен и завершил собой целую эпоху. Этим актом Александр мстил не только за греков, но и за египтян, вавилонян, за все подвластные персам народы и даже за самих иранцев. Этот эпизод как бы подвел итоговую черту под всем прошлым. Скоро, считал Александр, должно было наступить время, когда уже не будет ни побежденных, ни ненависти, ни мести. Теперь в последний раз эти чувства проявились во всей их торжествующей и безоглядной ярости. Была отдана дань и воспоминаниям о персидских войнах, и реваншистским устремлениям греков, и панэллинским настроениям. Александр увлекался этими идеями лишь до тех пор, пока это отвечало его планам. Теперь из этих идей было извлечено все, на что он мог рассчитывать: больше они ему были не нужны и стали ему помехой. Мы видим, что Александр отказался от старых идей так же легко, как отказываются от платья, когда оно становится слишком узким. Еще вчера мысль о мести заставляла лихорадочно биться его пульс; завтра она уже не будет для него ничего означать, словно ее никогда и не было.

Но, стремясь к умиротворению, царь хотел освободиться не только от идеи мести. Он отказывался и от панэллинской войны, а в конечном счете даже от панэллинской гегемонии и привилегий.

В Персиде Александр пробыл с января по май. Он снова поручил гражданское управление одному из местных чиновников, а командование войском и управление Персеполем — македонянам. Здесь Александр оставил значительный контингент македонского войска.

В апреле царь провел успешные операции против горных племен, невзирая на холод, снег и бурные горные потоки.

Сатрап соседней Кармании уведомил его о своей покорности и был утвержден в прежней должности. Здесь Александру также досталась богатая добыча в виде слитков благородных металлов, которая даже превысила взятую в Сузах. Больше всего взяли в Персеполе, но и в Пасаргадах добыча оказалась весьма значительной. С этой второй царской резиденцией Александр поступил более милостиво. Ведь этот город основан великим Киром, и здесь находилась его могила. Александр, по всей видимости, еще в юности читая «Киропедию», проникся глубокой симпатией к столь родственному ему великому правителю. Он посетил эту замечательную своей скромностью и простотой усыпальницу и распорядился об уходе за ней [Гробницу Кира посетил также Аристобул].

Покидая персидские резиденции, Александр рассчитывал, что Дарий, готовый к битве, встретит его в Мидии. По пути туда он захватил Паретакену и назначил сына сатрапа из Суз помощником наместника этого города. На расстоянии нескольких дневных переходов от мидийской столицы Экбатаны Александр узнал, что Великий царь со всем своим войском отступает к востоку. Таким образом, и этот последний центр Персидской державы достался ему без боя.

Александр формально завершил греческую войну. Он распустил контингенты Коринфского союза, отправил домой даже фессалийских всадников и отказался от своего титула стратега-автократора. Цель панэллинского похода была достигнута — месть осуществлена. Персидское царство уничтожено, сам Александр стал царем Азии. Помимо жалованья царь вручил воинам денежные награды. Александр позаботился также об обеспечении тех, кто возвращался домой. Теперь воины из числа отпущенных, но желавшие по-прежнему участвовать в походе Александра, включались в подразделения наемников. Такие добровольцы — а их было немало, — как и остальные наемники, непосредственно подчинялись Александру и не были зависимы ни от правительства своей родины, ни от Коринфского союза. У Александра осталось также много фессалийцев.

Как уже упоминалось, зимой поступили первые сообщения о победе Антипатра над Спартой. Александр чувствовал себя в Элладе достаточно уверенно и греческие контингенты не были ему нужны даже в качестве заложников.

Какие только надежды не возлагались в греческих кругах на Персидскую войну. И вот теперь все закончилось. Греки обрели величие в постоянной борьбе с огромным Персидским царством.

Не ощутили ли они вдруг некоторую пустоту, не стала ли их жизнь обыденной? Не стал ли бесполезным Коринфский союз? :unknown:

Одно было несомненно: начиналась новая эра, характеризующаяся более глубокими изменениями, чем те, которые грекам приходилось переживать когда-либо ранее.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. В Экбатанах

Новое сообщение ZHAN » 02 апр 2019, 13:29

Ни в Месопотамии, ни в Западном Иране Александр не основал ни единого значительного города. Он встретил здесь уже сформированные центры, которые ему были нужны как опорные пункты новой торговли и нового образа жизни. Персеполю при этом пришлось плохо, но к Сузам и Вавилону Александр отнесся дружески. Царь считал, что центром Среднего Востока станут Экбатаны. Здесь, а не в Вавилоне должны были находиться резиденции Пармениона и Гарпала. Вероятно, царь уже в это время имел в виду завоевание всего Персидского царства. Ведь только при этом условии он мог сделать центром своего тыла Экбатаны, расположенные так далеко на Востоке.

Как мы уже говорили, Гарпал бежал из Киликии. Александр, однако, сумел уговорить друга своей юности вернуться и снова доверил ему войсковую казну. Гарпалу предстояло принять в Экбатанах руководство основанным здесь четвертым финансовым управлением. В него вошли только что завоеванные провинции — Месопотамия, Сузиана и Иран. Управление должно было заботиться, так же как и подобные учреждения в Леванте, Малой Азии и, вероятно, в Египте, о снабжении войска и вообще о всех видах связи в государстве. Таким образом, эти управления должны были заниматься не только финансами, но и средствами связи.

Для операций Александра на Востоке Экбатаны стали превосходным опорным пунктом в тылу. Все распоряжения царя доходили в первую очередь до Гарпала, что было связано с большой ответственностью, но вместе с тем давало последнему и большую власть. Однако широко распространенное мнение о том, что Гарпал осуществлял надзор за всеми финансовыми управлениями и был даже своего рода министром финансов, совершенно бездоказательно. Вероятно, значение Гарпала было выше, чем его коллег, только благодаря тому, что именно в его области находились все персидские хранилища драгоценных металлов. На него был возложен надзор за этими сокровищницами и, более того, право их использования. Поэтому полномочия Гарпала превосходили полномочия западных финансовых управителей.

У Александра были широкие планы относительно персидских сокровищ. Он не собирался оставлять их в хранилищах, а хотел отчеканить из них монету и пустить ее в обращение, чтобы оживить таким образом всю экономику. Для выполнения этой важной задачи Гарпал весьма подходил. Он и должен был осуществить ее в Экбатанах.

Относительно количества захваченных Александром драгоценных металлов мы располагаем многочисленными, но противоречивыми сведениями. Для Суз эти данные колеблются между 40000 и 50000 талантов, Персеполь, по сведениям Клитарха, дал даже 120 000, Пасаргады — 6000. У Гарпала в Экбатанах скопилось 180000. Доставка золота из Персиды в Мидию потребовала большого количества транспорта. По всей вероятности, часть добычи из Суз была также переправлена в Экбатаны. Однако большая часть того, что находилось в Сузах, бесспорно, оставалась там до самой смерти царя, так же, по-видимому, как и в Персеполе.

Александр, получая, таким образом, все новые и новые средства, быстро их расходовал. Делать подарки он любил еще в юности. Но для народного хозяйства того времени колоссальный рост денег в обращении означал переход к новой, отнюдь не счастливой во всех отношениях эпохе.

Парменион также должен был оставаться в Экбатанах. Еще с 334 г. до н. э. царь стремился отстранить его от руководства. С момента, когда было отвергнуто второе предложение Дария, между ним и Александром помимо напряженности в личных отношениях наметились также разногласия в военных и политических вопросах. Особенно ухудшились их отношения, когда царь стал притязать на то, чтобы считаться сыном Аммона и на предреченное ему этим богом мировое господство. Со времени Гавгамел пошатнулось и положение Пармениона в главном штабе. Влияние полководца упало еще и потому, что один из его сыновей, Гектор, ближе всех стоящий к Александру, во время пребывания в Египте погиб, утонув в Ниле. Теперь никого уже не интересовало, одобряет ли Парменион назначение иранских наместников и признает ли поджог дворца в Персеполе правильным. Не следует, однако, думать, что отношения между царем и его сподвижником стали откровенно враждебными.

Еще в Сузах царь подарил Пармениону дворец Багоя. Александр по-прежнему доверял ему, когда речь шла об организационных делах, и поэтому назначил его на должность, которая казалась царю полезной во всех отношениях. Оставив Пармениона в Экбатанах, он избавлялся от его критики и предостережений. Вместе с тем Александр получил возможность передать командование левым флангом энергичному Кратеру, и, наконец, он теперь мог быть уверенным, что Средний Восток находится под надежным надзором. Насколько назначение Пармениона окажется впоследствии опасным для Александра, царь тогда еще не подозревал.

Непосредственной задачей Пармениона являлась отправка золота из Персеполя. Ему также было приказано провести военную экспедицию в Северную Мидию и область кардухов вплоть до самой Гиркании. 6000 македонян, которых оставили ему для перевозок, отставший из-за болезни Клит должен был впоследствии привести к Александру. Большинство же греческих наемников, как пеших, так и конных, вместе с фракийцами остались на постоянных квартирах в Мидии как тыловая армия под командованием Пармениона. Несомненно, что комендант крепости Экбатан тоже был непосредственно подчинен Пармениону.

Вот и все, что можно сказать о новом положении Пармениона. Мы видим, что возникшая напряженность еще не носила характера взаимной вражды; вражда возникла, только когда после смерти Дария Александр перенял нравы восточных властителей и начал последовательно уравнивать побежденных и победителей со всеми вытекающими отсюда последствиями. Только тогда македонские ветераны стали причинять ему серьезные неприятности.

Экбатаны, впрочем, не могли надолго удержать свое главенствующее положение. После того как Парменион был убит, должность его осталась никем не занятой. Вероятно, одна часть подчиненных ему войск была оставлена в Мидии, другую Александр еще при жизни Пармениона перевел на Восток, а третью — в Сузы. Важно отметить, что Гарпал в последующие годы тоже покинул Экбатаны и перебрался в Вавилон. Когда царь в 325 г. до н. э. вернулся из Индии, Вавилон занял ведущее место и в его планах. За это время произошли значительные перемены в географических представлениях Александра. Он и раньше любил Средиземное море, единственное, которое тогда знал. Теперь же им овладела страсть к внешнему морю — океану — и ко всем впадающим в него рекам. Если в 330 г. до н. э. его восточные устремления были ограничены сухопутными путями через Экбатаны в Бактрию и Индию, то в 324 г. он уже помышлял о речных и морских путях. Теперь он полагал, что новым центром на Среднем Востоке должен стать Вавилон.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Конец Дария

Новое сообщение ZHAN » 03 апр 2019, 12:22

После битвы при Гавгамелах Дарий отступил в горные области Мидии в сопровождении значительного войска: гвардии — вероятно, под командованием визиря Набарзана, греческих наемников, которыми командовали Патрон и Главк, и, что особенно важно, воинов из восточных сатрапий под командованием наместников Бесса, Сатибарзана и Барзаента. Войско провело зиму в Экбатанах, больше питаясь надеждами, нежели занимаясь военными приготовлениями. Считали, что Македонянин удовольствуется завоеванием главных центров и захватом их сокровищ или что победа спартанцев над Антипатром заставит царя повернуть назад. Надеялись также, что до весны успеют подойти вызванные на помощь скифские отряды. В этих диких и свирепых всадниках видели еще могущественное орудие и защиту от Александра. Ничто так ярко не характеризует малодушие и слабость персов, как это обращение к заклятому врагу Ирана.

С наступлением весны все надежды рухнули. Спарта потерпела поражение, сыны пустыни не захотели прийти на помощь, а главное — Александр выступил из Персиды и приближался с устрашающей быстротой. Дарий, который еще раньше отправил свой обоз вперед к Каспийским воротам, теперь сам двинулся вслед за ним на восток — вероятно, с намерением уйти в далекую Бактрию. Оставалась еще надежда, что враг удовольствуется завоеванием Экбатан и не пойдет дальше на восток.

Когда же Дарию стало известно, что после краткого отдыха Александр покинул Экбатаны и приближается к нему, имея намерение захватить Великого царя, он понял: наступила трагическая развязка его несчастной судьбы.

Теперь необходимо сказать несколько слов о взаимоотношениях Ахеменидов с восточными иранцами. Ахемениды никогда не были деспотами по отношению к ним. Их власть скорее можно назвать гегемонией, которую они в рамках всего Иранского плоскогорья разделяли с персами. Здесь следует иметь в виду и связь иранской знати с их верховным господином, т. е. царем. Она ни в коем случае не предполагала безоговорочной верности подчиненных. Если Великий царь ждал верности от своих вассалов, то и они с не меньшим основанием могли надеяться, что он будет победоносным и умным военачальником и, главное, защитит их владения. Но Дарий на поверку оказался несостоятельным. Не говоря уже обо всем прочем, он не сумел защитить их земли и грубейшим образом нарушил все правила рыцарского кодекса. Достаточно вспомнить, что своим троном он был обязан коварству Багоя. Несомненно, на него не распространялась милость Ахурамазды.

Когда иранцы узнали о приближении Александра, то их беспокойство перешло в настоящую панику. Связи между царем и знатью стали распадаться. По мере отступления иранцев все дальше на восток, всплывало наружу то, что до сих пор зрело в глубине: недоверие, подозрительность, предательство. Все это привело к беспомощности и смятению. Придворные бежали от Дария и ждали Александра, чтобы сдаться ему. Всем было известно о великодушии Македонянина и его умении прощать.

Набарзан примкнул к восточным сатрапам, вознамерившимся создать государство Восточного Ирана без персов и без Дария. Вновь вспыхнули старые противоречия: неприязнь к чуждому Западу и Ахеменидам. Только Артабаз и греческие наемники еще сохраняли верность Великому царю. Когда Набарзан откровенно предложил царю передать бразды правления Бессу, Дарий, ставший в своей беспомощности еще более упрямым, решил применить к недовольному силу. Этим он положил начало открытой вражде.

Артабаз тщетно уговаривал своего господина искать защиты у верных греков. Но в своем ослеплении Дарий отклонил и это предложение. Он хотел силой заставить иранцев подчиниться, принудить их к послушанию. Неизвестно, надеялся ли он еще раз сразиться со своим македонским противником и уничтожить стремительно приближавшегося во главе своих войск Александра или, возможно, лелеял тайную мысль сдаться Македонянину. Во всяком случае мятежники уже не выпускали его из виду и, когда Дарий стал медлить с бегством, захватили его в плен. Цель этого поступка была не ясна и им самим. Не исключено, что они хотели добиться расположения Александра, выдав ему плененного Дария, и тем самым предотвратить дальнейшее продвижение македонского царя к Восточному Ирану. А может быть, они решили продолжать войну на Востоке и хотели просто помешать Александру использовать в качестве послушного орудия своего бывшего противника.

Александр приближался с такой скоростью, с какой охотник преследует убегающую от него дичь. Он был полон решимости не дать Дарию ускользнуть. Пехота отстала, лошадей загнали, за одиннадцать дней прошли более 300 километров и уже дошли до Par (близ современного Тегерана). Здесь пришлось остановиться, чтобы дождаться отставших. Наступил июль. Днем царила страшная жара, и двигаться можно было только ночью. Уже прошли Каспийские ворота, когда перебежчики сообщили о пленении Великого царя. Теперь уже ничто не могло удержать Александра. Началась дикая спешка. Справа простиралась пустыня, слева — голые утесы. Жажда мучила людей. Но царь безостановочно шел вперед, и все меньше оставалось людей, которые могли следовать за ним. Еще одна ночь после краткого дневного отдыха, еще одна… Наконец цель достигнута. Врага уже не было. Мятежники смертельно ранили последнего Ахеменида, который мог теперь только повредить их делу.

Так окончил свои дни Дарий III — подлинный рыцарь и предусмотрительный царь. Эти качества он сохранял, пока не пришел к выводу, что его противник — настоящий демон. Какой ужас внушал людям этот титан, видно из того, что Кассандр до последних лет своей жизни вспоминал тот страх, который нагнал на него в молодости Александр. Испуганный Дарий так изменился, что не смог даже умереть, как подобает мужчине, хотя такая смерть была единственным, что ему оставалось. В отчаянии он потерял не только свое право на трон, но и право на власть всей династии.

Трудно даже представить, какой неслыханной удачей оказалось для Александра поведение Дария. В силу своей трусости и неудач Дарий сам разорвал связи с подданными. Иран, попавший в руки Македонянина, не был теперь связан какими-либо обязательствами с царским домом. Александру легко было стать преемником Дария. Его новая роль не вызывала недовольства даже у оставшихся в живых Ахеменидов, ибо они не могли не признать, что их притязаниям на трон пришел конец.

А само убийство? Хотя Александр и мстил за него впоследствии, оно было ему только выгодно. Оно дало право победителю наказать убийц, выступить защитником Дария и тем самым узаконить свое право на престол. Никогда еще победитель не наследовал побежденному при более благоприятных обстоятельствах.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Царский плащ

Новое сообщение ZHAN » 04 апр 2019, 13:40

История великой Персидской державы была завершена ужасной сценой. Когда в памятное июльское утро 330 г. до н э. Александр подоспел — уже не для того, чтобы схватить Дария как противника, а чтобы спасти его от насилия со стороны его же приближенных, — он застал царский лагерь полным смятения: брошенные упряжки с поклажей, которую теперь распродавали, растерянная свита царя, позабывшая свой долг, и стенающие женщины. Когда среди этих обломков, выброшенных волной всемирной истории, Александр стал разыскивать Великого царя и его палачей, убийцы уже исчезли. И подобно тому как бросают волкам что-нибудь из одежды, чтобы выиграть время, так и они оставили преследователю свою жертву. Смертельно раненного владыку обнаружили наконец в повозке, но он умер раньше, чем к нему подвели Александра.

Нечасто случается, чтобы мировая история так ощутимо в короткий, но трагически значительный час резко изменила свое течение, как это произошло, когда Александр предстал перед обезображенным трупом своего противника. Горькая трагедия распада, низведенного до самого предела, вызывала теперь сочувствие победителя. Источники рассказывают о глубоком потрясении, которое охватило царя при этом зрелище.

Это чувство передалось не только участникам трагедии и современникам: даже тех, кто анализировал это событие позже, охватывала дрожь. Естественно, что это чувство выразилось в стремлении приукрасить сцену романтическими чертами. Начало подобной традиции было положено уже во времена Александра, а поздние авторы так неумеренно следовали ей, что нам подчас трудно отделить подлинные события от их буйной фантазии.

Поэтому можно вычеркнуть все, что сообщают о золотых цепях, о нищенской дорожной повозке, о том, как блуждала без поводыря эта упряжка и как нашел ее у безлюдного ручья воин, пожелавший напиться воды, о последних словах и рукопожатии умирающего. Истинность таких рассчитанных на чувства читателя картин остается весьма сомнительной.

И только один факт выделяется в этих зарослях досужей словоохотливости. Мы находим его у Плутарха, который всегда избирает наиболее достоверную начальную традицию.

Так вот, по Плутарху, Александр снял свой плащ и, раскинув его над мертвым, укрыл его. Такое не могли сочинить риторы; здесь виден характер Александра со столь свойственным ему мастерством символических действий. Вспомним копье, которое он метнул при высадке на азиатский берег, или факел, которым он поджег дворец в Персеполе, — и станет ясно, что за вызовом на бой и свершением суда должно было последовать новое действо — примирение, упразднение вражды. Оно-то и выразилось в этом покрытии плащом. Притом все это никоим образом не было надумано. Царь действовал по естественному побуждению, следуя вдохновению минуты, или, лучше сказать, вдохновение руководило им. Так Александр придал этой и без того великолепной сцене священный дух примирения.

Этот милосердный поступок имел громадное значение. Завершился некий всемирно-исторический раздел, и теперь наступил великий час: Александр поверил в возможность начать новую, мирную главу истории. Решительным образом остановить «перпетуум-мобиле» истории — вечную ненависть и вражду — такова была его воля. Царь был далек от гордыни многих триумфаторов: его не опьяняла идея беспредельного мщения, упоения бесправием побежденных. Впредь вообще не должно быть никаких победителей. В той мировой державе, которая виделась Александру, им не было места.

Именно здесь и раскрывается вся грандиозность задуманного царем предприятия. Покрытие плащом символизировало не более и не менее как попытку ликвидировать вечное противостояние Востока и Запада. До сих пор это были два мира, нередко удачно восполняющие друг друга в своих противоположностях, но чаще враждебные и, во всяком случае, чуждые друг другу. Мы, далекие потомки, знаем теперь, как трудно было преодолеть это противостояние, как впоследствии не справились с этой задачей ни Антоний, ни Траян; даже сам Цезарь не смог перебросить мост через эту пропасть; мы знаем, что за Ассирией, Вавилоном и Персией последовало и должно было последовать противостояние Парфии, Сасанидов и ислама.

Так что кто упрекнет Александра в том, что он дерзнул объединить несоединимое, не обладая еще тем опытом, который пришел позднее? :unknown:

Мы не станем сейчас ставить вопросы, было ли это предприятие бессмысленным в его время; насколько завоевания, необходимые для этого, пусть и совершаемые с лучшими намерениями, неизбежно вызывали сопротивление; сколько тяжких жертв этот план требовал со стороны уже сложившихся обществ. Все эти вопросы встанут перед нами впоследствии — в том же порядке, как они появлялись по воле или же против воли царя.

Но когда он преклонил колена перед телом своего противника и так бережно укрыл покойного плащом, не было еще никаких вопросов и никаких проблем, был создан только образ любви и добра в его всеохватывающей широте. А когда он поднялся, то был уже Великим царем, Ахеменидом, персом, который впредь щедро награждал за преданность Персии и мстил за ее поношение. Он ведь никогда не был вполне македонянином, так что вряд ли мог стать совершенным персом, да этого и не требовалось. Александр был в первую очередь Александром, собственная титаническая сила которого влекла его к тому, чтобы упразднить старые миры и создать новый. Для иранцев, пожалуй, он мог бы стать национальным царем по крайней мере настолько, насколько был к этому способен по своей сверхнациональной сущности, иначе говоря, в рамках мировой державы и ее интересов. Так повелевал ему не только холодный разум, но и сердце, движимое велением минуты. В этот час Александр, может быть, и на самом деле испытал почти самозабвенную любовь, и этот часто столь мрачный мировой демон предстает здесь перед нами как истинный образ света, как герой милосердия.

Александр отправил тело своего предшественника в Персию для торжественного погребения, со всеми царскими почестями в скале персепольской царской усыпальницы. Этот акт милосердия был образцом рыцарства. Не отказав в последних почестях своему врагу, Александр поступил так, как некогда Ахилл с Гектором и Одиссей с Аяксом, т. е. как настоящий эллин.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. В Гиркании

Новое сообщение ZHAN » 05 апр 2019, 18:37

Безостановочное преследование было закончено, и, как полагала армия, война тоже. Судьба Великого царя свершилась, победа казалась полной, и побежденный уже не стоял на пути. Чары рассеялись, люди снова могли чувствовать, надеяться; проснулись их постоянно подавляемые желания. Старые воины рассчитывали, что поход окончен: они верили в то, что казалось им очевидным.

Невинная вера простодушных сердец! Тем более серьезно приходилось с ней считаться Александру. Привязанность к родине вступила в столь тяжкое противоречие с его вселенским чувством, что возникало опасение, совместимы ли они вообще. Он уже чувствовал, что раскрывается бездна, которая разорвет надвое то, что кажется очевидным. Или, может быть, он угадывал другое — то, что дело идет, в сущности, о двух свободах: о естественном праве каждого или о притязаниях одного и единственного на божественную власть? Ощущал ли он скрытое неудовольствие, боялся ли молчаливого осуждения? Как бы то ни было, он решил снова увлечь войско, отнять у него надежду и волю: внушить ему свою безумную мечту.

Без промедления созвал он воинов на войсковое собрание. Мы не знаем, развивал ли он перед ними мысль о праве наследования, упоминал ли о долге преемника персидского царя отомстить за своего предшественника предавшему его слуге.

Во всяком случае он, несомненно, рассуждал как полководец: давал оценку военного положения, говорил о сопротивлении, которое под предводительством Бесса снова набирает силу, грозит на Востоке. Источники сохранили подлинные слова Александра:
«До сих пор вы были для людей Востока страшным призраком. Если вам здесь ничего не надо и вы хотите только, произведя смятение, уйти домой, они овладеют вами, как женщинами».
Этой мыслью — завоевания обязывают к созиданию — царь выдал свою глубокую тайну. И еще приводятся такие слова:
«Если бы хватило друзей и добровольцев, македоняне подчинили бы мир».
Это пожелание было высказано и отражено в отчете о войсковом собрании, который Александр направил в Македонию, чтобы обосновать продолжение войны. Уже тогда слова «весь мир», «вся ойкумена» стали обозначать конечную цель политики будущего.

Против аргументов, высказанных за продолжение войны, никаких возражений быть не могло. К тому же Александр околдовывал людей силой своей внутренней страсти. И войско снова попало в сети Александра-волшебника; более того, оно ликовало, радуясь своей самоотверженности. А он, одолев своеволие македонян, уже обдумывал следующую цель — сломить не только последнее сопротивление врага, но и своеволие персов, завоевав их сердца.

Александру предстояло решить еще одну военную задачу. На Востоке упрямые жители Арианы собирались для новых вооруженных походов. Снова понадобилось возродить идею мести. Но если прежде месть мотивировалась необходимостью покарать персов за былые преступления в Элладе, то теперь месть преследовала цель наказать Бесса за его преступление перед Великим царем.

Однако до этого было еще далеко. Чтобы настичь врага, требовалось преодолеть опасные теснины. Проход шириной в 75 километров с юга был ограничен центрально-иранской соляной пустыней, морем вечного песка и смерти, а с севера — водами Каспийского моря. Он как бы представлял собой «осиную талию» Персидской державы. Вдоль Каспийского побережья протянулась полоса цветущей равнины, затем горный хребет Эльбурса, а у южного его подножия — от Paг через Гекатомпил на восток — большая военная дорога, справа от которой простиралась пустыня.

Проход был свободен, но фланг войска был бы открыт враждебным племенам горцев и остаткам персидской армии, которые укрылись в горах: энергичному Артабазу с его сыновьями, Фратаферну, сатрапу гирканскому и парфянскому, Автофрадату, правителю земли тапуров, и прежде всего Набарзану, деятельному персидскому тысячнику с остатками наемников-эллинов. Они задержались и не ушли с Бессом на восток. Объясняется ли это усталостью, упрямством или готовностью покориться победителю, неизвестно. Однако, каковы бы ни были их намерения, следовало обезопасить тесный проход: ни с фланга, ни с тыла противник не должен был угрожать Александру. Сдавшихся ждали милостивое прощение и признание всех заслуг, которые им полагались за верность старой державе.

В несколько переходов Александр достиг города Гекатомпила, лежащего в самом узком месте теснины. Здесь он набросал план перехода. Кратер заходит слева, чтобы действовать в горах против тапуров и следить за эллинскими наемниками; обоз идет менее крутыми тропами; сам он с главными силами двинется прямо через горы. Все встретятся по ту сторону, на равнине, на берегу Каспийского моря.

Трудно сказать, был ли этот марш-погоня так уж необходим. Однако благодаря ему Александр сумел быстро подойти к противнику, поразить его внезапностью, совершенством своей походной техники в горных условиях и создать наилучшие предпосылки для дальнейших успехов. Кроме того, этот марш опять-таки отвечал жажде Александра совершить невероятное. Когда он не находил этой возможности в великом, то довольствовался малым. Возможно, ледяные вершины Эльбурса внушили царю мысль еще раз испытать свое войско.

Отвага и труды увенчались успехом. Александр достиг полного политического успеха, а в военном, как выяснилось, уже не было нужды. Кроме того, перед войсками предстали такие пейзажи, красивее которых они не видели в течение всего похода. Цепь Эльбурса вместе с его главной вершиной Демавендом разделяет два климатических пояса. На юге сухо как в летнюю жару, так и в зимний холод, а на севере влажные ветры, которые все испарения Каспия близ горной цепи превращают в дождь. Максимум осадков в местности, лежащей на географической широте Родоса, Сицилии, Туниса и Малаги! Благодаря жаре и влажности горы покрыты роскошным лиственным лесом, а на равнине необычайное богатство растительности — средиземноморской по видам, но тропической по изобилию. Отсюда поразительные урожаи злаков, но отсюда же и непроходимость джунглей, населенных львами, пантерами и тиграми.

Воины, привыкшие к голым вершинам, были поражены густым лесом, сверкающими каскадами шумных горных потоков. Топографы (учрежденная Александром подвижная «служба по нанесению на карту рельефа местности») принялись с рвением за свои записи, отметив прежде всего отсутствие хвойного леса. Каково же было общее изумление, когда войско достигло равнины, где местные жители рассказывали о фантастических урожаях винограда, смоквы и пшеницы, которую никто не сеял. Находившиеся при войске естествоиспытатели интересовались также неизвестными им горными пчелами, рыбами удивительной раскраски, деревом, листья которого сочились медом.

Таковы были впечатления воинов. Но царя, как ни легко он предавался охватывавшим его чувствам, здесь ничто не привлекало. Не было даже основано города, какой-нибудь новой Александрии. Александр считал Каспийское море неполноценным. По его мнению, это было даже не море, а какое-то болото, стоячая вода, и он предполагал, что оно соединено с Азовским морем и Доном. Возможно, царь уже тогда вынашивал план дальнейших географических исследований, но пока ставил перед собой только политические и военные задачи.

Как законный наследник прежнего своего противника Александр спустился в Каспийскую низменность; в качестве преемника Великого царя он принял здесь знаки покорности персидских магнатов. Те, кто до конца хранил верность Дарию, получили благодарность, более того, повышение. Так, достопочтенный Артабаз был принят в круг приближенных, и ему поручили важные задачи на Востоке. Фратаферну царь вернул Парфию, а вскоре и Гирканию. Автофрадат был назначен сатрапом над землей тапуров и амардов. Даже Набарзан, столь враждебно относившийся под конец к Дарию, был, по-видимому, помилован, хотя и лишен должности сатрапа.

Если Александр управлял персидскими сановниками как новый Великий царь, следуя иранским обычаям, то для греческих наемников он оставался предводителем эллинов. Кто пошел на персидскую службу до основания Коринфского союза, тех милостиво отпустили домой. Так же поступали с гражданами Синопа, не вошедшего в Коринфский союз. Остальные наемники должны были продолжать службу в войске Александра. Спартанские и афинские посланцы, пришедшие к Дарию после основания Союза, были взяты под арест как государственные преступники — по-видимому, для передачи их союзному совету в Коринфе.

Что касается военных действий, то Александр предпринял лишь многодневную экспедицию против дикого горного народа амардов, живших западнее тапуров. Он напал на них внезапно и добился полного подчинения. Предприятие это, однако, прошло небезболезненно: любимый конь царя Буцефал попал на время в руки врага, что вызвало страшныи гнев владыки.

Если тапуры и амарды входили теперь в державу Александра, то кадусии, жившие на крайнем западе цепи Эльбурса, оставались еще не покоренными. Александр оставил в Экбатанах Пармениона, чтобы тот напал на кадусиев с юга и, таким образом, замкнул круг близ Каспийского моря.

После этой скорее мирной, чем военной, деятельности Александр вошел в Задракарту — главный город Гиркании. Тут он дал войску две недели отдыха. Он принес жертвы богам и провел обычные спортивные состязания, наглядно показывая своим новым подданным преимущества греко-македонского образа жизни.

Так сравнительно легко была ликвидирована существовавшая ранее напряженность, и гирканский эпизод завершился. Войско, отдохнувшее в благодатной Каспийской низменности, вновь было готово к маршу. Вопрос о греческих наемниках можно было считать улаженным. Идея, представляющая Александра законным наследником Дария, одержала первую крупную победу.

И только в кругу македонских военачальников продолжала нарастать тревога: какова конечная цель всего похода? К чему приведет идея персидского наследства Македонию и их самих, македонян? Не выскользнет ли победа из их рук? Разумеется, все они были за царя. Но за кого был царь? Это теперь казалось еще более неясным, чем когда-либо.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Восточный Иран

Новое сообщение ZHAN » 06 апр 2019, 11:44

Сначала речь шла о западной половине империи — о Малой Азии, Сирии, Египте, Месопотамии. Их внутренняя заинтересованность в сохранении персидского владычества была столь незначительна, что Александра иной раз воспринимали здесь как освободителя. Но далее речь шла уже о коренных землях — Персии и Мидии. И тут для персов была поставлена на карту не империя, а собственная свобода. И тем не менее они проявили слабость. Они устали не столько от борьбы, сколько от власти, от владения и владычества, от упоения своей значительностью.

так, теперь предстояло освоить восточную часть державы — Восточный Иран и Бактрию с Согдианой. Как там примут завоевателя?

Александр ожидал увидеть бесконечные просторы и горы, вздымающиеся до небес. С «Крыши мира» растекались во все стороны реки, несущие под лучами южного солнца свои мутные талые воды. Они дарили жизнь долинам, лугам и даже пустыням, пока в конце концов не иссякали в мертвых песках. Вечный снег и обжигающая жара, потоки воды и алчущие степи, возделанная земля и пустыни, изобилие и вечная нужда. Всегда здесь вставало неколебимое «да — нет», жестокое «или — или». Неудивительно, что столь непохожи друг на друга были здесь и люди: собственники плодородной земли противостояли нападавшим на них кочевникам, верующие — еретикам, «правдоискатели» — «обманщикам». В метафизике мы тоже видим отражение земного: свет и тьма, добро и зло, ангелы и бесы, боги и демоны, Ахурамазда и Ариман.

Этому внутренне напряженному и не расположенному ни к какой духовной экспансии, упорно коснеющему в противоречиях и на круге своем бытию соответствовала отрешенность всех этих стран от высокой культуры Востока. Пустыни отделяли Восточный Иран от западного и южного побережий, не говоря уже о Европе и об остальной Азии. От Индии он был отделен сверх того высокими горами.

Часы мировой истории остановились здесь в незапамятные времена. Здесь всегда были рыцари в своих замках, крестьяне в огороженных селениях, разбойники в степях и всегда те же самые сады и поля, стада, превосходные кони и верблюды, а еще охота, пиры, справедливость и благочестие. Но кроме этого не было ничего. На западе эта исконная жизнь распалась, а на востоке она все еще находилась в своем изначальном положении. Из четкого рисунка жизни, из внутренней ясности здесь смогло вырасти лучшее, что мог предложить Иран, — благородная проповедь Заратуштры. Именно она объединяла большую часть всадников, когда дело шло о защите родины.

Персы и мидийцы под влиянием более развитых культур месопотамских соседей утратили свое лицо. Чужих нравов они не усвоили и, утратив исконные обычаи, остались опустошенными. Яд власти, тяготы владычества над другими народами сумели разрушить их характер; традиционная схема мировых империй ввергла их в водоворот синкретизма, привела к потере старой опоры, не дав взамен новой.

Восточный Иран, по существу, не был этим затронут. Кир, правда, когда-то явившись сюда, потребовал поддержки и обещал взамен свою верность. Но он был таким же иранцем, как они. Он защищал их от нападения северных кочевников, улаживал стычки между соседями, а в остальном оставлял их такими, какими они были. Он заманивал к себе на службу славой и добычей, к тому же можно было, находясь в безопасности, немало узнать о мире, который начинался за пустыней. Персидское владычество приносило, пожалуй, обогащение, но никоим образом не требовало отказа от укоренившихся обычаев.

Иное дело сейчас. С запада надвигалось нечто, не имеющее имени, некий пожирающий огонь, похожий на все выжигающий степной пожар. С македонскими молодцами, на худой конец, еще можно было сговориться. От них пахло лошадьми, они были падки до вина и женщин, а на охоте и в метании копья столь же проворны, как их собственные богатыри. Но вот возглавлявший их человек был страшен. Даже неизвестно, кто он — бог или волшебник. И эти надменные, всезнающие греки с их россказнями, глупыми вопросами и порочной изнеженностью! Они несли с собой непостижимое, поймали в свои сети македонского царя с его людьми, поймали и весь мир, может, и у иранцев они похитят души и веру?

Без сомнения, такие мысли тяготили восточноиранских укротителей коней. Речь шла сейчас не только о политической свободе, но о самой культуре Ирана, которая под напором эллинской цивилизации оказывалась под ударом. Более всех сопротивлялась нововведениям знать Согдианы, Бактрии и Арии, чей уклад и образ жизни попадали под удар в первую очередь. Эти районы были заселены подлинными иранцами в этническом, а не в географическом смысле слова. Однако и те, кто решился бороться, должны были признать свои ограниченные возможности.

Все хорошо знали, что главная опасность исходит не от вражеской конницы и пехоты, а от личности царя. Полководцу надо было противопоставить полководца. Дарий проявил неспособность, бог оставил его. Теперь вся надежда была на Бесса и его сатрапов. Восточноиранские племена видели в них своих вождей. За ними, пожалуй, пойдут, покуда они будут иметь успех, но что произойдет, если и они не справятся?

Знать Восточного Ирана рассчитывала на, как мы говорим теперь, народную войну. Последняя должна была отличаться от битв огромных армий, проигранных Дарием. Сила народной войны заключена в широте действий, жестокости и спонтанности ее предприятий, слабость — в опасности раздробления сил и во всяческих разногласиях между отрядами. Война не превратится в затянувшуюся обоюдную резню лишь при условии, если ее бойцы будут борцами за свободу.

Александр, кажется, предвидел угрозу такой войны, во всяком случае всеми средствами старался избежать ее. Впоследствии мы увидим, что народная война все-таки разгорелась, что в лице Сатибарзана и Спитамена явились борцы за свободу и как Александру в конце концов удалось одержать победу и в этой новой для него войне.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Через Арию и Арахозию

Новое сообщение ZHAN » 07 апр 2019, 16:01

В этом море неизвестных восточных просторов с его волнами национальной непокорности македонское войско прокладывало себе путь, подобно одинокому исследователю, совершающему кругосветное путешествие. О дорогах и о географическом расположении селений Александр узнавал от своих персидских подданных и вельмож. Когда он — по-видимому, в Задракарте — набрасывал план своего нового предприятия, в его распоряжении уже были необходимые сведения о дорогах и других путях сообщений. Он знал о Большой восточной дороге, которая в провинции Ария раздваивалась, причем северное ее ответвление достигало Бактры, а южное — вело через Дрангиану и Арахозию в Кабульскую долину и дальше в Индию. Ему, пожалуй, было также известно, что существовал прямой путь из Бактры в район Кабула через высокогорный массив и что таким образом северная дорога соединялась здесь с южной.

Александр двинулся Большой дорогой и в Сузие (неподалеку от нынешнего Мешхеда) принял знаки покорности от сатрапа Арии Сатибарзана. Царь воспринял это как очередной успех своей миролюбивой политики, помиловал наместника и даже подтвердил его полномочия, несмотря на то что тот принадлежал к числу убийц Дария. Александр оставил здесь сорок всадников под начальством Анаксиппа — по-видимому, с заданием защищать население от грабежей со стороны проходящих войск. Будущее очень скоро показало, как сильно царь переоценил значение своей политики терпимости и как недостаточны были его мероприятия по охране столь важной в стратегическом отношении Арии.

Между тем из Бактрии поступило сообщение, что Бесс взял имя Артаксеркса и называет себя Великим царем. Чтобы захватить узурпатора, Александр пошел по восточной дороге, а затем свернул на север. Отряды пехоты, которые он вызвал из Мидии, явились своевременным подкреплением.

Александр уже собирался нанести решительный удар, как вдруг пришло ужасное известие, которое заставило изменить все планы: Ария взбунтовалась, Анаксипп и его всадники вырезаны, вероломный Сатибарзан во главе восставших вербует войско в своей столице Артакоане. Все связи с тылом были отрезаны. Александр надеялся одним львиным прыжком-маршем сломить сопротивление у себя в тылу. Он бросился в путь с легкими войсками, оставив на месте часть армии во главе с Кратером.

О том, что произошло дальше, мы, к сожалению, осведомлены очень плохо. Достоверно известно, что Сатибарзан был захвачен врасплох налетевшим Александром и бежал к Бессу; известно и то, что царь вскоре подтянул сюда остальное войско. Далее, по-видимому. Кратеру было поручено окружить Артакоану, между тем как Александр после тщетной попытки догнать Сатибарзана учинил кровавую бойню в селениях повстанцев, многих перебил, а захваченных обратил в рабство. Лишь только приступили к осаде Артакоаны, как крепость сдалась.

Александр, решив, что уже достаточно покарал ариан, смилостивился над ними и даже вернул кое-какое имущество — возможно, с целью отделить невинных от мятежников, большинство которых происходило из всаднического сословия. Назначение перса Арсака сатрапом также говорило о стремлении царя вернуться к политике терпимости. Вместе с тем он прикладывал все силы, чтобы укрепиться в провинции. Александр пробыл там месяц, захватил все крепости и, оставив в них свои гарнизоны (по-видимому, использовав уставших и больных ветеранов и наемников), основал Александрию Арианскую. Вопрос, стала ли Артакоана, бывшая резиденция Великого царя, цитаделью нового полиса или, что правдоподобнее, старый город остался на северо-западе от последнего, в долине Герируда, остается спорным. Во всяком случае новая Александрия могла похвалиться истинно царским местоположением, которое обеспечило ей (под именем Герат) существование и по нынешний день.

Недели, проведенные в Арии, научили Александра тому, что Восток можно завоевать, только действуя неспешно и постепенно. Он отказался от своего плана напасть на Бесса незамедлительно и предпочел идти южной дорогой, завоевать тамошние провинции и пробиваться в Бактрию через Кабульскую долину и Гиндукуш. Это был отчаянный план, который требовал от войска предельного напряжения, так как столкновение с врагом должно было произойти в условиях весьма неблагоприятных. Мотивы этого решения нам неясны; возможно, после пребывания в Арии Александр счел сезон неподходящим для того, чтобы в этом же году завоевать Бактрию, где зимы очень холодные. К тому же ему приходилось опасаться удара с фланга — из Дрангианы; может статься, он, кроме того, считал выгодным дать Бессу больше времени для всеобщей мобилизации, чтобы одним сражением одолеть противника. Его, наверное, также привлекала авантюрность подобного предприятия.

Как бы то ни было, царь двигался теперь южной дорогой. Фраду, резиденцию сатрапа Дрангианы и Арахозии, он сумел занять без боя, так как наместник, один из убийц Дария, бежал в Индию. О трагических событиях, разыгравшихся тогда в придворном лагере, мы расскажем впоследствии и в другой связи. Фрада стала теперь называться Профтасией и, по-видимому, управлялась по образцу эллинских городов.

Затем македоняне с боями двинулись дальше на юг, в земли ариаспов у нижнего Гильменда. Благодаря своей великолепной оросительной системе эта область являлась житницей Восточного Ирана. Здесь Александру представилась возможность выступить в качестве наследника Ахеменидов, нового «персидского царя». Когда-то ариаспы получили от Кира значительные привилегии за услуги, оказанные ему во время похода. Теперь Александр выступил как законный наследник Великого царя и как бы второй Кир. Он поблагодарил их за проявленную тогда преданность, расширил их границы и представил множество доказательств своего расположения к ним.

Однако, невзирая на все эти действия, политике терпимости снова был нанесен удар. Сатибарзан со своими эскадронами вернулся из Бактрии и снова ворвался в Арию. Парфии угрожал посланный Бессом в это же время Барзан. Чтобы отразить новую атаку на тылы, Александр послал экспедиционный корпус, во главе которого поставил умного Артабаза, потому что тот был, во-первых, персом и, во-вторых, значительным политическим деятелем; военачальниками при нем были Эргий и Каран. Артабаз, однако, добился успеха не сразу. Только когда Сатибарзан, настоящий рыцарь, всегда готовый к смелым решениям, вызвал Эргия на поединок перед войсками, копье более удачливого противника решило судьбу и его самого, и восстания в целом. После смерти доблестного борца за свободу враги Александра утратили силу, хотя окончательно страна так и не успокоилась.

Александр не дал войскам зимней передышки. Немного задержавшись у ариаспов, в январе или феврале 329 г. до н. э. он направился в Арахозию. Покорение этой страны, должно быть, не вызвало особых затруднений. Умудренный опытом, полученным в Арии, царь в виде исключения отошел от своего правила ставить сатрапами персов. Однако это никоим образом не означало отхода от принципа терпимости. Наместником Арахозии стал Менон, получивший в свое распоряжение воинское соединение из 4000 гоплитов (по-видимому, греческих наемников) и 400 всадников. Царь мог себе позволить оставить их, так как с запада пришло новое пополнение.

Резиденцией и основным лагерем Менона, по-видимому, уже тогда стал район нынешнего Кандагара, который вскоре тоже был назван Александрией. Возможно, царь основал в районе Гильменда и еще одну Александрию. Подобно Александрии Арианской и Профтасии, этот город был возведен не только с целью обеспечивать мир и безопасность в этом регионе. Здесь выявилось нечто новое, чего не было в Персии, Мидии, Гиркании и Парфии: греческому полису не только на Переднем Востоке, но и в Иране предстояло стать зародышем будущей имперской цивилизации. Таким образом, при всей политике терпимости для Восточного Ирана тоже предусматривалась полисная цивилизация, которая должна была исходить из мест, населенных ветеранами.

В течение зимних месяцев войско сильно страдало от снегопадов. По пути к Паропамисадам пришлось совершить переход из района Аргандаба в верхнекабульскую долину; войску пришлось нести тяжелые лишения во время марша по заснеженным яйлам (плоскогорьям). Многие простудились, некоторые ослепли. Александр, как обычно, помогал и заботился о воинах. Трогательная картина: царственный сверхчеловек крепкой рукой поддерживает измученного походом ветерана; сознание, что полководец ближе всего к ним в самые тяжелые минуты, вдохновляло воинов и помогало им переносить лишения.

Вступив в Кабульскую котловину, войско оказалось у ворот Индии. Но пока следовало победить врага по эту сторону гор и тем самым завершить завоевание Персидской империи. Однако можно не сомневаться в том, что Александр уже задумал дойти до океана.

Эти планы в немалой степени способствовали основанию новых городов: здесь тоже была возведена новая Александрия. Примечательно, что город прилегал к Гиндукушу в том самом месте, где Бактрийская дорога выходила из ущелья. По-видимому, эта дорога была царю важнее, чем южная. Он хотел, покорив Бактрию, воспользоваться ею еще раз, чтобы достичь Индии.

Александр заселил новый город и прилегающую местность ветеранами и несколькими тысячами местных жителей. Сатрапом Паропамисад снова был назначен перс, к которому, однако, приставили наблюдателя-епископа.

Как только проходы через высокогорье очистились, Александр тронулся в путь и устремился в Бактрию. Перед войском стояла задача форсировать могучий Гиндукуш. Все до последнего воина считали это самой трудной задачей, которая когда-либо стояла перед полководцем или армией. Что Балканские горы, Тавр или даже Эльбурс против этого громадного «края земли»?

«Краем земли» греки сперва считали регион Черного моря, где находился покрытый снегами Кавказ. Полагали, что Гиндукуш — часть Кавказа, и гордились тем, что наконец-то преодолеют его. Волна романтического воодушевления, вызванная безмерностью испытаний и достижений, снова охватила войско. Открывались области, которые до сих пор казались мифическими, и воины ощущали себя творящими миф. Поэтому, когда натолкнулись на огромную пещеру, то решили, что именно здесь страдал Прометей, нашлись даже цепи и гнездо орла-мучителя. Македонянам казалось, что до них только Геракл добирался сюда, чтобы освободить страдальца. Разве после этого не должен был Александр предстать перед войском новым Гераклом? Царь, надо думать, приветствовал эти окрыляющие фантазии и одобрял их, тем более что они, по существу, отвечали его собственным мыслям и чувствам. Но понимал ли Александр, что сам он больше (хотя бы и без пещеры с орлом) похож на бунтовщика Прометея?

В такие высокие минуты царь и армия были единодушны. Но то, что Александру было присуще всегда, ибо он сам был воплощением невероятного, к его людям приходило только в минуты вдохновения. Им нужен был могучий прилив новых чувств, чтобы заглушить тихую мелодию тоски по родине и печальные стоны от каждодневных лишений.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Два мировоззрения

Новое сообщение ZHAN » 08 апр 2019, 12:33

Овладевать сердцами простых воинов — это не могло не удаваться победному гению Александра. Единения с ними, невзирая на некоторые огорчения, царь достигал снова и снова, пока спустя много лет не порвались между ними последние узы. Как же обстояло дело с другими людьми, привыкшими думать самостоятельно, которые имели собственное мнение и умели выносить свое собственное суждение? Как удавалось достичь согласия при выборе задач и целей в кругу тех, кто стоял у власти?..

В начале темы мы уже говорили о Македонском царстве и обращали внимание на то, что власть в нем в большей степени, чем монарху, принадлежала знати. Монарха считали первым среди равных, которого по существу ничто не отличало от других землевладельцев. При Филиппе все было именно так. Будучи гегемоном эллинов, в Македонии он оставался патриархальным царем, чистокровным македонянином.

Говоря об Александре, мы должны признать, что с самого начала его воспринимали как чужака. Правда, со временем у Александра завязались весьма тесные узы со знатью, особенно со сверстниками, но после Исса пути разошлись. Сперва еще можно было надеяться, что они сойдутся, но теперь, после смерти Дария, стало очевидно, что путь Александра идет в совершенно ином направлении, чем если бы он следовал национальной традиции, которую так укреплял Филипп. Прошло всего шесть лет после его смерти, а Парменион все чаще предупреждал о надвигающихся переменах. Между тем — и это знали все, кому властелин открывался изо дня в день — на деле Александр стоял от македонской идеи даже дальше, чем можно было судить по его недавним мероприятиям. Несомненно, это была только прелюдия.

Всякий, кто не был готов бросить за борт все традиционные воззрения общества, почувствовал в логике нового политического курса угрозу жизненным интересам нации, равнодушие к ее высшим ценностям. Основой новых оценок должна была стать не македонская, а сверхнациональная, по существу имперская идея. На мир не собирались смотреть из маленькой Македонии, напротив, на маленькую Македонию хотели смотреть с мировой точки зрения. Царю приходилось отходить и от своего народа, и от родины. Династическому принципу и тому предстояло подвергнуться переменам. Впредь следовало подчиняться не македонскому царю, сотоварищу-рыцарю, а владыке, деспотичному даже в изъявлениях своей милости. Назначение македонян управляющими в Персии только внешне могло показаться поощрением, на деле же оно низводило македонян до уровня покорных подданных. Не только побежденные, но и победители были лишены теперь свободы.

Примерно так думали недовольные. Но что их особенно пугало — это тот энтузиазм, с которым Александр стремился к своим новым целям. Он будто не замечал, как при этом разрушается старое, действуя так, словно прошлое лишено всякой ценности. И это был не трезвый расчет, основанный на необходимости, а увлечение, страстная любовь к стихии. Не Македония, а мир, не национальная узость, а всечеловеческая широта, не Македонское царство, а безусловная самодержавность составляли основополагающую стихию Александра.

Более проницательные недруги понимали, что царь не мог действовать иначе: его вынуждала поступать так внутренняя таинственная сила, так как его мировоззрение по природе противостоит всему традиционному и примирить их невозможно. Только Парменион, как ментор и старший, умудренный годами, нашел в себе силы возражать и противиться. Более слабым и юным было бессмысленно заступаться за почитаемые ими святыни, ибо при любой попытке огненный дух Александра мог их испепелить. Трудно переубедить царя, но еще труднее повлиять на творческий дух. В Александре соединилось и то и другое. Его страстная убежденность и яркое пламя души не терпели узких национальных шор, запрещали любую существенную критику и подавляли всякую дискуссию о правильности нового курса. Признавалась критика только отдельных мелочей. Так образовался фронт молчания, тайного ожесточения, являющийся одновременно питательной средой для самых черных планов заговорщиков.

Александр знал об этом, и пассивное сопротивление было для него всего мучительнее. Он не собирался терять македонян, и если не мог уже целиком принадлежать им, то во всяком случае хотел, чтобы они принадлежали ему. Но прежде всего он пытался увлечь мировыми замыслами своих помощников и товарищей. За их души Александр и боролся во время вечерних пирушек, употребляя все свое колдовское обаяние, сердечные слова, богатые подарки, а иногда и грубую силу. Сначала он еще сдерживал себя, чтобы не оскорбить чувства македонян внезапным переходом к грубости. Поэтому он добивался только самого необходимого, делая это осторожно и часто прибегая к компромиссам. Так, он облачался в новую царскую одежду только при общении с людьми Востока или дома, а потом стал надевать и при всем народе.

Прежде всего понадобилось удалить из лагеря Пармениона. Это, видимо, было решено уже после Гавгамел. Старика оставили в Экбатанах на довольно высоком посту; это было еще не полное унижение, но и не слишком почетно. Часть его гарнизона была вскоре отозвана в действующую армию, так что поход против кадусийцев не состоялся. Все происходило так, словно старые недоразумения не были забыты и мрачная тень закрывает солнце согласия в идущем на восток войске. Парменион все еще был жив, а следовательно, был жив и Филипп. Оба они мешали планам Александра, а также его желанию обрести любовь и понимание соратников и свиты. Именно в них обоих, а не в варварах царь видел подлинных врагов своей всемирной цели. Они не уступали, тогда он решил освободиться от них и от наиболее упрямых из их сторонников насилием.

Таким образом, не только два мировоззрения, но и две угрозы противостояли друг другу. Конфликт напоминал тот, который позже возник между Цезарем и фанатиками исконной римской идеи. Только более гуманный дух Цезаря не позволял ему прибегнуть к насилию, что и дало возможность его недругам нанести удар. Иначе обстояло дело с Александром. На его предков не раз уже совершались покушения. Распри в собственной семье, вражда со стороны то одной, то другой аристократической клики, личная «месть» некоторых магнатов — все это способствовало возникновению актов насилия, которые можно было предотвратить только тем же насилием. Это было вполне по-балкански и отвечало варварскому характеру македонян. Александр и здесь превзошел всех предшественников. Возможно, он боялся только скрытых врагов. Выше мы уже рассказывали, как он перед отправлением в поход истребил почти все царское семейство, чтобы не оставлять на родине претендента на власть. Конечно, сугубо деспотическая свирепость была ему чужда. Все его существо скорее тянулось к любви, если только он встречал любовь и понимание. Но все, что казалось Александру подозрительным, не способствовало и тем более мешало ему, подлежало истреблению. Несомненно, царь и теперь нанесет удар прежде, чем на него поднимут руку.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Процесс Филоты

Новое сообщение ZHAN » 09 апр 2019, 16:11

Если мы и говорили о скрытом неприятии планов Александра, то не надо думать, что оно в равной мере касалось всех «товарищей» царя. Отстаивать национальную традицию своего народа стали бы все, если бы только Александр не был Александром. Влияние его личности было слишком велико. Его смелые планы, царственные, несмотря на их странность, привлекали к себе, соблазняя одних своей решительностью, других — содержанием. Во всяком случае близость гения, соприкосновение с выдающимися идеями Александра, если и не открывало все сердца, то пленяло их, смущало, заставляя биться сильнее. Друг другу противостояли вдохновенные энтузиасты и упорные молчуны. Между этими полюсами стояли многочисленные колеблющиеся. Каждый из них проявлял столько доброй воли, сколько мог. Одних подкупала бешеная энергия властелина, других привлекали его подарки, многие вообще предпочитали слепое подчинение. Были и такие, кто уступал, следуя холодному расчету, или уподоблялся дереву, сгибающемуся во время бури, чтобы потом снова выпрямиться. Так или иначе, но сопротивлялись все-таки многие приверженцы старого мировоззрения.

Возьмем, например, Кратера, самого надежного и дельного из военачальников и вместе с тем подлинного «отца воинов». Это был сугубо военный человек, не интересующийся политикой. Лично ему восточные нравы были безразличны, и он ничего не имел против уравнительной политики. Ему всего важнее казалось верно исполнять свой долг, подчиняясь воле Александра, и, будучи высокопоставленным военачальником, не уступать, а превосходить других полководцев. Он косо посматривал не только на дерзкого Филоту, но и на своего соперника в борьбе за высочайшую милость, наперсника Александра — Гефестиона.

Гефестион, человек редкой красоты, особенно склонный в последнее время к восточным обычаям, был увлечен планами царя. Одаренный организатор и полководец, он чисто по-человечески ближе всех стоял к властителю. Для Александра чувства значили больше, чем для кого-либо из великих людей, и ни в чем они не проявлялись сильнее, чем в этом содружестве сердец. Упомянутый раздор Гефестиона с Кратером однажды зашел так далеко, что понадобилось даже державное слово царя, чтобы предупредить кровопролитие и убийство. Тогда Александр вскользь обронил слова, что Гефестион ничто, если отнять у него царя.

Зять Пармениона, Кен, бравый солдат, происходивший, по-видимому, из горной знати, держался подчеркнуто лояльно. Пройдет еще много лет, прежде чем он рискнет откровенно выразить свое мнение о неосуществимости царских планов.

Не таков был Птолемей, всегда корректный, не ослепленный ни страстной любовью, ни политическими страстями. Благодаря своим деловым качествам он был уверен в царской милости и легко шел вверх, не поддаваясь влияниям минуты. После смерти царя он с такой же легкостью откажется от его идей, с какой разделял их, пока тот был жив.

На примере Клита хорошо виден тот тяжелый душевный конфликт, который мучил лучших товарищей Александра. Этот «рыцарь без страха и упрека», друживший с Александром с юности, спасший ему жизнь при Гранике, не мог пренебречь ни памятью великого Филиппа, ни уважением к войску и к отечеству. Он молча сносил все, чего не понимал в Александре: и объявление его сыном Аммона, и его склонность к Востоку — это предвестие деспотии. Клит терпел все и хранил верность царю.

Филоте, честолюбивому сыну Пармениона, было намного труднее скрыть свою враждебность новому курсу[207]. Более горячий, чем его отец, более страстный и в политике, он по крайней мере в самом узком кругу давал волю гневу. И если Филота помалкивал в присутствии Александра и среди его приближенных, то его настроение было известно всем. К тому же не было недостатка в доносчиках, передававших царю его высказывания. Александр в течение многих лет терпел Филоту, помня о заслугах его отца, а также об уважении, которым сам Филота пользовался в армии. Когда же после смерти Дария противоречия стали обостряться, Филота в качестве командующего конницей знати становился все более несносен. Не было сомнений в том, что теперь он занял в лагере место своего отца, стал носителем традиций Филиппа и пользовался значительной поддержкой в аристократическом кругу. В итоге этот человек был опаснее всех.

Что касается некоего Лимна, то он происходил из хорошей семьи, но не занимал заметного положения. Он замышлял покушение на царя. Это была не только личная «месть», ибо в таком случае он действовал бы один. Между тем он искал сообщников, полагая, следовательно, что служит некоей идее. Поэтому представляется наиболее правдоподобным, что он хотел посредством цареубийства защитить Македонское царство.

Мы здесь упомянули некоторых наиболее известных людей, сама оценка которых показывает, что о подлинной дружбе в руководстве армии не могло быть и речи. Не то, чтобы ее не было совсем, но появление людей, отстаивающих свое мнение, все время меняющееся отношение к царю, политические разногласия и неопределенность задач — все это, сталкиваясь в узких рамках лагерной жизни, постепенно разъедало дружбу. Под внешними формами товарищества скрывалось напряжение, недоброжелательство и ревность. Всякое свободное дыхание отравлялось ядом доносов. Кратер был особенно спасен как осведомитель. Этот молодец привлек даже дам полусвета с целью добыть изобличающий материал.

До каких-то пор Александр выслушивал доносы, не принимая их близко к сердцу. Но когда у него все определеннее стал вырисовываться новый курс, когда он стал обдумывать, как преобразовать свою македонскую дружину на восточный манер, он понял, что ему надо опасаться самого худшего, если он не успеет нанести предупреждающий удар. Если проскинеза (земной поклон), которую он, по-видимому, уже тогда хотел навязать своим соотечественникам, должна была войти в обычай, то для этого следовало заранее изолировать по крайней мере самых опасных и гордых противников. Никанор, один из сыновей Пармениона, умер незадолго до этого естественной смертью. Теперь Александру нужен был подходящий повод, чтобы начать действовать против Филоты, другого сына Пармениона, и его старика отца. Во время остановки войска во Фраде благодаря доносу и обстоятельствам, с ним связанными, Александру представился идеальный случай начать контрнаступление.

То, что последовало за раскрытием «заговора Филоты», протекало довольно скрытно, а сведения, которыми мы располагаем, неполные и поздние, получены из вторых рук и субъективны. Они запутывают дело еще больше. На основании дошедших до нас сообщений, во многих отношениях ненадежных и противоречивых, выявляется следующая отягощенная множеством вопросов без ответов картина.

Лимн, как уже указывалось, замышлял покушение на царя. Свой план он раскрыл юному Никомаху, с которым находился в любовной связи. Юноша сообщил о заговоре своему старшему брату Кебалину, и оба решили донести об этом Александру. Они обратились к Филоте, который ежедневно разговаривал с царем. Тот проявил готовность передать сообщение, но так и не упомянул о нем ни в ближайшую, ни в следующую за ней беседу. Кебалину, который продолжал настаивать на своем сообщении, Филота отвечал, что властелин занят сейчас более важными делами. Тогда Кебалин обратился к одному из придворных пажей, и тот сразу же передал царю сообщение. Александр серьезно отнесся к известию и приказал схватить Лимна. Охранники принесли уже его труп. Источники противоречат здесь друг другу: по одним — он сам лишил себя жизни, по другим — был убит после того, как оказал сопротивление. Во всяком случае, если у Лимна имелись сообщники, то они были особенно заинтересованы в том, чтобы он не попал к царю живым. И действительно, Александр теперь не мог вести дальнейшее расследование. Тем более неприязненно стал он относиться к Филоте. Напрасно военачальник ссылался на то, что сведения исходили из слишком мутного источника, что донос распутного мальчишки не заслуживал никакого внимания. Царь узрел в этом повод нанести реакции окончательный удар и решил не упустить его. Он внимательно слушал теперь рассказы Кратера, который вытащил наружу годами собираемый материал, внимал возмущавшимся Кену и Гефестиону, когда все эти слепо преданные ему люди называли Филоту главой банды заговорщиков, а Пармениона — ее вдохновителем.

Посовещавшись в узком кругу, царь передал Филоту компетентному суду — македонскому войсковому собранию. И тут мы наблюдаем весьма интересный случай, как порой случайные обстоятельства оказываются сильнее законов. Разумеется, большинство воинов были готовы к беспристрастному суду, тем более что Филота имел поддержку не столько в войске, сколько среди военачальников. Однако Александр сумел оказать на этих неосведомленных людей такой нажим, что они не смогли уклониться от осуждения обвиняемого. Александр не только председательствовал, но и выступал как обвинитель. Вызвали свидетелей, и приближенные военачальники обрушили на обвиняемого поток его прегрешений. Сколько бы ни защищали Филоту, он был обречен. Войсковое собрание признало его виновным, тем самым осудив на смерть.

Нельзя, однако, признать справедливым высказывание одного современного историка: «Если осуждение Филоты и было судебным убийством, то вина все-таки падает не на Александра, а на войсковое собрание». Как и всякий властелин, Александр использовал правовые институты для достижения своих целой. Общий ход войскового собрания ясен; что же касается дальнейшего, то источники дают противоречивые сведения. По рассказу Арриана, почерпнутому им у Птолемея, осужденный тут же был поражен копьями воинов. Согласно другим авторам, Филоту перед казнью подвергли пытке. Если последнее верно, то ее целью было, по-видимому, дополнительное подтверждение вины, а также выявление сообщников. Пытали без шума, под надзором слепо преданных Александру военачальников; обвиняемого мучили до тех пор, пока он не выдержал и не сознался. Чего именно от него добились, источники не сообщают.

Современные исследователи напрасно отрицают факт этих пыток. Молчание Арриана на этот счет ничего не доказывает, так как он все дело Филоты излагает в каких-нибудь двух-трех предложениях. Он считает делом своей чести превзойти в лояльности всех остальных историков Александра. Отвратительная сцена дознания мало подходила к созданному им портрету царя. Впрочем, промолчать мог уже и Птолемей, основываясь на соображениях того же рода. Между тем, поскольку пытки были применены после заговора «пажей» в отношении Каллисфена, то и Филоту тоже вполне могли допрашивать с пристрастием. Царю нужны были основания для борьбы с Парменионом, не говоря уже о том, что ему необходимо было оправдать «признанием» осужденного выступление против него и основанный на этом приговор.

Другая неясность содержится в заявлении Арриана, что вместе с Филотой были казнены и другие заговорщики. Не узнали ли эти имена от Филоты во время пыток?

О том, что приговор был вынесен также и Пармениону, сообщает только расхожая традиция, и вряд ли это справедливо. Официозный Птолемей, а за ним, конечно, и Арриан не умолчали бы об этом факте, снимающем вину с царя. Правдоподобнее считать, что Александр обладал полномочиями действовать безотлагательно против любого, кто покажется ему подозрительным. В этом случае руки Александра были развязаны и в отношении Пармениона. Без малейшего промедления, на быстрых верблюдах он отправил через пустыню своего посланца в Экбатаны. Еще до того как там было получено какое-либо известие о случившемся, посланный Александра уже передал надежнейшим военачальникам приказ убить Пармениона. Когда тот, ни о чем не подозревая, углубился в чтение какого-то присланного для видимости документа, ему в спину был нанесен смертельный удар.

Третьей жертвой высочайшего суда стал Линкестид. В Македонии все еще существовал круг расположенных к нему людей. Парменион когда-то интриговал против него. Олимпиада предостерегала Александра. Не то чтобы поведение Линкестида давало повод к беспокойству, но он был опасен самим своим существованием. Вот почему Александр еще три года назад взял его под стражу и возил везде с собой. Теперь Линкестид должен был предстать перед войсковым собранием, а оно — произнести свой приговор. Это был удар по недовольным как в армии, так и на родине. Их лишили теперь последнего человека, кто, хотя и не притязал на это, все же мог быть выдвинут в качестве преемника нынешнего царя.

После этих трех жертв царь успокоился. Некто Аминта со своими братьями, которые также находились под следствием, были оправданы и снова попали в милость. Прочие недовольные, выявленные благодаря перлюстрации писем, попали в штрафные отряды. Часть из них была убита в боях, других поселили в крепости на крайнем востоке. Что касается ветеранов-македонян, оставшихся в армии со времен Филиппа и мешавших Александру, то перед вступлением в Согдиану он отправил их из Бактр домой, а заодно с ними и фессалийскую конницу, которой раньше командовал Парменион и которая явно не забыла о его убийстве. Части, подчинявшиеся прежде Филоте, не получили нового начальника. Царю показалось целесообразным разделить всю конницу гетайров и поставить над ней начальниками Гефестиона и Клита.

Фрада, где произошли эти события, была переименована в Профтасию (от греческого «предварять», «упреждать») — вероятно, в память о них. После этого войско продолжало свой путь. В стране ариаспов был проведен еще один, последний процесс. В причастности к заговору Филоты обвинили Деметрия — должно быть, на основании вскрытой переписки. Должность телохранителя царь передал теперь Птолемею, с чего и началась военная карьера последнего.

Все это происходило на виду; то, что разыгралось за кулисами, нам совершенно неизвестно. Мы не знаем даже, был ли вообще заговор. Возможно, Лимн выступил один и Никомах был первым, кого он пытался завербовать. А может быть, он принадлежал к широко раскинутой заговорщической сети. Мы не знаем этого; возможно, не знал этого и Александр. Не менее загадочным представляется поведение Филоты: действительно ли он придал столь мало значения сообщенным ему сведениям, что не нашел нужным сказать о них царю? А не хотел ли он предоставить заговорщикам свободу действий? Узнать это не удалось и самому Александру. Одно очевидно: Филота не был в сговоре с этими людьми, иначе он бы вовремя предупредил их и они своевременно начали действовать. Парменион, конечно, не имел ничего общего с намерениями Лимна. Нет никаких данных о том, что он вынашивал какие-либо планы; сам характер его, чуждый какой-либо хитрости, исключал это. Родство с государственным преступником — вот единственная причина его казни.

Хотя в частностях многое остается неясным, пружины действий Александра, как и их цели, вполне понятны. Ничто не вынуждало царя доводить дело до крайности. Поступок Филоты вполне можно было расценить как небрежность, так что выводы, из этого сделанные, не были так уж необходимы. К тому же имелось множество наказаний, начиная с замечания до смещения с должности или лишения свободы — любое из них соответствовало вине больше, чем смертная казнь. И если Александр превратил это дело в государственное, то лишь потому, что решил расправиться наконец с Филотой и со всем его окружением. Более того, Александр так яростно действовал против сына Пармениона, что сам же убедил себя, будто гнев отца нельзя смирить иначе, чем смертью. Царь мог легко этого избежать, если бы не стремился к тому. Как бы ни обстояло дело с заговорщиками, был Филота виноват или нет, но взгляд опытного охотника, борца и стратега выбрал подходящий момент для нападения: удар был нанесен молниеносно, притом в слабое место противника. Теперь Александр вздохнул с облегчением, как человек, освободившийся от тяжкого бремени, от тайной заботы, а может быть, и от мучительного страха.

В то же время царь предвидел, с каким ожесточенным сопротивлением ему еще придется встретиться, ибо только он знал свои планы. Так что, если Филота и был невиновен в заговоре на этот раз, то вполне мог склониться к нему через год или два, когда намерения Александра проявились бы яснее. Кто поручился бы, что и тогда за царем осталась бы возможность предупреждения преступления (профтасии). А потому Филота должен был пасть, а с ним вместе и Парменнон, «рыцарь без страха и упрека», идеальный и поэтому особенно опасный противник, духовный вождь старомакедонской оппозиции. Ну, а потом уж шел Линкестид — последний, кого недовольные прочили в цари.

Александр легко погубил эти три жизни, словно речь шла о каких-нибудь насекомых. Для него ничего не значили ни выдающиеся заслуги Пармениона, ни чистота его помыслов — перед ним стояли теперь новые, державные задачи. Александр годами сносил мелкие недоразумения и неудовольствия, вызываемые отцом и сыном, и, пожалуй, терпел бы их и дальше. Вообще, в событиях во Фраде дело было не в характере царя. Александр ни на пядь не собирался отступать от задуманного. Он дал волю своему гневу потому, что считал это целесообразным. И сразу после этого он очень ловко сумел перейти от жестоких кар к милосердию. Александр слишком хорошо понимал души старых воинов и считал, что теперь пора отогреть их. И он легко достиг своей цели: трогательная сцена примирения с Аминтой и его братьями отвечала не только потребности его собственного сердца, но и тонкому психологическому расчету.

Царь достиг успеха. Недовольство в армии было решительно преодолено, и военачальники смирились: никто уже не решался выступать против планов царя. Путь к осуществлению нового курса был свободен. Цена победы? Не духовным оружием завоевал ее Александр, а механической силой, поддержанной исключительным влиянием его воли на войско. В жертву были принесены не более и не менее как основополагающие человеческие права, с которыми считались даже цари: нерушимость закона и свобода нравственного суждения. В данном случае решение царя означало признание им того, что он не может достичь успеха иными, более приемлемыми способами. Это был также и отход от глубочайших основ греческой культуры, что, однако, не отвратило царя от однажды избранного им пути. То невероятное для всего мира, то новое, что он замыслил, не могло быть создано без полного отказа от всех прежних ценностей.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Бесс

Новое сообщение ZHAN » 10 апр 2019, 09:39

Мы оставили армию Александра на высотах Гиндукуша. Так как Бесс занял узкое ущелье севернее Шибарского перевала, расположенного на высоте всего 3000 метров и весьма удобного для перехода, да еще верховья реки Бамиан, то Александру пришлось использовать один из довольно трудных и высоких перевалов, лежащих восточнее. Подъем с южной стороны в это время года не представлял особой трудности. Снег стаял, и на высокогорные пастбища выгнали скот. Однако там, где не было леса, возникла нужда в топливе, а по ту сторону перевала спуску мешал еще не стаявший мягкий, липкий снег. Но самое худшее ожидало войско в открывшихся ниже ущельях. Там не было никакого провианта, так как противник угнал стада с горных пастбищ. Бесс, кажется, позаботился об этом не только у Шибарского перевала, но и повсюду, где проходило войско Александра. Выход из положения был один — питаться мясом собственных лошадей. Переход через высокие перевалы занял, по свидетельствам древних авторов, не менее пятнадцати дней. Войско мерзло, голодало, роптало, но все же продвигалось вперед по склонам и ущельям, пока не вышло к открытым долинам.

Вид, который открылся воинам на Иранском плато, не шел ни в какое сравнение с тем, что они увидели теперь. С одной стороны склоны высочайших, упирающихся в небеса гор с долинами, заросшими буйной растительностью; с другой — печальная пустыня с небольшими островками, холмами, покрытыми растительностью, редкими источниками и очагами человеческой цивилизации. Самые полноводные реки, текущие там, в конце концов иссякают в песках. Страну, занимающую обширный склон горного массива, называют Бактрией, а расположенный далее среди моря песков огромный полуостров — Согдианой. Пустыня, начинающаяся отсюда, казалась бесконечной. Про иранское обширное высокогорье уже знали, что его можно пересечь, а о том, что находится по ту сторону этих пространств на северо-востоке, ничего не знал никто.

Тем не менее эта величайшая из пустынь не сулила покоя. Господствовали в ней не только песок и ветер, но и кочующие племена. Их называли скифами, саками или — по названиям их племенных союзов — массагетами, дахами, хоразмиями. Они появлялись со своими шатрами на окраинах возделываемых земель, потом исчезали и где-то вдали лелеяли мечты о новых захватах. Они были опасны не только для Согдианы и Бактрии, но и для всего Ирана. Поэтому в этой пограничной зоне иранский элемент был монолитнее, чем где бы то ни было: поселения крупнее (Мараканда и Кирополь имели крепости), воля к защите от злонамеренных варваров сильнее, наконец, местные жители считали, что власть Ахеменидов — владычество близких по крови персов — все-таки меньшее из зол. Правда, и кочевники говорили большей частью на иранских наречиях, но различие образов жизни оказалось слишком велико, подозрительность жителей богатейших земель слишком оправданна и зависть обитателей пустыни вполне понятна.

Вот почему вопреки своему окраинному положению и Бактрия и Согдиана были опорными пунктами Ирана, более того, средоточием иранцев. Именно отсюда Александру угрожала народная война со стороны тех, для кого по самому их положению она была привычным занятием. Но сможет ли Бесс, правильно распорядившись этими силами, организовать новый мощный отпор?

Что касается Александра, то он и на этот раз решил дать сперва созреть готовящемуся сопротивлению: победа над сильным кажется особенно внушительной, и тогда слабые сдадутся сами. После Гавгамел враг так и не мог собраться с силами, хотя времени у него было достаточно. Ну, а что успел сделать Бесс за зиму и весну? Использовал ли он время, окрепло его войско или ослабело?

Бесс стал жертвой собственной выжидательной политики. Это был человек, склонный к красивому жесту, громким речам и показной самоуверенности, человек, который умел привлекать к себе людей, но не умел их удерживать. Его хватило на убийство Дария, на захват царского венца и на назначение сатрапов, которым он не мог предоставить сатрапий (так, он послал Барзана в Парфию, а Сатибарзана в Арию). Все это он делал под влиянием минуты, в крайнем возбуждении. А зима принесла раздумья, и тут Бесс сник. Ему явно не хватало подлинной цельности и сколько-нибудь убедительного плана действий, который увлек бы и колеблющихся. Если бы он был одним из тех великих организаторов, чья непрестанная деятельность не оставляет места и мысли об отдыхе, то как бы успешно использовал он это время! Между тем создается впечатление, будто Бесс жил робкой надеждой, что Александр обойдет Бактрию стороной и направится в Индию. Когда Александр все-таки явился сюда летом 329 г. до н. э., он не нашел ни полководца, ни войска, готовых сразиться с ним; вражеское сопротивление рассеялось само собой.

Правда, Бесс мешал передвижениям македонян разорением страны, но он и не думал о нападении на врага, находившегося в довольно жалком состоянии и сильно ослабленного нехваткой лошадей. Как легко было запереть в опасном ущелье утомленного маршем противника! Что же предпринимает Бесс? Он без боя оставляет Бактрию и, перейдя разлившийся Оке (Амударью), удаляется в Согдиану. Александр следует за ним туда, и Бесс упускает свой второй шанс — занять труднейшую переправу. На что надеялся теперь Бесс, угадать нетрудно: уйти в глубь пустыни и в союзе с кочевниками систематическими набегами изматывать войско Александра.

Это означало сдать не только Бактрию и Согдиану, но и вообще все обжитые земли. К тому же союз с кочевниками походил на союз с Вельзевулом против дьявола. То, что он без боя отдавал родную землю врагу, лишило его соратников. Бесс не учел того, что готовность к жертвам рождается только из подогреваемой воинской доблести, что ему необходимо было обороняться наступательно, что даже и небольшие успехи, которые мало что решают, способны ощутимо подбодрить войско. Отказавшись от военных действий, он потерял доверие. Сперва отпали бактрийцы: они просто вернулись домой. Вскоре согдийцы предали его, указав дорогу особому отряду, которому Александр велел разыскать Бесса. Он был схвачен в каком-то селении, оставленный почти без защиты. Не оказав сопротивления, Бесс, цареубийца и вероломный мятежник, трусливо сдался. Обнаженного, в железном ошейнике его заставили ждать Александра на обочине дороги. Царь дал приказ сперва бичевать его, а затем отправить в Бактры для последующего суда.

Казалось, больше не было нужды продолжать войну и можно в мирных условиях осваивать завоеванную территорию. Еще в Бактрах Александр возобновил связь с Арией и назначил сатрапом Бактрии и Согдианы Артабаза, что было воспринято местной знатью как дружественный жест и вызвало чувство благодарности к царю. Аорн пришлось укрепить, а в Арии заменить ненадежного Арсака Стасанором: в этой провинции и после военных успехов требовалась твердая рука. Что касается усмирения Согдианы, то здесь символично было поведение мага Магодара, перебежавшего от Бесса к Александру, которое было похоже на предательство местной знати, выдавшей Бесса. Теперь войско могло без затруднений двигаться по персидской царской дороге до Марканды, столицы этой провинции. Конницу пополнили без труда и дошли до Яксарта (Сырдарьи), нигде не встретив противника. На этой реке, которая была границей между персами и скифами, царь решил основать очередную Александрию. Здесь, на краю света, предстояло возникнуть городу, населенному эллинскими наемниками, македонянами, а также местными жителями; отсюда должна была исходить дальнейшая эллинизация иранского Востока.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Народная война в Согдиане

Новое сообщение ZHAN » 11 апр 2019, 16:17

Чтобы лучше понять мятеж, который на два года отвлек все силы Александра и нанес ему больший урон, чем какая-либо другая война, нужно остановиться подробнее на местных условиях. Уже описанное выше географическое положение Согдианы давно приучило жителей культурных оазисов к разнообразнейшим способам самозащиты. Каждое селение было огорожено стенами: там, где не хватало камня, они строились просто из дерева, но благодаря сухости климата были настолько крепки, что могли устоять перед легкой атакой.

К тому же многие селения находились под защитой собственных цитаделей. Гористая часть Согдианы давала возможность укрыться в горных гнездах, неприступных или казавшихся неприступными — во всяком случае тем, кто держал там оборону. Ну, а если существовал дружеский союз с кочевниками (это, разумеется, в самом крайнем случае), открывалась и еще одна возможность — ускользнуть в пустыню.

Наконец, защитой страны служило и то обстоятельство, что оазисы перемежались территориями, совершенно лишенными источников; пришельцев пугали также болезни, возникавшие от скверной питьевой воды.

Когда Кир покорил Согдиану, он не стал ничего там менять. Он приветствовал строительство крепостей, но и это дело предоставил на усмотрение местных жителей. Отдельной сатрапией Согдиана не стала: ее просто присоединили к Бактрии. Управление каждой местностью, согласно обычаю, поручалось кому-нибудь из знати. Тут играли роль и принадлежность к одному из знатных семейств, прямое наследование, богатство, отвага, честность (разумеется, в сугубо сословном смысле), воинские доблести и дарования — все это имело значение и по-разному сочеталось в этих людях. Только серого чиновничества не было в этом, быть может, слишком пестром, но и ослепительном местном нобилитете. К тому же здешние правители оставались всегда лишь первыми среди равных, так что окружающая их более мелкая знать была заинтересована в их процветании.

Когда Александр наступал, а Бесс все явственнее обнаруживал свою несостоятельность, согдийская знать заняла выжидательную позицию. Было решено выдать Александру убийцу Великого царя, но отказаться от подчинения персам. Если бы Александр позволил им жить так, как они привыкли при Ахеменидах, они, пожалуй, охотно приняли бы вместо старой власти новую и, возможно, даже стали бы союзниками македонян, дабы воинской доблестью снискать себе славу. Но Александр решил оккупировать всю территорию, основать новый город и заселить его своими наемниками в целях обороны от кочевников и ради будущей эллинизации края. Не исключалась возможность, что в дальнейшем здесь появятся и другие подобные поселения, а это означало отчуждение земель у местных владельцев и передачу их новым поселенцам. Это вызвало сильное возмущение местной знати.

Уже само прохождение по стране войск с их фуражирами, реквизиторами, с постоем воинов и мародерством потребовало от этого не слишком богатого края тяжелых жертв.

Такого «кровопускания» ждали раньше только от кочевников, а теперь явился новый «покровитель», который отбирал запасы продовольствия, лошадей, скот и бесчинствовал иной раз не хуже каких-нибудь дахов или массагетов. А этот новый, насильственно созданный у них город! Теперь ясно, что чужестранцы расположились надолго; пришельцы будут все прибывать, принося с собой свои обычаи и чужих богов, свое непомерное высокомерие и неоправданное чувство превосходства. Пожалуй, под угрозой окажется далее местная знать. Нет, лучше уж объединиться с кочевниками — путь, на который еще раньше вступил Бесс.

В Согдиане Александр, несомненно, надеялся добиться взаимопонимания. Но рука, которая держит меч, не слишком пригодна для рукопожатий. Александр хотел, с одной стороны, чтобы его принимали дружественно, а с другой — чтобы ему слепо подчинялись и склонялись перед его державными замыслами. Противоречивость ситуации, надо полагать, осложняла его отношения с персами, но те давно были приучены слепо подчиняться Великому царю, а Согдиана пока еще не была готова благословлять чуждую интересам края государственную волю.

Позиция выжидания сменилась возмущением, а затем знать решила вступить в борьбу. Теперь нужен был человек, вдохновленный идеей сопротивления, готовый на все и способный быстрым успехом раздуть искры недовольства в пламя всеобщего восстания. Такого человека Согдиана обрела в лице Спитамена, подлинного защитника свободы и вместе с тем самого значительного из всех когда-либо противостоящих Александру полководцев.

Спитамен, как и Датаферн, Катан, Гаустан, Ариамаз, Хориен и Оксиарт, принадлежал к местной знати. Уже при Бессе он занимал заметное положение и, вероятно, даже играл некоторую роль при выдаче последнего. Но сила проявляется в испытаниях; ведущая роль сама пришла к Спитамену вместе с успехами в борьбе.

Мятежникам очень помогло то обстоятельство, что Бесс успел привести кочевников в состояние боевой готовности, а Александр недооценил эту опасность. Он не разглядел и первых ее симптомов, хотя серьезность положения была уже видна после столкновения, во время которого царь был ранен. Дело обстояло следующим образом: местные жители убили нескольких македонян, отправившихся за фуражом, и Александр сразу же поспешил к месту происшествия, где и был ранен в голень вражеской стрелой. Это, однако, не очень занимало его мысли, он больше думал об основании нового города, чем о своей ране.

Восстание разразилось примерно в сентябре 329 г. до н. э. и охватило сразу всю Согдиану. К восставшим присоединилась и часть бактрийской знати, заподозрившей хитрость в объявленном Александром собрании знати, на которое они побоялись приехать. Спитамен напал на Мараканду. Македонские подразделения, находившиеся поблизости от новой Александрии, были перебиты. Сам Александр на первых порах не мог оценить размах и значение начинавшегося восстания.

Понимая, что не следует делить войско, и без того ослабленное демобилизацией и отпусками многих воинов, он решил проучить и покарать тех мятежников, которые были к нему ближе всего. Умелой осадой он взял несколько крепостей, мужчин перебили, а женщин и детей обратили в рабство. Для тысяч воинов, которых он намеревался поселить здесь, Александру необходимо было много плодородной земли. Ее-то он и добыл, уничтожив прежних владельцев. Сам царь неоднократно подвергался в этих боях опасности, а во время штурма Кирополя совершил один из своих самых отчаянных поступков.

Подведя к стенам осадные машины, он с небольшим отрядом телохранителей проник в город через отверстие в стене, сделанное для ручья, несущего воду в город. Отворив ворота, он дрался с превосходящими силами защитников до тех пор, пока город не был взят. Сам царь сильно пострадал от камней. Кратер был ранен, но это оказалось не столь большой платой за отважное предприятие, воодушевившее македонян примером личного мужества.

Но вот на другой стороне Яксарта появились скифские орды. Тут же царю сообщили, что Спитамен взял Мараканду и осаждает тамошнюю цитадель. И все-таки Александр, по-видимому, не понимал серьезности положения, направив туда только 60 гетайров, 800 всадников и 1500 пехотинцев-наемииков. Во главе их был поставлен многоопытный военачальник, какой-то левантийский дипломат, которому, по всей видимости, поручалось уладить дело дипломатическим путем.

Сам Александр оставался пока во вновь основанном городе, который он отстраивал силами своих воинов. Прибегнув к местным методам строительства из лёсса, он сумел воздвигнуть стену вокруг города за двадцать дней и таким образом укрепить этот новый оплот своей державы. Между тем скифы не желали уходить с противоположного берега, и Александр ответил на их вызов. Уже самой организацией переправы через реку он продемонстрировал превосходство своей тактики, а затем, освоившись со скифскими методами ведения войны, обратил кочевников в бегство. Александр гнал их далеко в глубь страны, не обращая внимания на болезнь, которую приобрел из-за неосторожного употребления скверной местной воды.

В это время решилась судьба воинских подразделений, посланных на помощь осажденной Мараканде. Когда они приблизились к городу, Спитамен снял осаду и отступил в район Нижнего Политимета, сумев мастерски завлечь противника. На краю пустыни македоняне наткнулись на скифов-кочевников. Спитамен, соединившись с их конницей и выбрав удачный момент, перешел в наступление и напал на усталое войско, только что совершившее марш-бросок от Яксарта, не имевшее ни лучников, ни свежих коней. То-то было удовольствие испробовать на измотанном противнике всю скифскую тактику: неожиданные атаки и отступления, сопровождаемые смертоносным обстрелом лучников. В полной растерянности македонянам пришлось отступить к Политимету. Единого командования не было, и колонны потеряли между собой связь, многие подразделения охватила паника. У реки и в самой реке началась резня. Нечто подобное произошло позднее с римлянами в битве при Каррах. По сообщению Аристобула, только 300 пехотинцам да четырем десяткам всадников удалось спастись. Одержав победу, Спитамен сразу же вернулся под Мараканду и вновь вынудил македонян укрыться в крепости.

Дольше медлить было нельзя. Престижу македонян был нанесен тяжелый удар, а крепость Мараканда с минуты на минуту могла пасть. Поэтому Александр поспешил к согдийской столице, взяв с собой самые подвижные части. Когда Спитамен узнал о приближении царя, он тотчас оставил Мараканду и вместе с конницей исчез в пустыне. Александр бросился за беглецом, но не догнал его. Пришлось довольствоваться разорением обширных областей Согдианы, особенно низовий Политимета, и наказанием местного населения. Оборудовав несколько крепостей и передав командование ими Певколаю, Александр до наступления зимы вернулся в Бактрию. Здесь тоже вспыхивали мятежи, но связи с Западом были надежнее, и армия снабжалась лучше.

Так кончился 329 год. Горные районы на востоке Согдианы, где укрылись многие повстанцы, остались недосягаемы. Все жители Согдианы были на стороне Спитамена, все еще не побежденного, успехи которого вселяли отрадную надежду. Попытка достичь взаимопонимания с мечом в руках обернулась первой серьезной неудачей.

Александр перезимовал в Бактрах, столице провинции, занимаясь пополнением войска. В это же время решилась и судьба Бесса: собранный в лагере совет вождей признал его виновным. По персидскому обычаю, царь распорядился отрезать ему нос и уши и отправил его в Экбатаны, где ему предстояло принять смерть на глазах собрания персидско-мидийской знати.

Интересно отметить, что этот карательный акт должен был произойти не в Сузах или какой-либо другой резиденции собственно Персиды, а именно в Экбатанах, древней столице Мидии. Очевидно, Александр и после смерти Пармениона по-прежнему намеревался создать восточный центр своей империи в Экбатанах.

На следующий год царь начал постепенно покорять северо-восточную часть страны. В Бактрии и Согдиане он хотел упрочиться окончательно. Требовалось укрепить обратные коммуникации через Арию и Парфию, для чего следовало овладеть Маргианой. Необходимо было также закрыть Спитамену и его союзникам-кочевникам доступ в богатые районы страны и вынудить их к обороне. Что касается оседлого населения Согдианы, то царь решил править им строго, но милостиво; собирался ли он при этом использовать трения между мирным крестьянством и воинственным всадничеством, установить трудно. Но уж, конечно, он мог надеяться на то, что старая вражда между кочевниками и оседлым населением в конце концов сыграет свою роль, даже если сейчас они и в сговоре.

И еще одно стало ясно Александру за последний год: бесперспективно надеяться на взаимопонимание, основываясь лишь на своих правах на персидский престол, и искать симпатии, потворствуя персам. Выдав Бесса, Согдиана сама отвернулась от идеи Ахеменидской державы, так что если уж договариваться с согдами, то надо стараться найти с ними общий язык, минуя персов.

Весной 328 г. до н. э. мы застаем Кратера с большим войском уже вне Бактрии, на западе. Вероятнее всего ему в сотрудничестве с сатрапами Парфии и Арии было поручено обеспечить обратные коммуникации и с этой целью прежде всего завоевать Маргиану. Эта местность, расположенная между Парфией и Согдианой, своими пустынями вдавалась глубоко на юг и на протяжении сотен километров примыкала к царской дороге. Посреди этих песчаных равнин располагался плодородный оазис Мерв. Кому принадлежал он, тому принадлежала и Маргиана. Тут-то, нужно полагать, Кратер по поручению царя и основал новую Александрию, а заодно несколько укрепленных пунктов вдоль реки.

Для завоевания бактрийской территории Александр выделил четыре полка фалангистов, поручив каждому из военачальников усмирить население на отведенной ему территории. В пограничных местечках по краям пустыни были размещены гарнизоны; возможно, уже тогда была основана и бактрийская Александрия, местоположение которой нам неизвестно.

Что касается Согдианы, то зимой события там развивались весьма неблагополучно. Певколай располагал лишь несколькими опорными пунктами; Артабаз, хоть и был назначен сатрапом не только Бактрии, но и этой провинции, авторитетом здесь не пользовался. Страна подчинялась в основном возвратившемуся Спитамену; значительная часть непокорного населения засела в укрепленных городах и крепостях. Тогда Александр решил устранить всякое сопротивление, тщательно прочесав страну. Сам он направился в Мараканду, чтобы навести там порядок, а четыре других полководца занимались усмирением провинции. Поскольку они располагали превосходящими силами, обещали милость сдавшимся, усмирение не потребовало больших усилий, тем более что сам Спитамен снова ушел к кочевникам.

Когда наконец вся армия объединилась в Мараканде, Александр поручил Гефестиону основывать и укреплять новые города, так как прежние почти все были разрушены войной. В этих городах наряду с местными жителями должны были селиться ветераны-наемники, создавая опору против кочевников, а заодно и против местного согдийского сепаратизма; они должны были способствовать проведению в жизнь общегосударственных планов. Сам Александр совершил в это время еще несколько небольших походов.

Между тем Спитамен готовился к новому удару. Он постоянно отыскивал самое слабое место у противника и всегда был превосходно информирован о его передвижении. Когда Спитамен в союзе с массагетами внезапно ворвался в Бактрию из Туркменской пустыни, никто не ожидал его там. Ему легко удалось выманить из-за стен ни о чем не подозревавший гарнизон и уничтожить его. Затем он прорвался до самых Бактрийских ворот. Но тут ему пришлось столкнуться с алчностью своих союзников, пожелавших вернуться домой с богатой добычей. Горстка оставшихся в Бактрии македонян бросилась за ними в погоню, отбила награбленное, однако на обратном пути попала в засаду, устроенную Спитаменом, и была почти полностью перебита. Теперь массагеты снова были обременены добычей.

«Скифские» кочевники всех времен оказывались в таком положении — совершенно беспомощными, как переваривающие пищу змеи. Это впоследствии губило и парфян и персов. Вот и теперь массагеты неожиданно наткнулись на Кратера, который явился, по-видимому, из Маргианы и смял их колонну. Разумеется, захватчики тут же побросали все и обратились в бегство, однако были настигнуты и втянуты в довольно тяжелое для них сражение. Наконец им удалось достичь пустыни и рассеяться в ней.

В конце лета Александр снова в Мараканде. Мы узнаем о поездке царя на охоту, возможно, в верховья Политимета, где он ждал Гефестиона и Артабаза. Артабаз стал просить освободить его от поста наместника. Он не хотел больше оставаться в своей беспокойной провинции. Просьба была удовлетворена, причем царь решил не назначать преемником Артабаза перса. Персов здесь уже не уважали, а согдам нельзя было доверять, так что лучше всего было назначить македонянина. Выбор пал сначала на Клита, а после его смерти, о которой мы расскажем позднее, на Аминту.

Наступающую зиму Александр намеревался вместе с войском провести в глубине Согдианы, в Навтаке, а для защиты от набегов из пустыни выделил находившуюся в постоянной готовности армию Кена. К этой армии впервые были присоединены контингенты из Бактрии и Согдианы — признак того, что проводимая Александром политика взаимопонимания возымела наконец действие.

Желая восстановить свой пошатнувшийся авторитет, Спитамен вместе со своими союзниками-массагетами решил нанести удар по армии Кена. Однако Кен не только его отразил, но и нанес противнику ответный удар. Это был конец. Согдийское и бактрийское всадничество, до сих пор упорно сопротивлявшееся, утратило мужество и сдалось Александру.

Лишенный какой-либо поддержки, Спитамен присоединился к обращенным в бегство массагетам. Кочевники безжалостно грабили согдийских беженцев и не скрывали своего разочарования. Их надежды на поживу не сбылись; теперь стало рискованно селиться даже вблизи богатых областей (это было насущной потребностью многих кочевников), ибо в столкновениях сказывалось явное превосходство македонской конницы. На следующий год можно было ожидать нападений македонян, которые прогонят скот с последних пастбищ и обрекут людей на голод. Так приблизительно размышляли массагеты, когда решили выдать Спитамена и попросить мира. Зимой 328/27 г. до н. э. Александру в знак покорности была прислана отрубленная голова этого мятежника.

По мере развития событий Спитамен стал настоящим государственным деятелем, и следует признать, что он использовал все свои возможности умело, энергично и осмотрительно. Он терпел поражения, но, несмотря на это, был отличным бойцом, более того, гениально умел использовать малейшую слабость и ошибку врага. Поражением своим он обязан численному и военному превосходству противника, своему мезальянсу с кочевниками и несоизмеримости собственных сил с мощью империи, управляемой Александром.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Уроки и итоги восстания

Новое сообщение ZHAN » 12 апр 2019, 09:19

Во время зимовки Александр предпринял некоторые перестановки среди управляющих провинциями. Фратаферн блистательно проявил себя в Парфии, и теперь царь передал под его начало также область амардов и тапуров, так как сатрап этих областей совершенно не справлялся со своей задачей. Атропат, управлявший Мидией еще при Дарии, вновь получил эту провинцию вместо ненадежного Оксидата. В Вавилонии после смерти Мазея Александр поставил перса. По всему видно, что царь старался выделить тех своих иранских помощников, которые действительно удовлетворяли его требованиям. И надо признать, что среди них нашлись-таки опытные, вполне лояльные и безупречные в отношении административного управления. Все это имело особое значение, так как Александр мог тогда в последний раз обстоятельно заняться вопросами управления своей империи.

Действительно, зимой 328/27 г. до н. э. положение радикально изменилось: капитуляция согдийского всадничества, группировавшегося вокруг Спитамена, убийство последнего и мир с массагетами — все это позволяло надеяться на скорое окончание мятежа и давало простор новым планам. Мы еще расскажем о том, как мало привлекала Александра мысль блуждать по бесконечным просторам северных пустынь. Сейчас ему было важно освоить ойкумену, т. е. всю заселенную территорию. При этом его, конечно, больше привлекал загадочный Дальний Восток, земля чудес — Индия. Об этом он думал, еще когда основывал Александрию под Гиндукушем. Вот куда устремлялись его мысли, пока он оставался в Навтаке. Но предстояло еще уничтожить последние очаги согдийского сопротивления. Располагались они на юго-востоке горной области и, служа прибежищем недовольным князьям, всегда могли стать опасными. Чтобы нанести по ним последний удар, Александр снялся с зимних квартир слишком рано по согдийскому климату. Поэтому экспедиция была связана с серьезными испытаниями для воинов: сперва весенние грозы, а затем снег в горах, холод и голод. И все-таки за короткое время удалось невозможное, и самому неприступному оплоту непокорных пришлось отказаться от сопротивления перед лицом несомненного технического превосходства македонского войска.

Когда Александр, подойдя к Ариамазу, одному из таких горных гнезд, пообещал помиловать сдавшихся, защитники крепости подняли его на смех, так как им казалось, что их вознесшаяся к небу крепость доступна лишь крылатому противнику. Тогда царь призвал к действию своих специалистов по горной войне, которых у него насчитывалось около трехсот. Опытные скалолазы под покровом ночи с помощью веревок и топоров поднялись на отвесную скалу, возвышавшуюся над крепостью. Правда, при этом человек тридцать сорвалось в бездну, но на следующий день крепости Ариамаз ничего не оставалось, как капитулировать.

Вторая, такая же как будто неразрешимая задача возникла при взятии крепости Хориена, защищенной со всех сторон ущельями. Здесь могло выручить только саперное и инженерное мастерство. Используя имеющийся в изобилии хвойный лес, строители соорудили лестницы, с помощью которых спустились на дно ущелья. После этого там был возведен своего рода помост, под которым мог протекать ручей. На помосте неустанно изо дня в день воздвигался настил, который в конце концов должен был заполнить все ущелье. С него и намеревался Александр штурмовать крепость. Если учесть, что одновременно с этими работами приходилось сооружать еще и стены, защищающие от непрерывного обстрела врага, то трудно переоценить высокое техническое мастерство строителей. Того же мнения были и защитники крепости, которые почли за лучшее просить пощады, не дожидаясь окончания этих работ.

Вместе с военным пришел и значительный моральный успех. Александр вообще был склонен к милосердию; случай проявить его представился царю и на этот раз. В крепости Ариамаз была захвачена семья влиятельнейшего из местных владык — Оксиарта, а к этой семье принадлежала Роксана, слывшая первой красавицей в Персии. Александр тотчас же воспылал страстью к этой девушке и принял ее отца с почестями. Пренебрегая правом победителя, Александр решает сделать Роксану супругой и царицей своей громадной державы. Дочь Артабаза, Барсина, сопровождавшая его последние годы и незадолго до этого родившая ему сына, была отпущена. Свадьбу отпраздновали прямо в крепости Хориена торжественно и согласно иранским обычаям. Вполне возможно, что тут сказалась и унаследованная от Филиппа склонность отдаваться без малейшего промедления едва зародившемуся любовному чувству.

Так или иначе, задача покорения не только страны, но и ее хозяев была в основном достигнута. Когда Александр наконец понял, что недостаточно учел особый уклад жизни местного населения, он попытался исправить свою ошибку. Уже в 329 г. до н. э. Александр помиловал тридцать осужденных на смерть представителей местной знати, взяв с них обещание сохранять ему верность; с 328 г. впервые были введены в войско согдийские и бактрийские контингенты. Теперь родовые привилегии местных князей были подтверждены, а один из сыновей Оксиарта принят в эскадрон гетайров, приближенных к царю. Но решающее значение имело возвышение Роксаны. Александр так любил ее, что эта любовь распространилась на всю Азию, на весь Иран, в особенности на согдов и бактров. Нет сомнения, что на Александра произвело впечатление сопротивление, ему оказанное: он признал их лучшими среди иранцев. А потому согды и бактры должны были получить соответствующее уважение и почести в его державе. Сколь бы сильным ни было чувство царя к Роксане, эта торжественная свадьба имела одновременно и государственное значение: так символически воплощалась идея взаимопонимания и взаимопроникновения народов. Сам царь служил образцом будущего единения македонян и иранцев, европейцев и азиатов. Свадьба в крепости Хориена подготовляла будущие свадебные торжества в Сузах.

Оставалось, правда, несколько непримиримых местных владык, скрывшихся в окраинных восточных пределах провинции, однако Александр сам не удостоил их внимания. Он послал Кратера ликвидировать эти очаги сопротивления. Александр же направился прямо в Бактрию, чтобы там готовиться к Индийскому походу.

Таким образом, война в Согдиане закончилась вполне успешно. Жертвы, правда, были немалые. Александр потерял ближайших помощников: Эригия (умер от болезни), Карана (пал при Поллтимете), Клита (о нем речь впереди).

Сперва царь наделал ошибок, послуживших причиной неудач, но впоследствии подтвердилась сила всего того, что составляло достоинство македонского войска и его командования: мужество и решительность, неожиданность нападений и выдержка, техническое превосходство во всех родах оружия и, наконец, главное — способность находить выход в самой необычной обстановке. Успехи в ведении малой войны, выпавшие на долю отдельных воинских соединений, были удивительными. Однако особенно высоко следует оценить победы, одержанные македонской конницей под началом Александра, Кратера и Кена. Именно она сумела противостоять неизвестной прежде тактике боя скифских кочевников. Ее успехи имели и политическое значение, далеко превосходившее непосредственное подчинение Согдианы: теперь орды кочевников, обитающих в глубине пустынь, беспрекословно признали авторитет Александра и его оружия.

Дела налаживались. Согдийцы поняли, что, потерпев поражение, они не могли уже сами защитить страну от кочевников и что эллинизированные города были им защитой. Их устраивало признание царем местных князей, льстила женитьба его на Роксане. Что касается кочевников, то им никто не запрещал жить по-прежнему. Словом, если кто и был недоволен, так это люди самого Александра, которых он насильно оставлял здесь, на краю земли.

Непригодными для похода или же штрафниками оказывались чаще всего греческие наемники, изредка — сами македоняне; число штрафников особенно возросло после дела Филоты. Теперь эти люди очутились на краю света без всякой надежды на возвращение. Правда, они были обеспечены землей, в городах причислялись к аристократическим кругам, служили образцом и носителями культуры. Но все это совершилось не по их воле; согласие их, если и не было вынужденным, не может считаться и добровольным: царь внушил им это согласие, но лишь на время. И вот им пришлось жить здесь, среди туч пыли и мух, довольствуясь гнилой водой. Правда, весной можно было радоваться буйному цветению растительности, летом наслаждаться редкими плодами, но всегда их мучил вопрос, как и почему они здесь остались.

Нетрудно представить себе, какую радость испытали охваченные такими настроениями поселенцы, когда в 325 г. до н. э. до них дошла ложная весть о смерти Александра. 3000 самых нетерпеливых восстали сразу, захватили Бактры и решили с оружием в руках добиться своего возвращения на родину. И даже после того как выяснилось, что известие о смерти царя — ошибка, покой в провинции восстановился не сразу; когда же в 323 г. до н. э. Александр действительно умер, уже десятки тысяч поселенцев готовы были отвоевывать силой право на возвращение.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Перестройка армии

Новое сообщение ZHAN » 13 апр 2019, 12:41

С тех пор как Дарий был убит и Александр все глубже проникал в Восточный Иран, способ ведения военных действий совершенно переменился. Время крупных сражений прошло, ибо уже никто не решался встретиться с Александром в открытом бою. Теперь от него ускользали, ему сдавались — иной раз лишь для того, чтобы затем поднять мятежи, от него укрывались в крепостях и пустынях, с ним вели войну на необозримых просторах страны.

Поэтому и Александру понадобились новая армия и новая тактика. Вместо крупных соединений нужны были отдельные подразделения войск, способные совершать мелкие операции и руководимые решительными и самостоятельными военачальниками. Еще острее, чем прежде, вставала задача охраны завоеванного, освоения огромных пространств с точки зрения организации и культуры.

Если Александр в предшествующие годы удивлял нас прежде всего как стратег в крупных сражениях, то теперь мир дивился ему как организатору и реформатору армии. Александр провел крупные преобразования в армии в самых тяжелых условиях, когда со всех сторон угрожали враги и на какое-то время он был лишен всех коммуникаций.

Обстоятельства не позволяли осуществить какой-либо план единым духом. Первые, еще незначительные перемены были произведены уже в 331 г. до н. э., а более важные изменения потребовали четырех лет — до лета 327 г. Царь занимался этим на зимних квартирах, так как остальное время войска постоянно вели военные действия.

Были отменены главные штабы, а именно: штаб тяжеловооруженной пехоты (так называемых педзэтайров), которой сначала командовал Парменион; штаб аристократической конницы (гетайров), некогда руководимый сыном Пармениона — Филотой; штаб легкой кавалерии (продромой), главой которого прежде был Гегелох, друг Пармениона, впоследствии Никанор, второй сын Пармениона; штаб так называемых гипаспистов.

Полки тяжелой пехоты и соединения гипаспистов были организационно обособлены и значительно увеличены; каждый эскадрон тяжеловооруженной конницы получил полную самостоятельность; кроме того, ему придавались подразделения легкой конницы, а также греческих конных наемников, в результате чего получались отдельные соединения конницы — гиппархии. Не говоря уже о том, что Александр, уничтожив былое единство служившей в коннице знати с ее вечным недовольством, выиграл в политическом отношении, он получил и чисто военное преимущество: теперь за сутки он мог, если возникала необходимость, создавать небольшие самостоятельные подразделения (своего рода «карманные армии»), укомплектованные несколькими гиппархиями с тем или иным числом полков тяжелой пехоты или подразделений гипаспистов.

С 331 г. до н. э. прекратилось пополнение войска из Македонии, зато появились крупные контингенты греческих наемников, так что названные выше рода войск, прежде чисто македонские, теперь оказались насыщенными греками. Это, по-видимому, вполне отвечало желаниям властелина. Свежие македонские силы могли бы оказать сопротивление его новой политике терпимости к иноземцам.

Что же касается иранцев, то Александр до сих пор не решался вводить их в македонские соединения. Правда, с 328 г. до н. э. при его армии находилась бактрийская и согдийская, а затем скифская и дахская конница, но это были только отдельные, локально обособленные и вспомогательные контингенты; македонской пехоте или гиппархиям иранскую конницу не придавали. Исключение составлял лишь находившийся под непосредственной командой Александра его личный эскадрон, в котором служили отдельные представители восточной знати. Это было связано не с военными, а с политическими соображениями. Что касается, наконец, персидской дворцовой охраны, которую Александр, по-видимому, унаследовал от Дария, то она вообще принадлежала не к армии, а ко двору.

Мы видим, таким образом, что реформа, принятая в 330–327 гг. до н. э., еще не превратила греко-македонскую национальную армию в имперскую. Очевидно, Александр считал, что время для этого еще не наступило, да и не подобало проводить такие радикальные преобразования во время похода, находясь к тому же на северо-востоке империи. Помимо этого Александру приходилось считаться с тем, что введение иранцев в ряды ветеранов оскорбило бы македонян. В момент, когда он собирался искать где-то в Индии границы ойкумены, ему нельзя было отваживаться на подобную реорганизацию. Другое дело — греки: македонянам привычно было видеть их в своем войске. И уж если можно использовать их как сановников и военачальников, то нет причины отвергать их и как боевых товарищей.

Одно мероприятие проливает неожиданный свет на план Александра ввести иранцев во все воинские соединения на равных правах со старыми воинами. Отправляясь в Индию, он поручил наместникам восточных провинций вооружить 30 000 молодых иранцев македонским оружием и обучить их греческому языку и письму, — по-видимому, как принятому официальному языку уже сейчас и будущему государственному языку всей империи. Нет сомнения, что Александр подготовлял таким образом решающую реформу, которая в конце концов уничтожила бы монополию западного элемента в армии, а возможно, и роль македонского войскового собрания. Это был фундамент тех преобразований, которые царь начал осуществлять позже, в 324 г. до н. э., но нe успел довести до конца.

Отсюда вытекали и нововведения стратегического порядка. У Александра издавна было стремление разрешать сложные ситуации с помощью различных военных соединений. Но лишь теперь у него появилась возможность систематически применять тактику раздельного марша и объединенного удара.

Некоторые исследователи отказывают Александру в таланте полководца. Это выглядит довольно нелепо, если учесть его крупные победы в предшествующие годы, и вдвойне нелепо, если рассматривать его последующий поход в Индию. Разумеется, в Согдиане у царя не было подходящего случая показать себя организатором великого сражения. Однако все схватки, любая осада дают возможность убедиться в его ярчайшем тактическом мастерстве. Что же касается похода в Индию, то комбинации с использованием раздельно действующих воинских соединений показывают такую зрелость стратегического замысла, которая представляется нам почти беспримерной, особенно если принять во внимание новизну театра военных действий и отсутствие карт этого региона. Уже одного этого достаточно, чтобы назвать Александра величайшим полководцем мировой истории.

Если Александру удалось создать первую «современную» армию, которая по своей внутренней подвижности и гибкости превосходила даже воинские соединения нового времени, то никоим образом не следует забывать, что в его распоряжении не было в то время примеров применения разработанного им нового способа ведения войны. Силой собственного духа, приспосабливаясь к новым условиям, Александр создал новую идею, силой своего духа он и осуществил ее.

Для проведения операций раздельно действующими группами войск Александру нужны были энергичные военачальники. Его стратегия оказалась своего рода школой для полководцев, тем более, что царь, резко пресекавший любую самостоятельную инициативу в политической сфере, прямо-таки благоговел перед творческими проявлениями военного таланта у своих приближенных. Именно в его армии выросли многочисленные полководцы будущих сражений между диадохами, но надо признать, что, какова бы ни была впоследствии их слава, в сравнении с чародеем-учителем они остаются лишь учениками, которым неподвластны вызванные ими могучие силы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Смерть Клита

Новое сообщение ZHAN » 14 апр 2019, 14:04

С незапамятных времен было принято, чтобы македонский царь приглашал на свои пиры вельмож. При этом нередко случалось пили лишнее. В походе это было тем более естественно, что тело иссыхало от восточной жары, а вода была скверная. Вино привлекало уже тем, что утоляло жажду. Тут можно было забыться, но веселье иной раз переходило в ссору: как-то полководцы Кратер и Гефестион кинулись с оружием друг на друга. Мы знаем только один случай, когда Александра, опьяненного вином, охватил приступ гнева. Но царю самому пришлось более всех других жалеть о последствиях. Это была страшная ночь в Мараканде, стоившая жизни Клиту.
Изображение

Давно опровергнуто мнение, что этот печальный случай произошел вследствие пьяной ссоры, что у него нет никакой предыстории и что он не имел исторического значения. Теперь доказано, что пары вина только вытащили на свет старые противоречия, загнанные вглубь процессом Филоты, но никоим образом не забытые. Оставалось немало таких людей, кому совершенно не нравился Аммон как царский отец или политика терпимости, проводимая Александром; эти люди чувствовали, что новый курс каким-то образом ведет к ущемлению основных человеческих прав. Тем не менее ветераны, служившие еще при Филиппе и помнившие прошлое, понимали, что надо молчать. Молчать! Каждый остерегался, как бы не выдать себя.

Александр знал, конечно, об этих подводных течениях, он всегда находил преданных помощников по той степени воодушевления, которую они проявляли в отношении его планов и намерений. Те, кто лишь повиновался и сохранял верность, не очень ему подходили, зато проявлявшие восторг, готовые отказаться от своих собственных мыслей и со всей страстью стремившиеся разделить его мысли заслуживали его признание, становились друзьями.

Процесс Филоты послужил пробным камнем. Получили знаки царской милости, в основном в виде ответственных военных постов, те, кто поощрял бесповоротное осуждение как подозреваемого, так и его почтенного отца. Это относится, в частности, к Гефестиону и Кену, военная карьера которых началась как раз с этого момента. Но и Птолемей, видно, отличился преданностью на процессе, потому что вскоре после его окончания был назначен в личную охрану царя и мы встречаем его среди ведущих военачальников. Что касается Кратера, то ему, самому надежному полководцу Александра, некуда было уже подниматься.

Предпочтение, отдаваемое слепой преданности, отодвигало на задний план немало воинских дарований. Это хорошо заметно на примере Клита, который хоть и продвинулся после процесса Филоты, но командования над всей аристократической конницей не получил. После разделения конницы одной половиной командовал он, а другая досталась Гефестиону. Александр, наверное, охотно назначил бы последнего военачальником всей конницы, но решил пока пойти навстречу недовольным и уделить долю власти Клиту, настроенному на старинный лад, известному военачальнику времен Филиппа. При этом он, безусловно, оставался преданным Александру. К тому же царь находился в самой сердечной дружбе с семьей Клита, особенно он любил Ланику, его сестру, которая когда-то была его кормилицей. Сам Клит спас царю жизнь при Гранике. Вот почему Александр все-таки разделил конницу. Назначение Клита должно было удовлетворить всех.

Вскоре выяснилось, что Александр отнюдь не намерен подходить к обоим командующим с одинаковой меркой. Спустя несколько месяцев разделение конницы было отменено и это войсковое подразделение вообще реформировано. По сообщению Курция, Клит должен был сменить Артабаза в качестве сатрапа Бактрии.

Было ли это, как полагают многие современные исследователи, проявлением особой царской милости? :unknown:

Пост сатрапа действительно облекал большой ответственностью, подразумевавшей командование значительными воинскими соединениями. Но кого назначил Александр на это место после печальной кончины Клита? Какого-то Аминту, ничем не отличившегося и не выступавшего прежде в качестве самостоятельного военачальника. Не следует также забывать, что в последние годы царь никогда не назначал сатрапов из высшего руководства армии. Так что назначение Клита было весьма примечательным исключением, не коснувшимся никого, кроме бывшего начальника личной конной охраны царя, т. е. привилегированнейшей части войска. Александр, может быть, и выдавал это назначение за доказательство своего доверия, однако на деле это означало удаление из круга наиболее приближенных лиц и из армии, т. е. изоляцию и своего рода опалу.

Напрашивается сравнение с оставленным в Экбатанах Парменионом, вспоминается и Менандр, который воспротивился подобному назначению в момент, когда Александр отправлялся в Индию. Царь не остановился тогда перед тем, чтобы казнить непокорного.

Нетрудно почувствовать напряженность в отношениях, даже если об этом избегают говорить. Не исключено к тому же, что Клит слишком подчеркивал свою заслугу при Гранике; наконец, Александру, может статься, тягостно было видеть рядом человека, который молча его осуждает. Немудрено, что царь решает удалить его из армии под благовидным предлогом. И Клит понял это. Как настоящий солдат, он подчинился приказу и совладал со своей обидой. Он держался твердо, пока вино не развязало ему язык. А уж тогда прорвалось наружу все: и его гнев против нового курса в целом, и недовольство своим собственным положением.

События празднично начавшейся и трагически завершившейся ночи лучше всего описаны у Хареса, который в качестве гофмейстера наблюдал всю сцену собственными глазами. Его рассказ утрачен, но он лег в основу повествования Плутарха. Нам кажется справедливым, что современные исследователи предпочитают Плутарха. Мы также будем опираться на него в нашем рассказе.

Сперва представим гостей. Прежде всего здесь были личная охрана царя и высшие военачальники. Люди дельные, отчаянные смельчаки в бою, гордые своими заслугами. Те, что постарше, похвалялись участием в сражениях еще при Филиппе; молодежь гордилась своими подвигами в походах Александра. Среди них были и ворчливые «медведи», и алчные «волки», и хитрые «леопарды». А какое разнообразие греков, как бы отражавшее всю пестроту представителей этого народа. Здесь были и способные военачальники, и опытные чиновники, и, конечно же, краснобаи-лицемеры, шутники и льстецы. Именно эти последние и нужны были царю за ужином: это они приносили с собой остроумие и обаятельные шутки, превращая попойку в симпозиум и придавая ей необходимый блеск. Хитрые лисы и насмешливые сороки, они всегда знали что-нибудь новенькое. Их преимущество заключалось в том, что они не говорили постоянно о собственных подвигах (правда, они этих подвигов и не совершали); они говорили о деяниях царя и с восторгом грелись в тучах его славы. Александр не мешал им и милостиво выслушивал их. Наконец, здесь присутствовали и иранцы, потому что нельзя было обойти их приглашением. Среди македонской грубости и эллинской болтовни они вряд ли чувствовали себя уютно. Трудности начинались уже с языка, но особенно загадочными казались им литературные, мифологические примеры и отрывочные фразы какого-то Еврипида, которого на диво хорошо знали даже македонские рубаки, почитавшие его словно своего национального поэта. Персам оставалось вести себя сдержанно; видимо, именно поэтому источники о них не упоминают.

Вот каково было это общество гетайров и «царских гостей», которое собралось теперь в маракандской крепости. Была осень 328 г. до н. э., Клит не так давно получил свое новое назначение.

Выпито было уже порядочно. И вот когда вино разгорячило гостей, Эрида бросила среди них яблоко раздора. Сначала речь зашла, кажется, о Диоскурах и Геракле, деяния которых льстецам представлялись ничтожными по сравнению с успехами Александра. Царь одобрял высказывания такого рода, так как их распространение позволяло ему требовать от войска крайних усилий. Эта лесть являлась для него существенной частью моральной подготовки армии к дальнейшим действиям. Однако недовольным македонским патриотам грубая лесть не понравилась настолько, что Клит, и без того обозленный, высказал в конце концов прямое неодобрение.

Впрочем, нам точно известно, что прямой повод к ссоре появился позже: им послужили насмешливые куплеты греческих стихоплетов, намекавшие на поражение македонского вспомогательного корпуса при Политимете. Царь и сам был причастен к этому поражению, потому что именно он выделил недостаточно крупные соединения и не позаботился назначить толковых военачальников. Поэтому, видимо, ему нравилось, что в неудаче винили только военачальников, участвовавших в этом деле. Но ведь они сражались до последнего и все пали смертью храбрых, так что нельзя не подивиться тому, как Александр допустил, чтобы грек-куплетист насмехался над памятью этих людей. Должно быть, причиной послужило крепкое согдийское вино: это оно примирило царя с неподобающими шутками.

Военачальники постарше начали шуметь. Они громко выражали неудовольствие и сочинителем и певцом. Несмотря на это, захмелевший царь вместе с послушными ему друзьями ободряли грека и просили его продолжать.

Это задело Клита. Признанный смельчак, самый безупречный из всадников, он счел необходимым защитить честь павших товарищей.
— Недостойно во вражеской стране, среди варваров смеяться над македонянами, которые и в беде выше греческих шутов.

Александр и трезвый не терпел никаких возражений, теперь же обозлился сильнее обычного. Уязвленный, он уже не разбирал слов и хотел одного: уязвить в ответ.
— Сам себя изобличает тот, кто называет трусость бедой.

Обвинить в трусости человека, спасшего его в пылу боя, было чудовищно. Возмущенный до глубины души, Клит, вскочив, ответил безрассудному царю:
— Не этой ли трусости, отпрыск богов, обязан ты своим спасением в тот час, когда ты уже повернулся спиной к персидским мечам? Только кровь македонян и эти вот рубцы сделали тебя, Александр, тем, чем ты являешься сейчас, когда напрашиваешься в сыновья Аммону и отрекаешься от твоего отца Филиппа.

Ответ был злой; необоснованный упрек в трусости возвращался к Александру. Но Клит задел тут и святая святых царя — его мистическое причисление к сану богов. Теперь ни тот, ни другой не могли остановиться. Царь с ожесточением спросил:
— Негодяй, ты думаешь, мне приятно, что ты всегда безнаказанно ведешь такие речи и призываешь македонян к неповиновению?

На что Клит ответил:
— Мы и без того достаточно наказаны за наши усилия. Позавидуешь мертвым, которые не видели, как македонян бьют мидийскими розгами и как им приходится обращаться к персам-придворным, чтобы получить доступ к тебе.

Теперь уже Клит коснулся того, что запрещалось строго-настрого: критиковать мероприятия, служившие политике слияния народов. Тут вмешались сотрапезники. Приближенные царя резко осадили Клита, между тем как старшие благоразумно старались погасить ссору. У Александра была даже минута отрезвления, когда он отвернулся от Клита и с горькой иронией обратился к двум грекам, сидевшим поблизости от него:
— Эллины должны чувствовать себя среди македонян, как полубоги среди хищных зверей, не правда ли?

На этом ссора могла бы прекратиться, однако Клит решил воспользоваться моментом и высказать все, что у него накипело на душе. Долго сдерживаемые слова хлынули из его нетрезвых уст.

— Царю, конечно, незачем стесняться, пусть он говорит что вздумается, но пусть знает, что не стоит ему приглашать к своему столу свободных и привыкших к свободным речам людей. Ему лучше жить среди варваров и рабов, которые будут падать ниц перед его персидским поясом и персидской одеждой.

Дольше царь не мог сдерживаться. С неудержимой яростью он метнул в Клита яблоком, и рука его стала искать кинжал. Нож, однако, кто-то позаботился убрать подальше. Рука нащупала пустоту. Между тем приближенные окружили Александра и осторожно старались удержать его от необдуманного поступка. Их поведение придало его мыслям неожиданное направление. Оружие украдено, он окружен. Не то же ли было с Дарием, когда Бесс напал на него? Опасность! Охваченный неожиданным страхом, Александр позвал стражу и велел дать сигнал большой тревоги. Поскольку трубач медлил, царь бросился на него и стал избивать.

Благоразумные придворные воспользовались этой минутой, чтобы силой выставить упиравшегося Клита из зала. Птолемей, сохранивший ясную голову, вывел его за пределы крепости и только после этого вернулся. Оставшись один и еще больше захмелев от ночного воздуха, Клит вбил себе в голову мысль, совершенно его захватившую. Ему вспомнились стихи Еврипида, которые так подходили к моменту и так метко били по Александру. С упрямством пьяного он вернулся во дворец, миновал стражу и оказался снова перед царем. Направляясь к нему, он наглым тоном прочел стихи из «Андромахи», в которых говорится о самомнении владык, приписывающих себе победы, одержанные другими: «Какой дурной обычай есть у эллинов…». Тогда, не владея собой, Александр выхватил у стражника копье и пронзил им Клита.

Кровь и молчание окружавших отрезвили царя. Он понял, что совершил. Вырвав копье из тела Клита, он направил его на себя. Копье отняли у него силой. Мертвого унесли. Всю ночь и последующие дни Александр провел в раскаянии. Его терзал стыд, он искренне жалел былого товарища, а еще больше — свою добрую Ланику, которую собственной рукой лишил любимого брата. Но горше всего было сознание того, что он поступил не по-царски. Александр, ощущавший себя почти богом, стыдился теперь показаться на людях. Он вновь занялся делами только после того, как войсковое собрание услужливо вынесло решение, что царь действовал справедливо, в столкновении виноват сам Клит и в этом ужасном деле вообще были замешаны сверхъестественные силы. Это произошло под влиянием Диониса, грозный облик которого известен по «Вакханкам» Еврипида, а также по таинственному воздействию вина на души людей. Александр действовал по воле Диониса, а Клит пренебрег предзнаменованиями — все это можно считать проявлением воли богов.

Не следует, однако, думать, что раскаяние Александра привело к изменению его политики. Александр был неумолим, и всякое сопротивление только ожесточало его. В гибели Клита он усматривал нечто символичное. Конечно, гнев и опьянение Александра сделали свое дело. Но создается впечатление, что в своем возбуждении Александр лишь утратил выдержку, а из глубины его души поднялись инстинктивные, стихийные силы. Возможно, даже само раскаяние Александра выражало охвативший его ужас перед бездной, таившейся в его душе.

Как бы то ни было, царь продолжал стремиться к осуществлению своих целей с еще большей настойчивостью. Александр считал себя выше людей, выше их прав и обязанностей. Клит не просто упрекнул царя. Он высказал самое сокровенное желание Александра, по поведению которого уже можно было догадаться о его ближайших планах. Пройдет всего несколько месяцев, и царь потребует, чтобы приближенные приветствовали его коленопреклонением. Он хотел слыть среди всех вершителем мировых и человеческих судеб. О том ожесточенном сопротивлении, которое вызовет это новое, столь важное для царя требование, будет рассказано в следующем посте.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Александр Македонский. Обряд коленопреклонения

Новое сообщение ZHAN » 15 апр 2019, 09:45

С самой смерти Дария политика Александра была направлена на пробуждение разнообразных сил Востока, поскольку ему это было необходимо для создания будущей империи. Идея империи, тесно связанная с личными устремлениями царя, привела к тому, что в придворный ритуал стали проникать восточные элементы. Мы уже писали выше, что Александр стал надевать персидские одежды и ввел персов в охрану дворца. По-видимому, к нему перешел и гарем Великого царя, хотя он и не воспользовался своим приобретением. Даже способ, каким его теперь подсаживали на коня, был заимствован у персов.
Изображение

Александр вообще чувствовал склонность к образу жизни персидских владык, и при всей своей простоте и осторожности у него становилась заметной склонность к деспотизму. Она была еще сильнее из-за того, что ей способствовали также необузданный темперамент, исключительная самоуверенность и властная натура Александра. Царь и наказания стал заимствовать с Востока: он широко применял порку, а в отношении местных жителей не гнушался даже членовредительством.

Среди мероприятий, направленных на ориентализацию, оказалась и попытка Александра ввести для своей свиты проскинезу, т. е. принятый в Персии обряд коленопреклонения перед владыкой с последующим поцелуем. Затею эту нельзя считать лишь гротескной и чисто подражательной.

Однако сначала несколько слов о смысле проскинезы на Востоке. Больше чем кто-либо жители Азии до самого последнего времени склонны были страстно и даже с каким-то восторгом подчеркивать различие между высшими и низшими. При этом согнутая спина вовсе не означала отказа от чувства собственного достоинства, не была признаком рабства, а скорее лишь формулой вежливости. Человек «принижал» себя, отвечая правилам «хорошего тона»: преклоняющий колена выражал одновременно свое достоинство и страстное желание засвидетельствовать свое уважение и преданность. Требование определенной дистанции между высшими и подданными шло не от высших, а сами подданные выражали таким способом свое отношение; ни о каком насильственном унижении не могло быть и речи. Да и не нужно было никакого принуждения там, где выражался своего рода стихийный порыв: поклоняющийся сам возвышался в акте поклонения и оказывался причастен к тому величию, перед которым благоговейно склонялся. Подобная логика не ограничивалась одним Востоком, но там она была особенно ярко выражена и последовательно осуществлена как в политической, так и в общественной сфере. Неудивительно поэтому, что тут не возникла мысль о властителе как «первом среди равных», и там, где не было панибратства, на проскинезу решались без труда. Ведь счастье лично предстать перед царем от этого становилось еще более полным.

Вот как надо понимать персидскую проскинезу, принятую у Ахеменидов еще при Кире. При этом поцелуй отвечал, кажется, иранской традиции, а падение ниц — древневосточной, пришедшей через Вавилон и Ассирию из Египта. Этот заимствованный из разных стран ритуал у персов должен был означать величие царя. С его обожествлением ритуал этот не имел ничего общего. Как мы уже подчеркивали, ни в Персии, ни в Нововавилонском царстве, ни в Ассирии царя не обожествляли; более того, во всей Передней Азии в течение целого тысячелетия не было необходимых для этого предпосылок. Правда, владыки считались любимцами богов, их благочестивыми избранниками и жрецами.

Однако пропасть, отделявшую смертного от бессмертных, не мог переступить даже царь: как бы ни возвышался он над подданными, ему не дано было ни быть, ни стать богом.

Жителям Востока падение ниц казалось естественным; македонянам и грекам представлялось нелепостью преклонять колена перед другим человеком, когда они и перед богами-то склонялись разве что при большом несчастье, прося их о помощи. Да и отношение их к бессмертным было, с одной стороны, слишком доверительным, а с другой — слишком скептическим для того, чтобы падение ниц воспринималось как естественная форма обращения даже к богам.

Что касается царя, то он был у них «первым среди равных». Никакого принципиального различия между ним и окружающими быть не могло. Подчеркивать каким-то особым образом его авторитет считалось бессмысленным. Скорее надо было заботиться о том, чтобы и перед троном сохранить достоинство свободного человека, имеющего право высказывать свое мнение, ибо любой авторитет оправдан лишь в том случае, если он признает свободу своих сторонников. Власть, не считавшаяся с нею, казалась греку деспотией.

Само собой разумеется, что в свете таких представлений церемониал проскинезы казался совершенно невозможным. Когда эллины ближе познакомились с восточными обычаями, именно коленопреклонение вызвало наиболее резкий протест. И даже ложная «греческая интерпретация» (толкование чужого в духе греческих представлений), находившая в этом акте проявление «уважения к богам», ничего не могла изменить: эллины продолжали смотреть на этот обычай с презрением. Именно отсюда рождалось их высокомерие, их презрение к миру рабства с точки зрения мира свободы — позиция, которую с готовностью заняли и македоняне, после того как причастились эллинской культуры.

Когда Александр милостиво принял в свое окружение иранских вельмож, то для них проскинеза казалась вполне естественной: владыка выступал как преемник Ахеменидов и новый Великий царь. Разумеется, они совершали коленопреклонение с благородной сдержанностью, не боясь при этом македонских насмешек. Македонян это все равно раздражало: они не хотели видеть согнутыми перед Александром даже и спины персов. Получилось, что при дворе были заведены два церемониала, а это вступало в явное противоречие с провозглашенным равноправием иранских и македонских вельмож в новой империи. Долго так продолжаться не могло.

Проще всего было запретить коленопреклонение восточным подданным. Македонские вельможи, как и греки, этого, вероятно, и ожидали, но, как оказалось, напрасно. Александр не только терпел проскинезу: она ему явно нравилась. И тогда родилась страшная догадка: царь не только одобряет эту церемонию, но ожидает ее и от своих приближенных-европейцев. Вскоре это уже стало очевидным, так как Гефестион и некоторые другие приближенные царя начали агитировать за проскинезу.

Что же заставило Александра добиваться осуществления своего замысла через ближайших друзей? Было рискованно испытывать силу и могущество царской власти, отважившись на введение подобного обычая.

Можно предположить, что царь руководствовался следующими соображениями: он стремился сблизить культуры Востока и Запада, как бы привести их к единому знаменателю, потому что ни в чем так не различалось их мироощущение, как в их отношении к проскинезе. Признание или неприятие проскинезы было символом противостояния мира свободного миру рабства. Это-то противостояние Александр и хотел уничтожить, вводя проскинезу равно для македонян и греков, прежде принадлежавших к миру свободных.

Действительно, противоположное решение — отмена проскинезы для восточных подданных — означало бы, что общим знаменателем мировой державы станет свобода, а это открывало бы иранцам путь к западной демократии. Однако властитель вовсе не хотел этого. Ему требовалось безусловное подчинение всех и вся. Известную роль тут сыграла и горькая досада Александра на то, что его окружение не смогло в полной мере оценить присущие ему творческие силы. Большинство македонян уважали в нем смертного царя; никто, разумеется, не отрицал его дарования, но его не ставили выше человека, не могли и не желали понять, что его повеления должны исполняться беспрекословно, без всякой критики и возражений.

Александр уже много лет искал такую форму государства, которая больше соответствовала бы его личности и новым сложившимся взаимоотношениям. С этой целью он и воспользовался оракулом Аммона, о чем мы рассказали выше. Хотя идея причисления царя к богам получила поддержку далеко не у всех его приближенных, тем не менее это не заставило Александра отказаться от своей концепции. Напротив, со временем ему стало уже мало считаться сыном бога. В душе его рождалось притязание на прямое обожествление.

Тесное соприкосновение с миром иранских представлений навело царя на мысль, как можно достигнуть желанной цели. Персидские цари почитались своими подданными намного выше, чем эллинские бога: такое почитание не выпадало у греков даже на долю величайших из богов. Можно сказать, что авторитет Великого царя превосходил любой греческий культ; персидский царь обладал именно той безусловной и абсолютной властью, которой Александру так недоставало. Случались, разумеется, протесты и мятежи против персидского царя, но всякий, кто признавал его, покорялся ему беспрекословно. А это было как раз то, к чему стремился Александр. Вот откуда идет его склонность к формам восточного владычества. Став Великим царем, он почувствовал себя намного лучше, чем на прародительском македонском троне: первое соответствовало, а второе противоречило масштабам его личности.

Если бы ему удалось в той или иной форме добиться от македонян признания его Великим царем, то это означало бы так страстно желаемое им высвобождение из сдерживающей его инерции македонских представлений о царе. Произошло нечто, напомнившее прибытие к Геллеспонту, когда Александр с корабля метнул копье на новый берег — арену своих небывалых подвигов. Теперь с помощью проскинезы он сразу же хотел превратиться в «Великого царя македонян» и получить таким образом даже не божественные, а более чем божественные права. Возможно, это самый смелый, гениальнейший из его планов, который, несмотря на неудачу, был шедевром психологического расчета.

В самом деле, македоняне и греки преклоняли колена только перед сверхъестественной силой. Если бы теперь они согласились на проскинезу, то этим молчаливо признали бы не только безусловный авторитет Александра, но и его божественное происхождение. Не желая терять чувство собственного достоинства, честь и привычную гордость, македонянин и грек не могли пойти на это. В том-то и был тонкий расчет Александра: вводя персидский церемониал, он учитывал одновременно и его традиционную, окрашенную эмоциями «греческую интерпретацию»[240]. Мало того, он верно почувствовал и покоряющую, как бы гипнотическую силу этого символического акта. Он ясно понимал, что павший ниц долго не сможет освободиться от психологических последствий своего поступка. Остальное свершится само собой. Прецедент перейдет в обычай, к которому должны будут поневоле приспособиться все. А там уж по возвращении в Вавилон, Александрию или саму Македонию никто не отважится оспаривать прочно укрепившуюся традицию.

Поэтому важно было положить начало этому обряду именно во время похода. Здесь насчитывалось всего сотни две, а в сущности не более двух десятков людей, сопротивление которых могло бы помешать введению проскинезы.

Александр понимал, что предстоят немалые трудности и преодолеть их можно лишь одним способом: проскинеза не должна казаться принуждением. Требовались если не энтузиазм, то хотя бы инсценировка добровольности. В задачу Гефестиона и других приближенных входило показать пример, убедить, увлечь. Нелегкая задача, невольно заставляющая вспомнить Марка Антония, которому выпала столь же неблагодарная роль при Цезаре, когда потребовалось инсценировать желание народа видеть диктатора своим царем. Александр предугадывал несогласие большинства македонских вельмож, но чего он недооценил, так это сопротивления со стороны эллинов. До сих пор греки действительно были покладисты и даже тактично признали Александра сыном бога Аммона. И все-таки именно грек подал в самый острый момент пример сопротивления.

Ареной действий оказались на этот раз то ли зимний лагерь в Навтаке, то ли Бактры, где Александр провел весну. Свидетельства источников, к сожалению, скромны, и многое в них оказывается позднейшей интерпретацией. Это естественно, так как официальные сообщения об этом деле не поступали вовсе и о происшедшем знал только узкий круг приближенных. К тому же сообщения поздних историков явно преувеличивают роль греков в одобрении или отрицании проскинезы. Более всего в этом деле они акцентировали внимание на позиции Каллисфена, родственника и ученика Аристотеля. Отсюда ясно, почему происшедшее особенно занимало перипатетиков, которые и ввели в источники сцену словесного поединка между философами. Противником Каллисфена, одним из Александровых «льстецов», называли чаще всего Анаксарха, последователя Демокрита.

Каллисфен справедливо считался представителем греческого национального и культурного сознания. Образовалось оно, естественно, совершенно независимо от Александра и было издавна проникнуто гордостью эллинов, противопоставлявших себя персам; оно держалось на отрицании тирании и признании свободы на основе специфически греческого права. Над созданием этого мировоззрения потрудились едва л. л не все эллинские мыслители и ораторы. Каллисфен как историк и политик находился, можно думать, прежде всего под влиянием Исократа, а как философ следовал Аристотелю. Этим определялась его точка зрения, согласно которой он требовал сохранить грань между Западом и Востоком, одновременно горячо отстаивая идею добровольного подчинения эллинов Александру. Никто активнее его не проповедовал идею божественного происхождения Александра, так как она вполне укладывалась в рамки греческих представлений. Даже идея божественности царской власти вряд ли была принципиально неприемлема для Каллисфена. Возможно, что некоторые мероприятия, направленные на ориентализацию, не вполне ему нравились, но он продолжал придерживаться несколько искусственного тезиса, будто Александр отвечает эллинскому идеалу богоподобного вождя и спасителя нации. Каллисфен стоял на стороне царя до 329 г. до н. э.

Лояльная позиция Каллисфена, готового на сочинение панегириков Александру, была тем примечательнее, что никоим образом не объяснилась сколько-нибудь близкими отношениями с царем. Этому «профессору» совсем несвойственна была хитрость и мягкость обхождения; более того, вызывающе самонадеянный грек был иногда далек даже от элементарного такта. Поэтому ему не удалось приспособиться к обстановке в придворном лагере, в чем преуспел, например, расчетливый и ловкий Анаксарх. Особенно не милы были Каллисфену бесконечные ночные пиры, которые царь проводил за крепким вином. В то время как другие придворные хотя и вздыхали, но терпеливо переносили нагрузки такого рода, Каллисфен чаще всего просто отказывался от приглашения. Это вызывало уважение к нему, но не сближало его с царем.

Роль Каллисфена как духовного сподвижника Александра основывалась на энергично защищаемом им тезисе, будто Александр все еще служит панэллинскому идеалу. Но когда речь пошла о проскинезе, случилось неизбежное: «профессор» уловил наконец изменение целей Александра. Ему их значение стало теперь намного яснее, чем другим. Грек увидел в наступавших переменах отказ от основ эллинской культуры. В церемониале, введения которого так желал царь, он считал наиболее позорным не оказание божеских почестей, а проявление рабской покорности, принятое у варваров. В свете эллинских философских идеалов царь-гегемон превращался теперь в деспота, свободные — в рабов; грекам грозило духовное порабощение персами. Каллисфен понял, что теперь под сомнение ставится все, что до сих пор поднимало его народ над варварами. Пусть Анаксарх и другие льстецы трубят о неслыханности подвигов Александра, для Каллисфена нет ничего выше эллинской культуры. Оказавшись перед выбором: либо Эллада, либо отрицающий ее Александр, Каллисфен избрал Элладу, показав себя не приверженцем царя, а учеником Аристотеля, защитником прав и свободы.

Дальнейшими сведениями мы снова обязаны Харесу. Птолемей, по-видимому, умолчал об этом деле, и получилось так, что наш гофмейстер оказался единственным из историков Александра, кто смог передать сцену ссоры, являясь к тому же ее свидетелем. Его рассказ, сохраненный, к сожалению, лишь фрагментарно, нашел свое отражение у Плутарха и Арриана. Если соединить вместе, получается история с целым рядом интересных деталей. Мы на минуту как бы раздвигаем занавес, для того чтобы увидеть или уловить все, происходившее за кулисами двора.

Снова званый обед у царя, но уже совсем особого рода. Все присутствующие в крайнем напряжении. Гефестион — главный устроитель. Он побеседовал с каждым из приглашенных и попытался сговориться относительно того, как будет протекать церемония.

Все произойдет так: царь будет пить за здоровье каждого из гостей по кругу. Сначала он поднесет золотую чашу к своим устам, а затем пошлет ее тому, кого чествует. Тот должен подняться, подойти к алтарю, опорожнить там чашу, затем пасть ниц и, наконец, обменяться с царем поцелуем в уста.

Тут сразу встает вопрос о роли алтаря. Какая связь между ним и проскинезой? Исследователи не знали, как это объяснить, пока наконец не догадались. Безусловно, речь идет о персидском огнепоклонстве. Значение этого ученые осознали далеко не сразу, оно выяснилось только благодаря опубликованным не так давно административным документам из дворца в Персеполе.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Обряд коленопреклонения. Провал

Новое сообщение ZHAN » 16 апр 2019, 13:52

С древнейших времен у иранцев сохранялась вера в огонь, принятая и Заратуштрой.
«Огонь — высшая сила: он окружает мир и проникает в него; все живет только тем, что горит, и во всем горит один и тот же небесный огонь. Человек также живет одной этой силой, и воля его и разум суть проявления этого небесного огня, который действует в нем, через него, из него».
[Цитируется по: K. Erdman. Das iranische Feuerheiligtum? 1941.]

Огонь означает здесь также и свет — божественную стихию, противостоящую тьме зла.

То, что возвышает Великого царя над другими смертными в культовом смысле, так это его непосредственное отношение к божественному огню. Огонь обладал тем, чего Александру так хотелось, — божественностью. Поэтому отныне его постоянным спутником стал огонь, зажженный на алтаре или же несомый перед царем на серебряной подставке.

По всему царству было множество алтарей огня; и повсюду при них находились жрецы огня, одновременно исполнявшие от имени царя административные функции. Поэтому Великий царь приобретал особое величие как от сопровождавшего его и лично с ним связанного огня, так и от своей роли верховного владыки огненного культа всей державы. Насколько серьезно к этому относились, видно из того, что после смерти Великого царя во всей империи священные огни были погашены и зажжены вновь только после восшествия на престол нового царя.

Если на алтаре, о котором упоминает Харес, действительно горел огонь, то это мог быть только персидский царский огонь. Став преемником египетских фараонов, Александр торжественно принес жертву Апису. Заняв трон в Вавилоне, он поклонился богу Мардуку и не отступил ни в чем от древнего обычая. Теперь в Иране он должен был принять священный огонь, раз уж он счел себя преемником Ахеменидов. Несомненно, персидские придворные царя старательно поддерживали повсюду сопровождавший его огонь, заботясь о том, чтобы в империи под эгидой нового царя сохранилось идолопоклонство.

Теперь становится понятно, почему перс, комендант Вавилона, ознаменовал прибытие нового властителя устройством жертвенных алтарей. Они символизировали царский огонь, который впервые осветил победителя в знак обретенного им величия Великого царя. До сих пор полагали, будто Александр мало заботился о религиозных представлениях и обрядах персов. Теперь это положение было опровергнуто. Если рядом с Александром был царский огонь, сопровождавший его и в торжественных случаях ярко освещавший его лицо, то при его дворе и главной квартире должны были находиться жрецы, а следовательно, иранские верования были ему ближе, чем думали раньше. Он, конечно, понимал, что поклонение огню важнее для обоснования преемственности власти, чем персидская одежда. Отсюда становится более ясным смысл стоящего особняком свидетельства Диодора, что Александр зимой 324/23 г. до н. э., во время траура по поводу смерти Гефестиона, велел погасить огни на всех, а следовательно, и на царских алтарях. Этот символический акт объясняется тем, что покойный в последние годы являлся соправителем Александра. Также и после смерти Александра, как уже говорилось, были погашены священные огни.

Теперь о связи алтаря с введением проскинезы. В монографии, вышедшей в 1949 г., говорилось о том, что рассказ Плутарха, восходящий к Харесу, наводит на мысль о коленопреклонении не перед Александром, а перед огнем алтаря. Этот тезис оспаривался некоторыми специалистами. Теперь считается, что текст допускает такое толкование, но предполагает скорее иное. Персы, пожалуй, падали ниц перед самим царем, так как речь шла не о религиозном обряде, а о мирском преклонении перед авторитетом Великого царя. Обычно свершивший проскинезу, как мы предполагали уже ранее, посылал царю воздушный поцелуй, и только члены семьи или приравниваемые к ним «сородичи» являлись исключением: царь целовал их в уста.

На рельефе в Персеполе изображена сцена царской аудиенции. Пришелец уже поднялся после падения ниц, но спина его все еще согнута. В этот момент он посылает царю воздушный поцелуй. Здесь также между ним и владыкой стоят две подставки со священным огнем. Таким образом, возникает предположение, что уже у персов церемония проскинезы не обходилась без огня. Если огонь был обязателен, то не исключено, что уже у иранцев наиболее яркие черты древневосточного поклонения царю в том виде, как мы их находим, например, у ассирийцев, были смягчены.

Принимая во внимание все эти соображения, неудивительно, что Харес упоминает в связи с проскинезой алтарь со священным огнем. Если на пиру, о котором мы говорим, надо было падать ниц перед алтарным огнем, то это, вероятно, по мнению царя, могло сделать процедуру в целом более приемлемой для македонян и греков.

Впрочем, остается еще неясным, не было ли перенесение принятой у иранцев на аудиенциях проскинезы в пиршественный зал нововведением Александра, соединившим македонские, греческие и иранские элементы. Остается нерешенным также вопрос, каким образом царь сумел соединить эти разрозненные элементы.

А теперь вернемся к тому, как все совершилось. В ходе событий нетрудно разглядеть инициативу царя, который привлек к совету ближайших македонских и персидских друзей и был уверен, что все задумано превосходно. Теперь важен был тон, в каком пройдет церемония. Удастся ли вложить в нее с самого начала столько увлекающей силы, чтобы преодолеть внутреннее сопротивление самых упорных? Можно было надеяться на успех лишь в том случае, если удастся избежать какой-либо помехи.

Александр вошел в зал, пиршество началось. Вот наступает минута, которой ждали с таким напряжением. Царь уже поднял свой кубок. Первым, за кого он пьет, и первым, кто исполняет ритуал, оказывается наверняка Гефестион. За ним следуют другие. Сперва, по-видимому, македоняне, за ними греки, потом иранцы. Но вот наступает очередь одного из самых упрямых людей — Каллисфена. Его пригласил Гефестион, а возможно, и сам царь. Александр пьет за его здоровье. Ученый поднимается, подходит к алтарю. И в эту минуту Александр оборачивается к Гефестиону, как будто для того, чтобы перемолвиться с ним словом. Был ли царь не уверен в греке и старался не заметить, с какими отступлениями будет исполнена церемония? А Каллисфен медлит, выпивает кубок, затем, так и не совершив коленопреклонения, приближается к царю. Заметил Александр или предпочел не заметить то, что видели все? Вот он уже милостиво склоняется для поцелуя, но тут какой-то льстец выкрикивает: «Не дари, о царь, поцелуй тому, кто не почтил тебя!» Царь в смущении; он не слишком царствен в эту минуту и отказывает в поцелуе. Тогда Каллисфен громко заявляет: «Что ж, значит, одним поцелуем меньше».

Занавес снова закрывается. Мы не знаем, чем кончился вечер. Нам только сообщают (несомненно, основываясь на свидетельствах Хареса) об упреках, с которыми царь обрушился на Гефестиона. Тот защищался, утверждая, что вина целиком лежит на греке, не сдержавшем обещания. Не было ли это, как полагают многие исследователи, ложью и не пригласил ли Гефестион греческого педанта наудачу? Не обмануло ли его то, что Каллисфен на этот раз принял приглашение без возражений? Или грек действительно дал согласие — возможно, именно для того, чтобы иметь случай публично выказать свое несогласие? Не исключено, что сперва Каллисфен поддался уговорам и лишь в последний момент, стоя перед алтарем и заметив, что царь отвлекся, передумал. Нам не найти ответов на все эти вопросы. Верно лишь одно: план ввести в обиход проскинезу провалился. И провалился так основательно, что Александр никогда больше к нему не возвращался.

Если мы представим себе, однако, как важен для Александра был успех этого дела, которым определялось его будущее положение в империи, то нам станет ясно, что причина провала всей затеи вряд ли заключалась в дерзкой выходке грека. Окончательное решение зависело от македонян, которых проскинеза затрагивала более других. Из источника, не вполне надежного, но любопытного, мы узнаем, что один из македонских вельмож допустил открытое глумление над церемонией, когда какой-то перс выполнил проскинезу не совсем ловко. Если верить этому источнику, то его можно совместить с версией Хареса: церемония продолжалась, невзирая на дерзость Каллисфена. Но настроение переменилось. То, что сначала казалось торжественным и отчасти завораживало даже недовольных, теперь всеми воспринималось как дешевый спектакль. Простое слово Каллисфена освободило умы от тяжкого давления царской воли. Александра окатило волной неодобрения. А когда какой-то перс — возможно, толстяк — неловко преклонил колена, кто-то из македонян и не подумал сдержать свой смех.

Неожиданное это происшествие, выражение затаенной насмешки на большинстве лиц, по-видимому, окончательно вывели из себя Александра. Теперь уже трудно сказать, в чем выразилось его раздражение. Неизменно лояльный Арриан говорит об этом односложно, между тем как Курций рассказывает в этом месте об одном из ужасающих припадков царского гнева, доходившего до постыдных действий. Впрочем, сообщения Курция довольно часто оказываются преувеличенными. Надежнее всего прийти к выводу, что первоначальное несогласие перешло под конец в резкий диссонанс. Все, что мы знаем о характере царя, вполне позволяет предположить это. Александр был бог в творческих деяниях, но если он наталкивался на сопротивление, то страстный темперамент уводил его очень далеко от божественного спокойствия небожителей. Вот и на этот раз неудача его затеи вызвала у него чувство горечи; это было еще обиднее, чем упрямство эллинов или насмешка македонян. К нему добавилось ощущение стыда перед восточной свитой, а в конечном счете и перед самим собой.

Оставался еще Каллисфен. В нем Александр видел главного виновника этого происшествия. Не так уж и важно для нас выяснить причины поведения Каллисфена перед лицом более значительного факта: Александр, затевая все это предприятие, шел на любые уступки, и Каллисфен тоже старался, пока мог, идти за царем. Несмотря на взаимную готовность к уступкам, им в конце концов суждено было вступить в непримиримый конфликт. И мы вновь сталкиваемся с тем, чему учит нас история: даже добрая воля не способна соединить различные формы мировоззрения — стремление к абсолютной власти и человеческое достоинство, которое дарует свобода.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 53129
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пред.След.

Вернуться в Выдающиеся личности античности

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1