Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, своих регионах. Здесь каждый вправе мнить себя пупом Земли!

История Литвы до 1569 года

Литва, Латвия, Эстония

Поляки против суверенитета Литвы

Новое сообщение ZHAN » 09 мар 2018, 21:11

Сигизмунд Люксембург ошибся, полагая, что поляки не осмелятся помешать делегации императора. Короны для литовской монаршей четы были посланы через Польшу. Авангард делегации, в котором императорские уполномоченные Сигизмунд Ротт и Иоанн Креститель Цигала везли документы, был остановлен, избит, а документы отняты. Оказалось, что стража стояла по всем польским границам. Оставшиеся члены делегации, узнав о случившемся, не стали пересекать границу, поэтому короны полякам не достались, но и в Литву не попали.
Изображение

Намеченные коронационные торжества были свернуты. Отпущенные поляками Ротт и Цигала прибыли в Литву. Оповещенный о произошедшем, Витовт перенес коронацию на ближайший Богородичный праздник – 8 сентября (рождение Девы Марии). Однако поляки еще более усилили охрану границ, и способ доставки не был найден. Была отменена и вторая дата коронации. В поисках выхода миновал и третий срок – 29 сентября (день св. Михаила). Тем временем Мартин V направил Кульмскому епископу запрет на коронацию Витовта. Это значило, что Витовт не мог рассчитывать на услуги как своих, так и прусских епископов. Неумолимая Польша начала одерживать верх.

Однако не остались втуне и усилия Витовта. Было выяснено, что в самом крайнем случае, с санкции императора, короны могут быть выкованы и в Вильнюсе. Витовт отослал письмо Мартину V; внешне он покорялся папской воле, но при этом втягивал в диалог понтифика, не без труда добившегося принципиального признания собственного авторитета. Ответ Мартина V, хотя в нем не говорилось о коронации, звучал благосклонно.

Была достигнута новая договоренность с Ягайло: король Польши поддержал Витовта, а великий князь гарантировал престол для его сына.

Сигизмунд Люксембург решил отправить короны через Пруссию, подкрепив посланников военным отрядом, о чем сообщил Витовту.

9 октября в Литву прибыл Ягайло в сопровождении членов коронного совета. На совещании 10 октября он, невзирая на протесты Збигнева Олесницкого, твердо поддержал Витовта. Немалую часть советников Витовт подкупил. 16 октября Ягайло отослал своих советников домой, дело явно стало клониться в пользу коронации. Однако в тот же день Витовт занемог (даже упал с коня). Его отвезли в Тракай, но он уже не поднялся с постели и 27 октября умер. Витовт так и не дождался письма от Мартина V.

Смерть Витовта оставила глубокий след в памяти современников и стала фатальной датой во всей литовской истории. Не были использованы сложившиеся условия для юридического увенчания всех его достижений. Не удалось использовать даже то, что было с таким трудом завоевано, и виной всему – личные счеты Гедиминовичей.

Едва стало ясно, что Витовту не суждено выздороветь, Швитригайло повел себя как будущий властелин: он потребовал покорности от старост замков. Витовт, всегда одерживавший верх, на сей раз ничего не мог сделать. Холерический темперамент Витовта уже не влиял на итог его сорокалетних усилий: умирая, он отдавал Великое княжество Литовское в руки Ягайло. Литовские историки чаще всего отвергают версию Яна Длугоша, но при этом не оценивают по достоинству фатальную ненависть Витовта к Швитригайло Ольгердовичу, который его всю жизнь донимал, оставаясь недоступен для мести. Спасаясь от двоюродных братьев, Витовт начал свою политическую карьеру – и окончил ее, отнимая у последнего из Ольгердовичей возможность осуществления подобной карьеры.

Для Витовта, прошедшего школу Ворсклы, это был нехарактерный шаг и сделан он был без оценки всех обстоятельств (как в свое время при Ворскле). Литва была уже не та, но Витовт сам сделал то, что сделал. Уже во время его похорон (а погребальные действа продолжались 8 дней) сторонники Швитригайло заняли Вильнюсский и Тракайский замки, а сам он был провозглашен великим князем. В энергичной личности Швитригайло великокняжеский совет и литовская знать видели лучшего, если не единственного, кандидата на роль продолжателя Витовтова дела. В этом случае высшая аристократия предпочла всем другим путь утверждения литовской государственности. Ее не остановило даже русское окружение Швитригайло, ибо главным на тот момент представлялось противостояние гегемонистской Польше.

Действия литовской знати вытекали из программы Луцкого съезда и не учитывали установок Городельского договора, требовавших согласия Польши при выборах монарха Литвы. Ягайло ничего иного не оставалось, как согласиться с решением литовцев и великодушно благословить избрание Швитригайло: самому младшему из Ольгердовичей был послан великокняжеский перстень. Швитригайло не отклонил королевского благословения, в целом выгодного ему, но и не сделал его основным элементом собственной инаугурации. Создалось двусмысленное положение: король Польши одобрил самостоятельное решение литовской знати, но ни она, ни избранный ею великий князь не считали себя зависимыми от его одобрения или неодобрения.

Возвышение Болеслава Швитригайло продлило политическую ситуацию, сложившуюся перед смертью Витовта, и превратило в ничто концессию, предоставленную королю Ягайло умирающим Витовтом Кейстутовичем. Изменилось лишь соотношение сил: не обеспечив сына литовским престолом, Ягайло потерял интерес к проекту объявления Литвы королевством, а Швитригайло не располагал в Польше теми связями, которыми обладал Витовт.

В целом новый великий князь продолжил начертанную Витовтом политическую линию. 8 ноября 1430 г. он направил Сигизмунду Люксембургу письмо с предложением о союзе с подключением к оному Тевтонского ордена. Сигизмунд Люксембург в свою очередь пообещал прислать в Литву королевские короны.

Однако теперь Польша становилась куда большей угрозой. Она единым фронтом выступила против коронации литовского монарха и вернулась к интерпретации своего сюзеренитета над Литвой, приглушенного во второй половине правления Витовта. Ягайло еще находился в Литве, а члены коронного совета приказали польским и русским воинам Западного Подолья (Бучацким, Крушине, Грицку Кердеевичу) взять под стражу подольского старосту Иоанна Довгирда. Довгирда заманили в ловушку, схватили, а весь край присоединили к Польше.

Швитригайло не стал лишать Ягайло свободы, но окружил его и его свиту своими стражниками. Угроза королю отчасти удержала поляков от серьезных военных действий, однако взялась за дело их дипломатия. Вникнув в их жалобы, Мартин V под угрозой анафемы заставил Швитригайло отказаться от ареста Ягайло. 7 ноября 1430 г. в Тракай было заключено перемирие между Литвой и Польшей.

Условия перемирия полностью удовлетворили Швитригайло. В Подолье к Бучацкому был послан польский рыцарь Заклика с грамотой от Ягайло, в которой тот приказывал замки Подолья передать Литве. Заклику сопровождал уполномоченный от Швитригайло – князь Михаил Баба. Однако польские коронные советники не связывали себя обещаниями королю Ягайло, они велели Бучацкому схватить обоих уполномоченных, что тот и сделал. Перемирие было сорвано, литовское войско заняло Городельский, Збаражский, Кременецкий, Олесский замки, однако было отброшено от Смотрича.

Отряды волынцев появились в польской Червонной Руси, около Трембовля и Львова; их поддержали местные жители. 6 декабря 1430 г. съезд на Варте призвал польскую шляхту на выручку Ягайло, однако это не потребовалось, ибо, выполняя указание Мартина V, Швитригайло освободил своего старшего брата.

В январе 1431 г. на Сандомирском съезде поляки сформулировали условия мирного договора с Литвой: последняя передавала Польше Подолье и Волынь, а великий князь Литовский выступал с просьбой, чтобы Польша подтвердила его полномочия. Эти требования в Литву привезло официальное посольство во главе с Познаньским епископом Станиславом Цёлеком. Также поступили предложения о встрече двух монархов в период 23 апреля – 20 мая 1431 г. Эти предложения были устно отвергнуты Швитригайло, который пообещал направить королю отдельную грамоту: на сложные манипуляции польских инстанций он отвечал нарочитым промедлением. Перемирие было намечено сроком до 15 августа, и за это время великий князь рассчитывал вникнуть в сложность своего положения.

Литовское посольство под руководством друцкого князя Василия во второй половине апреля прибыло в Польшу. В официальном ответе Швитригайло подчеркивал, что является законным преемником Витовта и потребовал возврата захваченных замков Подолья. Польский посланник Ян Лютек, прибывший в Литву в середине июня и жестко повторивший прежние требования, был собственноручно избит Швитригайло и выдворен вон. Младший Ольгердович уверенно продолжал начатую Витовтом работу, но ему недоставало Витовтовых связей и умения гибко навязывать оппонентам свою волю.

В конце июня польская армия уже шла походом на Волынь. 4 июля 42 польских вельможи объявили войну, тем самым сорвав перемирие. 21 июля Ягайло направил Сигизмунду Люксембургу письмо, в котором назвал Швитригайло узурпатором.

Швитригайло не удалось избежать открытой войны – в отличие от Витовта, положившего на это все свои силы и способности. На взгляд курии Литве сильно повредила смена монархов, которая позволила польской дипломатии манипулировать договорами, ранее навязанными Литве и потерявшими силу. Литовская дипломатия еще не доросла до равноправной борьбы. Литва отчасти утратила тот международный престиж, которого добился Витовт в начале коронационной кампании. Правда, Швитригайло многого достиг в отношениях с ближними соседями. Литву поддерживала Молдавия. Под давлением Литвы и Сигизмунда Люксембурга решительно повел себя Тевтонский орден. 19 июня 1431 г. в Скирснямуне был заключен договор между Литвой и Тевтонским орденом. Невзирая на явную неблагосклонность папы по отношению к Швитригайло, со стороны Литвы этот договор ратифицировали ее епископы (Вильнюсский – Матфей, Жямайтский – Николай, Луцкий – Андрей). В начале 1431 г. было достигнуто соглашение с Новгородом, а в конце – со Псковом. С апреля 1431 г. велись переговоры с гуситами. Швитригайло изображал расположенность к ним, но объединяться не рисковал и о ходе переговоров информировал Сигизмунда Люксембурга.

Деятельность Швитригайло говорила о том, что он хорошо усвоил приоритеты и приемы политики Витовта, однако следовать великому предшественнику было непросто, особенно в подготовке к военным операциям, которые стали неотложными.

Польское войско под номинальным командованием самого Ягайло переправилось через Буг. В конце июля поляки заняли Владимир-Волынский. Обе стороны обменялись посольствами (к Швитригайло прибыли Войцех Мальский и Лавр Заремба, к Ягайло – князь Константин и Шедибор), но согласия не достигли.

31 июля на реке Стырь поляки разбили литовское войско, которым командовал сам Швитригайло. В плен попали великий и дворный маршалки Румбовд Валимонтович и Иоанн Гаштольд.

Поляки осадили Луцк. В замке был большой и хорошо вооруженный (имелись даже бомбарды) гарнизон. Его храбрый и умелый командир Юрша организовал оборону изобретательно и надежно. 13 августа поляки начали штурм, но были отбиты. Их стали тревожить партизаны из местных жителей, которых поддерживали соотечественники с Червонной Руси, находившейся под управлением Польши. На сторону Литвы перешел замок Ратно. Положение противоборствующих сторон несколько выровнялось, и, хотя бои продолжались, переговоры были возобновлены.

Тем временем Тевтонский орден, следуя договору в Скирснямуне, 17 августа объявил Польше войну, а молдаване разорили окраины Галича (Галиции). Особенно страдало польское пограничье, атакуемое крестоносцами с 23 августа. В таких условиях 2 сентября 1431 г. в Чарторыске было заключено двухгодичное (до 24 июня 1433 г.) перемирие.

Чарторыское перемирие обозначило первый этап открытого литовско-польского конфликта. Инициатива и военное превосходство Польши были отчасти уравновешены успешной обороной Луцка и симпатиями русских к Литве по обе стороны государственной границы. Оправдала себя и локальная литовская дипломатия: действия Тевтонского ордена в некоторой степени остановили войну на Волыни. Не распались и связи с Польшей: было условлено о встрече представителей двух сторон 2 февраля 1432 г. для обсуждения условий прочного мира.

Однако с точки зрения европейской дипломатии перевес Польши был очевиден. Европейские дворы были настроены против «схизматической» Литвы и ее сторонника – Тевтонского ордена. Папа Евгений IV повелел Тевтонскому ордену прекратить войну с католиками-поляками и наказать еретиков-чехов.

Базельский церковный собор, открывшийся в январе 1431 г., был оппозиционен папе Евгению IV, потому достаточно нейтрален и склонен вникнуть в суть разногласий между Литвой и Польшей. Это влияло и на поведение папы.

Довольно успешно пользуясь политическим наследием Витовта, Швитригайло пополнил его своими личными связями на Руси. Новгород согласовывал свои действия с правителем Литвы, дружественную позицию занял Псков, Литву поддерживали Тверь и Одоев.

15 мая 1432 г. была окончательно утвержден Скирснямунский договор (дополнение его новыми печатями отнесли на 15 августа). Однако всё это не могло уравновесить главную победу польской дипломатии: придав Швитригайло образ «схизматика и узурпатора», она договорилась с гуситами о совместных военных действиях против Тевтонского ордена. Полякам также удалось перетянуть на свою сторону Молдавию. В начале 1432 г. расстроились намеченные между представителями Литвы и Польши переговоры. Общими усилиями удалось назначить встречу монархов обеих стран на 15 сентября. В Литву наезжали польские посланники. Сандомирский воевода Петр Шафранец предложил себя посредником в устранении Ягайло и провозглашении Швитригайло королем Польши. Это была не только его идея: то же самое предложение привезли условно освобожденные из-под стражи Иоанн Гаштольд и Румбовд Валимонтович. Эта комбинация была единственным способом устранения помехи, каковой для Польши являлся Швитригайло. В целом же польские политики неуклонно стремились к своей главной цели – присоединению Литвы. Это направление еще более укрепил сейм в Серадзе в апреле 1432 г. Хотя официально объявлялось, что Швитригайло может быть признан правителем Литвы на условиях Вильнюсско-Радомского договора, однако по сути сейм более заботился о средствах продолжения войны.

В июне в Польшу для обсуждения будущих военных действий прибыли представители гуситов. Великолепно отлаженная явная и тайная политика Польши создала для Литвы и Тевтонского ордена угрозу нового вторжения – еще более серьезную, чем в 1431 г.

Однако наибольшая опасность таилась в самой Литве.

Швитригайло, несмотря на всю свою недюжинную энергию, оказался намного слабее Витовта в качестве организатора. Особенно это ощущалось в делах военных. Государственные должностные лица утратили чувство уверенности и безопасности: каждый боялся оказаться в положении Довгирда, Гаштольда и Румбовда. Всем этим питалось глубочайшее неудовольствие литовского дворянства и знати: люди из русских краев приобрели значительный вес, пришлось потесниться некоторым выкормышам Витовта, а особенно его дворянской клиентуре.

Врагами Швитригайло стали дворный маршалок Иоанн Гаштольд, новогрудский наместник Петр Мантигирдович, дядя Софии Ягайловой Семен Ольшанский. Исходя из личных мотивов, их поддержал сын бывшего киевского князя Владимира Ольгердовича Олелко (Александр). К этой группе не принадлежали, но отдалились от Швитригайло великий маршалок Румбовд, вильнюсский каштелян Христин Остик и Вильнюсский епископ Матфей. Это были влиятельные люди.

Начал складываться заговор, душой которой стал Лавр Заремба, часто посещавший Литву как польский посланник (последний раз он наведался в Вильнюс в мае 1432 г.). Служебная биография этого человека изобиловала незавидными ситуациями, из которых ему всегда удавалось выпутаться. Польская дипломатия нашла замечательного мастера интриги. Конспиративные способности Зарембы и его щедрые посулы произвели впечатление на литовских сановников, утративших чувство реальности и недовольных своим владыкой. Польские политики попали в самое уязвимое место литовского государственного механизма: деформированная Кревской унией династическая структура и молодой, еще не осознавший преимуществ солидарности, государственный совет – не сумели мобилизовать все усилия для воплощения важнейших державных интересов.

В конце августа Швитригайло отбыл в Брест, где, как было намечено, 15 сентября он должен был встретиться с представителями Польши. Во время ночевки в Ошмянах (с 31 августа на 1 сентября) на него совершили нападение люди Лавра Зарембы. О готовящемся ударе в последнее мгновение узнал и предупредил верный сподвижник Швитригайло Иоанн Монвидович. Швитригайло удалось вырваться, и он, покинув беременную жену, в сопровождении 14 человек (среди которых был вильнюсский воевода Георгий Гедговд) бежал в Полоцк.
Избранное направление указывает, что в этнической Литве уже хозяйничали заговорщики. Уже в пути Швитригайло успел получить обещание поддержки из Вильнюса, но столицу уже захватили его противники. Они также утвердились в Гродно, Бресте, Подляшье.

В великие князья мятежники выдвинули младшего Витовтова брата – Сигизмунда. Стремление к литовской национальной гегемонии смешалось с государственной изменой. Русские земли Великого княжества Литовского остались верны Швитригайло, их боярство также стремилось к национальной гегемонии.

Литовское государство раскололось, гражданская война стала очевидной. Ситуация в чем-то напоминала 1382 г., только теперь тракайская ветвь Гедиминовичей ощущала себя увереннее в самой этнической Литве, и ее поддерживали интервенты. Как в свое время у Ягайло, так теперь у Сигизмунда I не было иного выхода, как принять условия интервентов. В противном случае нашлась бы другая креатура, и противоборствующие литовские лагеря ожидал бы еще более страшный раскол. Сигизмунд I ознакомил Краков с ситуацией и попросил утвердить его великим князем. В Польше зазвонили церковные колокола, в конце сентября в Гродно было отправлено полномочное посольство короля Ягайло под началом Збигнева Олесницкого.

15 октября 1432 г. был заключен Гродненский договор, который повторял условия Вильнюсско-Радомской унии, но за наследниками Сигизмунда Кейстутовича закреплялись Тракайские владения. Волынь отдавалась Литве, Западное Подолье – Польше. Направленные против Польши договоры были аннулированы. Сигизмунд I обязался не претендовать на корону. От имени Ягайло Збигнев Олесницкий исполнил ритуал посвящения, вручив Сигизмунду меч. Спустя три дня грамоту о согласии с договором признал сын Сигизмунда Михаил. 3 января 1433 г. Ягайло утвердил Гродненский договор.

Трехлетний «луцкий» период литовского суверенитета, годы осуществления программы объявления Литвы королевством, – канули в прошлое. Переступая порог Европы, Литва споткнулась, – не без помощи Польши. Великий труд Витовта на сей раз не дал ощутимых результатов. Это произошло спустя два года после того, как в мир иной отправился незаурядный правитель, умевший совершать невозможное. Ирония судьбы – Витовтов труд продолжил его смертельный враг, еще большая ирония – судьба прервала этот труд руками его брата.

Польша с успехом осуществляла Кревскую программу, глашатай ее исторического величия – Збигнев Олесницкий – ликовал.

Витовт выволок Литву из той бездны, куда ее ввергла вековая отсталость. Историческая наука дала ему имя Великого, но умолчала о главном: если бы у Литвы не было Витовта, вряд ли она сохранилась и ныне такой, какова она есть. В 1432 г. над ней снова нависла огромная опасность.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Укрепление польского сюзеренитета

Новое сообщение ZHAN » 11 мар 2018, 11:44

Ошмянский переворот расколол Великое княжество Литовское на два воюющих лагеря. Поддержав Сигизмунда I (признающего ее превосходство), Польша не только уничтожила все Городельские завоевания Витовта Великого, она устремилась к срыву даже Гродненского договора.
Изображение

Делегация Польши, возведшая на престол Сигизмунда I, 15 октября 1432 г. издала привилей о равных правах католиков и православных Великого княжества Литовского. Сигизмунд I уже готовился к такому шагу, он был необходим для умиротворения русской части Литовского государства, взявшей сторону Швитригайло, – но совершили его представители Польши, присвоившие важную прерогативу этого государства. Согласие великого князя Литовского было упомянуто лишь как обстоятельство, дополнившее соответствующий акт польских институтов.

В литературе нет единого мнения, скрепил ли Ягайло своей печатью этот привилей, однако в любом случае это не меняет сути дела, ибо сам король 30 октября 1432 г. предоставил привилей аналогичного содержания Луцкой земле. Это уже говорило о намерении растащить Литовское государство: в привилее было отмечено, что эта земля не будет отделена от Польского королевства.

Часть литовской знати, особенно род Валимонтовичей, не поддержала Ошмянский переворот, распахнувший двери перед польской экспансией.

Несмотря на очевидные связи Швитригайло с Россией, аристократия видела в нем проводника независимой политики. На рубеже октября-ноября 1432 г. Сигизмунд I раскрыл заговор. Тракайский воевода Явн, великий маршалок Румбовд, Жямайтский староста Михаил Кезгайло, укмяргеский староста Шедибор были схвачены, Явн и Румбовд убиты. После расправы с креатурой Витовта – Кезгайло из Дялтувы, – Сигизмунд I назначил старостой Жямайтии человека из местных, Мядининкского тиуна Голимина, тем самым укрепив традиционные связи Кейстутовичей с Жямайтией. Жямайты были верны Сигизмунду.

Получив известие об ограниченной помощи, посланной ему из Ливонии, и опираясь на поддержку Валимонтовичей, Швитригайло с войском, собранным в русских землях, в конце ноября 1432 г. двинулся на Литву. Это определило и позицию руководства Тевтонского ордена. Хотя Ливонскому ордену было поручено поддерживать Швитригайло, в конце декабря 1432 г. тевтонский дипломат Людвиг Ланзе все еще жил при дворе Ольгердовича, сам Пауль Руссдорф в дела Литвы не вмешивался, тем более, что и Сигизмунд пообещал не нарушать Скирснямунский договор (за исключением его антипольской части).

В булле от 1 января 1433 г. Евгений IV освободил подданных Швитригайло от присяги на верность правителю.
Сигизмунд I провозгласил, что воюет за католичество против Швитригайло, желающего «схизматизировать» Литву.

Не считаясь с зависимым от нее Сигизмундом, Польша спешила осуществить свои замыслы в южных землях Великого княжества Литовского. После подписания Гродненского договора поляки заняли Олесский замок. Ягайло уже от своего имени назначил в Луцк перебежавшего к нему старосту, князя Александра Носа. Большое польское войско под началом Винцента Шамотульского и Яна Менжика вторглось в Восточное Подолье. Оно захватило почти все замки, Брацлав был сожжен старостой Федором Несвижским, поставленным Швитригайло. Однако Швитригайло смог прислать подкрепление (была получена помощь не только от русских, но от татар и валахов) в Подолье.

30 ноября 1432 г. при переправе через р. Морахву, польское войско попало в засаду, устроенную Федором Несвижским. Полякам удалось с большими потерями вырваться, но это не помешало Федору отвоевать всё Восточное Подолье.

В начале апреля 1433 г. Александр Нос перешел на сторону Швитригайло. Рухнули планы Польши захватить Волынь и всё Подолье. Поздней весной 1433 г. Александр Нос разбил и на время пленил хелмского старосту Грицка Кердеевича.

В Подолье Федор Несвижский одержал верх в столкновении с каменецким старостой Михаилом Бучацким и вскоре, заманив в засаду, взял его в плен.

Все эти события свидетельствовали о прочной власти Швитригайло в русских землях Великого княжества Литовского. Он контролировал и православную Церковь. По смерти митрополита Фотия в 1431 г. Константинопольский патриарх на его место назначил кандидата от Швитригайло, Смоленского епископа Герасима.

Перехватив инициативу на юге, Швитригайло направил силы Александра Носа и Федора Несвижского против Сигизмунда I: подоляне и волыняне осадили Брестский замок. Тут Сигизмунду вновь помогли поляки, изгнавшие верных Швитригайло русских из Брестской области. В Крыму в 1433 г. утвердился ставленник Сигизмунда Хаджи-Гирей.

Отражение польской атаки на Волыни и в Подолье совпало со вспышкой активности самого Швитригайло в начале 1433 г. Поддержанный Ливонским орденом, он явился в Восточной Литве. Ливонцы разрушили замок Ужпаляй и угнали 3000 пленных, однако избегали открытых столкновений с Сигизмундом I и отступили. В отместку жямайты в апреле 1433 г. разорили Куронию.

Сигизмунд I укреплял свою власть в Литве. Его литовскому окружению претил польский напор. Эти чувства особенно ярко выражал образованный и умный, знавший западные страны Георгий Бутрим. Однако Кейстутович слишком зависел от Польши, чтобы всерьез учитывать подобные настроения. В 1433 г. он был вынужден возобновить Гродненский договор. События лета того года еще более ослабили позицию сторонников последовательной национальной и державной политики, боровшихся как с польским, так и с русским влиянием.

В начале июня большое польское и гуситское войско вторглось на земли Тевтонского ордена. Крестоносцы не сумели оказать серьезное сопротивление, край был жестоко разорен. Жямайты в то время опустошали окрестности Клайпеды. 13 сентября было заключено перемирие до 24 декабря, к нему присоединилась и Литва Сигизмунда I. Тевтонский орден официально отказался от союза со Швитригайло. 15–21 декабря 1433 г. в Ленчице подписан окончательный мир, в соответствующий акт был вписан пункт о гарантиях для сословий договаривающихся сторон. Прусская ветвь Тевтонского ордена была сломлена.

В июле 1433 г. старосты принадлежащей Польше Червонной Руси договорились с Федором Несвижским и Александром Носом об ограниченном перемирии сроком до Рождества (позднее оно было продлено до Пасхи 1434 г.). Польша и Швитригайло получили свободу рук в собственном тылу, и каждый из них усилил давление на Сигизмунда Кейстутовича.

В конце лета и осенью волыняне разорили Подляшье, а также окрестности Бреста и Мстиславля. Во второй половине июля и в августе 1433 г. армия Швитригайло и Ливонского ордена заняла Минск, Борисов, Крево, Заславль, Эйшишкес, Лиду, разбила Петра Мантигирдовича, ведшего войско Сигизмунда I к Молодечно. Пострадали города Вильнюс и Тракай, был уничтожен польский отряд Каунасского гарнизона. В руки Швитригайло попал изменивший ему князь Михаил Ольшанский, который был зверски убит. Сторонникам Сигизмунда I пришлось прибегнуть к партизанской войне, скрываться по лесам. Однако из-за того, что в войске вспыхнул конский мор, а население оказывало помощь партизанам, – Швитригайло не удалось утвердиться на занятых землях, и он отошел в Лукомль. В таких обстоятельствах Сигизмунд I не мог действовать самостоятельно, ибо утраченные территории он вернул лишь с помощью подоспевших поляков.

На международной арене Швитригайло не потерял связей с Базельским церковным собором. Еще осенью 1432 г. его с миротворческой миссией посещал уполномоченный собором Лаврентий де Дамиани. 22 марта 1433 г. православные князья Ярослав (сын Лугвения Ольгердовича) и Андрей, а также еще 14 бояр – по инициативе Швитригайло – заявили собору, что он придерживается католической веры. В письме от 26 ноября 1433 г., которое вручил нанятый им юрист Симон де Балле, Швитригайло основывал свои права на литовский престол тем, что он сын Ольгерда. Уже в конце 1431 г., когда вспыхнул конфликт между Базельским собором и Евгением IV, Швитригайло старался поддерживать добрые отношения с обеими сторонами. Внимание вполне нейтрального собора он привлекал идеей Церковной унии.

В 1434 г. Евгений IV стал более благосклонен к Швитригайло, в буллах титуловал великим князем и даже назначил его капеллана Петра епископом Жямайтии.

Собрания сословий Пруссии, проходившие в конце 1433 и в первой половине 1433 г., все-таки высказались за мир с Польшей, поэтому усилия посланников Швитригайло на заседавшем в декабре 1433 г. Торуньском соборе (даже при поддержке представителей Ливонского ордена) не принесли результата. Не помогли и аргументы Сигизмунда Люксембурга в пользу отзыва Ленчицкого договора, изложенные в письме сословиям Пруссии и Ливонии от 28 февраля 1434 г. Однако вмешательство императора укрепило международные позиции Швитригайло.

Объединение поляков и гуситов совпало с определенным потеплением в отношениях императора и папы (31 мая 1433 г. Евгений IV короновал Сигизмунда Люксембурга). Нанятым Польшей юристам – Каспару де Перуджиа и Симеону де Терамо – на Базельском соборе пришлось много потрудиться, чтобы были отклонены требования Андреаса Пфаффендорфа (прокуратора Тевтонского ордена и Швитригайло) об анафеме за связь поляков с еретиками. Эти словесные бои в принципе не изменили сложившегося положения, но – так или иначе – канцелярия Римской империи и далее именовала Болеслава Швитригайло «дорогим братом» императора.

Швитригайло удерживался на большей части территории Великого княжества Литовского, что имело по меньшей мере двойственное значение. Во-первых, это была часть Литовского государства, продолжавшая сохранять добытый в 1429 г. суверенитет. С другой стороны, эта часть подталкивала в объятия Польши центр Литовского государства вместе с самим ядром государства – литовским народом. Такое положение раскалывало литовскую знать, не желавшую ни польской гегемонии извне, ни русской – внутри Литвы. На сторону Швитригайло перешел Георгий Бутрим, избравший государственный, а не национальный приоритет политической ориентации. Тем временем Георгий Гедговд остался на службе у Сигизмунда I, руководствуясь прежде всего национальными стимулами. Противоборствующие стороны не смогли договориться. В начале 1433 г. Сигизмунд I убил не только прибывших посланников Швитригайло, но и своих послов, общавшихся с Ольгердовичем. Однако переписка между двумя претендентами, Ягайло и даже самим Евгением IV (через Вильнюсского епископа Матфея) в первой половине 1434 г. не прервалась. Ливония и далее поддерживала Швитригайло. Ее сословия, собравшиеся в апреле 1434 г. в Валмиере, заявили, что не связывают себя Ленчицким договором.

Зимой 1433–1434 г. Швитригайло с двумя армиями вторгся в этническую Литву, но ничего не добился.

1 апреля 1434 г. умер Ягайло; смерть престарелого короля ничего не изменила. Польское войско, снаряженное еще при нем, в июне месяце ворвалось в Подолье. Король Владислав III (старший сын Ягайло) объявил привилей, уравнявший бояр Червонной Руси и Подолья с польской шляхтой. Поляки все еще стремились завладеть Восточным Подольем и Волынью, однако упрочившееся положение Сигизмунда I направило события в несколько иное русло.

На стыке лета и осени Иоанн Гаштольд, привлекший на свою сторону Александра Носа, именем Сигизмунда I захватил Луцк. Киев уже занял было Олелко (Олелько), но подоспевший Иоанн Монвидович сохранил его для Швитригайло. Только Федор Несвижский в сентябре месяце передал полякам Брацлавский и Кременецкий замки в Подолье. Кстати, это было непросто: Федора русские схватили, освободить его удалось лишь с помощью старост русских земель Польши Винцента Шамотульского и Михаила Бучацкого. А в Крыму сторонники Швитригайло в 1434 г. свергли Хаджи-Гирея.

Сигизмунд I в 1434 г. должен был возобновить присяги на верность Польше, однако он и сам оказался в силах кое-что отвоевать у Швитригайло. Незначительный успех поляков в Подолье показал, как непросто аннексировать часть даже расколотого Великого княжества Литовского. Брацлав и Луцк Швитригайло вскоре вернул. В 1435 г. Федор Несвижский воевал уже на его стороне.

Таким образом, в 1434 г. прояснился характер войны внутри Литовского государства. Польша сумела расколоть Литву и вернуть свой сюзеренитет на ее большей части, но не сумела завоевать ни одну из ее частей. Сами эти части воевали между собой за гегемонию в одном государственном образовании и не стремились к разделению. Польше для утверждения своей гегемонии оставалось лишь поддерживать одну из частей против другой.

В 1433 г. упрочились позиции Сигизмунда Люксембурга: чешские чашники т. н. Пражскими компактатами достигли компромисса с Базельским собором. Гуситы раскололись, и Польша фактически лишились возможности пользоваться их услугами.

Укрепившийся Сигизмунд I позаботился об упрочении своего положения социально-правовыми актами: он стремился привлечь на свою сторону наиболее широкие слои дворян и горожан, а также опередить некоторые польские инициативы, направленные на раскол Великого княжества. В 1432 г. был расширен магдебургский привилей Вильнюсу. 6 мая 1434 г. был выпущен привилей дворянам, предназначенный для всего Великого княжества Литовского. По нему подвластные дворянам крестьяне освобождались от зернового дякла в пользу великого князя, было дано обещание не наказывать без суда, а дворянские права распространены на православных. По тем временам это были значительные уступки, хотя некоторые из них (ненаказание без суда) еще долгое время оставались лишь правовыми декларациями.

Не было недостатка в русских сторонниках Сигизмунда, как и в литовских сторонниках Швитригайло. Возник и стал действовать сословный фактор. Конечно, настроения русских определял простой бытовой расчет: за Сигизмундом стояла такая сила, как Польша, с чьей армией шутить не стоило.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

История Литвы. Гражданская война

Новое сообщение ZHAN » 12 мар 2018, 10:52

Летом 1434 г. войска собирали как Швитригайло и Ливонский орден, так и Сигизмунд I. Инициативу удерживал Швитригайло, однако его нападению на Литву помешали обильные дожди и борьба на южных русских землях. Небольшое войско Ливонского ордена, разорявшее Северную Литву, уничтожили жямайты.
Изображение

Стало проявляться растущее влияние Сигизмунда I на русских подданных. В середине 1434 г. митрополит Герасим (чья резиденция располагалась в Смоленске) еще помогал Швитригайло поддерживать отношения с Базельским собором и Евгением IV, однако на стыке зимы и весны 1435 г. он уже примкнул к тем русским боярам, которые хотели передать Смоленск Сигизмунду. Заговор раскрыл Георгий Бутрим, который и захватил Герасима. Реакция неуравновешенного Швитригайло была страшной: в конце июля Герасима живьем сожгли на костре в Витебске. Тридцатые годы XV в. с их бессмысленной жестокостью – пятно на литовской истории.

Определенное равновесие в Великом княжестве Литовском знаменовало собой лишь новое накопление сил перед решающей схваткой, к которой обе стороны всерьез готовились. Активные военные действия начались только в конце лета 1435 г. Швитригайло с отрядами из Смоленска, Витебска, Киева и Полоцка двинулся в Восточную Литву. Возле Браслава он соединился с войском Ливонского ордена (епископы Ливонии Орден не поддержали) под началом магистра края Франциска (Франке) Керскорфа и маршала Вернера Нессельроде. Ливонцев поддерживал небольшой отряд воинов из Германии. Нашлось место и Сигизмунду Корибутовичу, бежавшему из Чехии после битвы у Липан (победа 1434 г. чашников над таборитами). Соединенное войско двинулось к Укмярге.

Сигизмунд I собрал литовские силы и отдал их под команду своего сына Михаила. Прибыли на подмогу и немногочисленные татары. Главными союзниками были поляки, предводительствуемые опытным воином Яковом Кобылинским. С литовцами они соединились в Тракай. В каждом войске было менее, чем по 20 000 человек.

В конце августа противники сблизились в окрестностях Укмярге: русские и ливонцы собирались идти походом на Вильнюс и Тракай, а литовцы и поляки стремились этого не допустить. 30 августа враги увидали друг друга на противоположных берегах озера Жирная (Žirnaja) и вытекающей из него очень быстрой речушки. Двое суток бой не начинался из-за сильного дождя.

Ранним утром 1 сентября русские и ливонцы двинулись с левого берега в сторону Укмярге, пустив впереди обоз. Его прикрывал большой отряд под началом нарвского войта Иоанна Коннинга и полоцкого старосты Михаила. Вслед за ними шли главные силы Ливонского ордена под командой магистра Керскорфа и маршала Нессельроде. Войско Швитригайло должно было служить арьергардом. Лишь только отряд прикрытия преодолел мост над Жирнаей, этот маневр заметил Яков Кобылинский. Поляки тотчас атаковали растянутую неприятельскую цепь, нацелив главный удар через Жирнаю по отряду ливонских командиров. Их немедленно поддержали литовцы Михаила Сигизмундовича. Польский отряд ударил по обозу.

Отбив их атаку, Иоанн Коннинг поспешил назад – на подмогу своим. Однако исход боя был ясен: главные силы ливонцев оказались сокрушены, Франциск Керскорф и Вернер Нессельроде пали. Русско-ливонское войско было рассечено на две объятые паникой части, которые литовцы (их боевитость отметил даже всегда выделявший поляков Ян Длугош) и поляки не замедлили разгромить. Бегущим русским и ливонцам путь преградила река Швянтойи (Святая); многие из них утонули или были убиты преследователями на ее берегах. Швитригайло и Иоанну Коннингу удалось бежать. В плен попали Сигизмунд Ротт и смертельно раненный Сигизмунд Корибутович (вскоре скончавшийся), многие русские князья и высшие представители Ливонского ордена.

Многое сделавший для коронации Витовта Ротт был умерщвлен: руками литовцев Польша мстила человеку, отдавшему всю душу делу возвышения монархов Литвы.

Победа Сигизмунда I была абсолютной. На поле битвы он возвел храм, вокруг которого позднее выросло поселение Пабайскас.

Швитригайло добрался до Полоцка вместе с князем Юрием Лингвеньевичем и 30 воинами. Битва при Укмярге-Жирнае стала роковой и для него, и для Ливонского ордена. Произошел перелом не только во внутрилитовской борьбе, но и в Ливонской войне, и во всей политической истории. Это и определило действия воюющих сторон.

Польша, затянувшая переговоры с Сигизмундом Люксембургом и превозмогшая его давление в 1434–1435 г., теперь поставила его перед свершившимся фактом. 31 декабря 1435 г. в Куявском Бресте Тевтонский орден (представляя и Ливонский орден, который не принимал участия в переговорах) обязался перед Польшей и Сигизмундом I не поддерживать и не признавать никакого великого князя Литовского, если его избрания не одобрят король Польши и коронный совет. В конце 1436 г. этот договор был ратифицирован Ливонским орденом.

Польские политики стремились добить Ливонский орден, но желали это сделать руками литовцев: войско Якова Кобылинского после битвы покинуло Литву.

Однако Сигизмунд I, почувствовавший себя заметно увереннее, следовал своим, а не польским интересам. В охваченную страхом Ливонию никто не вошел. Михаил Сигизмундович во второй половине сентября осадил Витебск. Шестинедельная осада ничего не дала. Не удалась и зимняя осада Полоцка. Сказались понесенные потери и ограниченные возможности призывного войска. Это по большей части было лишь попыткой воспользоваться смятением в лагере Швитригайло. Кое-что принесло успех: власть Сигизмунда признали Смоленск, Мценск, Стародуб. Весной 1435 г. Базельский Церковный собор отдал Рижское архиепископство под покровительство Сигизмунда I.

Швитригайло отошел в южную часть своих владений, В конце зимы – начале весны 1436 г. он с успехом оборонялся от поляков, вернул себе Мценск и Стародуб, однако в международном плане он уже был обречен. Его бросил на произвол судьбы Ливонский орден, а Германский император Сигизмунд Люксембург посоветовал ему пойти на мир с Польшей, т. е. умыл руки.

Летом 1436 г. Сигизмунд I овладел Полоцком и Витебском, окончательно утвердился в Смоленске. Всего этого он достиг своими силами. Хотя польская армия одерживала победы, постоянно посылать ее в отдаленные области Великого княжества Литовского становилось все сложнее. Сокрушив Швитригайло, Польша наблюдала его борьбу с Сигизмундом в ожидании момента, которым могла бы воспользоваться без особых силовых затрат. Это было не что иное, как вынужденное признание возросшего авторитета Сигизмунда I. Основной упор в расшатывании Литовского государства польские политики перенесли на дипломатию. Чем сильнее становился Сигизмунд, тем сговорчивее делался слабеющий Швитригайло. Осенью 1436 г. он пошел на предложенные поляками переговоры; в ноябре было заключено краткое перемирие. Вновь стал актуальным проект раздела Великого княжества Литовского. Теперь уже условия диктовались обеим борющимся сторонам, но важнейший момент польская дипломатия все-таки упустила: одна из сторон (на сей раз Сигизмунд I) вновь усилилась. Поэтому оба претендента согласились признать превосходство Польши с условием, что они будут править всей страной.

Следует признать историческую заслугу Швитригайло: он сохранил в неприкосновенности идею независимости Литвы вплоть до момента, когда его противник обрел силу, достаточную для того, чтобы Польша с ним считалась.

Швитригайло слабел, а Сигизмунд I не терял времени даром. Уже в начале 1437 г. шла подготовка к походу на юг. Литва, истощенная войной, с трудом собирала силы. Только в августе два войска смогли выступить на Киев и Луцк. Первое разгромил Юрша, бывшего в то время киевским наместником. Второе осадило Луцкий замок, но осаду прервала весть о соглашении Швитригайло с поляками.

4 сентября 1437 г. Швитригайло признал верховенство Польши. В соответствии с этим он передавал Луцк Польше, а после его смерти к полякам переходили все управляемые им земли. Луцк тотчас занял Винцент Шамотульский. Теперь уже Швитригайло взял на себя роль главного проводника польских интересов – в противовес Сигизмунду, озабоченному единством Литовского государства. Договор между Польшей и Швитригайло должен был в октябре 1437 г. утвердить Серадзийский сейм, которому предстояло решать, созрел ли момент для раздела Великого княжества Литовского. Польские политики колебались и решили не рисковать: неистовый Швитригайло не внушал доверия, посему было постановлено вновь поддержать испытанного и сговорчивого Сигизмунда I. Всё это рассматривалось лишь как этап завладения всем Литовским государством.

Для гарантии Швитригайло вновь был использован в качестве пугала. В Литву прибыла делегация во главе с Гнезнинским архиепископом и Збигневом Олесницким. У Сигизмунда I не было выбора, поэтому 6 декабря 1437 г. он Гродненским актом возобновил Гродненский договор 1432 г. И все же это не было повторением ситуации 1432 г., потому суть соглашения, при сохранении старой формы, несколько изменилась. Прежде всего, Сигизмунд в этом акте фигурирует как реальный, а не кем-либо назначенный, правитель страны. Кроме того, серьезные обязательства взяла на себя и польская сторона: тем же актом от 6 декабря она обещала до 25 января 1438 г. передать Сигизмунду Луцк, не поддерживать Швитригайло и соблюдать условия заключенной унии. Последний пункт должен был застраховать Литву от традиционных аннексионистских притязаний Польши и четко формулировал положение о внешнем вассалитете Литвы, который Польша стремилась превратить во внутренний. Король Владислав III этот акт утвердил 16 декабря 1438 г.

Вторым Гродненским договором Сигизмунд I воссоздал ситуацию, которую сформировал его великий брат при начале своего правления. Швитригайло теперь опускался до уровня тех удельных князей, которых Витовт устранил в последнем десятилетии XIV в. Свой последний акт Сигизмунд Кейстутович обнародовал в Луцке 23 апреля 1438 г., в Остроге – 2 сентября, в Пшемысле – 6 декабря. Источники не указывают, где он находился в 1439 и в начале 1440 г., но в 1440 г. Сигизмунд I правил всеми землями Великого княжества Литовского. Поляки медлили с передачей ему Луцка, но на рубеже 1438–1439 г. их вытеснили сами жители Луцка.

Внутрилитовская война завершилась победой литовской знати. Она была достигнута ценой утраты полного суверенитета и перспектив возведения Литовского государства в ранг королевства, что были завоеваны Витовтом. Победители теперь могли обойтись без польской подмоги, но пример Швитригайло грозно напоминал о нежелательности конфликта с Польшей. Как и в конце XIV в., Литве пришлось искать контактов с немцами, чьи ближайшие владения – Ливония и Пруссия – были разгромлены поляками и самими литовцами. Однако традиция общения с императорами Германии, выпестованная Витовтом и продолженная Швитригайло, пригодилась Сигизмунду I, тем более, что гегемонистские наскоки Польши то на Восток, то на Запад, вызывали стойкое раздражение высших слоев Германской империи.

По смерти Сигизмунда Люксембурга (9 декабря 1437 г.) к власти пришел его зять, Альберт II Габсбург. Для австрийских герцогов династическая экспансия на восток Центральной Европы значила не меньше, чем для Люксембургов, долгое время занятых тем же. Интересы Габсбургов и крепнущих Ягеллонов столкнулись в Чехии: часть чехов, не желавшая Альберта, призвала на престол младшего брата Владислава III – Казимира. На стыке 1438 – 1439 г. вооруженные столкновения между немцами и поляками закончились вытеснением последних из Чехии. В сложившихся обстоятельствах Альберт II принялся искать союзников против Польши.

Сигизмунд I, оценив ситуацию, поспешил ею воспользоваться, тем более, что его победа над Швитригайло уже не вызывала сомнений. Однако вступать в открытый союз с императором было опасно. Трудно сказать, были ли у них налажены связи в 1437 – начале 1438 г., когда оживился обмен посольствами между Литвой и Тевтонским орденом. Польша на них взирала с большим подозрением. Несомненное наличие связей между Сигизмундом I и Альбертом II источники фиксируют лишь в середине 1438 г. Осенью 1438 г. Альберт уже знал, что Сигизмунд весьма благосклонно смотрит на союз с ним. В 1439 г. посланники императора ездили в Литву, однако обещанное большое посольство так и не прибыло. Сигизмунд I не решился вступать в союз без Тевтонского ордена, а Тевтонский орден так же боялся Польши.

Сигизмунд колебался, но его стремление к суверенитету проступало всё отчетливее: узнав о том, что на мирных переговорах с Альбертом в Чехии Польша трактовала Литву как несамостоятельную страну, он заявил императору, что является совершенно независимым властителем, законно унаследовавшим власть от своего брата Витовта. Таким образом, Сигизмунд I продолжал политическую игру Витовта Великого.

Эта игра основывалась на ближне-региональной политике, условия для проведения которой улучшились после поражений Тевтонского и Ливонского орденов. Теперь они наиболее нуждались в Литве; Великое княжество Литовское по существу превращалось в естественный центр потенциальной оппозиции крепнущей Польше. Сигизмунд I мог воспользоваться несогласием в руководстве крестоносцев, которое усугублялось по мере ослабления позиций этой корпорации. Чем слабее становился Мариенбург, тем прочнее в Ливонии делалось положение саксов (вестфальцев) – давней базы Ордена меченосцев. Они вытесняли с руководящих вершин представителей Центральной Германии (рейнцев), тесно связанных с ядром Тевтонского ордена. В конце 1437 г. после смерти магистра края Генриха Бокфорда рейнцы избрали на его место Генриха Нотлебена (его утвердил великий магистр Пауль Руссдорф), а вестфальцы – Гейденрейха Финке, утвержденного Германским магистром Ордена Эберхардтом Зансгеймом. Пауль Руссдорф готовился силой поддержать своего кандидата, но для этого требовалось пройти по территории Жямайтии. Вестфальцы соответственно просили Сигизмунда I не пропускать прусских крестоносцев. В начале февраля 1439 г. в Литву прибыло Ливонское посольство, тогда же в Тракай был заключен союз между Литвой, Рижским архиепископом Хеннингом и вестфальским лагерем Ливонского ордена. Сигизмунд I пообещал не пропускать никаких войск в Ливонию и за выкуп освободил часть ливонских пленных, взятых в битве при Укмярге.

На этот союз рассчитывал опереться Альберт II; летом 1439 г. в Литву приехали его посланники Михаил Шток и Опец Зейдлиц. Сигизмунд I колебался, опасаясь, что Прусская ветвь Тевтонского ордена может сговориться с Польшей. Под давлением императорских дипломатов Пауль Руссдорф в сентябре 1439 г. через Бранденбургского комтура Иоанна Бенгаузена заверил великого князя Литовского относительно своих мирных намерений. Стало очевидно: руководство Тевтонского ордена и правитель Литвы в страхе перед Польшей ожидают, что против нее решительно выступит кто-то третий. Пауль Руссдорф ратовал за союз между Литвой и Германской империей, а вместе с тем уговаривал литовцев не идти на контакт с ливонскими вестфальцами. Сигизмунд I с симпатией относился к Паулю Руссдорфу, а наблюдательный посланник великого магистра сделал существенный вывод, что великий князь не заключит союза с императором, пока подобного союза с Литвой не подпишет Тевтонский орден. Конфликта с Польшей опасался не только Сигизмунд, но и та часть литовской знати, которая не желала союза с императором.

То, что происходило в Великом княжестве Литовском, не было тайной для польских политиков. В середине осени 1439 г. в Литву прибыло польское посольство. Сигизмунд I был вынужден 31 октября возобновить Гродненский договор. За четыре дня до этого события умер Альберт II. Престолы Германии, Венгрии и Чехии стали ареной нестабильной политики. Сигизмунд I лишился надежной опоры для сопротивления польскому гегемонизму. Заметив ослабление его позиций, в начале 1440 г. Литву наводнили польские рыцари, ранее воевавшие на ее территории и теперь требовавшие выплатить вознаграждение за оказанные услуги. Литовская политика была заморожена в состоянии, напоминавшем первые годы после Ворсклинской катастрофы. Сигизмунду I не хватало решительности Швитригайло, но в конкретных условиях, наверное, даже лучше было не рисковать.

Несогласие между Сигизмундом I и значительной частью крупных феодалов (которых стали именовать панами) проявлялось не только в международной политике. Угроза со стороны Швитригайло заставляла их действовать заодно; с ее устранением конфликт обострился. Влияние панов заметно возрастало, и великокняжеский совет стал обретать черты института постоянного аристократического представительства; в такой ситуации великий князь попытался ввести в рамки оба эти явления. Поскольку города были немногочисленны и слабы, у него не было иной опоры, кроме рядовых дворян. Еще Витовт обнаружил и запретил переход мелких дворян в зависимость к крупным земельным магнатам. Сигизмунд I стремился расширить свою дворянскую клиентуру, возвышая рядовых землевладельцев и давая дворянство зажиточным крестьянам. Это вызвало неудовольствие знати, обнаружившей конкуренцию. Еще в XVI в. панская историческая традиция изображала Витовтова брата как «повелителя крестьян». Положение усугублялось паранойей, чьи симптомы всё более проглядывали в поведении великого князя. Множились обоснованные слухи о готовящейся расправе с большинством панов, о чем позволяли догадываться увольнения с должностей, например, смоленского наместника Иоанна Гаштольда.

В таких условиях тайные сторонники Швитригайло составили заговор. Руководил заговорщиками православный князь Ян Чарторыский, его правой рукой был киевский боярин Скабейка. Их поддерживали вильнюсский воевода Иоанн Довгирд и тракайский воевода Петр Лель. Большая часть литовских панов знала или догадывалась о зреющем заговоре, однако выбрала роль пассивного наблюдателя. Они не любили и побаивались поляков, но еще более не любили русских и опасались гнева Сигизмунда I. Этим несложным расчетом и была продиктована их выжидательная позиция: позволяя проявиться сторонникам Швитригайло, они отнюдь не предполагали уступать в главном. Судьбу монарха предрешил именно такой политический расклад. 20 марта 1440 г. заговорщики, скрыв своих людей в сенных возах, захватили Тракайский полуостровной замок. Они ворвались в покои великого князя и убили его.

Кровавая развязка конфликта между болезненным властителем и амбициозной знатью привела к тому, что Литва оказалась зажата между двумя опасностями: перспективой острого соперничества группировок и усиления польской экспансии. Успешно преодоленная гражданская война грозила смениться гибельным кризисом, подобным Ошмянским событиям 1432 г.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Шаг группировки Иоанна Гаштольда

Новое сообщение ZHAN » 13 мар 2018, 10:06

Убийство Сигизмунда I соратники Швитригайло всесторонне подготовили: устранив великого князя, Ян Чарторыский и Петр Лель заняли тракайский полуостровной, а Иоанн Довгирд – вильнюсские верхний и нижний замки. Заговорщикам не удалось захватить Михаила Сигизмундовича: в тот момент он присутствовал на мессе в Тракайском приходском костеле (было Вербное воскресенье).

Как Польша не собиралась соблюдать Гродненский договор, так и Сигизмунд I с сыном позаботились, чтобы некоторые сановники присягнули на верность Михаилу. После смерти последнего Кейстутова сына Михаил Голигин сохранил для наследника тракайских князей островной замок. Большая часть замковых старост Тракайского воеводства также поддержала Михаила Сигизмундовича. С особой энергией действовал брестский староста Оначас, благодаря которому во власти Михаила, кроме самого Бреста, остались Лида и Гродно с их каменными замками. Михаила традиционно поддерживали жямайты. Верный Михаилу староста Дрогичина и Мельника Юрий Носута впустил в эти замки гарнизоны мазовецкого князя Болеслава (свояк Сигизмунда), а в Бельск – отряд Владислава. Мазовшане, естественно, надеялись Подляшье забрать себе, но до поры демонстративно поддерживали Михаила, а он этому не противился. Взявший его сторону Нарбут (Narbutas) отнял у Иоанна Довгирда верхний Вильнюсский замок. В акте от 5 апреля 1440 г. сын Сигизмунда уже титуловался великим князем Литовским.

Стране грозила новая внутренняя война, тем более, что распри в центре государства позволили возродиться сепаратистским стремлениям в недавно присоединенных областях. Уже на Страстной неделе (27 марта 1440 г.) восстали жители города Смоленска. Сменивший отозванного Иоанна Гаштольда Андрей Сакович разгромил их отряды, но восстание разрасталось. Наместник и верные ему бояре вынуждены были покинуть Смоленск; мятежники расправились с не успевшим бежать областным маршалком Петриком. В правители смоляне призвали дорогобужского князя Андрея, которого вскоре изгнало литовское войско, однако покорить область не смогло. В Смоленске утвердился Мстиславский князь Юрий Лингвеньевич, управлявший предместьями Новгорода.

После убийства Сигизмунда I Швитригайло нашел прибежище в Польше: из Грудской и Щерцкой земель для него создали небольшое княжество. 6 июня 1440 г. в Тлумаче (на границе с Молдавией) он обнародовал акт о верности королю Польши, в котором титуловал себя верховным князем Литвы. Главной опорой Швитригайло была Волынь, знать которой объявила о его признании. Польшу устраивало такое положение, поскольку перед ней вновь открывалась возможность расколоть Великое княжество Литовское. В коронном совете высказывались разные мнения, но явно возобладал план Збигнева Олесницкого, в соответствии с которым следовало использовать обоих претендентов. И Швитригайло, и Михаилу предполагалось выделить отдельные, зависимые от Польши, княжества, а большую часть государства подчинить прямой власти польского короля.

Хотя Швитригайло получил поддержку Вильнюсского и Тракайского воеводств, немалая группа магнатов его сторонилась. Она не была однородной, но ее объединял страх перед возможной местью со стороны каждого из претендентов. По сути эта группировка наиболее полно выражала противоречие между постоянными советниками великого князя, становящимися институциональным панским советом (радой панов), и государями, не желавшими мириться с подобной реальностью. Члены группы по-разному оценивали намерения Польши, но не их взгляды влияли на расслоение аристократии: и те, и другие были вынуждены налаживать связи с могущественным соседом. Существенным было лишь то, насколько перспективным окажется способ поддержания этих связей. Эта отдельная группировка определилась на рубеже апреля-мая 1440 г. Группу составили Вильнюсский епископ Матфей, краевой маршалок Радзивилл Остикович, выживший в заключении староста Жямайтии Михаил Кезгайло, Николай Немирович, Петр Мантигирдович, Иоанн Гаштольд, Георгий Ольшанский. Последний был дядей сыновьям Ягайло с материнской стороны, сыном Семена – участника Ошмянского переворота 1432 г. Об убийстве Сигизмунда I Иоанн Гаштольд, покинувший Смоленск, узнал в Воложине. Он приложил много труда, чтобы собрать единомышленников в Ольшанах (Альшенай), у князя Юрия. Гаштольд и стал душой группировки. Ольшанский съезд объединил значительную часть влиятельнейших вельмож Литвы и наметил главные вехи их деятельности.

Ольшанская (Альшенская) группировка, или группа Иоанна Гаштольда, стремилась наладить контакты с королем Польши и польским коронным советом самостоятельно, а не через кого-либо из претендентов-Гедиминовичей. На первый взгляд эта позиция отвечала экспансионистским намерениям Польши, однако явно не соответствовала желаниям большинства членов группы. Они прежде всего старались не позволить Польше воспользоваться услугами Михаила Сигизмундовича и Швитригайло, а это было не что иное, как стремление к сохранению единства Литвы. Действовали без промедления: в середине мая к Владиславу III были посланы Андрей Довойно и Рачко. Короля Польши они нашли в Кезмарке: юный Ягеллон намеревался занять венгерский трон. Южное направление польской экспансии устраивало Литву. У литовских посланцев был веский аргумент и жупел – Михаил Сигизмундович. Всё это заставляло польских политиков вслушиваться в их речи. Литовцы предлагали послать в Вильнюс брата короля, тринадцатилетнего Казимира. Исторические хроники рода Гаштольдов, относящиеся к XVI в., зафиксировали и сами способы «обработки» подростка: ему рассказывали о литовских пущах – охотничьем рае (Казимир на всю жизнь остался страстным охотником). Владислав III и коронный совет приняли предложение литовцев, однако в своей интерпретации и на своих условиях. В конце мая 1440 г. Казимир отбыл в Литву.

Первый шаг Ольшанской группировки оказался удачным, однако он был предпринят с условием внешнего подчинения польским политическим установкам. Казимир был послан в Литву не как литовский монарх, а как наместник короля Польши. Его сопровождала свита королевских сановников и отряд в 2000 польских рыцарей. Панам, призвавшим Казимира, предстоял нелегкий труд: следовало не только от его имени упрочить власть и найти согласие с пришлыми поляками, но также превратить королевича в свое орудие. Казимир был постепенно изолирован от польского окружения, которое не могло обойтись без панского совета (рады панов) Литвы.

Рядовые дворяне поддерживали Михаила. Польская свита Казимира должна была защитить вверившегося ей Яна Чарторыского от толпы, желавшей расправиться с ним. Теперь Михаилом пугали сторонников Швитригайло, которые понимали, что не смогут бороться против польского протектората и этнического большинства жителей Литвы, державших сторону Михаила. Дабы не дать объединиться этим двум силам, они поспешили сами объединиться с радой панов и стали поддерживать их во всех начинаниях. Иоанн Монвидович примкнул в группировке Иоанна Гаштольда; ей были переданы Вильнюсский нижний и Тракайский полуостровной замки, верхний Вильнюсский замок был отобран у сторонников Михаила. Сам Михаил, признавший в Свислочи власть Казимира, рассчитывал получить в качестве вотчины Тракайское княжество, однако рада панов уже была в состоянии воспрепятствовать разделу страны. Михаил, вместе с 500 всадниками покинувший Тракайский островной замок, нашел приют в Мазовии.

Группировка Иоанна Гаштольда, все более утверждавшаяся во власти именем Казимира, терпеливо и последовательно шла к главной цели – объявлению королевича великим князем. Связи с мальчиком укреплялись, его было нетрудно убедить в том, что великий князь выше наместника. Рада панов, ставшая хозяйкой положения, наконец-то решилась на самый важный шаг. Пасхальный цикл уже завершился, а в начале лета не было Богородичных праздников, однако – чтобы не пользоваться обычным воскресеньем – был выбран день святых первоверховных апостолов Петра и Павла. Ранним утром 29 июня 1440 г., когда поляки еще спали, в Вильнюсском Кафедральном соборе Казимир был объявлен великим князем Литовским.
Изображение

Церковные колокола и ликующая толпа разбудили представителей Польши, когда всё уже свершилось. Как и в случае возвышения Швитригайло, никто не спрашивал позволения у Польши и не сверялся с договором об унии. Этот факт, наверное, не был неожиданностью для польской стороны, однако изумление вызвал не он сам, а способ совершения и игнорирование намерений Польши. Фактически это было не что иное, как самостоятельный государственный акт, возрождение неограниченного суверенитета Великого княжества Литовского.

Ольшанская группировка осуществила виртуозный ход: объявляя о полном суверенитете Литвы, она вместе с тем обеспечивала возможность компромисса с Польшей. Этой возможностью еще надо было суметь воспользоваться, ибо Польша не собиралась признавать независимость Литвы. Однако момент для Литвы был благоприятен: увязнувший в венгерских делах Владислав III, не был склонен воевать со страной, отдавшей свой трон польской ветви династии Гедиминовичей. Следовало ожидать давления со стороны Польши, но это была уже не та конфронтация, жертвой которой пал Швитригайло. Диалог не прервался, хотя каждая из сторон интерпретировала его в выгодном для себя смысле. В Венгрию к Владиславу III отправилась литовская делегация. Поляки расценивали это как просьбу об утверждении избрания Казимира. Литовская сторона отрицала такую интерпретацию, и налаженные связи оберегали Литву от более резких возражений Польши.

Ольшанский съезд, по сути, начертал политическую программу литовского панства, впервые проявившегося как самостоятельная сила, главной идеей которой было сохранение литовской государственности и нахождение конкретных путей к достижению этой цели. Одним из подобных путей было признание за Литовским государством сателлитной (но не вассальной!) роли в политической системе, создаваемой крепнущей Польской державой. Литовское панство, представлявшее данную проблему как обоюдную, понимало, что это наиболее вероятная точка равновесия для обеих сторон (когда Польша стремится к аннексии, а Литва – к полной политической независимости). На политическую арену оформившийся литовский панский совет (рада панов) явился в ту пору, когда династия Гедиминовичей уже почти рассталась с ролью выразителя государственных чаяний Литвы: Ягеллоны отвернулись и оторвались от страны, Кейстутовичи деградировали и вымирали, а периферийные и православные ветви опустились до положения ходатаев по русским областным делам.

Таким образом оказался найден, быть может, единственный способ упрочить полный суверенитет Литовского государства, не вызывая бескомпромиссного конфликта с Польшей. Литву еще ожидали многие годы трудных переговоров, но это все-таки была не война. Еще надо было распространить власть Казимира на всё Великое княжество Литовское, однако в этой сфере важнейшие деяния уже были совершены. Литовская государственность выдержала испытание первыми попытками встраивания в европейскую политическую систему и нашла, пусть не идеальный, но все же приемлемый способ самоутверждения. Прошедшее школу Витовта младшее поколение его современников выполнило минимальную из намеченных им политических программ. И они при помощи его же железной руки – может статься, в последнее мгновение – успели вскочить на подножку уносящегося европейского экспресса.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Претворение в жизнь программы Ольшанского съезда

Новое сообщение ZHAN » 14 мар 2018, 10:25

Втягивание польских экспансионистов в дела Венгрии развязало руки группировке Иоанна Гаштольда, возвысившей Казимира. И Швитригайло, и Михаил, по сути, были предоставлены сами себе.

Швитригайло и далее именовал себя великим князем Литовским. Вскоре после убийства Сигизмунда I он завладел Волынью (во всяком случае, так утверждает Ян Длугош; первый из его актов, изданных в Луцке, датирован 9 ноября 1443 г.). Поскольку главные сторонники Швитригайло поддержали Казимира, Альшенская группировка, возобладавшая в раде панов, его до поры не трогала. Только от обязанностей тракайского воеводы был еще в 1440 г. отстранен Пётр Лель и воеводой стал Иоанн Гаштольд.

Когда в 1441 г. литовское войско заняло Смоленск, на должность наместника вернулся Андрей Сакович. Более всего рада панов стремилась ослабить опору Михаила в Мазовии. Этот Кейстутович, не отказавшийся от претензий на престол, искал поддержки Тевтонского ордена. Поскольку крестоносцы избегали вмешательства в литовские дела, Михаил обратился к вельможам Польши. Однако превращение Казимира в великого князя Литовского расстроило их ряды, поэтому сын Сигизмунда I не дождался единодушного согласия польского коронного совета. Тем временем рада панов занимала его позиции одну за другой. Главной из них была Жямайтия. Стремление жямайтов к автономии, жестко ограниченное Витовтом, сопровождалось симпатиями к Кейстутовичам.

В 1441 г. жямайты, изгнав старосту Михаила Кезгайло и некоторых удельных тиунов, избрали старостой Довмонта, откровенно исполнявшего языческие обряды. Попытки Иоанна Гаштольда применить силу были отражены жямайтами. Рада панов стянула к Каунасу значительные войска, но вместе с тем пошла на переговоры. Одному изгнанному тиуну – Контовту – удалось найти со всеми общий язык, и он на время занял место старосты. Его переговорную миссию в сентябре 1441 г. продолжил присланный Казимиром Мантигайло. На рубеже 1441–1442 г. жямайты признали Казимира великим князем, а Вильнюс – их автономию. Казимир предоставил жямайтам привилей с подтверждением их статуса, старосты и тиуны стали выборными. Это не помешало Михаилу Кезгайло вскоре снова стать старостой. По инициативе рады панов, действовавшей от имени Казимира, были налажены добрые отношения с Тевтонским орденом. На исходе переговоров Вильнюса с жямайтами, крестоносцы окончательно отказались поддерживать Михаила.

Рада панов успешно применяла компромиссы и на русских землях. В начале 1441 г. она признала Олелко удельным киевским князем. Родня Владимира Ольгердовича вернула себе власть над этой землей, но покорилась Казимиру. Найти общий язык помогло породнение Олелко с Иоанном Гаштольдом. Наиболее гибко действовали в отношении Швитригайло. Самые упорные аннексионисты, сгруппировавшиеся вокруг Збигнева Олесницкого, еще надеялись отделить от Великого княжества Литовского Волынь, Брест, Кременец и всё Восточное Подолье, а Швитригайло считали наилучшим орудием для осуществления этих планов. Сам Швитригайло пользовался положением Ольгердова сына и поддерживал прямые связи в Владиславом III. Посетив короля летом 1441 г. в Буде, он получил в управление еще и Хелмскую землю, однако после завладения Волынью никаких гарантийных актов в благодарность за это Польше не представил. Неопределенная позиция Швитригайло какое-то время удовлетворяла раду панов Литвы, поскольку ей приходилось вести трудные переговоры с Польшей.

Польские политики поддерживали старост, захвативших Подляшье, и стремились к установлению связей с Олелко; объединялись и активизировались сторонники Михаила Сигизмундовича. В ноябре 1441 г. в Парчеве собрались представители Литвы и Польши. Каждая из сторон требовала, чтобы была признана именно ее интерпретация власти Казимира на Литве. Поляки напомнили о правах Михаила на Тракайское княжество и настаивали, чтобы Подляшье отошло к Мазовии. Никто не хотел уступать, однако контакты продолжались. И это было главное: фактически брали верх программные постулаты Ольшанского съезда.

Такое развитие событий наконец позволило раде панов сговориться со Швитригайло. Весной 1443 г. он признал верховенство Казимира, а Волынское княжество было за ним оставлено пожизненно (единственный сын Швитригайло умер еще ребенком). В сравнении с другими восстановленными удельными княжествами, это был своеобразный апанаж, его правитель титуловался великим князем Литовским. Признание Швитригайло законным представителем династии и предоставление ему статуса бывшего государя привело к легализации его земель в составе Великого княжества Литовского.

Достигнутый компромисс со Швитригайло позволил раде панов Литвы направить все усилия против Мазовии, захватившей Подляшье, и ее постоянного подопечного Михаила (все три его жены были мазовецкими княжнами). В начале 1444 г. литовское войско вступило в Подляшье и Мазовию, затронув и принадлежащий Короне Луков. Литовцам помогали татары. Командовал войском Иоанн Гаштольд, однако номинальным командующим был объявлен следующий за армией великий князь.
Изображение

Прикрываться именем Казимира Ягайловича требовалось ввиду особой деликатности отношений с Польшей.

Хотя мазовшане были лучше вооружены, все решил численный перевес литовцев и их боевой опыт, накопленный в тридцатых годах. Мазовецкий полководец Николай Повала и закаленный в битвах Михаил (его правая рука) не сумели оказать серьезное сопротивление. Литовцы заняли не только Дрогичин, но и Венгров. Польша реагировала болезненно, началась мобилизация. Мазовецкий князь Болеслав в августе месяце прибыл на специально созванный Петроковский съезд. Однако Владиславу III мешали затруднения в Венгрии, имели место и братские чувства к Казимиру. Всё это привело к тому, что в коронном совете возобладали идеи мирной дипломатии. При этом Збигнев Олесницкий горячо апеллировал к сентиментам Казимира как польского королевича. Литва также старалась не обострять положения, хотя некоторые ее вельможи недальновидно пытались воспользоваться добытым перевесом. Было решено признать Подляшье за Литвой в обмен на «мазовецкую» компенсацию (6000 пражских грошей).

Постоянное достижение правильно выбранных промежуточных целей позволило Ольшанской группировке возродить единство Великого княжества Литовского и упрочить ее центральную власть. Иоанн Гаштольд еще более упрочил свое положение: после смерти в 1443 г. Иоанна Довгирда, он стал вильнюсским воеводой. С середины сороковых годов источники упоминают его как канцлера Великого княжества Литовского (эта должность традиционно совмещалась с постом вильнюсского воеводы).

Ольшанская группировка сумела сделать раду панов жизнеспособной инстанцией в стране, еще не создавшей зрелую сословную структуру. Немаловажно, что малолетний августейший чужестранец обучился литовскому языку, усвоил литовские традиции, но главное – ему было привито самосознание литовского монарха (всю жизнь Казимир подчеркивал, что он является наследником и продолжателем дела своего великого дяди Витовта).

Иоанн Гаштольд разумно сочетал свое влияние с растущими амбициями великого князя, прикрывал свои действия его именем, постепенно втягивая государя в процесс управления и осторожно направляя течение дел в желаемое русло. Это совершалось в условиях, когда ненависть сторонников Михаила разрасталась и становилась всё необузданнее. Произошло несколько покушений на жизнь молодого монарха. Самое опасное подготовили мелкие воложинские князья Сухты, подстерегавшие великого князя во время охоты, но Казимир был спасен вовремя подоспевшим Иоанном Гаштольдом. После передачи Литве Подляшья Михаил продолжал оставаться в Мазовии; поляки предоставили ему ренту и небольшое земельное владение.

Литва неуклонно улучшала свое международное положение. Были возрождены дружеские отношения с Новгородом и Псковом, заключен союз с Молдавией. Весной 1444 г. Литва поддержала Новгород против угрожавшего ему Ливонского ордена. Зреющий конфликт остановило свидание Казимира с великим магистром Конрадом Эрлихсгаузеном в Скирснямуне 12 мая 1444 г. Было условлено, что 8 сентября представители Литвы и Ливонии встретятся на границе между Полоцком и Дюнабургом. В отношениях с Ливонией Литва всё увереннее брала инициативу в свои руки.

10 ноября 1444 г. близ Варны турки разбили венгерско-польскую армию; погиб Владислав III. Польский трон оказался свободен; Казимир был единственным оставшимся в живых Ягеллоном. Варненская катастрофа разделила Польшу и Венгрию, перечеркнула южное направление польской экспансии. Это означало, что ее давление будет перенесено на северо-восток. Литве угрожало то, что ее монарх будет призван на польский престол со всеми вытекающими последствиями, т. е. возобновлением Кревского договора. И у Михаила возникли новые претензии, нашедшие отклик в Польше. Некоторые ее политики теперь были склонны возродить не Кревский, а Гродненский договор 1432 г. Эти планы обсуждались в Польше в начале 1445 г. Из Новгорода Михаилу оказывал поддержку Юрий Лингвеньевич, которого кое-кто желал возвести в великие князья Литовские. Всё это осложняло обстановку, однако литовское государство уже консолидировалось, да и рада панов обрела ценнейший опыт и почувствовала твердую почву под ногами. Люди, предложившие Ольшанскую программу, и теперь отыскали достойное политическое решение. Великодержавным наскокам польских политиков они противопоставили династические интересы Казимира: юный Ягеллон считал себя законным наследником отца и брата, а не выборным королем. Поскольку он был нужен польскому коронному совету для осуществления нового союза Литвы и Польши, свои аргументы с позицией Казимира должны были согласовывать поляки, а не наоборот. Тем самым Великое княжество Литовское предстало как династическая опора Ягеллонов в Польше, а Ягеллоны становились кровно заинтересованы в политическом существовании литовского государства. Всё это позволило как Казимиру, так и раде панов Литвы предъявить полякам свои условия.

Серадзийский сейм 23 апреля 1445 г. потребовал, чтобы Казимир прибыл в Польшу как регент, что знаменовало новую попытку присоединения Литвы. Эту же мысль настоятельно проводил Збигнев Олесницкий, летом того же года приславший письмо Вильнюсскому епископу Матфею. Подобные предложения не нашли отклика в Вильнюсе. Представители Литвы – Иоанн Немирович и Вильнюсский архидиакон Мартын – прибыли на польский сейм, созванный осенью в Петрокове, и потребовали признать Литву суверенной.

Королева София желала выхлопотать польский трон для своего сына ценою принятия любых литовских условий, пусть даже при ограниченном влиянии Польши.

В октябре в Гродно прибыла высокая делегация польского сената (коронного совета), уполномоченная Серадзийским сеймом. В нее входили Гнезнинский архиепископ Винцент Кот, Краковский епископ Збигнев Олесницкий, краковский воевода Тенчинский, познаньский – Гурка, куявско-брестский – Иоанн из Лихина, воевода (Червонной) Руси – Пётр из Спровы, а также канцлер Иоанн Конецпольский. Делегация предложила Казимиру титул выборного польского короля, однако стать королем Польши на таких условиях Казимир отказался. Переговоры не были сорваны только благодаря посредничеству его матери, и великий князь пообещал прислать свой ответ 6 января 1446 г. после консультаций с панами Литвы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Панские достижения

Новое сообщение ZHAN » 15 мар 2018, 11:47

Панам Литвы удалось увязать свое стремление к государственному суверенитету с мотивами вотчинной власти для Ягеллонов. Такой ход переговоров отдалял перспективу войны. 30 ноября 1445 г. в Вильнюсе был созван съезд панов (вальный сейм) Литвы, на который прибыли Швитригайло и Олелко. Швитригайло всецело поддержал суверенную политику, и такая позиция бывшего великого князя оказалась весьма впечатляющей. Литовские политики оценили создавшееся положение – Польша была истощена катастрофической Варненской кампанией, в Московии шла междоусобная война.
Изображение

Намеченная на 8 сентября 1445 г. встреча представителей Литвы и Ливонии состоялась с некоторым опозданием 15–20 сентября. К соглашению не пришли, но ощутимый перевес был на стороне Литвы: ливонцы поклялись не нарушать мира. Это усиливало позиции Литвы в Новгороде, и Юрий Лингвеньевич, при посредничестве великого магистра Тевтонского ордена, попросил у Казимира позволения вернуться княжить в Мстиславль. Это позволяло – в ответ полякам – направить в январе 1446 г. своих представителей (каунасского старосту Судивоя Валимонтовича и секретаря Швитригайло Янушку) в Мариенбург с тайным предложением о заключении военного союза.

В таких обстоятельствах прибывшая в Петроков литовская делегация во главе с двоюродным братом королевы Софии, друцким князем Василием Красным, заявила, что Казимир может прийти в Краков лишь как суверенный властитель Литвы и вотчинной Польши. Иначе говоря, Литва соглашалась с персональной унией двух суверенных стран.

Литва не получила положительных ответов на свои предложения. Конрад Эрлихсгаузен уклонялся от военного союза, однако не отказывался поддерживать более тесные отношения. В июне 1446 г. представители Литвы и Тевтонского ордена встретились близ Юрбаркаса и обсудили вопросы о демаркации границ и торговле. Польша, пытавшаяся навязать свой взгляд на проблему, не прибегла к силовому давлению. Всё это объективно делало занятую Литвой позицию и ее намерения политической реальностью и отодвигало в прошлое Кревскую модель взаимоотношений.

Перед политиками Польши встала дилемма: соглашаться с вотчинными претензиями Казимира на польский престол или идти на риск разрыва династических отношений с Ягеллонами и фактически самим отказаться от договора об унии с Великим княжеством Литовским. Победило последнее мнение. Збигнев Олесницкий предложил избрать королем Бранденбургского маркграфа Фридриха Гогенцоллерна. Радикализм Краковского епископа уменьшал число его сторонников, поэтому на Петроковском сейме 30 июня 1446 г. был принят более мягкий вариант: постановлено избрать королем мазовецкого князя Болеслава (даже Казимир сделал вид, будто не возражает). Подобным ходом руководители Польши нацеливались в самое уязвимое место династической политики Казимира, желая побудить его к большей сговорчивости. Естественно, это заставляло Ягеллона отказаться от вотчинных притязаний на Польшу и тем более подогревало его заинтересованность в опоре на независимую вотчинную Литву. Возможное избрание Болеслава повредило бы Казимиру и в Литве, ибо в таком случае мазовшанин оказал бы несомненную поддержку своему шурину Михаилу. В подобных условиях литовская и польская стороны договорились о встрече на высшем уровне. В сентябре 1446 г. поляки созвали сейм в Парчеве. Литовские паны вместе с Казимиром прибыли в Брест. Первое столкновение в войне нервов выиграли литовцы: при обоюдном нежелании следовать к месту переговоров первыми, поляки в конце концов сдались, и в Бресте появилась их делегация с самыми широкими полномочиями.

Тем не менее Брестские переговоры шли очень тяжело. Представители Польши упорно увязывали коронацию Казимира с подтверждением акта об унии. Подталкиваемый династическими интересами Литвы, Казимир волей-неволей должен был держать сторону литовцев. Рада панов юридически жестко сформулировала свою концепцию: в акте, который А. Левицкий датирует 1446 г., Казимир обозначил взаимные межгосударственные отношения как дружеские и равноправные, а государственные границы Литвы – как территорию времен Витовта Великого, т. е. включающую занятые поляками Ратно, Лопатин, Ветлу, Олеску и Западное Подолье (С. Роуэлл расценивает этот акт как более позднюю фиксацию решений Казимира и датирует его 1453 г.). На сей раз Польша была принуждена строить свою политику с расчетом на будущее и временно затушевать аннексионистские замыслы. Она удовлетворилась формулировкой о заключении «братского союза», как было отмечено 17 сентября в акте о согласии Казимира принять польскую корону. Этим актом Казимир также пообещал прибыть в Польшу до 24 июня 1447 г. и подтвердить привилеи обеим странам. Последнюю клаузулу каждая из сторон могла трактовать по-своему, но в ней таилась угроза усиления великодержавных притязаний Польши. Сам Казимир сохранял возможность лавирования между двумя берегами. 19 сентября польская делегация обнародовала грамоту, в которой объявила о согласии на то, чтобы местом резиденции общего монарха считались оба государства и он не был ограничен в выборе придворных.

Рада панов Литвы должна была примириться с тем, что Казимир становится и королем Польши, однако ей удалось очень многого достигнуть: это вписывалось в строго юридические рамки персональной унии. Брестский компромисс стал вехой, оказавшей долговременное влияние на сложные литовско-польские взаимоотношения. Он не устранил сюзеренных претензий Польши, но превратил их в такую же отдаленную политическую цель, как и стремление Литвы к неограниченному суверенитету. Это означало, что взаимоотношения двух государств определялись не их правовым, а фактическим компонентом; тем самым декларирование неограниченного суверенитета Литвы становилось политической реальностью. Этапная задача программы Ольшанского съезда была решена.

Отъезд Казимира в Польшу рада панов ознаменовала важным внутренним правовым актом. 2 мая 1447 г. Казимир предоставил дворянам страны новый привилей (быть может, указанная в его тексте дата – 1457 г. – должна, как и ранее, отсылать указанный акт к записям, отразившим политическую ситуацию пятидесятых годов). Он значительно более детально обозначил их сословные права, а его редакция провозглашала ленный принцип – соглашение между государем и подданными. Две его клаузулы были направлены на защиту внешних интересов складывающегося дворянского сословия: великий князь обязывался беречь единство державы и не назначать чужестранцев на государственные должности.

25 июня 1447 г. в Кракове Казимир был объявлен королем Польши. Кревская ситуация больше не повторилась. Литовское общество обрело подлинные черты сословного устройства, и политики Польши уже не нашли в нем институционального вакуума. Великое княжество Литовское на персональную унию с Польшей шло, будучи защищено определенными правовыми актами и оформленными достижениями в развитии сословной структуры.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Отказ от русской политики Витовта Великого

Новое сообщение ZHAN » 16 мар 2018, 11:46

Внутренняя война в Великом княжестве Литовском между Швитригайло и Сигизмундом I совпала с ожесточенной борьбой за Московский престол, начавшейся сразу после смерти Василия I (т. е. еще в 1425 г.). Внук Витовта Великого Василий II с весьма переменным успехом защищал свою власть от дяди Юрия, а также от его сыновей – Василия Косого и Дмитрия Шемяки. Благодаря московской смуте северо-восточная граница Великого княжества Литовского оказалась безопасна. Сигизмунд I был склонен протежировать внучатому племяннику, однако не располагал силами для активного вмешательства в московские дела. Василия II поддерживал даже Иван Баба – сторонник Швитригайло, бежавший из Великого княжества и отличившийся при временном успехе сына Софии в 1436 г.
Изображение

Рада панов от имени Казимира в 1440 г. заключила договоры о добрососедстве и свободной торговле с Новгородом и Псковом. 8 июня 1442 г. был возобновлен заключенный еще Сигизмундом I в 1437 г. военный союз с господарем Молдавии Ильей. Литва не сумела сохранить достигнутое Витовтом Великим влияние на расколотую Золотую Орду, однако она поддержала борющихся за независимость крымских татар и обрела дружелюбных соседей на южных границах.

Сторонники Швитригайло, победившие в Крыму во второй половине 1433 г., до 1436 г. избавились от воздействия распавшейся Золотой Орды и пришедшей ей на смену Большой Орды. Благодаря междоусобице, последний из ее ханов – Улу-Мухаммед – двинулся на север и в 1437–1438 г. попытался утвердиться в Белеве, принадлежавшем Великому княжеству Литовскому. Литва сумела дать отпор, и тогда татары Улу-Мухаммеда пошли в Волго-Камское междуречье, где и обосновались в 1439 г. Вскоре здесь возникло Казанское ханство, что было чрезвычайно неудобно для Москвы. Тем временем поддержанный Литвою Хаджи-Гирей в 1438–1439 г. возвратился в Крым и с 1443 г. стал полноправным главой Крымского ханства. Так, не прилагая новых усилий к освоению татарских земель, поколение наследников Витовта Великого пользовалось его политическими наработками. И хотя Великое княжество Литовское отразило давление Большой Орды в тридцатых годах XV в. (в чем особенно отличился мценский староста Григорий Протасевич), его юго-восточные степные границы несколько стеснились.

Поначалу внутренняя война, а затем сложности во взаимоотношениях с Польшей заставляли литовских политиков как на своих русских землях, так и в целом на Руси искать путей наименьшего сопротивления, и эти поиски были достаточно плодотворными. Поэтому Литва осталась в стороне от важнейшей в международном плане Флорентийской Церковной унии между Западом и Востоком, заключенной в 1439 г. Власть Византийской империи стремилась укоренить ее, но не получила согласия своей Церкви и большинства граждан. Митрополит Руси Исидор поддержал унию, однако Василий II категорически отверг ее и в 1440 г. взял митрополита под стражу. В 1441 г. Василий II создал Исидору условия для побега в Великое княжество Литовское. Правда, и здесь господствовало мнение, далекое от воззрений Витовта. Казимир и рада панов в ту пору искали компромиссов с русским боярством и духовенством и потому не желали обострять отношения конфессиональными проблемами. Кроме того, следовало иметь в виду значение церкви в делах всей Руси. Литовское руководство не хотело расстаться с ролью католического форпоста; а прими Москва унию – и Литва бы утратила это свое значение. Поэтому митрополита Исидора не приняли как светские, так и духовные руководители Литвы. Они не возражали против возвышения ярого противника /309/ унии – Ионы, ставшего митрополитом в 1448 г.

Наибольшее внимание литовские политики уделили московским династическим спорам. Победа Василия II в 1436 г. несколько упрочила его положение, однако воспользоваться ее результатами не позволили набеги Казанских татар в конце тридцатых – первой половине сороковых годов. В 1445 г. соперники Василия II воспользовались этим и затеяли козни против него. К власти стремился Дмитрий Шемяка, союзник которого Иван (князь можайский) правил землей на самой литовской границе. Казанские татары поддержали Ивана и в начале 1445 г. разорили Вяземскую и Брянскую области. В ответ на это литовское войско несколькими отрядами под началом Судивоя, Радзивилла Остиковича, Андрея Саковича и Иоанна Немировича разорило Козельскую, Верейскую, Калужскую, Можайскую области, а также земли Тверского княжества, склонившегося на сторону Шемяки. Преследовавшие литовцев можайцы были разбиты, а у Твери отнят Ржев. За всеми этими событиями наблюдал из Смоленска Казимир. Однако в феврале 1446 г. Василий II был смещен и ослеплен, а престол занял Дмитрий Шемяка. Часть сторонников Василия II нашла приют в Великом княжестве Литовском.

Смута, разыгравшаяся на Москве в середине сороковых годов, предоставила Литве удобный повод укрепить свое положение на Руси. Именно в эту пору многие предместья Новгорода были отданы во власть тиунов Казимира, некоторые волости платили ему подати. Однако Казимир, уже многое определявший в литовской политике, слабо использовал эти возможности, поскольку наибольшее внимание уделял отношениям с Польшей.

Тут стали проявляться первые признаки несогласия Иоанна Гаштольда и его группировки с великим князем. Лидеры рады панов желали всесторонне использовать трудности Москвы, они не возлагали больших надежд на Василия II и противились упрочению его власти. Необходимость выбора назрела на рубеже 1446–1447 г., когда вся власть досталась Василию II (опять не без содействия Литвы: близ Углича пал боярин Юшка Драница). Дмитрий Шемяка и Иван Можайский еще не были окончательно добиты, и Литве стоило поддержать их.

В начале 1448 г. Казимир, предвидя возвышение Ивана Можайского на Москве, заключил с ним договор о дружбе, однако Иван вскоре повздорил с Дмитрием Шемякой. Подмоги просили у Литвы и враги Василия II, поэтому внук Витовта в 1448 г. вел с ней переговоры; Вильнюс посещали его посланники. Весной 1448 г. посол Казимира, смоленский наместник Симеон Гедиголд, заявил в Москве, что юрисдикция противника унии – митрополита Ионы – признана православными епископствами Великого княжества Литовского. Казимир продолжал колебаться, но в том же 1448 г. решил не поддерживать врагов Василия II.

Действия Казимира в 1449 г. были скованы событиями в самой Литве. Ее южные границы были безопасны: добрососедство проявляли не только татары Крыма, но и Молдавия, с чьим новым господарем Стефаном Великим 25 июня 1447 г. был возобновлен военный союз. Однако Михаилу Сигизмундовичу зимой или весной 1449 г. удалось договориться с ханом Большой орды Сеид-Ахметом, который несколько ранее изгнал из Крыма Хаджи-Гирея. При поддержке Сеид-Ахмета Михаил летом 1449 г. занял Новгород-Северский, Киев, Стародуб и Брянск. Радзивилл Остикович выбил его оттуда (операцией номинально командовал Казимир, обеспечивший участие польского отряда). В августе 1449 г. удалось вернуть Хаджи-Гирея в Крым. Осуществлению именно этой кампании помог Василий II и поддержавшие его казанские татары.

В целом Литве пригодилась поддержка внука Витовта Великого, однако возможность воспользоваться московской смутой была упущена. Поскольку бороться с соперниками за престол был вынужден как Казимир, так и Василий II, 31 августа 1449 г. их представители Герман и Степан Бородатый заключили долговременный союз, который разграничил сферы влияния обеих стран на Руси: Новгород и Псков были оставлены Москве, Тверь – Литве, а Рязань – самой себе (на практике это означало, что она предоставлена Москве). Литва отказалась от Ржева. Московская доля была очевидно больше, и по этому договору Казимир признавал свое отступление от Руси. Это был отказ от завоеваний Витовта Великого.

Уступки Казимира Москве, сделанные в трудный для нее момент, вызвали неудовольствие Иоанна Гаштольда и других членов рады панов. Казимир руководствовался своими династическими интересами, но тем самым он ориентировал на запад, в первую очередь – на Польшу, всю литовскую дипломатию. Объективно (т. е. подтверждено последующими событиями) такое направление наиболее отвечало возможностям Литвы и реальным политическим приоритетам. Однако, если исходить из требований момента, это означало утрату политического влияния на Руси, чего ни в коем случае не желала группировка Иоанна Гаштольда.

Казимир вовремя совершил «русский маневр». Воплотить замыслы Витовта было возможно лишь с помощью Польши и при значительном ослаблении Москвы. Ни на то, ни на другое надежды не было. Мощь Москвы возрастала, и противовес ей следовало искать на западе при одновременной интеграции уже поглощенных русских земель. Это Казимир и делал.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Утверждение состояния персональной унии

Новое сообщение ZHAN » 17 мар 2018, 14:52

В династическом плане коронация Казимира 1447 г. повторяла Кревскую ситуацию 1385–1386 г., однако отличалась от нее по существу. Теперь общему монарху приходилось считаться не только с польскими, но и с литовскими сословными институтами. Дворянское (шляхетское) сословие Польши ощущало себя куда увереннее, чем во времена Ягайло, поэтому для польского короля был особо важен институт великого князя Литовского, воплощаемый им же. Казимир сознавал, что в обеих странах он непременно столкнется с аристократическими оппозициями, и умел обратить затруднение в преимущество, выступив в качестве арбитра между этими группировками. Он отлично понимал, что польская оппозиция для него опаснее, чем литовская. Последняя на рубеже сороковых-пятидесятых годов зримо проявляла себя лишь в экстремальных выходках сторонников Михаила Сигизмундовича. Михаил стал орудием Збигнева Олесницкого, направленным против рады панов Литвы.
Изображение

Совпадение интересов Збигнева Олесницкого и Михаила заставило Казимира сразу направить свои усилия против могущественного Краковского епископа, фактически управлявшего Польшей до прихода младшего сына Ягайло. Конфликт между королем и виднейшим представителем духовенства вспыхнул еще в 1447 г. Казимир быстро сориентировался и обнаружил самые слабые стороны своего соперника.

Дворянство ненавидело епископа за учиненную им расправу над польскими гуситами в 1439 г. У возвысившегося олигарха были неприятели и в среде духовенства. Папа в ту пору боролся с группой непокорных участников Базельского собора (только в 1449 г. было достигнуто соглашение, и единым для всех папой избран Николай V).

В таких условиях Казимир мог опираться на личных врагов Збигнева Олесницкого и провозвестников гуманизма, уже обнаружившихся среди польской интеллигенции. Лидер последних Иоанн Остророг в то время уже вынашивал идею «Мемориала», выразившего мысль о независимости страны и написанного не позднее 1460 г. Борьбу со Збигневом Олесницким Казимир сочетал с постепенным устранением папского контроля при назначении духовных иерархов, что было поддержано как средним духовенством, так и светской знатью. Подобное положение позволило Казимиру избежать утверждения привилеев Польскому королевству (а тем самым, и присоединения Литвы к Польше) на Петроковском и Люблинском дворянских съездах, состоявшихся в августе 1447 г. и в мае 1448 г. В этом последнем участвовала делегация Литвы (епископ Матфей, Иоанн Гаштольд, Иоанн Монвидович, Петр Монтигирдович, Юрий Ольшанский, Юрий Лингвеньевич). Ей пришлось отмести требование Збигнева Олесницкого о полном присоединении Великого княжества Литовского к Польскому королевству.

На Петроковском съезде 1449 г. Казимир уже уверенно выставил условие об утверждении привилеев королевству, указав при этом, что затруднительные для Литвы требования полякам следует согласовать с ней самой. На исходе сороковых годов влияние Краковского епископа было достаточно ограничено. Позиции рады панов Литвы заметно укрепились.

Сеид-Ахмет еще поддерживал Михаила Сигизмундовича, но для последнего, после принятия Казимиром польской короны, уже не осталось места в Мазовии. Зимой 1449–1450 г. и в августе 1450 г. он предпринял набеги на юго-восточные окраины Великого княжества Литовского, но они уже ничего не решали. На исходе 1450 г. Михаил попал в руки казанцев, союзников Василия II, и оказался в Москве. Ему не оставалось ничего иного, как рассчитывать на покровительство сына своей двоюродной сестры.

Призвав на помощь сторонников Михаила в Литве, Збигнев Олесницкий оказывал давление на Казимира с тем, чтобы тот предоставил сыну Сигизмунда I апанаж, аналогичный данному князю Швитригайло. Весной и в начале лета 1451 г. этот вопрос обсуждался Польским коронным советом и радой панов Литвы; надо полагать, что нужные связи устанавливал и Симеон Олелкович (Олелькович), посещавший в том же году Москву. Однако в июле месяце Казимир уже был в силах категорически отвергнуть все ухищрения заступников Михаила.

В начале 1452 г. Михаил Сигизмундович был отравлен. Не выяснено, кто это сделал, однако было очевидно, что устранена сильная личность, мешавшая как Казимиру и группировке Иоанна Гаштольда, так и Василию II, явно бравшему верх над Дмитрием Шемякой и не желавшему из-за своего двоюродного дяди портить отношения с великим князем Литовским. Збигнев Олесницкий лишился еще одной опоры.

В 1451 г. политическое значение Михаила таяло по мере того, как предпринимались попытки решить вопрос о будущем наследстве Швитригайло – Волыни. Эта земля стала подлинным яблоком политического раздора между Литвой и Польшей, – проблемой, которая была важна сама по себе и заодно проясняла позицию общего монарха. Здоровье последнего из сыновей Ольгерда слабело, и было ясно, что близится решающее столкновение. Польский коронный совет опирался на записи Сигизмунда I, рада панов Литвы – на историческую традицию и фактическое положение. Произошедший в начале 1451 г. съезд высшей литовской знати, на котором было определено продолжить переговоры с Польшей, оценил и всю ситуацию вокруг Волыни.

В 1451 г. самочувствие Швитригайло резко ухудшилось, это случилось как раз накануне сентябрьского съезда в Парчеве, на котором встретились делегации Литвы и Польши (по 12 представителей). Обе стороны были разгневаны; Иоанн Гаштольд в последний момент остался в Бресте, других литовских делегатов пришлось прикрывать самому Казимиру. Кульминацией стал юридический спор между Вильнюсским и Краковским епископами, в ходе которого Матфей предъявил оппоненту достойные логические аргументы. Договориться не удалось.

Между тем, ближе к концу 1451 г., на Волынь отправилось литовское воинское соединение под командой Радзивилла Остиковича, Юрия Ольшанского, брацлавского старосты Юрши и пинского князя Юрия. Эти действия были согласованы со Швитригайло. В Луцке уже несколько месяцев жил уполномоченный рады панов, конюший великого князя Григорий Волович, заботившийся о том, чтобы самые важные административные должности на Волыни заняли верные Литве люди.

Поляки уже в 1451 г. потребовали от Казимира присоединить Волынь к Польше, в Луцк был направлен их наблюдатель. Волынская знать, собравшаяся в начале 1452 г., пребывала в неуверенности, но раде панов удалось склонить ее на свою сторону предоставлением привилея о местной автономии. Привилей волынцам касался замещения важнейших областных должностей и осуществления местного права. Швитригайло заставил волынских вельмож присягнуть на верность Великому княжеству Литовскому. 10 февраля 1452 г., когда в замках Волыни расположились сторонники Литвы и литовские воины, Швитригайло умер. Почти одновременный уход Михаила Сигизмундовича и Швитригайло устранил серьезные препятствия как для рады панов, так и для самого Казимира.

И великий князь, и рада панов осознавали все преимущества союза, столь необходимого для них в тот момент. Поэтому расхождения относительно русской политики не затмевали приоритета – политики польской. Хотя влияние Збигнева Олесницкого ослабевало, опасность со стороны Польши оставалась главной политической проблемой для Литовского государства. Уже в конце февраля 1452 г. в Польше возникли планы военных действий для завоевания Волыни. Наибольшее напряжение вызвал Сандомирский съезд, в марте 1452 г. огласивший идею детронизации Казимира. Казимиру удалось опередить своих противников при помощи великопольских вельмож. Петроковский съезд, созванный Збигневом Олесницким и краковским воеводой Яном Тенчинским в мае месяце, провалился. На сей раз Волынь ускользнула от Польши, но возможности лавирования в Польше для Казимира заметно уменьшились.

В таких обстоятельствах на рубеже августа и сентября 1452 г. на польский Серадзийский съезд явились представители Литвы Андрей Довойно и Михаил Монтовтович, которые на угрозы ответили угрозами. Соглашение вновь не было достигнуто, но теперь перед радой панов Литвы открылась куда более грустная политическая перспектива. Династические притязания Ягеллонов, которые воплощала личность Казимира и которые прозорливая группировка Иоанна Гаштольда до поры использовала в качестве литовского политического орудия, превратились в обособленный политический фактор. Этот фактор расколол единый фронт польской аристократии, но и оказался вне контроля рады панов Литвы. С начала пятидесятых годов в странах, управляемых Ягеллонами, наблюдалось непростое распределение политических сил. Как в Польше, так и в Литве вокруг монарха сплотились выдвинутые им люди, а влияние лагерей Иоанна Гаштольда и Збигнева Олесницкого постоянно слабело, что вызывало неминуемую взаимную конфронтацию этих лагерей.

На Серадзийском съезде Польскому коронному совету удалось вырвать у Казимира тайное обещание – подтвердить привилеи Польскому королевству. Политика Ольшанского съезда, до той поры осуществляемая вполне успешно, испытала первый серьезный удар.

Группировка Иоанна Гаштольда болезненно реагировала на действия Казимира и склонялась к выдвижению нового великого князя. Эти планы не получили завершения, названный кандидатом Радзивилл Остикович слабо выглядел в качестве антимонарха, не было прояснено отношение к Казимиру (устранять его окончательно или позволить претендовать на роль субмонарха в Литве). Однако против Польши были предприняты определенные шаги: в начале 1453 г. Радзивилл отправился к Сеид-Ахмету, чтобы уговорить его направить силы на Червонную Русь, откуда исходила наибольшая опасность для Волыни. Это был рискованный шаг, ибо реакцию бывших союзников Михаила Сигизмундовича мало кто мог предсказать. Дезавуировать миссию Радзивилла Казимиру помог его верный соратник Хаджи-Гирей. Он изгнал Сеид-Ахмета, а Радзивилл попал в руки крымских татар и позднее, когда обстоятельства переменились, был отпущен.

В этом случае Иоанна Гаштольда не поддержал Вильнюсский епископ Матфей, однако ядро Ольшанской группировки все же решилось на конфликт с государем. Весной 1453 г, когда Казимир находился в Литве, люди Иоанна Гаштольда начали силой устранять поляков, сопровождавших великого князя. Во время стычки был ранен даже сам монарх. В мае месяце умер епископ Матфей, авторитет которого удерживал от крайних мер как Казимира, так и Иоанна Гаштольда. И все-таки действия литовцев произвели впечатление на Казимира. Он уже не мог до конца примириться с Иоанном Гаштольдом, однако стал четко разделять личные и государственные интересы. Ягеллон опирался на лично приверженных ему дворян, с учетом настроений всей рады панов, заставлявшей его решительнее обращаться с поляками.

Казимиру удалось вывести на первые роли польские и литовские группировки, желавшие определенного компромисса. Однако между этими двумя лагерями связей не было. Компромисс они понимали лишь как достижение собственных целей при помощи гибких, а не самых крайних мер. В таких условиях было условлено встретиться в Парчеве, и это случилось в июне 1453 г.

Обе стороны явились на встречу вооруженными. Литовская делегация, как и в других случаях, остановилась в Бресте. В Парчев были направлены ее представители: Андрей Сакович, Иоанн Немирович, Онач, князья Юрий Ольшанский и Борис. Радикальные настроения вновь взяли верх над здравомыслием. Разглагольствования Збигнева Олесницкого в конце концов возмутили литовцев. Когда поляки предложили передать спор на рассмотрение арбитража папы и Германского императора, в ответ они получили издевательский совет – обратиться к татарскому хану. Литовские представители покинули Парчев. Некоторые литовские паны демонстративно отказались от полученных в Городле польских гербов, и этот шаг позднейшая литовская историческая традиция представила как массовое возвращение городельских гербов.

Со стороны казалось: сын Ягайло угодил в тупик, созданный нескончаемым спором подвластных ему стран; он не в состоянии навязать компромиссные решения их сословным институтам и стоит перед лицом неизбежного вооруженного конфликта. Однако, по сути, в этот тупик угодили радикальные фланги государственных институтов, вышедшие из-под монаршего контроля. Казимир отвоевал пространство для действий в обеих странах и с успехом пользовался им в династической политике, обусловленной особенностями этого пространства и своего двора. Череда бесплодных переговоров привела к тому, что у властителя появилась возможность самому принимать компромиссные решения и навязывать их обеим сторонам.

30 июня 1453 г. Казимир утвердил привилеи Польскому королевству, но в своем акте ни словом не обмолвился о какой бы то ни было зависимости Великого княжества Литовского. Этот акт частично удовлетворил обе стороны, снизил градус их противостояния и тем самым погасил напряженность. Конфликт Литвы и Польши был отодвинут в сферу словесных, а не реальных битв. Фактически Казимир осуществил политическую программу Ольшанской группировки, следуя при этом своим династическим, а не литовским государственным интересам. По существу оказался подтвержден статус персональной унии.

Великое княжество Литовское уже полтора десятка лет существовало в условиях мира. Оживилась внутренняя колонизация, начавшаяся еще в последние десятилетия правления Витовта Великого. Вильнюс утверждался как самоуправляемый город. Кярнаве, сожженная в конце XIV в., уже не смогла восстановиться, но ее заменили ставшие городами Тракай и Каунас, в особенности последний, расположившийся у слияния Немана и Нярис (Вилии). Он все более зримо превращался в растущий торговый узел Литвы и Пруссии. Множились дороги и мосты, усилилось движение по ним, разрасталась сеть трактиров, таможни начали приносить все больше дохода. Паны не забывали и о себе: в первые годы правления Казимира их земельные владения заметно расширились. Выросла прослойка феодальной элиты, отлично понимавшей свои сословные и политические цели и занявшей важнейшие позиции в государственной структуре. Интрига Лавра Зарембы в таком государстве и обществе уже не могла быть повторена.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Ограниченность европейской политики

Новое сообщение ZHAN » 18 мар 2018, 23:32

Ход событий в Европе позволял Литве приобщиться к цивилизации этого ареала только через Польшу. Этим определялось оживление и углубление отношений с Польшей в каждом из десятилетий XV в., независимо от политических баталий по поводу литовского суверенитета. Южно-русские торговые пути, контролируемые великим княжеством Литовским, привлекали внимание польских городов – преимущественно Львова и Кракова. Поляки и немцы из Польши появились в Вильнюсе и Бресте. Особенно тесно были связаны с Польшей церковная организация Литвы и ее школы. Однако все эти связи слабо влияли на экономику. Между тем, Рига и города Пруссии (Данциг, Торунь, Эльблонг, Кенигсберг, Клайпеда) все активнее торговали с Литвой.
Изображение

Однако возрастающая польская гегемония не позволяла радикально развивать политические отношения с Тевтонским орденом и Ливонией, столь нужные Литве как противовес политическим притязаниям Польши. Скирснямунский договор так и не был возобновлен. Со смертью Альберта II оборвались установленные Витовтом Великим связи Литвы и Германской империи. Отчасти причиной тому был шаг Ольшанской группировки, перенесшей вопрос о суверенитете Литвы из области военного соперничества в сферу политических дебатов, что заметно ослабило прямую угрозу польской экспансии. Всё это превращало региональную государственную политику Литвы в локальную, однако позволяло на этих позициях руководствоваться своими, а не польскими интересами. Правда, подобные политические приоритеты носили характер сиюминутности, а не широкой перспективы.

Раде панов Литвы удалось достичь того, что умершего в 1453 г. Вильнюсского епископа Матфея сменил местный человек – Николай Дзежгович из Шальчининкай. Это уже был немалый успех, определивший соответствующий порядок назначения епископов как государственных сановников Литвы.

Величайшее из достигнутых завоеваний – мир на северо-западных границах Великого княжества Литовского. Открылся путь для немецких купцов и колонистов в литовские земли. Это не было осуществлением государственной программы колонизации, к которой когда-то обращался Гедимин, однако уже в начале XV в. в Каунасе обосновалась немецкая община, вскоре выросло число немецких ремесленников в Вильнюсе, а ганзейская торговля охватила бассейны Немана, Нярис и Нарева. Вопросы регулирования свободной торговли, во времена Витовта Великого бывшие лишь дополнением к политическим соглашениям, в середине XV в. стали одной из важнейших проблем, обсуждаемых в Вильнюсе и Мариенбурге. По традиции эти проблемы затрагивались монархами лишь декларативно, без погружения в рутинную практику местных администраций и городских самоуправлений.

Города Пруссии налагали на прибывающих в страну литовских купцов все предусмотренные для таких случаев ограничения, а юное самоуправление городов Литвы еще не умело ответить тем же. Поэтому в первой трети XV в. отношения литовских и немецких купцов не были равноправными, а позднее ганзейцы вспоминали о временах Витовта Великого как о золотом веке.

Приблизительно около середины XV в. города Вильнюс и Каунас разрослись настолько, что стали теснить своих немецких конкурентов. К тому времени последние успели уже утвердиться на развивающемся рынке Литвы; в Каунасе были учреждена ганзейская купеческая контора. С ростом объема и оборота торговли в городах Литвы стал возникать слой зажиточных купцов, способный бороться с организованной ганзейской конкуренцией. Как и в Пруссии, тут стало систематически применяться складовое (штапельное) право, не позволявшее пришлым купцам заниматься розничной торговлей с местными потребителями. Положение литовских купцов внутри страны стало понемногу выправляться, хотя еще всю вторую половину XV в. немецкие купцы сохраняли активно атакующую роль. Забота о собственных купцах заставила власти обеих стран вникать в вопросы торговли, особенно это заметно с третьей четверти XV в.

Пабайская битва изменила взаимоотношения Великого княжества Литовского и Ливонского ордена. В Пруссии литовская государственная администрация, – вслед за крестьянами, пришедшими осваивать опустевшее порубежье, – столкнулась с надежной пограничной стражей крестоносцев и сумела овладеть лишь отрезком Юрбаркас – Скирснямуне в низовьях Немана.

В начале 1448 г. был заключен мирный договор между великим княжеством Литовским и Тевтонским орденом. Для слабого Ливонского ордена вести подобные молчаливые приграничные баталии было куда сложнее. Литовская реколонизация отодвигала на север установленную в 1426 г. границу, а Литовское государство не только не избегало связанных с этим конфликтов, но – напротив – было склонно их провоцировать. Конечно, Литва не хотела войны, ибо все ее внимание было приковано к Польше, однако инициатива на переговорах о границе находилась в ее руках. Ливонский орден, хорошо понимая ситуацию, затягивал эти переговоры: впустую прошли встречи представителей в 1446 и 1447 г., не осуществились контакты, намеченные на 1448 и 1451 г. И все же граница с Ливонским орденом понемногу «отступала» (за исключением небольшой полоски Куронского епископства близ Жямайтии, из всех ливонских владений с Литвой граничил лишь Орден).

Единственным стимулом для литовской политики подняться вместе с немецкими колониями до регионального уровня – было стремление втянуть Тевтонский орден в союз против Польши. Однако руководство крестоносцев этого избегало – после чувствительных поражений тридцатых годов. В августе 1453 г. великий магистр Конрад Эрлихсгаузен отклонил подобное предложение перед лицом конфликта из-за Волыни, спровоцированного радой панов. Положение Тевтонского ордена осложнялось недовольством его подданных. Города и дворянство Пруссии пыталось избавиться от надсмотра строгой военной корпорации и ожидало гарантирования своих сословных привилегий от Польской монархии, чей зерновой и сырьевой экспорт в середине XV в. был неотделим от благосостояния прусских городов.

Учрежденный в 1440 г. союз дворян и горожан Пруссии восстал против Тевтонского ордена в начале февраля 1454 г. Представители союза по прибытии в Польшу попросили короля о покровительстве. 6 марта 1454 г. Казимир издал акт о присоединении Пруссии, одновременно предоставивший ее сословиям широкую автономию. Началась война между Польшей и Тевтонским орденом.

Эта т. н. тринадцатилетняя война настигла Великое княжество Литовское сразу после отражения новой попытки Польши захватить Волынь: осенью 1453 г. был разоблачен заговор видных волынских сановников, стремившихся передать край полякам. В начале ноября того же года собрание литовской знати постановило объявить призыв дворян на воинскую службу и ввело военный налог. Вмешательство в восстание прусских сословий отвлекло внимание поляков и сразу ослабило опасность поглощения Польшей Литовского государства. Тем самым перспектива государственных взаимоотношений Литвы и Польши еще более отодвинулась в область туманного будущего, а это было на пользу Литве, ибо помогало укорениться политике, избранной Ольшанским съездом, и всем производным этой политики.

Сама война между – Тевтонским орденом и Польшей поначалу, казалось бы, не представляла для последней большой опасности и сложности. Большинство городов Пруссии активно поддерживало Польшу, крестоносцы потеряли значительную часть замков, орденская казна опустела. Всё это не побуждало Польшу искать помощи у Литвы. На Брестском съезде литовской знати, состоявшемся в апреле 1454 г., Казимир и представители Польши просили только о том, чтобы через Жямайтию и Пруссию не были пропущены войска Ливонского ордена. Литва эту просьбу удовлетворила. Исполнить ее было нетрудно: жямайты не желали видеть на своей земле ненавистных крестоносцев.

Легкая (на первый взгляд) для Польши война затягивалась. Тевтонские наемники, пусть малочисленные, вскоре доказали свое превосходство над призывным польским шляхетским войском. 18 сентября 1454 г. Казимир проиграл большой бой у Коница (среди личных охранников короля были люди из Литвы, с чьих слов пошла долгая анекдотическая традиция о надоевшем литовцам Держиславе Ритвянском, каштеляне из Роспши, а также легенды о геральдике отдельных дворянских родов).

Литва получила неожиданную передышку в своих запутанных отношениях с Польшей. В этой ситуации становились все более явными политические возможности Великого княжества Литовского и умение его правящей элиты ими воспользоваться. Затянувшаяся война между двумя западными соседями стала удобным поводом использовать их затруднения и получить от этого максимальную выгоду. Наименее рискованно было поддержать Польшу и отторгнуть земли у обреченного Тевтонского ордена. Так рассуждал и действовал староста Жямайтии Ян Кезгайло: воспользовавшись восстанием Клайпеды против крестоносцев, он в 1455 г. по собственной инициативе ее занял.

Эту инициативу большинство рады панов не поддержало, поскольку для небогатого края содержание призывного гарнизона в захваченном замке становилось тяжкой ношей. Прибывшие из Кенигсберга 200 ливонских воинов в ноябре 1455 г. выбили жямайтов из Клайпеды в тот момент, когда Данциг уже выслал корабли с продовольствием для них.

Часть рады панов, державшая сторону Иоанна Гаштольда, была склонна воспользоваться затруднениями Польши и отнять Западное Подолье и утраченный кусок Западной Волыни (Олеску, Лопатин, Ратно). В этом случае пришлось бы выступить не только против польских инстанций, но и против самого Казимира. Решался вопрос не просто о приоритетах внешней политики, но о самом направлении развития государства.

В конце 1454 г. умер князь Олелко. Его старшего сына Симеона Казимир признал не Киевским князем, а лишь наместником. Симеон Олелкович был женат на сестре Иоанна Гаштольда. Породнившийся со знатнейшей православной ветвью Гедиминовичей, Иоанн Гаштольд пытался настроить панов на союз с оставшимися удельными князьями, тем более, что специально для этого создавалась опора: в Новгород-Северской земле были выделены владения для бежавшего из Московского княжества Ивана Можайского и Василия, сына Дмитрия Шемяки.

Подобное развитие событий грозило созданием олигархии, состоящей не только из панов, но и вновь набирающих силу удельных князей, а также могущественных сановников. Тем более, что сторонники Иоанна Гаштольда, задумавшие выдвинуть нового великого князя, кандидатом избрали Симеона Олелковича. Фактически Иоанн Гаштольд очутился в позиции, с которой стартовал Швитригайло, и тем самым зачеркнул свои же собственные завоевания, достигнутые выполнением программы Ольшанского съезда.

Между тем, старинный соратник Швитригайло Иоанн Монвидович поддержал семью Кезгайло, стоявшую на стороне Казимира. Рада панов Литвы, как и любая олигархическая структура, умела отыскивать решения в экстремальных ситуациях, однако не успевала увязывать свои действия с новыми факторами. Деятельность на Руси и на русских землях самого Великого княжества была случайной, а инициатива жямайтов всегда доставалась воле стихий. Тринадцатилетнюю войну Литва встретила без единой и целенаправленной политики.

Группировка Гаштольдов-Олелковичей скопировала маневр Сеид-Ахмета, уже однажды провалившийся. В начале 1455 г. хан ворвался в юго-восточные земли Великого княжества Литовского. Казимир вновь обратился к Хаджи-Гирею. Повторился сценарий 1453 г., только на сей раз разгромленный Сеид-Ахмет повернул не в степи, а на Киев, где его принял Симеон Олелкович. Татары утвердились в самом Киевском замке.

В конце зимы 1455 г. Казимир уже был в Литве, где собралась верная ему часть рады панов. По его повелению из Польши в Киев отправилось соединение под началом русского воеводы Андрея Одровонжа. Поляков поддержал их ставленник в Молдавии Петр. Они взяли Киев, а Сеид-Ахмет с сыновьями попал в неволю.

Хотя Казимир опирался на польское войско, однако действовал как монарх Литвы. Вскоре Сеид-Ахмет был привезен – в Литву и заключен в Вильнюсе (позднее – в Каунасе). Ягеллон избегал крайностей, поэтому стремился договориться с группировкой Гаштольдов-Олелковичей, хорошо понимая, что расправа над ними вызовет только новые конфликты. Иоанн Гаштольд сохранил свои должности. Симеон Олелкович остался киевским наместником, однако лишь пожизненно. Удельным князьям не было позволено обрести прежнюю силу.

В 1455 г. умер Збигнев Олесницкий, и радикальные силы в Польше, как и в Литве, заметно ослабли.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Европейская политика Литвы

Новое сообщение ZHAN » 19 мар 2018, 09:53

Отпор, данный оппонентам в Польше и Литве в 1455 г., позволил Казимиру некоторое время уделять всё внимание войне с Тевтонским орденом. Литва держалась вооруженного нейтралитета, выгодного Польше. К этому ее подталкивал Казимир еще в начале 1454 г., когда на западном пограничье (в конце 1453 г.) были размещены призывные гарнизоны. Конечно, войско вскоре пришлось распустить, но положение государства даже после событий бурного 1455 г. осталось неизменным.
Изображение

Жямайты в 1458 г. помогли Данцигской флотилии блокировать Клайпеду, Ян Кезгайло нарушил сообщение между Каунасом и Кенигсбергом. Ливония была изолирована от Пруссии, и это Тевтонский орден особо болезненно ощутил в 1459 г.

Династическая позиция Казимира была защищена. Рада панов все-таки обнаружила некий политический приоритет для Литвы: и далее сохранять дружественную Польше политику на Балтике, усиливая давление в Западном Подолье. Осенью 1456 г. в Ленчице представители рады панов Николай Немирович и Евстафий категорически потребовали вернуть Западное Подолье и обеспечить постоянное пребывание Казимира в Литве. Казимир реагировал вяло, и тогда вновь возродилась идея сделать великим князем Симеона Олелковича.

Епископ Николай, семья Кезгайло, Иоанн Монвидович и далее поддерживали Казимира. Эту группировку вскоре пополнил Олехно (Александр) Судимонтович. В конце ноября 1456 г. Казимир отправился в Вильнюс (вместе с ним впервые была великая княгиня Елизавета Габсбург). В декабре на съезде литовской знати монарх попытался расправиться с Иоанном Гаштольдом, однако вновь был вынужден отступить. Раде панов было обещано возобновить привилеи Великому княжеству, а Иоанн Гаштольд подкуплен щедрым пожалованием земель близ Жасляй. Рада панов Литвы все успешнее осваивала науку повторения требований польской знати.

Казимир осознал, что борьба с Тевтонским орденом прежде всего была войной денег, и направил это оружие крестоносцев против них самих. Получая дотации и ссуды от богатых городов Пруссии, он стал перекупать «контрактные» гарнизоны орденских замков. Перевес Польши становился все заметнее, но конца войне не было видно. Германская империя была не в силах спасти свой форпост, хотя ее высшая дипломатия и помогла крестоносцам. Войну против Тевтонского ордена папа Римский по традиции расценил как союз с мятежниками против церковной военной корпорации. В 1457 г. Казимир был отлучен от церкви. Против непопулярной войны восстала оппозиция в Малой Польше.

Польские затруднения несколько усиливали анемичную политику Литвы: эпицентр тяжести из области дебатов о государственном существовании и суверенитете переместился в сферу пограничных споров. И хотя в 1458 г. умер Иоанн Гаштольд, давление на Польшу в связи с Западным Подольем не прекратилось.

Воспользовавшись победой Казимира над малополяками на Петроковском съезде в сентябре 1459 г., рада панов в 1460 г. вновь выдвинула этот вопрос и даже начала подготовку к военным действиям. На Вильнюсском съезде весной 1461 г. Казимиру удалось отразить возобновившиеся попытки выдвинуть Симеона Олелковича наместником и субмонархом. Действуя подобным образом, рада панов Литвы обеспечивала определенную перспективу. Дело в том, что польское влияние склонялось в сторону Крыма (генуэзская колония Кафа в июле 1462 г. признала верховенство Польши), упрочились польские позиции в Молдавии, в прямое подчинение королевству (с пресечением одной из мазовецких княжеских ветвей) попал Белз. Всем этим Польша затягивала петлю вокруг южных границ Великого княжества Литовского. Поэтому в конце лета 1462 г. староста Брацлава Михаил Чарторыский на Южном Буге уничтожил соединение польских наемников, следовавшее в Крым.

В 1463 г. претензии на Западное Подолье были возобновлены в категорической форме. Теперь тактика затягивания переговоров понадобилась Польше, истощенной войной. В Литву прибыл калишский воевода Остророг и великий маршалок Ян Ритвянский. Переговоры то назначались, то откладывались. В это время поляки предложили Литве завоевать земли Скалвы (Скаловии) и Надрувы (Надровии), а сам Тевтонский орден переселить в Западное Подолье. Рада панов отдавала себе отчет, что это значит для Литвы – атаковать такие приграничные замки крестоносцев, как Мемель (Клайпеда), Тильзит (Тильже) или Рогнит (Рагайне). Литва отказалась воевать, а Польше вновь удалось избежать переговоров о Западном Подолье.

Жямайты вплоть до самого окончания тринадцатилетней войны зорко стерегли свои границы (в феврале 1466 г. они уничтожили отряд ливонцев, попытавшийся проникнуть в Пруссию). Силы Тевтонского ордена иссякали, и 19 октября 1466 г. был заключен Торуньский мир. Западная Пруссия и Вармия с богатыми городами, мощнейшими замками (в их числе – с Мариенбургом), с землями, добротно возделанными руками немецких колонистов, – отходили к Польскому королевству. Ордену осталась лишь восточная часть его территории, населенная самбами, колонизованная мазовшанами, литовцами и куршами и не имеющая (за исключением Кенигсберга) крупных городов. И на этой части Тевтонский орден должен был признать верховенство Польши.

Торуньский мир пресек даже иллюзорные связи Германской империи с Тевтонским орденом. Польский сюзеренитет простерся по взморью до Клайпеды, а в сфере теоретических притязаний – даже на земли Ливонского ордена. Самыми важными, естественно, были политические и экономические последствия войны. Польша овладела устьем Вислы и немецкими городами, более богатыми, чем сама польская столица. Ее зерновой экспорт, приобретший особую интенсивность как раз в середине XV в., теперь мог развиваться через собственные порты. Польская политическая гегемония в восточной части Центральной Европы окончательно утвердилась.

Великое княжество Литовское после Торуньского мира утратило возможность грозить Польше и требовать Западное Подолье. И все-таки оно осталось в выигрыше: спор с Польшей о суверенитете Литвы перестал быть приоритетной проблемой. Польские политики увидели преимущества фактического положения; таким образом, юридическое оформление гегемонии стало для них желаемой, но не ближайшей перспективой. Развитие событий оправдало шаг Ольшанской группировки и подтвердило политическую линию властителя, избранного благодаря этой группировке. Торуньский мир был заключен на исходе жизни первого поколения литовцев, не видевших войны в своем краю и получивших надежду на то, что войны не увидят и их дети. У Литвы возникла возможность подключиться к жизни Европы в качестве государства, однако ее политическое общение с европейскими странами продолжала контролировать Польша.

Это произошло в тот момент, когда в 1458 г. в Чехии и Венгрии представителей крупных европейских династий сменили ставленники среднего национального дворянства Георгий Подебрад и Матфей Гуниади, а османы завоевали (1453 г.) Византийскую империю. Над восточной частью Центральной Европы нависла серьезная исламская опасность с юга, которую, правда, на некоторое время сдержала победа Венгрии при Белграде 1456 г. Великое княжество Литовское обеспечило себе государственное существование в этом регионе, но активной роли не приобрело. Фактически был осуществлен минимум политической программы, намеченной Витовтом Великим. Это произошло на исходе жизни первого поколения его потомков.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Уход Литвы из Руси

Новое сообщение ZHAN » 20 мар 2018, 09:50

Уже в начале шестидесятых годов XV в., накануне победы Польши в тринадцатилетней войне, Казимир возвысился как могущественнейший монарх восточной части Центральной Европы. Его успех в Пруссии и установление определенного равновесия между Литвой и Польшей совпали с затруднениями Георгия Подебрада в Чехии. В 1462 г. папа Пий II аннулировал Пражские компактаты, а в 1465 г. чешская знать объединилась против короля в т. н. Зеленогорский союз. Этим был окончательно подорван проект соглашения европейских властителей, предложенный Георгием Подебрадом в 1464 г. и направленный на упрочение политической стабильности и укрепление зарождающихся национальных монархий Центральной Европы перед лицом Римской курии и растущих притязаний династии Габсбургов. Зеленогорский союз не желал сильной королевской власти, но и не ориентировался на Германию. Это заставляло его искать опору в национальных монархиях Польши и Венгрии, а также при дворах династий, ставших таковыми. Перед Казимиром открылась возможность занять чешский престол, однако поддерживать Зеленогорский союз он не торопился. Ягеллон верно оценивал реальное положение и не хотел, распыляясь между многими целями, повторять ошибки своего старшего брата.
Изображение

Все описанные события усиливали династическое положение Казимира на западе, однако при этом занимали всё его внимание. Литве этого внимания доставалось ровно столько, сколько требовалось государю, чтобы удержать власть в ней. А поскольку внимание рады панов было поглощено отношениями с Польшей, русская политика Литвы была совершенно заброшена. Между тем, в Московском княжестве завершилась внутренняя смута, и соотношение сил на пространствах Руси стало резко меняться.

Василий II чутко воспринимал перемены в политике Литвы и ловко ими пользовался. В нарушение договора 1449 г. Тверь в 1454 г. была принуждена совершенно покориться Москве. В 1456 г. под полный контроль Москвы попала Рязань. В том же году Василий II совершил нападение на Новгород. Новгородцы не получили от Литвы никакой поддержки, лишь по собственной инициативе на их стороне сражался зять Дмитрия Шемяки Александр Чарторыский. Москва навязала Новгороду Яжелбицкий договор, укрепивший зависимость от нее. Формально государственность Новгорода не была затронута, и сторонники пролитовской ориентации не были ликвидированы. Василий II старался сохранить видимость соблюдения договора от 1449 г.

Пассивное поведение Казимира по отношению к Руси внешне оправдывали две застарелые иллюзии. Одна из них – еще не стершийся образ прежней литовской мощи. Византийский историк Лаоник Халкокондил, замечательно описавший восток Центральной Европы, определил литовцев как воинственный и могучий народ. Вторая иллюзия – сюзеренитет татарских ханов на русских землях. Завершая объединение Руси, московские князья все еще его признавали. Таким образом, Литва оглядывалась в прошлое, а Москва – смотрела в будущее.

Исчезновение литовского влияния на просторах Руси совпало с усилением центральной администрации в самом Великом княжестве Литовском. Тем самым между русскими землями, принадлежащими Литовскому государству, и независимыми русскими княжествами замаячила перспектива не только политического размежевания. Желая сохранить литовское влияние на Руси, часть знати стремилась обеспечить за элитой удельных княжеств имеющиеся владения по обе стороны государственной границы Литвы. Поскольку со второй половины пятидесятых годов подобные возможности стали заметно сужаться, поведение этой элитной группы становилось все менее предсказуемым. В ту пору она еще мешала Москве, но очень скоро всё могло диаметрально перемениться. Предвидел это Казимир или нет, но он явно не желал жертвовать своей династической политикой, которая определялась его положением в Польше. Однако та же династическая политика заставляла его оглядываться на действия Римской курии, а это так или иначе реанимировало вопрос о церковной унии.

Часть литовской православной элиты надеялась благодаря ей улучшить свое положение. Весьма благожелательно воспринимала унию рада панов, которую раздражала всё более активная деятельность Московского митрополита. Уже в 1456–1457 г. предпринимались попытки обзавестись независимым от Москвы митрополитом. На рубеже лета и осени 1458 г. это было исполнено: при согласии Рима в митрополиты Киевские был возведен униат Григорий. Ему подчинилась часть православных епископов Великого княжества Литовского, протесты Московского митрополита Ионы были отвергнуты. Эти события вызвали отклик и за пределами Литовского государства.

В марте 1458 г. Иона, избранный новым архиепископом Новгородским, не спешил признавать духовную власть Московского митрополита. Возвышение Григория совпало с прибытием новгородского посольства в Литву. Новгородцы просили назначить князя в некоторые предместья; им стал Юрий Острогский. Это вселяло надежду, что Новгородский архиепископ подчинится церковной юрисдикции Киевского митрополита. Однако никакой поддержки из Литвы ее сторонники в Новгороде не получили. В январе 1459 г. Новгородский архиепископ принял посвящение от Московского митрополита, а в августе того же года Юрий Острогский покинул Новгородскую землю. В конце 1459 г. митрополит Иона созвал в Москве церковный собор с целью осуждения Киевского митрополита Григория. Из Великого княжества Литовского перебежал в Москву Черниговский епископ, однако на московский собор не явились Новгородский архиепископ и Тверской епископ. Эти колебания лишь подчеркивали разделение церковных юрисдикций, происходящее рядом с государственной границей Литвы. В целом, Киевская митрополия утвердилась в Великом княжестве Литовском. Если в начале XV в. о ней пекся великий князь, то в третьей четверти века это стало заботой православной элиты Литвы. Своей склонностью к унии эта элита противопоставила себя и Константинополю, патриарх которого в 1458 г. окончательно разорвал связи с Римом.

Однако взгляд на унию не был в Литве однозначным. Ее не желали Олелковичи и Юрий Ольшанский. Они даже признали Иону Московского.

Осенью 1459 г. в Литву прибыл папский легат Николай Ягупиччи, после чего Брестский собор, состоявшийся весной 1460 г., окончательно утвердил Григория митрополитом. Однако Смоленский и Брянский епископы подчинились Московскому митрополиту.

Размывание литовских политических связей на русских землях за пределами Литовского государства было лишь одним из явлений, предрешивших обособленное развитие русских земель Великого княжества Литовского. Боярство этих земель, достаточно слабое, сумело выделить собственную элиту, на которую опирались государственные наместники. Она была вовлечена в нарождающиеся сословные структуры. Православные духовные должности эта элита считала полем исключительно своей деятельности. Киевская митрополия, от кого бы они ни зависела – от Рима или Константинополя, – была наилучшим гарантом такого состояния.

С момента назначения Григория уже не бывало властных пустот, требовавших возобновления православной митрополии Великого княжества Литовского. В 1468 г. Григорий отказался подчиняться Риму и получил посвящение Константинополя. Исходя из традиций русской Церкви, следует признать его превосходство над Ионой Московским, не имевшим подобного посвящения. Быть может, Григорий лелеял мечту распространить свои прерогативы на все русские земли. Однако в конкретных условиях всё решали не посвящения, но реальное покровительство со стороны светских владык. Вопрос об унии, как и об отношениях с Константинополем, становился многоплановым, ибо в ту пору Святой престол налаживал связи с Московскими государями и даже начал питать надежды на большее.

При таких обстоятельствах идея унии получала всё больший отклик именно в среде русской боярской элиты. Одним из виднейших представителей этого направления стала семья Солтанов. Придворный Казимира Александр Солтан по время поездки в Иерусалим (1467–1469 г.) летом 1468 г. посетил папу Павла II. В 1471 г. он и его брат Иоанн прибыли в Рим к папе Сиксту IV. Вопросами унии занимался орден бернардинцев, получивший благоприятствование в Литве.

Встроенность русской боярской элиты в литовскую государственную службу ослабляла ее связи с удельными князьями. Этим пользовалась центральная власть. В начале 1471 г., по смерти Симеона Олелковича (3 декабря 1470 г.), киевским наместником был назначен не его брат Михаил, но сын Иоанна Гаштольда Мартын. Мартыну Гаштольду пришлось сломить сопротивление киевской знати и занять свой пост силой. Однако спустя семь лет посетивший Киев венецианский посол Каспар Контарини свидетельствовал о панибратских отношениях нового наместника и русского боярства из его окружения. Сам Мартын женился на православной дочери Юрия Ольшанского Марии.

Деятельность бернардинцев и другие факторы вскоре начали давать результаты: в католичество стали переходить представители русских боярских семей, возвысившихся на государевой службе. Такими, к примеру, были Иван Сапега, Иван Ильинич.

Великий князь и католическое большинство рады панов откровенно давили на православную Церковь, ограничивая строительство новых храмов. Реакция на это русской феодальной элиты была неоднозначной. В княжеской среде зрело раздражение, боярская элита склонялась к церковной унии. Связи с русскими землями по обе стороны литовской государственной границы заметно ослабли, а сословная ориентация русских бояр на литовскую правовую систему возросла. Это совпало с переменами общегосударственного масштаба, а наибольшее отражение нашло в изменениях состава рады панов. Ее большинство составило новое поколение, многие представители которого возвысились благодаря личным успехам на государевой службе.

Эти процессы были важны для будущего развития, однако в ту пору они лишь сопутствовали прекращению литовских политических связей на Руси. Политически инертная Литва не смогла оценить перемен и в татарском мире. Великое княжество Литовское возлагало главные надежды на традиционный союз с Крымским ханством, а разногласия между ним и Большой Ордой считала отголосками маловажных политических манипуляций. Признаваемый русскими землями сюзеренитет татарских ханов со времен Витовта Великого был чистой иллюзией, ибо искавший в Литве убежища Тохтамыш отказался от дани, наложенной на эти русские земли.

В 1461 г. Хаджи-Гирей издал грамоту, «поручающую» великому князю Литовскому не только подвластные татарам русские земли, но и Новгород. Однако по мере усиления Москвы татарская власть на Руси неуклонно слабела. Для Казимира она была противовесом, уравнивающим его бездеятельность; теперь же сходил на нет и этот фактор. Литва укрепляла связи с Большой Ордой, расценивая их как дополнение к добрым отношениям с Крымом. А на самом деле создавалась предпосылка для ухудшения этих отношений. Хаджи-Гирей еще придерживался традиционно дружественной позиции. В 1465 г. папскому посланнику Людовику Бононскому он обещал выступить против турок, если против них выступит Казимир. Мнение последнего по этому вопросу в 1463 г. пытались выяснить Пий II и Венецианская республика, но всё осталось на стадии планов (поляки лишь помогли молдаванам отобрать Килию у турецких подручных). Никто не мешал Турции, как и Москве, распространять свое влияние на территориях, для Литвы жизненно важных. Силы Польши и Венгрии были разобщены, ибо Матфей Гуниади стал главным препятствием для династической политики Казимира.

Между тем, новый (с 1462 г.) великий князь Московский Иоанн III на рубеже шестидесятых-семидесятых годов нашел общий язык с могущественным в Крыму Ширинским родом. Это оказало большое влияние на дальнейшие события.

Иоанн III, подчеркивая строгое соблюдение им договора от 1449 г., в конце 1462 г. или в 1463 г. предложил Казимиру возобновить его. Понимая истинный смысл этого предложения, Казимир ответил отказом, однако литовские интересы на Руси так и оставил в забвении. По мере резкого усиления Московского великого княжества Новгород становился местом, где четко проявлялись итоги этого процесса. В начале ноября 1470 г. умер Новгородский архиепископ Иона, пытавшийся лавировать между Киевским и Московским митрополитами. Архиепископом был избран несомненный сторонник Москвы Феофил. За неделю перед этим в Новгород прибыл Михаил Олелкович. Сторонники Москвы захватили духовные, а Литвы – светские позиции во власти. Последние группировались вокруг сыновей покойного посадника Исаака Борецкого и руководившей ими энергичной матери, известной в истории под именем Марфы-Посадницы. Феофил отбыл в Москву за митрополичьим благословением, а Новгородское вече не только возвысило Михаила Олелковича, но вдобавок потребовало признать сюзереном не великого московского, а великого литовского князя. В литературе до сей поры спорят, действовал ли Михаил Олелкович по собственной инициативе или по указанию Казимира, поэтому не раскрыта роль последнего в новгородских событиях 1470–1471 г. Однако ясно, что прибывший в Литву в последние дни 1470 г. Казимир решил не назначать Михаила Олелковича наместником киевским. Михаил остался в Новгороде.

Зимой 1470–1471 г. московский посол в Большой Орде Григорий Волнин столкнулся с агентом Литвы, татарином Киреем. Кирей был посланником литовской власти, но остается неясным, кто конкретно уполномочил его – некие сановники или сам великий князь.

Казимир пробыл в Литве до поздней весны 1471 г., проверяя состояние замков на северо-восточном пограничье.

Новгородцы весной 1471 г. составили договор о военном союзе Литвы и Новгорода, но вряд ли Казимир его утвердил. Надо учитывать и то, что польская знать отказалась материально поддержать Казимира, южные земли Великого княжества Литовского были разорены Крымскими татарами, а 22 марта 1471 г. умер Георгий Подебрад. Его смерть меняла всю династическую ситуацию в Центральной Европе. Даже если Казимир одобрял действия новгородцев, весной 1471 г. уже не мог уделять им внимание. Пусть с опозданием, на устранение из Киева отреагировал Михаил Олелкович: 15 марта 1471 г. он покинул Новгород.

Славная русская республика была отдана воле великого князя Московского. Долго ждать не пришлось: летом 1471 г. в нее вторглось московское войско. Накануне 61-ой годовщины Грюнвальдской битвы совершилось кровавое погребение русской политики Витовта Великого: новгородцы были 14 июля жестоко разгромлены у реки Шелонь. Коростенcким договором Иоанн III продиктовал им свои условия. Государственность Новгорода формально еще сохранялась, однако он был объявлен вотчиной великого князя Московского, а его иностранная политика поставлена под жесткий контроль.

Литовские войска не пострадали при Шелони, однако на берегах этой реки были окончательно похоронены останки литовского влияния на Руси. Теперь уже не Литва решала вопрос о сроках и характере присоединения оставшихся московских протекторатов – Новгорода, Пскова, Твери и Рязани. Таков был очевидный результат династической политики Казимира. По сути, эта очевидность прикрывала куда более глубокий процесс – неостановимое объединение Руси, превращение ее в Россию. Великое княжество Литовское, сконцентрировав свои усилия на востоке, могло бы на несколько десятилетий замедлить этот процесс, но всё равно не сумело бы его остановить.

При Шелони нашло могилу развитие политики Витовта Великого, но не ее суть. Эта политика рассматривала экспансию на востоке лишь одним из средств, необходимых для упрочения положения Литвы в Европе. Не менее важной задачей было устранение немецкой и польской опасностей, а также установление связей со странами Центральной Европы и структурное врастание Литвы в их регион. Углубляя размежевание между русскими землями, управляемыми Литвой и не подвластными ей, династическая политика Казимира волей-неволей способствовала такому врастанию. И эти сдвиги (с трудом осознаваемые современниками, да и самим Ягеллоном), как показало недалекое будущее, сполна окупили утраченное Литвой по ту сторону ее восточной границы.

В начале 1472 г. Святой престол предпринял конкретные шаги для привлечения Московского великого княжества к Церковной унии. Для Иоанна III это был лишь маневр с целью расширить международные связи и взять в жены опекаемую папами Софию Палеолог, племянницу последнего Византийского императора Константина XI. Этот маневр получил определенный отклик в русских землях Великого княжества Литовского. Унионистские симпатии боярской элиты были поддержаны князьями: они не желали уступить Москве такую инициативу.

В начале 1473 г. большая группа мирян и духовных лиц обратилась к папе с просьбой об объединении Церквей. Просьба была повторена в 1475 г. и еще раз возобновлена в марте 1477 г. при выборах нового Киевского митрополита Мисаила (возможно, акты 1473, 1475 и 1477 г. являются позднее скомпилированными фальсификатами, более зримо выражавшими чаяния и деяния той поры). К папе Сиксту IV отправилась многочисленная делегация под началом Михаила Олелковича. Однако Римская курия инициативу не поддержала: и для Москвы, и для Литвы эти попытки мало значили в смысле создания широкой антитурецкой коалиции, поэтому о них вскоре забыли.

Временное одобрение унии православными князьями было лишь одним из многих шагов для сохранения ситуации. Ничего не выгадав, они вновь встали в оппозицию к унии. Ее, как и ранее, не одобрял Константинопольский патриарх Рафаил. В 1476 г. он назначил Киевским митрополитом противника унии – тверского монаха Спиридона. Весной 1477 г. Спиридон явился в Великом княжестве Литовском; кое-кто его поддержал. Вмешалась рада панов: он был заключен под стражу (позднее, уже будучи на Руси, он прославился своими полемическими сочинениями). Унию одобряли Киевский митрополит Мисаил, архимандрит Киево-Печерской лавры Иоанн, архимандрит Вильнюсского Свято-Троицкого монастыря Макарий. Всё отчетливее проявлялся боярский характер одобрения унии. Позиции православных князей заметно слабели. Эти перемены лишь упрочивали структуру Литовского государства.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Окончательный уход Литвы из Руси

Новое сообщение ZHAN » 21 мар 2018, 10:16

Растущая мощь соседней Москвы начала оказывать влияние на взаимоотношения татарских ханств. Во второй половине шестидесятых годов уже не Казань нападала на Москву, но Москва – на Казань. По смерти (1466 г.) Хаджи-Гирея борьба между его сыновьями втянула в свой водоворот и московскую дипломатию, однозначно враждебную Большой Орде. Литовская дипломатия охотилась за двумя зайцами. В 1467 г. был возобновлен союз с временно победившим в Крыму Нур-Давлетом, который в конце 1467 г. или в начале 1468 г. повторил вслед за Тохтамышем и Хаджи-Гиреем «дарения» русских земель Литве. Однако уже в июле 1468 г. власть при поддержке Кафы захватил Менгли-Гирей. Могущественный Ширинский клан с ним не считался и явно склонялся на сторону Москвы. Тем временем дипломатическая деятельность Литвы обратилась на Большую Орду, брат хана которой Ахмет в 1469 г. разорил Киевскую, Волынскую и Подольскую земли. Казимира посетил посланник Ахмета. В 1471 г. успешно завершилась упомянутая уже миссия Кирея, совпавшая с началом трагических событий в Новгороде. Однако использованию этих возможностей опять же помешали династические интересы Казимира (ему удалось заполучить чешский трон для своего старшего сына Владислава, и это вовлекло его в войну с Матфеем Гуниади). Когда в 1472 г. Ахмет совершил нападение на Москву, помощь ему не была оказана. Хотя Иоанн III и после этого признавал верховенство татар, но дань стал выплачивать нерегулярно. Прежний литовский политический багаж еще обладал некоторым весом. 27 июля 1472 г. Казимир в Кракове подтвердил старый договор о союзе с Крымом. Еще в том же году тракайский воевода Богдан Сакович и секретарь великого князя Иван Федорович дополнили его от литовской стороны. Однако уже в 1473 г. агент Иоанна III, кафский еврей Ходжа-Кокос, убедил могущественного Ширин-Мамака и самого Менгли-Гирея в том, что союз Литвы с Большой Ордой направлен не столько против Москвы, сколько против Крыма. В конце 1473 г. в Москву прибыл официальный крымский посол, Ази-Баба, а в марте 1474 г. в Крым – московский посол Никита Беклемишев. Находившемуся в то время в Крыму литовскому посланнику Ивану Глинскому удалось расстроить антилитовский союз, но Ширины летом 1474 г. разорили южные земли Великого княжества Литовского. Между тем, в 1475 г. враги Менгли-Гирея попросили Турцию о помощи. Менгли-Гирей обратился к Литве и Польше, изображающим союзниц; в Киев к Мартыну Гаштольду прибыл Кафский епископ. Рада панов, желавшая помочь Менгли-Гирею, избегала идти на риск войны с турками без помощи Польши. Польские политики одобряли такую позицию, но воевать в Крыму не хотели. Вот так, с трудом, литовско-польскую конфронтацию на юге меняли возникшие взаимные интересы. А турки уже напали на Крым. Кафа пала 6 июня 1475 г. В плен попал Менгли-Гирей. Крымское ханство было вынуждено признать главенство Турции, ханом стал брат Нур-Давлета и Менгли-Гирея Айдар. Бурные события в Крыму шли одно за другим. В 1477 г. Крым захватила Большая Орда, хан Ахмет посадил там своим вассалом представителя Азовских улусов Джанибека. В 1478 г. к власти вернулся Нур-Давлет, его поддержал Айдар. Они уже начали совместные действия против Литвы. Мартыну Гаштольду удалось разбить их и взять в плен. Это позволило на рубеже 1478–1479 г. одержать верх Менгли-Гирею, вернувшемуся из Турции. Менгли-Гирей окончательно утвердил свою власть, однако сохранял преданность своему османскому сюзерену. Литве это не обещало ничего хорошего.
Изображение

Наилучшим образом эти перемены оценил Иоанн III, которому уже никто не мешал. В конце 1477 г. московское войско подступило к Новгороду. В начале 1478 г. Марфа-Посадница и другие видные новгородские бояре были схвачены и высланы, а символ свобод Новгородской республики – вечевой колокол – сорван. Славная русская республика была окончательно присоединена к Московскому великому княжеству. Русь практически оказалась объединена. Отношения между Москвой и Вильнюсом совершенно переменились.

В конце 1473 г. или в начале 1474 г. московитяне затронули Любутск (в связи с этим осенью 1474 г. Москву посетили Богдан Сакович и Василий Любич, а весной 1475 г. Вильнюс – Василий Китай и Мансуров). После завоевания Новгорода Москвой Литва перестала получать платежи с новгородских пригородов, по традиции считавшихся кондоминиумом (Ржев, Великие Луки и др.). Иоанн III выразился в том смысле, что Смоленск, Полоцк и Витебск являются его вотчиной. Приграничные вылазки московитян стали будничной реальностью. На расширенном собрании рады панов (март-апрель 1478 г.) в Бресте Казимир обсудил создавшееся положение. Было решено готовиться к войне, при этом обнаружилось значительное расхождение в политических приоритетах монарха и рады панов. Паны требовали назначить для Великого княжества Литовского субмонарха. Это была, хотя бы отчасти, новая идея: кандидатами предлагались сыновья самого Казимира – Казимир или Иоанн-Альбрехт. Казимир-отец видел в этом (или делал вид, будто видит) повторение судеб Радзивилла Остиковича и Михаила Олелковича. Возник и призрак дележа власти между Ягайло и Витовтом. Всё это затушевало разумную новизну предложения рады панов, ибо реминисценции были связаны с соперничеством, а именно его паны желали избежать и полагали, что найден достойный компромисс (оба государева сына были наиболее вероятными его преемниками: Казимира он продвигал на Венгерский трон, Иоанн-Альбрехт позднее унаследовал Польшу). Поскольку Казимир не пошел навстречу литовцам, те не стали потворствовать ему. Литва отказалась помочь Польше в борьбе против Матфея Гуниади. А непокорного Польше великого магистра Тевтонского ордена Мартина Трухзеса епископ Вильнюсский Иоанн еще в 1478 г. заверил, что Литва не станет воевать с Орденом.

Брестское собрание выявило политический конфликт между династическими приоритетами Казимира и государственными интересами Литвы, выражаемыми радой панов. Для него это был отрицательный баланс. Труднее говорить о положительном балансе, хотя наблюдался и он. В шестидесятых-семидесятых годах раду панов сформировала Ольшанская группировка и поколение, сменившее ее ровесников. Это были Вильнюсский епископ Иоанн Ласович (1468–1481), Богдан Сакович, Олехно Судимонтович, секретарь епископа Мартын, вильнюсский воевода Михаил Кезгайло. К ним примыкали Иоанн Нарбут и Радзивилл Остикович. Эти люди были чужды православной элите. Они поддерживали Казимира, но эту поддержку обусловили не его династические комбинации, а раздаваемые должности, т. е. структуры Литовского государства. Они сумели сохранить преемственность наиболее ценных политических принципов Ольшанской группировки. Именно они стремились использовать русскую политику в интересах Литовского государства, а не само государство ставить на службу русской политике. Они неплохо выучились методам локальной политики, и об этом свидетельствуют отношения Литвы с Ливонией. В 1473 г. в Курцуме представители обеих сторон под началом тракайского воеводы Радзивилла Остиковича и маршала Ливонского ордена Конрада Бергенроде уточнили литовско-ливонскую границу. От Швянтойи до Сидарбе (в бывшей Западной Земгалии) осталась граница 1426 г., а далее на востоке Литве удалось ее немного отодвинуть к северу. На Брестской встрече согласия не было, но это не стало причиной конфликта. Отход на второй план ярых польских гегемонистов и удельных литовских князей уменьшил напряжение между Литвой и Польшей. Литва получила передышку на юге, а Казимиру удалось направить энергию Польши на ее запад и юг. Это направление потребовало от Польши многих усилий; события воздвигали одно препятствие за другим. Конфликт с Матфеем Гуниади мешал политике Святого престола, и в 1478 г. Казимир вновь был отлучен от церкви. Литва осталась в стороне, в битвах Казимира с венграми участвовало лишь небольшое число людей, служивших лично великому князю.

Однако была и иная сторона польско-венгерского конфликта. Не только этот конфликт мешал направить силы Центральной Европы против турок. Матфей Гуниади установил связи с Московским великим княжеством, стремясь охватить враждебным кольцом государства, управляемые Ягеллонами. А это еще более усиливало нарастающую московскую опасность для Великого княжества Литовского. В то самое время, когда Литва утрачивала свою влияние в Крыму, ее южные границы оказались в сфере османской экспансии. Требовалась особенно энергичная, а вместе с тем гибкая политика: следовало зорко охранять свои границы, проводить диверсии на московском пограничье, быстро реагировать на любое изменение в татарских ханствах. Исполнить все это было невозможно без слаженной работы рады панов под целенаправленным руководством великого князя, а для Казимира это были задачи далеко не первой важности. Его наезды в Литву были лишь политическими экспромтами.

В октябре 1479 г. Казимир принудил к повиновению Тевтонский орден. В конце того же года он отбыл в Литву, желая посвятить себя ее делам. Активные объединительные усилия Иоанна III восстановили против него собственных братьев – угличского князя Андрея Старшего и волоколамского князя Бориса. Они просили о помощи хана Ахмета и через новгородцев завязывали отношения с Литвой. Напуганный близким соседством Москвы, присоединившей Новгород, Ливонский орден был склонен поддержать Литву. В мае 1480 г. магистр ордена Борк отправил в Вильнюс комтуров Дюнабурга и Кулдиги с предложением военного союза. Псковским послам удалось уговорить раду панов Литвы не спешить с этим шагом; акция ливонцев, в целом выгодная Литве, была провалена. Однако к войне понемногу готовились. Князьям Андрею Старшому и Борису было разрешено отправить в Витебск свои семьи. Казимир надеялся привлечь наемных польских конных латников. Самое главное: были попытки координации действий с ханом Ахметом, чьего старшинства не признавал Иоанн III. Это сделали посланники обеих сторон – Тахир и Стрет. Летом 1480 г. Ахмет со всеми своими воинами подошел к Алексину на границе Великого княжества Литовского. Уже на литовской территории местные проводники препроводили его через Любутск к Воротынску. Здесь он дожидался подхода литовских войск, однако они не появились, ибо уже в мае месяце пришла весть о турецких передвижениях у Днестра, т. е. у южных границ Литвы и Польши. Исключительное внимание Казимир направил туда. Рада панов бросила всё на произвол судьбы, уверовав в победу Ахмета. В начале осени Ахмет двинулся на московские земли и попытался перейти Угру. Иоанн III уже успел замириться со своими братьями и хорошо укрепить подступы к Угре. Вместе с тем он весьма туманно стал намекать Ахмету на возможность возобновить выплату дани. Ожидание истощило татар, и переход Угры не удался. В таких обстоятельствах Ахмету пришлось поверить откровенно пустым обещаниям будущей дани. Он решил не рисковать и в ноябре двинулся назад.

Не состоялась еще одна попытка Литвы воевать чужими руками. Но цена даже такой попытки была болезненно высока. Еще в начале 1479 г. между Москвой и Крымом возобновились переговоры, в 1480 г. приведшие к заключению союза. Крым еще лавировал или только изображал это: в начале 1480 г. в Вильнюс прибыл посланник Менгли-Гирея Ази-Баба. Встреченный довольно холодно, он назвал установленный ханом срок – сентябрь 1480 г., после чего, в случае неполучения ясного ответа, Менгли-Гирей будет считать себя свободным принять московские предложения. Тем временем в Крыму действовал посланник Иоанна III Иван Звенец. Лагерь Олелковичей требовал союза с Ахметом; Казимир медлил. Рада панов наконец решилась действовать, и в сентябре из Вильнюса в Крым отбыло посольство под началом Ивана Глинского. Но было уже поздно. Живших на воле в Киеве, пленных Нур-Давлета и Айдара переманили в Москву; Иоанн III обещал не отпускать их в Крым. Менгли-Гирей сделал окончательный выбор в пользу Москвы. В том же сентябре крымские татары разорили южные земли Великого княжества Литовского. Их войско, возвращаясь с добычей, встретилось по пути в Крым с Иваном Глинским (с ним вместе ехал и Ази-Баба). Пользуясь желанием Литвы наладить добрые отношения с Крымом, Менгли-Гирей разыграл комедию «недопонимания», ставшую на долгое время верным орудием крымской дипломатии. На сей раз 15 октября был возобновлен союз Литвы и Крыма. Теперь уже Крым мог выбирать наиболее выгодного союзника, ибо как Москва, так и Литва опасались его, и обеим он был нужен. А политика Литвы в отношении татар – ловля двух зайцев – в 1480 г. окончательно провалилась. Хотя Москва сразу не избавилась от выплаты дани, но решающий шаг к устранению татарского сюзеренитета был сделан, и впечатление от него действительно позволило расценить «стояние на Угре» как завершающий этап освобождения Руси. Важен был сам момент: тотчас после возвращения из этого похода на Ахмета напали ногаи, и он погиб в бою. Большая Орда еще существовала, но название уже не соответствовало ее истинной мощи. Татары окончательно раскололись, и лишь Крымское ханство, подвластное туркам, осталось грозной силой. 1480 год показал, что Великое княжество Литовское является прекрасным полем для набегов, а союз с Москвой крымчанам очень выгоден.

Летом 1480 г. Мартын Гаштольд из киевских наместников был возведен в тракайские воеводы. Наместником в Киеве стал преданный Казимиру и возвысившийся на его службе, командир литовских дружин в польском войске, русский боярин Иван Ходкевич. Эти должностные перестановки наглядно свидетельствовали о консолидации высшей литовской элиты, о нахождении modus vivendi между ней и династией Ягеллонов, а также о стойкой ориентации русских бояр на литовскую государственность. Для политических замыслов православных князей уже не осталось места. Не сыграв должной роли в установлении Церковной унии, не сумев направить литовскую политику на зоркую охрану отдельных владений по обе стороны государственной границы, утратив завоеванные прежним поколением позиции в раде панов, – они теперь пытались повысить свое значение ярой защитой православной Церкви. Подобная позиции толкала их в объятия Москвы. В 1479 г. Михаил Олелкович был посредником между Иоанном III и молдавским господарем Стефаном Великим в заключении брака дочери последнего Елены и сына московского государя – Иоанна. После Мисаила Киевским митрополитом весной 1480 г. стал выходец из бояр Симеон. Константинопольский патриарх утвердил его в июне 1481 г. Михаил Олелкович и его сторонники окончательно переориентировались на Москву. Теперь уже он стремился стать великим князем Литовским под предлогом защиты православия. Князья организовали заговор с целью свержения и убийства Казимира, но он был раскрыт и ликвидирован весной 1481 г. Федору Бельскому удалось бежать в Москву. Михаил Олелкович и Иван Ольшанский (сын Юрия) были судимы и 30 августа 1481 казнены. Суд над заговорщиками со всей очевидностью продемонстрировал силовой расклад в Великом княжестве Литовском. Судил их канцлер и вильнюсский воевода Олехно Судимонтович (выдавший дочь Анну за брата Ивана Ольшанского Александра) и маршалок, он же тракайский воевода, Мартын Гаштольд (женатый на сестре Иоанна Ольшанского Анне). Жестокий приговор свидетельствовал о сделанном выборе. Примечательно то, что сыновья осужденных Юрий Ольшанский и Симеон Олелкович вскоре отличились как активные защитники государственных границ Литвы.

В восьмидесятые годы XV в. Литовское государство вступило, утратив всё свое влияние на Руси. Однако наряду с этим оно достигло компромиссной стабильности в персональной унии с Польшей, в нем обозначились возможности государственной интеграции русского боярства. Оно сохранило необходимый минимум заинтересованности в себе у крепнущей династии Ягеллонов. Это были скромные результаты, но и возможности их достижения были скромны. Литовская монархия все-таки решила сложные задачи политического и социального развития. Великое княжество Литовское, бывшее сращением различных этносов и конфессий, ступило на путь формирования единого сословного общества. Это было чрезвычайно важно, ибо лишь такое общество могло устоять перед давлением Польши и получить от нее поддержку в борьбе против набирающей силу Русской державы. Уход из пространства Руси был необходимым условием для всего этого, и он был совершен.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Возникновение реальной русской угрозы

Новое сообщение ZHAN » 22 мар 2018, 10:01

На 45-м году правления стареющего Казимира исполнился век с тех пор, как его отец сделал решительный шаг, развернувший Литву в сторону латинского Запада. За эти сто лет Литва необратимо сроднилась с Западом. А поскольку далее на восток простирались иные – византийская и исламская – цивилизации, Литве досталась роль бастиона западной цивилизации.
Изображение

Наследники Витовта Великого понемногу утрачивали его наступательную позицию. В 1480–1481 г. события по меньшей мере выровняли позиционный баланс (если не склонили его на севере в пользу Москвы, объединившей православную Русь, а на юге – в пользу мусульманского Крыма, за которым стояла могущественная Турция). В письмах Менгли-Гирею Иоанн III еще кланялся долу («бил челом» – форма обращения вассала), однако всем было ясно, что Московское великое княжество намного опаснее для Литвы, чем Крымское ханство. Спустя три столетия вновь менялись роли в театре мудрой Клио: отплатив Руси за препятствование в историческом развитии захватом половины ее территории, Литва ожидала теперь предъявления счета за этот захват. Правда, положение было несколько иным по сравнению с временами наследников Нетимера или Ярослава Мудрого: историческая конъюнктура за эти три упомянутых столетия сделала Литву значительным государством. Однако и этой значительности могло не хватить для сдерживания объединенной Руси. Представляющее ее Московское великое княжество было более населенным, чем Литовское государство, а безжалостная борьба против татарского ига создала хорошо организованную военную монархию с деспотической властью, которая чрезвычайно эффективно распоряжалась этим потенциалом. У восточных границ Великого княжества Литовского вырос неприятельский колосс.

В татарском мире у Литвы не было иного выхода, как лишь опираться на сыновей погибшего Ахмета – Муртозу и Сеид-Махмета. Был, правда, недолгий перерыв, связанный с попытками прояснения отношений с Москвой и нахождения компромиссов. Маячила надежда на последствия шока, испытанного русскими на Угре, но это было не чем иным, как политикой с позиции слабости, и Москва не преминула это обнаружить. Весной 1481 г. Казимир отправил к Иоанну III преданного ему маршалка и полоцкого наместника Богдана Саковича. Получить хотя бы моральную компенсацию за прекращение традиционных платежей с предместий Новгорода – было для Литвы вопросом престижа. Иоанн III уже ответил на это своими противоречивыми требованиями: еще ничего не уточняя, он заговорил о занятых Литвой русских землях. Так что объект претензий переместился на подвластную Литве территорию. Переговоры с перерывами шли целый год и прервались весной 1482 г. Кстати, всё это время заметно росли запросы Москвы.

При обоюдном желании избежать прямого столкновения центральным узлом дипломатического поединка стал двор Крымского хана. Иоанн III действовал гибко. Весной 1481 г., в начале переговоров с Литвой, его посланник в Крыму Скряба не выказывал никакой враждебности к Казимиру. Однако по мере того, как переговоры заходили в тупик, становились все более действенными старания распалить Менгли-Гирея. Иоанн III умел и на него надавить: хан опасался, что из Москвы могут быть отпущены его братья – Нур-Давлет и Айдар. Литовской стороне оставалось лишь продолжать свою шаблонную дипломатию: возобновив, как и в начале 1482 г., натравливание Большой Орды на Москву, она опиралась на результаты осенней (1480 г.) миссии Ивана Глинского. Иван Глинский вернулся в Вильнюс в конце 1480 г. в сопровождении послов Менгли-Гирея под началом Байраша. Крымский хан не возражал против того, чтобы в Литву был отправлен заложником его сын. Он также просил обеспечить ему убежище на случай свержения, претендовал на земли в самом низовье Днепра (т. н. «татары Симеона Олелковича»). Реальными, вне сомнений, были лишь два последних предложения. Менгли-Гирей спешил: сразу по отправке литовцами ответа через Байраша (5 января 1481 г.), те же самые предложения доставил уже другой ханский посланник – Сеид-Ахмет. В ответе, врученном Байрашу, конкретной оказалась лишь гарантия предоставления убежища, относительно других пожеланий были только обещаны переговоры.

Сама идея подобного диалога была здравой, однако малыми были старания для ее развития и осуществления. И Казимир, и рада панов всё еще жили воспоминаниями о Хаджи-Гирее. Тем временем русский посол Михаил Кутузов уже привез в Крым датированную 14 мая 1482 г. просьбу Иоанна III совершить нападение на Великое княжество Литовское. Кстати, Москва приобрела еще один рычаг для воздействия на Менгли-Гирея: с Иоанном III установил контакт бежавший в Большую Орду Ширинский вельможа Эминек.

1481 г. прошел спокойно. Зимой 1481–1482 г. Менгли-Гирей даже сообщил киевскому наместнику Ивану Ходкевичу о направлениях передвижения улусов Большой Орды. А в августе 1482 г. все силы Крымского ханства обрушились на Киевскую землю и Подолье. 1 сентября был взят и сожжен Киев. Пали еще десять замков (среди них Житомир). Канев и Черкассы устояли. В плен попали Иван Ходкевич с семьей, Киевский католический епископ, архимандрит Печерского монастыря. Иван Ходкевич умер в неволе, за большой выкуп были освобождены его вдова и сын Александр. Киевская трагедия произвела тягостное впечатление на русские земли по обе стороны литовской границы. Второе невоевавшее поколение жителей Литовского государства было потрясено.

Во время Киевской катастрофы Казимир находился в Тракай. Он оставался в Литве в конце 1482 г. и пробыл в ней весь 1483 г. Для Литвы той поры была характерна солидарность литовских и русских земель, оперативность рады панов и административного аппарата. Был объявлен всеобщий воинский призыв. Со времен Грюнвальдской битвы и попытки коронации Витовта литовское войско никогда не достигало такой численности (источники приводят данные о 40 000 воинов, скорее всего, завышенные). Силы были разделены на три части. Литовское дворянство осталось в непосредственном подчинении великому князю. Смоленский наместник Николай Радзивилл располагал почти 10 000 воинов. Оставшиеся силы, набранные во многих русских землях и предводительствуемые Богданом Саковичем, были направлены в Киев. Их сопровождали плотники и подручные крестьяне, призванные из русских земель. Папа Сикст IV отпустил на восстановление Киева все средства, полученные от верующих Гнезнинского архиепископства. Богдан Сакович руководил восстановлением южных замков, прежде всего Киева, расчетливо используя наличные ресурсы. Крымским татарам больше никогда не удавалось уничтожить такое количество замков. Литовские политики не продемонстрировали чего-то нового, но энергично применили имеющиеся средства. В 1486 г. Богдан Сакович за заслуги был назначен тракайским воеводой.

После такого поражения труднее всего было дипломатам. Много стараний тратилось на сохранение традиционных связей. В 1483 г. в Большую Орду был отправлен хорошо с ней знакомый Стрет. Положение Большой Орды было незавидным, и лишь в августе 1484 г. Стрет доставил ее посланников в Вильнюс. Ханы Муртоза и Шиг-Ахмет охотно возобновили военный союз.

Борьба между Большой Ордой и Крымом усилилась в 1484 г. Поначалу везло Менгли-Гирею, но в 1485 г. он был разбит. Удалось упрочить связи с Большой Ордой на южных границах Великого княжества Литовского, и это затруднило поездки крымских и московских гонцов.

Шла работа и в самом Крыму. Туда в начале 1483 г. прибыл Яков, мастер переговорных дел. Литву больше всего заботило возвращение угнанных пленников, но татары не желали отказываться от выгод работорговли. Менгли-Гирей ссылался на то, что невольники-де уже проданы, но в знак доброй воли вернул их малую часть (т. н. детей Есмана). При обшей ориентации Крыма на Москву рассчитывать на большее было невозможно. Тут успешно действовали московские послы – князь Оболенский в 1483 г. и Ноздреватый в 1484 г. Обмен послами между Литвой и Крымом дал лишь то, что в 1483–1486 г. Менгли-Гирей не применял силу. Крымский хан повторно выдвинул требования о денежных субсидиях и землях в самом низовье Днепра.

Всеобщий призыв продолжался в 1483 и 1484 г.; это была тяжкая ноша. На наращивание литовских сил в приграничье Москва ответила тем же. В подобном «стоянии» был определенный смысл: как на Угре русские показали Большой Орде, так теперь Литва дала понять, что территория будет защищена и есть кому ее защитить. Казимир уже воспользовался произошедшими в Великом княжестве Литовском переменами: князья с восточных окраин государства (имеются в виду такие земли, как Вязьма, Мстиславль, Трубчевск, Друцк, Одоев, Воротынск, Новгород-Северский) незамедлительно и согласно подчинились всеобщему призыву. В апреле 1483 г. с влиятельных князей, правивших в московском пограничье (Новосильского, Воротынского и Одоевского), была взята присяга на верность. Обе стороны не желали большой войны, и восточная граница Литвы не была нарушена. Поддержание собранного войска в боеготовности затрудняло как Литву, так и Москву, и естественно вело к переговорам. Весной 1484 г. в Москву прибыло литовское посольство во главе с Иваном Заберезинским. Иоанн III согласился хранить добрососедство и выдать свою дочь за кого-либо из сыновей Казимира, однако скрыл это от Менгли-Гирея. Летом 1484 г. обе стороны отвели войска от границы. Литва распустила призывников.

События 1483–1484 г. не позволили киевской трагедии перерасти в военные действия Москвы против Великого княжества Литовского. Вместе с тем они наглядно продемонстрировали оборонительную политику последнего. Правила политической игры уже диктовала Русь, объединенная Москвой. Она выходила на арену мировой политики, а Литва окончательно утратила великодержавную роль. Однако не следует забывать, что со времен Ягайло Литва стала державой лишь на Востоке. И теперь, теряя здесь прежнюю свою роль, она пожинала, пусть скромные, плоды своего утверждения на Западе. В начале восьмидесятых годов зримо выявился положительный баланс Ольшанской программы. Противостояние Литвы давлению Збигнева Олесницкого и продолжателей его замыслов, а также события на юге научили польских политиков расценивать Литву как партнера, а не только как объект претензий. В 1482 г. Литву посетил польский канцлер Станислав из Курозвенок с предложением об объединении военных действии. Полякам, без сомнения, требовалось направить их в нужное для себя русло, но это уже был лишь дипломатический ход, а не диктат. Была намечена встреча сенаторов обеих стран в 1483 г., однако напряженное положение на восточных границах Литвы не позволило ей состояться. В 1484 г. в Литву прибыл подканцлер Любранский и краковский мечник Николай Тенчинский. Конкретные действия, правда, не были согласованы, но беседы прошли с учетом потребностей обеих сторон, а визит польских представителей даже закончился свадьбой Тенчинского и дочери канцлера Литвы Олехно Судимонтовича.

Если крымская опасность была для Литвы лишь очевидным выражением флангового давления Руси, то для Польши она стала прелюдией нарастающей османской угрозы. Это однако не помешало сосредоточиться вниманию рады панов Литвы, польского коронного совета и самого Казимира. В июне 1484 г. султан Баязет II переправился через Дунай, и силы турок и крымских татар впервые соединились. В середине июля пала Килия, а в начале августа – Четатя-Албэ (Аккерман). Подвластные Казимиру страны ответили на это летней акцией 1485 г.: Польша защитила от турок молдавского господаря Стефана Великого, а Литва прикрывала эти действия от возможного нападения крымских татар, сконцентрировав близ Киева войско под началом Богдана Саковича, собранное по всеобщему призыву.

Поворот к югу литовская дипломатия пыталась прикрыть на севере, возобновив в 1484 г. договор о военном союзе с Тверью, яростно сопротивлявшейся аннексии. Однако подобные демонстрации уже не пугали окрепшую Русь, и Иоанн III немедленно воспользовался создавшимся положением. 8 сентября 1485 г. московское войско явилось под Тверью. Тверской князь Михаил в ночь с 11 на 12 сентября успел скрыться в Литву. Его княжество было окончательно включено в Московскую державу.

Рада панов Литвы хорошо понимала, что главная опасность таится на севере, а не на юге. Поэтому, учитывая приоритеты Казимира и польской политики, она требовала внимания к интересам Литвы. Однако по мере роста русской угрозы и обнаружения общего языка с Польшей, становилось невыгодно портить отношения с последней, ибо другой потенциальной опоры против Руси у Литвы не было. Всё это заставляло мириться с династической политикой Казимира, в чьих политических выкладках интересы Литвы занимали последнее место. Тем временем Иоанн III энергично расширял свое государство, уничтожая удельные княжества (осенью 1483 г. в Литву бежал верейский князь Василий).

1486 г. монарх посвятил организации большого антитурецкого союза. Он хотел подключить к нему папу Римского, Германского императора, Венецианскую республику, а также Молдавию и Московское великое княжество. Для этой цели Казимир использовал литовскую дипломатию. Хотя в начале 1486 г. он прибыл в Литву и пробыл в ней до конца года, однако все действия он координировал лишь в направлении создания именно большого союза. Поэтому литовские дипломаты должны были добиться спокойствия на востоке любой ценой, и подобная установка заранее обрекла их усилия на провал.

С целью выказать хоть какую-то реакцию на присоединение Твери, в начале 1486 г. в Москву был отправлен новогрудский и слонимский наместник Солтан. В ответ на упоминании о пограничных стычках русские предложили представителям обеих сторон встретиться в упомянутых местностях. Встреча состоялась, однако завершилась лишь взаимными обвинениями. Уже в июне пришлось говорить о куда более серьезных нарушениях границы под Мценском и Любутском. В Москву отправился великокняжеский придворный Зенко, а в Рязань – Василий Хрептович. Зенко вез также предложения об антитурецкой коалиции (последний вопрос еще до посольства Солтана зондировал Тимофей Масальский). Иоанн III отказался вступать в коалицию под предлогом больших убытков. Речи о приграничных инцидентах были напрасными, ибо Россия уже вполне ощущала свое превосходство. Ее посланник в Крыму Семен Борисович просил Менгли-Гирея атаковать Киевскую и Подольскую земли. Хан был благодарен Иоанну III за поддержку против Большой Орды, когда та напала на Крым в 1485 г. Великий князь Московский уже не употреблял выражений, приличных вассалу.

Литва в 1485–1486 г. не раз обменивалась посольствами с Крымом, но в конкретных условиях это не дало результата. Менгли-Гирей не совершил нападения лишь потому, что на него давила Большая Орда. В Крыму в 1486 г. были задержаны литовские послы Иван Довойно и Яков Домоткан. Подобную «дипломатию» крымские ханы и в дальнейшем применяли всё шире.

Рада панов Литвы оценила улучшение отношений с Польшей. Не говоря уже о династических связях, Польша была единственным сильным союзником против стремительно растущей русской угрозы. Конечно, помощь могла быть оказана только в обмен на услуги той же Польше. В 1486 г. в Польшу было отправлено посольство под началом полоцкого наместника и дворного маршалка Ивана Заберезинского. Литовцы указали на необходимость координации действий и усилий, пообещали поддержку, но вместе с тем задали вопрос: что следует делать, если одновременно турки нападут на Польшу, а русские – на Литву? Вопрос был весьма кстати, ибо именно в ту пору завязывались отношения между Германским императором и великим князем Московским. Немецкие мастера прибыли в Москву. Во второй половине восьмидесятых годов XV в. в ней стали интенсивно отливать пушки. После того, как Ягеллоны завладели тремя центрально-европейскими государствами (Литвой, Польшей и Чехией), Габсбурги естественно воспринимали их как самых главных своих конкурентов, поэтому их интерес к растущему российскому могуществу мог только обостряться. При таких обстоятельствах на вопрос Ивана Заберезинского Казимир был в состоянии ответить, лишь опираясь на династические аргументы. Это еще более втискивало Литву в рамки династической политики ее властителя. Она была вынуждена покорно ожидать развития событий.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Реальная русская угроза

Новое сообщение ZHAN » 23 мар 2018, 09:24

События конца восьмидесятых годов XV в. протекали по еще не устоявшемуся руслу. В 1487 г. Большая Орда пожелала заменить Менгли-Гирея находившимся в Москве Нур-Давлетом, однако Иоанн III позаботился о невыезде этого претендента. Сам он буквально завалил подарками Крымского хана, его сыновей и Ширинских старейшин. Эти расходы полностью себя оправдали.
Изображение

Польским усилиям 1487 г. по выдворению турок из Четатя-Албэ и Килии помешал набег крымских татар на польскую и литовскую части Подолья. К этому приложила руку и Молдавия, ставшая противницей Литвы и Польши.

Попытка Литвы поддержать против Менгли-Гирея его брата Айдара сблизила Крым с Венгрией. Весной 1488 г. Менгли-Гирей вновь заверил русского посланника Шеина, что поддержит его государя. К счастью для Литвы, Муртоза и Сеид-Ахмет и в дальнейшем давили на Крым всю вторую половину восьмидесятых годов. Правда, в 1488 г. татары Большой Орды вторглись в Киевскую и Подольскую земли, но это были лишь поиски пастбищ. В Вильнюсе на всякий случай был задержан посланник Большой Орды Тагир, но эта мера не испортила отношений.

Расхрабрившиеся отряды Большой Орды, пытавшиеся в январе 1491 г. разорить Волынь и соседнее польское приграничье, были уничтожены объединенными силами Волыни и Червонной Руси под началом князя Симеона Ольшанского (луцкого старосты) и Николая из Ходжи.

Летом 1490 г. в Большой Орде нашли убежище прибывшие из Турции братья Менгли-Гирея Издемир и Нур-Давлет; вскоре они объявились в Киеве. Это ухудшило положение Менгли-Гирея, а в 1491 г., когда Большая Орда начала новое вторжение, оно стало просто критическим. Менгли-Гирея спасли только присланные из Турции янычары, а более всего – удар русского войска в тыл Большой Орде. Этот русский поход завершился плачевно: передовая часть войска была разгромлена, а оставшаяся оказалась беспомощной из-за падежа коней. Однако Крым был спасен.

Постоянная напряженность истощала Большую Орду; соотношение сил стало понемногу меняться в пользу Крыма. Политика Крыма в отношении Литвы уже стала стереотипной: в 1490–1491 г. Менгли-Гирей говорил о желании поддерживать добрые отношения, в ноябре 1491 г. его посланники Мунир и Оюз в Москве обещали атаковать Литву при первой же надобности. Весной 1492 г. в низовье Днепра (на юг от Тавани) крымчане осмелились даже возвести небольшую крепость.

Набравшая обороты с 1488 г. русская дипломатия достигла в Молдавии того, что Стефан Великий в 1489 г. окончательно встал в оппозицию к Польше (тем самым, и к ее союзнице Литве). Весной 1492 г. Молдавия и Крым заключили союз, направленный против возглавляемых Казимиром государств.

Иоанн III с большим успехом развивал отношения с Габсбургами. В 1489 г. Максимилиан I посулил ему корону, а в письме от 22 апреля 1491 г. пообещал помощь в «возвращении Киева». Великий князь Московский сразу раскусил германскую политику обещаний, но, пролагая путь на арену большой мировой политики, он дорожил и такими авансами.

Неприятельское кольцо вокруг династии Ягеллонов оказалось несколько ослаблено смертью Матфея Гуниади в 1490 г. Венгерским троном завладел король Чехии Владислав. Успех старшего сына не был самым выгодным исходом для Казимира, однако и благодаря ему Ягеллоны утвердились во всех четырех восточных монархиях Центральной Европы. Их политическая система широкой полосой протянулась от Балтики до Адриатики и Черного моря. Для Великого княжества Литовского это означало дальнейшее ослабление внимания со стороны Казимира. Пробыв в нем с февраля по апрель 1490 г., он вновь появился только в октябре 1491 г.

Такое положение позволило Иоанну III активизировать «малую» пограничную войну. Используя силовой перевес и запутанные правовые взаимоотношения уцелевших окраинных княжеств, он последовательно проводил тактику, которую его послы в Крыму обозначили как «занятие королевских земель». Подобное говорилось для демонстрации силы Руси. Казимиру эти действия преподносились как «законное попечение о вотчинных рубежах». С точностью установить эти рубежи было непросто. Во время московского нестроения и чуть позднее Литва присоединила некоторые мелкие владения, коими не обладала даже во времена Витовта Великого (напр., около 1455 г. Перемышль, а также Хлепень, Рогачёв). Причины зависимости иных владений (вроде Козельска) было даже трудно осмыслить. Особенно неопределенными были границы в верховьях Оки. Здесь как литовскую, так и московскую власть признавали мелкие князья, повязанные родственными узами и сопутствующими им бесконечными распрями из-за наследства.

Начавшееся в 1486 г. неприкрытое разорение и покорение зависимых земель приобрело в 1487 г. характер непрерывной войны. Москва энергично поддерживала своих вассалов в верховьях Оки, а именно этого не хватало вассалам Литвы. Им все труднее становилось сдерживать напор, а некоторые начали переходить на московскую сторону. Это еще более осложняло положение княжеств, хранивших верность Литве. Ранее покорившиеся Москве Одоевские и Семеновичи теперь принудили сделать это Ивана Воротынского. Остальные Воротынские и мезецкие князья в августе 1487 г. разгромили московских вассалов, но Перемышль Литва все равно потеряла.

В 1488 г. были атакованы мелкие княжества Вяземской земли, принадлежащие Великому княжеству Литовскому. В Калужской земле русские разграбили Мценскую и Любутскую области, в северном пограничье – окрестности Торопца, в Смоленской земле – Дмитров. Участились поездки послов в Москву и Вильнюс со взаимными жалобами и требованиями. Иоанн III указывал, что действия его воинов являются ответом на нападения с литовской стороны. Тем временем давление Руси возрастало.

В 1489 г. были вновь разорены окрестности Торопца, Казаринская и соседние волости. Русские заняли половину Дубненской волости, снова пострадал Любутск. Опытные наместники Великого княжества Литовского делали что могли: князь Симеон Соколинский, позднее Зенко, – в Торопце, Дмитрий Путятич и сменивший его князь Иван Трубецкой – в Любутске и Мценске, Иван Завишенец и переведенный из Торопца Симеон Соколинский – в Брянске. Энергично действовал смоленский наместник Иван Ильинич, упорно сопротивлялись Москве верховские князья Дмитрий и Симеон Воротынские.

В 1489 г. Дмитрий Воротынский, не выдержав напряжения, перешел на сторону Москвы. Русь завладела Серенском, Бышковичами, Личиным, Недоходовым, Козельском.

В 1492 г. погиб наместник в Торопце Зенко, прославившийся воинской отвагой. Разрозненные и неорганизованные ответные действия Литвы из Любутска, Торопца и Воротынска не смогли остановить наступления Московской Руси. Его охват ширился с каждым годом: в 1490 г. были разорены Усвятская, Хлепеньская, Дубровненская, Ореховненская, Опаковская, в 1491 – Мценская, в начале 1492 г. – Брянская области.

Посланник Иоанна III в Крыму Колычев заявил, что его государь начал подлинную войну с Литвой, подчинив себе князей Воротынских и Белевских, а у оставшихся верными Литве князей Одоевских и Воротынских повелел отнять земли. Великое княжество Литовское было способно лишь не пропускать московских гонцов и грабить русских купцов на таможнях. Успешной и активной была оборона на Мценско-Любутском участке. Посланники с претензиями обеих сторон сновали туда-обратно, но сдержать развернувшуюся борьбу не могли.

Это уже была необъявленная война. Иоанн III готовился к действиям куда большего масштаба и только ждал удобного случая. И тот вскоре обнаружился: 7 сентября 1492 г. умер Казимир. По его смерти восточную часть Центральной Европы, объединенную политической системой Ягеллонов, стала с востока и юга сдавливать враждебная дуга Византийской и исламской цивилизаций.

Виднейший специалист по литовской истории З. Ивинскис обозначил год смерти Казимира как поворотную веху в судьбе Литвы, отметившую существеннейшую роль русской угрозы. В мировой истории Литва приняла эстафету у Кастилии, расположенной на другом краю Европы. Кстати, дата смерти Казимира совпала с великим открытием Христофора Колумба и капитуляцией Гранадского эмирата.

Смерть Казимира выявила еще одну веху исторического процесса. Популярнейшая у нас «История Литвы» под редакцией А. Шапоки полувековое правление Казимира называет переходным периодом. Действительно, привезенный из Польши мальчик обнаружил общество, которое было еще невозможно назвать сословным, а ко времени его смерти оно, пусть еще очень юное, стало именно таковым. Подобный уровень общественной зрелости позволил интегрировать населяющие страну народы. Великое княжество Литовское при Казимире утратило державное положение; однако обрело структуру, объединившую правящие слои всех категорий населения. Вот с таким Литовским государством столкнулся русский колосс, выросший у его восточных рубежей.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Повсеместное введение крепостного права

Новое сообщение ZHAN » 24 мар 2018, 12:44

В конце XV в., а по сути – уже во второй его половине, промежуточное понятие «добрые люди» в Литве исчезло из обихода. Тем самым со всей необратимостью выявилась, пусть и не окончательно перекрытая, граница между феодалами и крестьянами.
Изображение

Отношения феодальной зависимости между хозяином и подневольным тружеником-крестьянином, подкрепленные его собственным двором (дымом), вызвали к жизни административный и правовой контроль над этим двором, осуществляемый наместниками, старостами и тиунами. Администрация верховного сюзерена все более ограничивала имущественные права фактического владельца двора, но вместе с тем все более затрудняла возможность подобного ограничения со стороны родни и крестьянской общины («поля»). Личные наследственные права отдельного крестьянина простирались и на область распоряжения имуществом, однако одновременно туда же проникал и феодально-административный надсмотр. Сосредоточенный на индивидуальных хозяйствах, этот надсмотр вел к ужесточению повинностей. Насколько отдельный крестьянин освобождался от родственных и общинных тисков, настолько же он подпадал под контроль администрации, которая стремилась любой прирост производства обратить в свою пользу; существенная часть прироста лишь увеличивала повинности, но не доставалась самому крестьянину.

Весь XV в. продуктовая рента развивалась от превращения архаических коллективных даней, идущих от угощения (полюдье, стации, мезлява), к подушной продуктовой подати. Эта подать явилась дополнением к уже устоявшимся для индивидуальных дворов даням и другим ангарийным или сервильным повинностям.

В Жямайтии крестьянские полюдья в 1527–1535 г. были заменены подворными платежами (с каждой сохи в конной упряжке). В восточной части этнической Литвы это уже происходило и раньше, поэтому не потребовало конкретных разовых распоряжений. Начали взимать с крестьян и денежную ренту. В XV – начале XVI в. она была еще невелика, ибо товарные отношения только лишь начали развиваться. Зато рост повинностей переместился в сферу отработок: во второй половине XV в., а особенно в его конце, сезонные толоки (talka, бесплатные совместные работы) стали превращаться в регулярную барщину. Сборщики великокняжеских податей стремились заменить непроизводительную барщину денежной рентой – барщинным откупом (осадой). Однако крестьяне чаще всего были не способны собрать требуемую сумму, поэтому внедрить откуп от барщины оказалось трудно.

Продуктовую ренту, особенно ее специфические виды, тоже пытались заменять денежными выплатами. Так надолго возникли куньи, бобровые, овсяные деньги.

Ангарии, предназначенные на строительство и ремонт замков, мостов и дорог дополнились транспортными поставками.

Проявившаяся уже во второй половине XIV в. специализация крестьянских сервильных (производственных) повинностей во второй половине XV в. приобрела четко дифференцированный характер, целенаправленно сближающий их с возникшей барщиной. На рубеже XV–XVI в. господствовали две основные категории крестьянских повинностей – барщинники и данники (оброчники). Деревенские ремесленники в качестве повинности рассчитывались за имеющуюся землю собственными изделиями.

С начала XVI в., несмотря на желание администрации заменить барщину откупом, число барщинников довольно быстро росло. Росла и средняя барщинная норма: с двух дней в неделю около середины XVI в. она стала достигать пяти и даже шести дней. Сервилии (толоки, сенокос), мелкие (птица, яйца) и поручные (дрова, сено) оброки сделались лишь дополнением к продукту, производимому в качестве отработки. Тем самым стирались сущностные различия между исполняемыми крестьянскими повинностями.

Оброчники сохраняли более архаичный характер повинностей (главными были сдатчики зернового дякла, а также бортники, поставляющие мед и воск). Еще более выделились рыбаки, кунники, бобрятники, загонщики дичи. Сервильные отработки (толоки, сенокос) по характеру приблизились к повинностям, связанным с коневодством, а сами коневоды стали все четче подразделяться на конюхов и коневодов (т. е. тех, кто в индивидуальном порядке выращивал скакунов для великого князя), а наиболее привилегированные лейти (leičiai) должны были избирать ту или иную специализацию. Медленно, но неуклонно барщина, охватившая отдельные дворы и целые села, уменьшала пестрый конгломерат оброчников.

До середины XVI в. на барщину требовалось выделять одного человека с двора, но подобный отрыв работника крестьянское хозяйство переносило с трудом, поэтому барщина мешала крестьянским семьям выделяться в отдельные хозяйства. В сфере повинностей это выражалось в возникновении служб: в двор как единицу податного обложения стали включать несколько дымов (в среднем двух или трех).
Поскольку процесс выделения малых семей все-таки совершался, в службы сплачивались не только родственники, но и просто сговорившиеся люди (большая их часть называлась товарищами или помощниками).

Администрация не столько мешала дымам объединяться в службы, сколько увеличивала нормы барщины. В конце первой трети XVI в. хозяйственные возможности служб стали заметно различаться. Так проявилась экономическая дифференциация индивидуальных крестьянских хозяйств – неизбежное следствие развития одальной собственности.

Эта дифференциация, опутывая труженика повинностями, развивалась в условиях закрепощения крестьянского хозяйства. Обычное право основывалось на принципе одальной собственности, однако право высшей собственности монарха сводило этот принцип к исполнению повинностей, что означало хозяйственный контроль администрации. Это связывало фактического владельца хозяйства с назначенными ему повинностями, т. е. он все более приковывался к конкретному хозяйству. Это было не что иное, как начало личной, т. е. крепостной, зависимости.

Распоряжаться собственной личностью крестьянин мог, лишь отказавшись от хозяйства. В таком случае он избавлялся от личного утеснения, но вместе с тем утрачивал средства к существованию и оказывался за пределами феодального общества. До середины XVI в. это отрицание крестьянина как носителя личных имущественных прав не было всеобщим: немалая часть крестьянства сохраняла т. н. право выхода, т. е. могла покинуть хозяйство, забрав с собой движимое имущество. Однако эта личная свобода стала уже отъединена от права крестьянина на одальную собственность. Как это отъединение, так и утрата права выхода (а это уже происходило) привязывала крестьянина личной зависимостью к хозяйству, т. е. к господину. Крестьянин был прикреплен к земле, что явилось главным условием возникновения крепостной зависимости. До середины XVI в. это условие еще не полностью возобладало: оно не распространялось на похожих (сохранивших право выхода) крестьян и на отдельных членов непохожих семей (официально к хозяйству был прикреплен лишь сам глава семьи).

Права всё более реальной высшей собственности монарха по мере складывания феодальной ренты начали вытеснять одальное право крестьян на землю. Ограничения права личности распоряжаться землей, налагавшиеся семьей и роднёй, вскоре стали прерогативой великокняжеской администрации. Согласие родни на отчуждение земли или ее части сменилось согласием правителя. Уже в начале XVI в. это приобрело характер правила, согласно которому действия крестьянина по распоряжению землей не только могут, но и должны пресекаться. Практически оно возобладало в начале второй четверти XVI в.: стал действовать принцип, по которому крестьянин вообще не мог распоряжаться землей. Осталось в силе только прямое вотчинное наследование хозяйства, почти устранившее наследование по боковым линиям. Крестьянин из владельца земли превращался только в ее пользователя, ибо обычное право развивалось в направлении непризнания его аллодиальной традиции.

Формирование ренты и возникновение реальных великокняжеских прав в отношении крестьянского хозяйства позволило правителям в конце XIV в. часть крестьянских повинностей переуступить дворянам. Повинность отдельного крестьянина доставалась отдельному дворянину, т. е. совершалось феодальное присвоение добавочного продукта. Возникла отчасти зависимая от дворян категория крестьянства – велдомые. Номенклатура и объем повинностей, переуступаемых дворянам, быстро возрастали; тем самым велдомые становились всё более зависимы от дворян.

Привилей Сигизмунда I от 1434 г. передал дворянам важнейшую часть взимаемой ренты – дякло. Привилей Казимира дворянам 1447 г. освободил велдомых от ширящейся денежной ренты (серебщины) и новых ангариев (поставок, работ на строительстве каменных замков), а также сервилиев (дополнительных сенокосов). Фактически это означало признание власти дворянина над велдомым и невмешательство великого князя в их отношения, связанные с исполнением повинностей. Тот же самый привилей и судебник Казимира от 1468 г. признали дворянина судьей над подвластными велдомыми и подчеркнули взаимное обязательство монарха и дворян возвращать крестьян, бежавших от другого хозяина.

Поскольку еще не все члены семьи подлежали контролю, крестьяне были прикреплены к земле только в общем, но не всеобщем объеме. На личных (панских и дворянских) земельных владениях крестьяне были закрепощены скорее, их право на выход было отменено уже в середине XV в. Наименование «велдомых» стало сменяться названием «вотчинный крестьянин», понятием «вотчинный». Исчезающий выкуп родителям за невесту (хрена) сменился выплатой ее господину, если девушка выходила замуж за чужого крестьянина.

С окончанием войн, со второй четверти XV в. для внутренней колонизации открылись новые земельные пространства. Лица, обладающие правом выхода, и отдельные неконтролируемые члены крестьянских семей получили возможность устройства на новом месте, при этом, естественно, подпадая под контроль великого князя или частного землевладельца. Все землевладельцы стремились привлечь на свои земли новых людей, новоселы на какое-то время (чаще всего – 10 лет) освобождались от повинностей, что позволяло им обустроиться. Если такой крестьянин желал покинуть хозяйство до начала исполнения повинностей, он считался должником, а неоплаченные долги превращали его в закладника.

Экономическая дифференциация и растущие хозяйственные возможности позволяли землевладельцам увеличивать число закладников и койминцев на своей земле. Постепенно исчезали юридические различия между богатеющей верхушкой койминцев и нищающими велдомыми. С увеличением числа велдомых труд несвободного семейства (челяди) в дворянских хозяйствах уже не мог быть основой их существования. Некоторые члены семейств (челядины) получили на панской земле свои мелкие хозяйства (бонды). Такие мелкие хозяева (парни, или паробки – это понятие обрело отдельный смысл) по своему фактическому положению приближались к бедствующему большинству селян. Большая часть несвободного семейства, получающая продовольственную поддержку от пана (месячину), обслуживала лишь домашнее хозяйство. Институт несвободных уменьшался.

В конце XIV в. четкой границы между крестьянами и феодалами еще не было, положение определял характер исполняемой службы (военной или трудовой). Когда возникли предназначенные дворянам великокняжеские привилегии и хозяйства велдомых на содержании у дворян, тогда служебные возможности и правовой статус стали всё очевиднее различаться. Промежуточный слой «добрых людей» дифференцировался: его верхушка примыкала к дворянам – получателям велдомых, а большая часть стала военно-служилыми людьми, считавшимися элитой крестьянства.

Самой многочисленной категорией военно-служилых были путные (или путевые – люди при пути, служащие при дороге), исполнявшие при своих панах повинности проводников, охранников, посыльных, гонцов. В случае войны несколько путевых служб выставляли одного всадника.

Самые богатые военно-служилые ради несения воинской службы освобождались почти от всех трудовых повинностей. Они были в состоянии приобрести кольчужные панцири, за что именовались панцирными (панцирными людьми, панцирными слугами).

Уже во второй половине XV в. ни панцирные, ни путные люди уже не считались дворянами. Наиболее неопределенным оставалось положение среднего слоя «добрых людей». Его наследники претендовали на дворянство. Некоторой части оно было предоставлено, большинству пришлось присоединиться к военно-служилым. Это были т. н. бояре панцирные, бояре путные, поседные бояре, конники (в Жямайтии). Все военно-служилые сохраняли право на выход. В конце XV в. категория «добрых людей» окончательно исчезла.

Крестьяне в Литве были закрепощены быстро, однако это совпало с окончанием войн и интенсивной внутренней колонизацией. Так же действовал строгий, упроченный военной монархией административный контроль, поэтому у крестьян не было возможности противиться вводимому закрепощению. В XV или в начале XVI в. в Восточной и Центральной Литве не было значительных крестьянских восстаний, их сопротивление выражалось лишь жалобами великому князю, уклонением от повинностей, побегами. Именно беглые составили значительную часть поселенцев на ранее запустевших приграничных землях. В Жямайтии при попытке быстрого введения отношений, уже характерных для монаршего домена, крестьяне восстали в 1418 г. Восстание было подавлено, однако великий князь не решился резко менять традиционный порядок. Закрепощение здесь шло медленнее, крупное панское и дворянское землевладение не сложилось.

На славянских землях Великого княжества Литовского также распространялись крепостные отношения. В XIV и в первой половине XV в. этот процесс здесь шел быстрее, чем в этнической Литве, поскольку направление развития хозяйственных отношений в данной части Литовского государства было унаследовано еще от эпохи русских княжеств. Однако вскоре закрепощение на литовских землях приобрело решающий для всего государства характер. Так произошло потому, что русские крестьянские дворы не были выделены из сельского общинного землевладения (земли только перераспределялись). Славянские крестьянские семьи более долгое время сохраняли черты большого семейства. Поэтому в некоторых русских землях (напр., в волостях Поднепровья) сохранился коллективный характер повинностей. В таких условиях барщина и прикрепление крестьян к земле не имели смысла, административный контроль не проникал в каждый крестьянский двор. Брались не дворы, но целые села. Отдельные лица не испытывали серьезного контроля, однако их хозяйственные возможности были куда меньше. Категория велдомых появилась и здесь, стало распространяться русское боярское землевладение, однако оно было слабее, чем у литовских дворян. Лишь на землях, соседних с этнической Литвой, отношения развивались так же, как и в самой Литве. Из других областей сходным путем шла Волынь, где контроль властей над общинами и частное землевладение существовали вплоть до присоединения этой земли к Великому княжеству Литовскому.

По мере укоренения крепостничества формировалось сословие бесправных крестьян. Фактически это были люди, не подпадавшие ни под какую, регулируемую правом, сословную категорию. Человек, не исполняющий повинностей, стал считаться бродягой, существом вне рамок закона. Положение крестьянина в Литве по сути не отличалось от положения крестьян в других странах Центральной Европы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Re: История Литвы до 1569 года

Новое сообщение Буль Баш » 24 мар 2018, 19:38

Тема очищена от флуда и троллинга. :)
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 13849
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Re: История Литвы до 1569 года

Новое сообщение ZHAN » 25 мар 2018, 12:14

Буль Баш писал(а):Тема очищена от флуда и троллинга.
Спасибо. :good: Я не сразу распознал тролля. :oops:
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Возникновение рыцарского землевладения, дворянского сословия

Новое сообщение ZHAN » 25 мар 2018, 12:38

В конце XIV в. право и государственная административная практика уже традиционно рассматривали людей, несших военную службу, как вполне определенную социальную категорию. Утвердилось понятие дворянства, вытеснившее такие определения феодального генезиса, как всадник, насельник замка (pilėnas) или им подобные. «Добрыми людьми» стали именовать лишь слой, переходный от дворян к крестьянам в великокняжеском домене, но он уже начал исчезать по мере всё более четкого выделения дворян и военных слуг. Привилей Ягайло от 1387 г. законодательно обозначил вотчинное дворянское землевладение, их одальную собственность и ленные отношения сюзерена с военными слугами. Тем самым действие привилея и феодального закона распространялось на всех дворян, несущих военную службу. Был сделан первый и самый важный шаг к обеспечению правовых гарантий собственности, к складыванию класса феодалов и определению статуса военной службы.
Изображение

Ягайлов привилей появился очень вовремя и отразил отношения в Литве, касавшиеся имущества и повинностей. Он утвердил и оформил то, что уже совершалось в жизни. Были утверждены основы ленного права и договорной характер отношений сеньора-вассала.

Однако неразвитое дворянское землевладение было еще слишком слабой материальной опорой для таких отношений, им недоставало гарантий экономической безопасности. Великим князьям были потребны не обеспеченные правами, а обеспеченные материальным достатком дворяне, способные нести военную службу. Итогом такого состояния стал переданный дворянам сбор крестьянских повинностей и возникновение велдомых.

Дворянское землевладение стало быстро расти; юридически этот рост санкционирован Городельским привилеем 1413 г., подтвердившим владение бенефициями, или выслугами, дополнившими их вотчины. Поначалу бенефиции давались на ограниченный срок (до распоряжения великого князя), однако, как и в случае с предоставлением велдомых, дворянские права в этой сфере расширялись, сроки продлевались до конца жизни получателя, позднее – сына, внука, пока владение бенефициями не было признано вотчинным. В XV в. это происходило особенно широко, подобная практика распространилась и на первую половину XVI в.

Сложилась традиция, согласно которой каждый великий князь отказывался в пользу дворян от исполнения велдомыми полюдья, данного его предшественниками (это уже касалось исключительно угощений во время прибытия великого князя на место). Земельные владения дворян, особенно их верхушки, стремительно росли. «Золотой век» пришелся на времена правления Казимира: недавно появившаяся рада панов, пользуясь отсутствием в Литве великого князя, сама позаботилась о себе и сформировала собственный слой феодалов.

В середине XVI в. к владениям великого князя относилась лишь меньшая часть территории страны. Возникли частные владения, чьих собственников содержали индивидуальные крестьянские хозяйства. В первой трети XVI в. обладатели велдомых (вотчинных) составляли уже почти половину всего дворянства. По хозяйственному потенциалу они соответствовали требованиям центрально-европейского рыцарства. Военные уставы, выходившие с начала XVI в., и нормы воинского содержания определяли, исходя из возможностей этого слоя.

Так власть реагировала на острую потребность в рыцарском войске и запоздалое его формирование. С появлением достаточного числа хорошо снаряженных дворян эта проблема была по существу решена: войско Литвы обрело ядро, обеспеченное рыцарским вооружением.

Однако немалая часть дворян не достигла такого экономического уровня, поэтому воинская повинность оставалась для нее тяжкой ношей. В первой половине XV в. еще действовали категорические требования военной монархии, и боевая готовность дворянина должна была обеспечиваться даже за счет заклада или продажи отдельных членов своей семьи. С расширением дворянских прав, в начале XVI в. требования смягчились: за уклонение от призыва отбирали землю (смертная казнь вводилась лишь в самые напряженные моменты войны, но решение об этом принимал сейм). Небогатые дворяне практически становились в строй, обзаводились одолженными или недорого взятыми внаймы конями и оружием, чтобы позднее вернуть их владельцам.

Срок, ограничивавший пребывание рыцаря на военной службе по призыву, в Литве строго не устанавливался, однако по мере того, как у призванного заканчивались средства или снег укрывал пастбища, войско стихийно разваливалось, и руководство было вынуждено с этим считаться. В этом смысле литовское войско мало чем отличалось от других европейских феодальных военных формирований. По сути – велдомый в Литве все-таки создал рыцаря.

Законное признание имущественных прав дворянина заставило обратиться и к его личным правам. Привилей Сигизмунда I от 1434 г. гласил, что без суда, за исключением случаев оскорбления монаршего величества (государственных преступлений), дворяне не будут браться под стражу и наказываться. Привилей Казимира от 1447 г. позволял следовать в другие страны, если с ними не шла война. Еще со времен Ягайлова привилея действовала гарантия того, что великий князь не вмешивается в сватовские и брачные дела дворянских сестер и дочерей. Декларированное в привилеях право на распоряжение собственной землей обрело реальное содержание, чему способствовало складывание товарных отношений, начавшее превращать землю в товар. В первой половине восьмидесятых годов XV в. дворянам было позволено по собственному усмотрению поступать (покупать, менять, дарить) лишь с третью своей земли, т. е. для распоряжения этой частью собственности не требовалось согласия родни и правителя, однако об операциях с землей следовало оповещать старост и воевод, поскольку те вели учет обязанных военной службой.

Быстрее всего расширялись земельные владения дворянской верхушки. Крупные имения сложились уже в первой трети XV в. Появились первые дарения от крупных дворян Церкви (учреждение приходов и храмовых часовен, чаще – записи отдельных земельных участков или крестьян). Во второй четверти XV в. таких землевладельцев стали на польский манер называть панами.

Дворянские права развивались и закреплялись путем копирования польских юридических норм, однако эти нормы были приноровлены к реальному положению литовских феодалов. В первой половине XVI в. русско-литовский термин «bajoras» (обозначавший и вотчинную наследственную, и служилую знать) стал вытесняться соответствующим польским термином «szlachta». Это совпало с торжеством принципа происхождения над принципом военной службы в определении дворянства. Закон (устав) 1522 г. предусматривал критерии и порядок доказательства дворянского происхождения.

Наряду с терминами «дворянин» и «шляхтич» вводились понятия «рыцарь» и «земянин». Последние свидетельствовали о возникновении дворян как военно-корпоративной и землевладельческой категории. Однако это понятие было еще достаточно поверхностным. Кодекс рыцарского поведения был известен только панам (речь о поединках, турнирах, обрядах посвящения, атрибутике поясов и стремян), а земянами в первой половине XVI в. именовались по преимуществу только богатые дворяне.

Несмотря на пробелы во внешней атрибутике, великокняжеские привилеи юридически оформили существование дворянского сословия и его правовую исключительность. Дворянское сословие в Литве складывалось одновременно с созданием экономического потенциала рыцарства и усвоением его жизненных норм, а не вырастало, не выкристаллизовывалось из военно-рыцарской корпорации. Подобное происходило и в других странах восточной части Центральной Европы, но в Литве этот процесс шел с большим запозданием, неполно и поверхностно.

Выделение слоя панов стало мешать реализации прав большей части дворянства. Дворяне, оказавшиеся на земельных пространствах, предназначенных в дар панам, становились их вассалами и должны были исполнять военную службу в созываемых ими дружинах. Панам доставались все права сеньора. Не заинтересованные в службе великому князю, паны были склонны превратить всех экономически не состоятельных дворян, оказавшихся в их власти, в исполнителей трудовой повинности, т. е. лишить дворянства, «раздворянить». Поскольку принцип происхождения еще не вполне утвердился, доказать в суде нанесение подобной обиды было сложно. Однако по мере того, как росло неудовольствие дворян, все более осознающих свои права, и уменьшалось число воинов на великокняжеской службе, – этому явлению уделили должное внимание. Наконец, привилей Сигизмунда II от 1529 г. гарантировал, что дворяне, находящиеся на дарованных вельможам землях, остаются во власти великого князя, а не получателя земельного подарка.

Вышедший в том же году I Литовский статут объединил сословные права дворян в завершенную и стройную систему. Ленная земельная собственность и воинская повинность были неразрывно увязаны друг с другом, что сформировало комплекс прав и обязанностей сюзерена и его вассалов. Вассальные права дворян, находящихся на службе у панов и князей, основывались на принципе личной свободы дворянина. Если дворянин получил землю от пана, то, при переходе к другому господину, землю он обязан был оставить. Если пан передавал этот бенефиций на правах вотчинного владения, дворянин мог идти на службу к новому пану, не теряя своих вотчинных прав. Все подобные сделки должен был утверждать великий князь. Таким образом в Литве сложилась система вассальной иерархической лестницы – как и в других странах Европы.

Паны и дворяне считались одним привилегированным дворянским сословием. Однако в рамках этого сословия паны приобретали исключительное положение, соответствовавшее их крупным земельным владениям. Прежде всего, лишь они могли занимать высшие должности (исполнять эти должности, как и военную службу, они должны были на свои средства и с собственными слугами, за что получали в вознаграждение часть собираемой ренты). Монополизация государственных должностей (при том, что администрация еще не отделилась от судопроизводства) естественно вывела панов в особую юрисдикцию: управляющие провинциями панов не судили – это могли делать лишь великий князь со своими советниками и уполномоченные им высокие государственные чиновники. Как крупные землевладельцы паны исполняли военную службу с дружинами, состоящими из их вассалов и слуг, шли на нее со своими отдельными знаменами (хоругвями), потому таких панов принято называть хоруговными (хорунжими). Панские владения обладали административным, правовым и финансовым иммунитетом: паны рядили и судили проживающих там людей, собирали требуемые платежи и сами рассчитывались с казной.

Великокняжеские чиновники (врадники), желая найти управу на ответчика в панских владениях, могли вмешаться лишь в том случае, если паны не реагировали на просьбу о разбирательстве. Такое положение превратило панов в узкую элитную прослойку.

Права дворянского сословия оформлялись в процессе правового и административного урегулирования. Тяжкую военную повинность дворяне стремились исполнить в соответствии с имеющимися возможностями, а великий князь в свою очередь старался максимально использовать эти возможности. Поэтому обе стороны были заинтересованы в строгом нормировании исполнения службы. Дать точную (денежную) оценку было непросто, учитывая балансирование большинства дворян на грани экономического выживания. По мере уточнения дворянских прав и упорядочения воинского учета, становилось реальным проведение оценочной кампании: установления фиксированной разнарядки снаряжаемых на военную службу в зависимости от имеющегося числа крестьянских хозяйств. Были попытки перенять опыт у Мазовии, где такая система уже сложилась.

В 1528 г. было переписано всё дворянство с принадлежащими ему крестьянами, после чего установлено число снаряжаемых воинов. Одного всадника следовало снарядить от восьми служб (у кого их было меньше восьми, тот скромнее снаряжал всадника). Перепись сопровождалась опубликованием военного устава, уточнившего порядок призыва и нормы вооружений для всадника. Перепись дворянства не только урегулировала нормы несения военной службы, но и стала метрикой, констатировавшей наличие дворянства. Проведя подобное урегулирование, Литва обогнала соседние страны, в том числе и Польшу.

В Литве первой трети XVI в. завершалось оформление дворянского сословия, по существу повторившее аналогичные процессы в других странах Центральной Европы. Однако задержка с этим оформлением и исключительное положение панов не позволили развиться политическим правам рядового дворянства, и в этом Литва отличалась от Польши.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Положение и организация церкви

Новое сообщение ZHAN » 26 мар 2018, 11:17

Во время крещения Литовское государство уже оказалось способно создать организационную структуру епископств и приходов. Поэтому Католическая церковь в Литве сразу стала реально действующим институтом. Однако невысокий уровень сельского хозяйства и связанная с этим низкая рента не позволяли быстро расширить сеть приходов.
Изображение

На рубеже XV–XVI в. единственное хорошо организованное Вильнюсское епископство составляло 130 приходов, из которых около ста возникли уже после Витовта Великого. Две трети из этих ста были учреждены уже не великим князем, а знатью.

Появились первые епископские дарения (Армонишское – 1452 г., Медведичское – 1483 г., Салакское – 1496 г., Таурагнское – 1498 г.). В конце XV в. группы дворян (по преимуществу – родственников) уже были в состоянии учреждать малые храмы или алтари в них. За первую половину XVI в. количество церковных общин и приходов в Вильнюсском епископстве удвоилось, а дарения со стороны знати еще более выросли (почти 100 храмов). Радзивиллы построили 14 (из них: в Биржай – 1510 г., в Кедайняй – 1518 г., в Дусятос – 1519 г., в Сведасай – 1522 г.), Остики – 4 (в Гягужине – 1507 г., в Муснинкай – 1522 г., в Аланте – 1522 г., в Жодишкисе – 1553 г.), Гаштольды – 4 храма. Заберезинские в 1520 г. учредили Симнасский приход в колонизуемом Занеманье.

Переход преимущества в строительстве храмов и в патронате над ними в руки знати свидетельствовал, что феодальная элита Литвы укрепляла свои позиции не только в государственных, но и в церковных инстанциях, а католическая вера распространилась не только вокруг административных центров страны. Кстати, в Жямайтском епископстве этот процесс происходил медленнее: в середине XVI в. там было лишь 40 приходов. Их сеть охватила почти все волости края, но достигнуто это было не сразу. Такой крупный волостной центр, как Шяуляй, получил приходской храм только в середине XV в., а Ретавас – лишь в десятых или двадцатых годах XVI в. В Паланге храм возник только в пятидесятые годы XVI в. Однако на главных направлениях колонизации приграничья в Жямайтском старостве храмы строились весьма интенсивно (в Юрбаркасе – 1430 г., в Жагаре – 1499 г., в Йонишкисе – 1526 г., в Таураге – 1507 г., в Шилале – 1533 г.). Возводились они и во вновь создаваемых центрах (в Платяляй – 1523 г., в Тяльшяй – в сороковых годах XVI в.). Неравномерно распространялись храмы и в восточной части Литвы. На территории к северу и северо-западу от Укмярге приходов не было до самого конца XV в. (первые храмы возникли: в Рамигале – 1492 г., в Пасвалисе – 1498 г., в Шете – 1499 г., в Рокишкисе – около 1500 г., в Панявежисе – 1505 г., в Аникщяй – 1514 г.). Это, собственно, была северная часть Тракайского воеводства (в XIV в. – княжества). В середине XVI в. приход Вильнюсского епископства охватывал 240–350 км2, Жямайтского епископства – почти 600 км2, между тем в Польше – всего лишь 50–60 км2. И все же сеть приходов распространилась по главным коммуникациям страны.

Епископства Литвы при поддержке государства сразу получили не только организацию приходов, но и капитулов. Капитул Вильнюсского епископства был учрежден уже во второй половине 1388 г. Его составили два прелата (препозит и декан) и десять каноников. Великие князья пополнили его прелатурами кустода (1397 г.) и архидиакона (1435 г.), а Вильнюсский епископ – прелатурами схоластика и кантора (1522 г.). В 1524–1536 г. добавились два каноника на содержании епископа. Капитул Жямайтского епископства такими условиями не располагал: в нем были только шесть каноников. Архидиакон в Жямайтском епископстве появился лишь в двадцатых годах XVI в. и стал первым иерархом после епископа (подобный старинный порядок в Вильнюсском епископстве уже не соблюдался).

Право назначения каноников (за исключением двух последних епископских дарений в Вильнюсе) принадлежало великому князю, который изредка одно-два места оставлял на усмотрение епископа. От членов капитула требовалось содержать своих викариев (это установил еще Вильнюсский епископ Яков в 1398 г.), что они, естественно, делали неохотно. Ситуацию смягчил великий князь, выделивший в 1542 г. вильнюсскому капитулу 100 коп годовой ренты. Один из каноников исполнял обязанности прокуратора, ведавшего имуществом капитула. Ему помогали два каноника-визитатора. Сложившаяся в первой трети XVI в. структура капитула Вильнюсского епископства по сути не изменилась во всё время существования Великого княжества Литовского.

Статус капитула определялся епископскими привилеями, известными уже во времена первого Вильнюсского епископа Андрея. Позднее их дополнили привилеи, данные великими князьями и папами. Епископ Матфей создал первый статут для Вильнюсского капитула. В 1520 г. папский нунций Захарий Феррери утвердил все привилеи Вильнюсскому капитулу. Все эти меры очень скоро превратили капитул Вильнюсского епископства в церковную организацию центрально-европейского уровня. Между тем, капитул Жямайтского епископства сохранял многие рудиментарные черты.

Еще быстрее и определеннее начал в Литве функционировать институт епископов. Епископов номинировал (рекомендовал) великий князь, избирал капитул, преконизовывал (утверждал) папа. Запоздало складывались подручные (административные) епископальные должности. Вильнюсских епископальных канцлеров (администраторов и судей) источники упоминают только с 1503 г. Много раньше – в 1439 г. – упоминается официал (судья), которому помогал прокуратор (делопроизводитель). В 1510 г. появился генеральный викарий (по существу – заместитель епископа), обязанности которого часто объединялись с обязанностями канцлера или (по примеру Польши) официала. Неофициальным статусом обладал епископский двор, в Вильнюсском епископстве упоминаемый с 1434 г. Вильнюсский епископальный суфраган появился рано (упоминается в 1397–1398 г.), но эта должность не закрепилась. Этот сан был вновь введен только в начале XVI в. Вильнюсские суфраганы носили титул епископа Кафского, а во второй половине XVI в. – Метонского (титулатура была связана с деятельностью в некатолических краях).

В середине XVI в. Вильнюсское епископство было разделено на пять деканатов: Тракайский, Майшягалский, Антакальнисский, Мядининкский и Рудаминский. Такое деление, концентрируя и обеспечивая управление из небольшого ядра вокруг Вильнюса, указывало на серьезную нехватку квалифицированных священников в приходах. Лишь по прошествии 130 лет после крещения был созван первый Вильнюсский епископальный синод (на рубеже 1520–1521 г.). Второй синод состоялся в конце 1527 г. или в первой половине 1528 г. (он принял статут епископства, напечатанный в 1528 г.), третий – в 1538 г., четвертый – в 1542 г.

В середине XVI в. земельные владения Вильнюсского и Жямайтского епископств охватывали 14 тыс. дымов, из них 11,5 тыс. принадлежали Вильнюсскому епископству. Вильнюсский капитул владел около 1000 дымов, суфраган – около 160, приходские храмы – около 5500. По абсолютному размеру земельных владений Вильнюсское епископство не уступало важнейшим епископствам Польши, однако его структура не была сбалансирована. Наряду с обширными епископскими латифундиями существовали весьма скромные приходские наделы. В середине XVI в. 7 богатейших приходов Вильнюсского епископства владели 20,7 проц. принадлежащих приходам дымов, а 99 беднейших – 11,6 проц.

Всё литовское законодательство, касающееся церковного землевладения, строилось на принципах, изложенных в Ягайловых привилеях времен крещения. Церковная собственность была освобождена от всех повинностей, сборов и платежей. Лишь в военное время с них взыскивались сборы (считалось, что духовные лица о них заботятся сами). Новые дарения и пожалования существенно увеличивали земельные владения Церкви. Средние и мелкие дворяне учреждали алтари (во второй четверти XVI в. число храмов, обладавших такими алтарями, выросло в Вильнюсском епископстве до 60), списывали со своих крестьян десятину. Великокняжеская власть в XVI в. стала ограничивать записи в пользу Церкви, ибо уменьшались земельные владения, облагаемые военной повинностью. В случаях смены духовных и светских владений соответственно перераспределялись повинности.

Литва была не в состоянии быстро развернуть сеть качественных школ, потому же не могла решиться проблема подготовки священников. Литовские приходы стали объектом польского духовного попечения. Слабые возможности подготовки не позволяли привлечь достаточное количество литовской молодежи, а выучившиеся не могли заполнить все лакуны церковной иерархии.

В соответствии со статьей Казимирова привилея от 1447 г. рада панов сохраняла епископские должности лишь для жителей Великого княжества Литовского. Однако низшие должности, особенно вакансии местных приходских настоятелей, их мало интересовали. Поэтому та же статья привилея содержала условие, позволявшее великому князю по праву патрона назначать чужестранцев на любые места. Тем более, что никакой закон не ограничивал панского патроната, и в учреждаемые панами приходы также попадали польские ксендзы. С конца XIV до середины XVI в. в Вильнюсском капитуле литовцы составляли лишь треть. Из 10 известных препозитов (высшей прелатуры) трое были пришлые и трое местные (из Подляшья) поляки. Настоятели, не владевшие литовским языком, в нарушение требований (напр., епископа Матфея) выучить его, стали едва не правилом. И все-таки в условиях, когда на епископском престоле утвердились литовцы или хотя бы жители Великого княжества Литовского, когда церковные должности оказались прочно связаны с деятельностью государственных инстанций, – даже пришлые польские ксендзы должны были учитывать политические интересы литовского общества и, согласно чину, ориентироваться на свои епископства.

Нехватку кадров на административных духовных должностях великие князья, а позднее и знать, пытались восполнить учреждением монастырей. Они осознали преимущества миссионерской деятельности конгрегаций, живущих милостыней, и потому более всего поддерживали орден францисканцев, который получил концессию еще в первой половине XIV в. В конце XIV в. в Литве имелось уже шесть францисканских монастырей. Из францисканцев происходили первые Вильнюсские епископы Андрей (1388–1398) и Яков (1398–1407). Поначалу францисканцы базировались в городах (Вильнюсе, Каунасе). В Вильнюсе в двадцатых годах XV в. они возвели первый каменный храм. Каунасское пожалование Витовт Великий связывал со своим обещанием Деве Марии в пору катастрофы на Ворскле. Францисканцы Литвы принадлежали к Польской провинции своего ордена, но уже в конце XIV в. возник ее литовский викариат. В 1468 г. в Вильнюсе и в 1469 г. в Каунасе начала работу возникшая в Польше ветвь францисканцев-обсервантов (с более строгим укладом), именуемая бернардинцами. Появились их монастыри: в Тикоцине – в 1479 г., в Гродно – в 1494 г., в Полоцке – в 1498 г., в Будславе – в 1504 г., в Тракай – в 1522 г., в Твери – в 1531 г.
Один из первых женских монастырей также принадлежал бернардинцам (основан в Вильнюсе в 1495 г.).

Бернардинцы первыми в Литве стали организовываться в отдельную провинцию. В 1497 г. в Вильнюсе была учреждена орденская кустодия. Каунасский бернардинский монастырь в 1520 г. не позволил вывозить имущество в Польшу, в 1525 г. не послал своих представителей на ее провинциальный конвент. В 1521 г. предпринимались попытки удалить из Вильнюсского монастыря польских монахов. В 1528 г. основана отдельная кустодия в Каунасе. Наконец в 1530 г. папа Климент VII учредил отдельную Литовскую бернардинскую провинцию. Францисканцы и бернардинцы составили основу монастырей Литвы. Куда меньше распространились в Литве доминиканцы, хотя свои храмы у них были уже во времена Гедимина. Великий князь основал в Вильнюсе их постоянный монастырь только в 1501 г. Нищенствующие ордена получили позволение папы обзавестись движимым и недвижимым имуществом, появилось оно и в Литве. Из общин св. Бенедикта в Литве только в 1405 г. появился приход бенедиктинцев в Старых Тракай, учрежденный Витовтом Великим.

Со времен Витовта Великого в Литве, кроме Вильнюсского и Жямайтского, были еще Луцкое и Киевское епископства. Однако они существовали в православном краю, приходов имели мало, потому это фактически были католические представительские пункты. Члены Вильнюсского капитула нередко становились Жямайтскими, Луцкими и Киевскими епископами.

По сравнению с другими странами Центральной Европы духовенство Литвы было немногочисленным. Соответственно, не было и характерного для этих стран крупного церковного землевладения. Во владениях Вильнюсского епископства проживало только 3,8 проц. крестьян страны. Бенефиции приносили высшим духовным лицам доход, позволявший обеспечивать приличествующее сану положение, однако сам доход был значительно меньшим, чем у аналогичного польского клира. Члены литовских епископальных капитулов стремились занять еще и места настоятелей, особенно в зажиточных приходах. Таких приходов было два или три десятка, что, естественно, практически отнимало у прихожан пастыря. Несмотря на это, привилегированное церковное землевладение вызывало зависть у дворян, исполнявших тяжкую воинскую повинность. Посвящение в духовный сан могли получить лишь дворяне или, во всяком случае, мещане. Закрепощение отняло подобную возможность у крестьян.

Со времен крещения Литвы епископы занимали самые почетные места в великокняжеском совете. Когда он перерос в раду панов, епископы также сохранили в ней первые роли. Хотя Казимиров привилей 1447 г. требовал, чтобы епископами назначались лишь жители Великого княжества Литовского, до середины XV в. (или до его третьей четверти) среди епископов не было ни одного литовца. В 1462 г. епископом Луцким стал литовец, вильнюсский мещанин Иоанн Лосович. В 1467 г. он унаследовал Вильнюсское епископство у местного поляка Николая. Мещанином был и преемник Иоанна Лосовича Андрей Гошкович (1481–1507), выхлопотавший у папы разрешение на ношение оружия духовенством. Место Вильнюсского епископа уже стало выгодной должностью и привлекло к себе внимание знати: в 1507 г. епископом стал Альберт (Радзивилл, умер в 1519 г.), после него – внебрачный сын Сигизмунда II Иоанн из князей Литовских. Посвящение в епископы Иоанн принял лишь в 1531 г. К епископальным доходам проявляла интерес его мать Екатерина Тельницкая, поэтому папский легат Захарий Феррери в 1520 г. поручил присмотр за епископством Познаньскому и Краковскому епископам. В 1536 г. Иоанн из князей Литовских стал епископом Познаньским, в том же году его сменил последний представитель ольшанских князей Павел (Paulius).

При учреждении Вильнюсского епископства его не отнесли ни к какой церковной провинции. Однако Рим делал это с целью непосредственного наблюдения за миссией по крещению Литвы, он не строил планов создания будущей Литовской церковной провинции. В 1415 г. Вильнюсское епископство было причислено к Гнезнинскому архиепископству. Жямайтское епископство от самого своего основания было под присмотром польского епископата, и это предопределило его врастание в церковную структуру Польши. После Витовта Великого ни один из великих князей не заботился о создании Литовской церковной провинции. Оставались связаны с Польшей Луцкое и Киевское епископства. И все же Вильнюсское епископство отвоевало такой же политический и административный статус, как и Краковское епископство. Епископ Краковский как церковный сановник столицы государства занял особое положение наряду с Гнезнинским архиепископом. Поэтому верхушку Польской церковной провинции составили Гнезнинский архиепископ, а также Краковский и Вильнюсский епископы; важнейшие указания папы шли через эту своеобразную коллегию. Нунций Святого престола считался представителем в двух государствах – в королевстве Польском и Великом княжестве Литовском. В документах Римской курии встречались характерные ошибки, когда Гнезно именовали столицей Литовской церковной провинции. Статус, завоеванный Вильнюсским епископом, и закрепление епископских вакансий за жителями Великого княжества Литовского несколько выделили епископства Литвы из Польской церковной организации.

Ягайловы привилеи определили права католической Церкви в части управления имуществом и их связь с государственными повинностями. Духовенство сразу получило рецепцию всестороннего иммунитета. Медленный рост политических прав дворян и их закрепление в великокняжеских привилеях не принесли каких-либо сословных привилегий для духовенства. Преамбулы привилеев дворянству упоминали о них как о составной части дворянского сословия. Если епископ занимал высшее место в сословной иерархии, то права рядовых священнослужителей воспринимались как составная часть дворянских сословных прав. Тем самым, не сформировался особый сословный статус духовенства; его привилегии определяли лучшую социальную позицию, но не предоставили исключительных политических прав. Однако и социальный статус был весьма почетен: по польскому образцу духовных лиц титуловали князьями (архаичное восприятие князя). Это слово в подобном смысле, и только в нем, сохранил и современный литовский язык.

Привилегии, предоставленные католической Церкви, не отменили признания православной веры в Великом княжестве Литовском, однако православие не получило санкции конфессионального императива – как и во времена язычества. Оно сохранило свою прежнюю структуру и организацию. Великий князь Александр II утвердил устав, данный еще киевскими князьями. Однако высшие православные духовные лица не были допущены в формирующуюся и сформировавшуюся раду панов. Государство начало препятствовать строительству православных храмов, но оно продолжалось благодаря пожертвованиям православных землевладельцев. На землях, находящихся в прямом подчинении великому князю, правители-католики пользовались правом патроната над православными церквами.

В Великом княжестве Литовском не сложилось отдельное духовное сословие. Как и в Польше, духовные лица здесь вошли в общее сословие дворян.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Признание городских самоуправлений и сословия мещан

Новое сообщение ZHAN » 27 мар 2018, 11:15

Первый привилей немецкого права, который Ягайло предоставил Вильнюсу в 1387 г., знаменовал начало признания городского самоуправления в Великом княжестве Литовском. Вскоре подобные привилеи получили Брест (1390; повторно в 1408 г.), Гродно (1391 г.) и Каунас (1408 г.). До 1441 г. его получили Тракай, в 1501 г. – Велюона. Немецкое право почти исключительно предоставлялось по образцу Магдебурга, поэтому самоуправление литовских городов стали называть магдебургией, а самоуправляемые города – магдебургскими.
Изображение

В Вильнюсе, Каунасе, возможно, в Бресте, при предоставлении этим городам магдебургского права уже имелись немецкие общины, поэтому первые привилегии самоуправления, данные литовским городам, изначально определили как сам характер городского самоуправления, так и взаимоотношения немецких общин с этим самоуправлением. В столичном Вильнюсе немцы составляли небольшую часть населения, которая сыграла определенную роль при обретении самоуправления, но это самоуправление сразу же стало нормой самоорганизации для большинства горожан, а факт его введения был воспринят как признание положения всех виленчан. Город Каунас получил магдебургию на стадии своего создания (войны XIV в. мешали росту предзамкового Каунаса), когда здесь доминировала община немцев-новоселов. Поэтому до самой середины XV в. немецкая стихия господствовала в каунасской магдебургии, и она в каком-то смысле воспринималась как акт, регулирующий положение немецкой общины. Это определялось еще и тем обстоятельством, что великие князья, не заинтересованные в бегстве крестьян из их владений в города, вводили даже национальные ограничения на прием новых жителей (запрещали принимать ненемцев). Однако во второй половине XV в. немцы утратили свое исключительное положение в Каунасе. Это был редчайший случай, когда немецкая община сыграла столь важную роль в обретении и усвоении городом магдебургии.

Наличие иноземных купцов и ремесленников, ожививших процесс освоения городом магдебургии, было характерно для большинства стран Северной и Центральной Европы, наибольшую роль тут сыграли немцы (поэтому в Венгрии, Польше или Литве городское самоуправление и называлось немецким правом).
Литва выделилась на фоне других стран Центральной Европы тем, что в ней всё это происходило медленнее, и уже со второй четверти XV в. поляки тут стали заметнее немцев. Однако, как и в начальный период обретения магдебургии, польская экспансия в самоуправляемых литовских городах не была подавляющей. В Каунасе, когда он утратил немецкий вид, возобладали не поляки, а литовцы, окончательно утвердившиеся в первой половине XVI в. В Вильнюсе число литовских мещан менялось незначительно, а русские жили в городе еще в начале XIV в.

В XIV в. русская община появилась в Кярнаве, очень разнородным был национальный состав в Тракай и Гродно. Поляки преобладали только в городах Подляшья, колонизированного мазовшанами, где наряду с магдебургским вводилось кульмское право. Подобное самоуправление получили Бельск (1430/1440 г.), Дрогичин (1429/1498 г.), Высокая (1503 г.), Ванев (1510 г.), Клещели (1523 г.). За исключением Подляшья, Волыни и Вильнюса в городах Великого княжества Литовского до середины XVI в. поляков были считанные единицы. Немецкое самоуправление распространялось и в старых русских городах, унаследовавших повинный статус русских общинных городов: в Луцке (1432 г.), Кременце (1438 г.), Слуцке (1441 г.), Житомире (1444 г.), Киеве (1494/1497 г.), Полоцке (1498 г.), Минске (1499 г.), Новгородке (1511 г.). В 1500 г. самоуправление получил Браслав, находящийся, как и Гродно, на литовско-русском этническом рубеже. В смысле времени и пространства магдебургии довольно равномерно распределились по всему Великому княжеству Литовскому, вовлекая людей как литовской, так и русской национальности.

Возникновение магдебургий в Каунасе и Вильнюсе знаменовало начало нового этапа в росте городов этнической Литвы: города стали создаваться не только вблизи крупных феодальных резиденций. Этот процесс особенно ускорился на рубеже XV–XVI в. В 1503 г. магдебургию получила Майшягала, в 1516 г. – Аникщяй, в 1522 г. – Жасляй и Арёгала, в 1536 г. – Пильвишкяй в Занеманье.

Магдебургии обозначили правовую сторону самоуправления – вывод городской верхушки из-под волостной власти. Само это выделение было следствием возникновения общин, несущих городские повинности, которое начало проявляться не только в самых больших предзамковых поселениях, но во всем краю, и указывало исключительно на возникновение товарно-денежных отношений. При переписях такие общины стали определять как местечки (городки), в праве возникло понятие торжища (места постоянной торговли) и соответствующие привилегии, признающие особый повинный статус местечек, но еще не дающие самоуправления (не все местечки получали право торжища). Наряду с гражданами магдебургских городов образовался неполноправный слой местичей.

В первой трети XVI в. городское право во всем объеме санкционирования самоуправлений и торжищ стало неотъемлемой частью общего права страны и стимулом ее развития. Процесс формирования мещан как сословия начался с правового признания самоуправлений столицы и нескольких крупных городских общин (среди них – общины каунасских немцев). В течение XV в. он распространился почти на все города страны и в первой трети XVI в. вовлек в себя общины вновь создаваемых городов и местечек. Предоставление городских прав шло очень неравномерно, что в наибольшей степени относится к предоставлению привилегий местечкам. Формирующееся и сформировавшееся сословие мещан было пестрым, его возникновение сопровождалось зарождением не принадлежащего к нему, но исполнявшего городские повинности слоя местичей.

Суть предоставления магдебургии состояла в обеспечении мещанам личных свобод и имущественных прав, а также в выделении общин из юрисдикции администраторов и их судов. Тем самым признавалось правомочие избираемой мещанами администрации и их судов, а также право собственности городов на занимаемую ими землю на правах коллективного вассала великого князя (или удельных князей). Индивидуальная собственность мещанина и городская собственность соотносились согласно вассальному праву. Копировались и применялись принципы немецкого права, но еще не одно столетие право, разработанное, развитое и действующее в городах Германии, не соответствовало возможностям формирующегося сословия мещан Литвы, поэтому рецепция была неполной и упрощенной. Тем самым, самоуправление городов Литвы, а также права мещан были ограниченными, более узкими, чем в землях Германии, в Пруссии, в Ливонии или Польше. Их формулировали привилеи, предоставляемые не всем горожанам страны, а отдельным городам, чье самоуправление и немецкое право в каждом случае отдельно оговаривались.

Собственно самоуправление воплощалось в городских органах власти, состав и прерогативы которых в различных городах также значительно различались. В пору ранних магдебургий особо важное положение заняли городские наместники – войты, которые, подобно прочим наместникам страны, исполняли как административные, так и судейские функции. Не сразу было устранено подчинение войтов крупных и старейших магдебургий, подобных Вильнюсу и Каунасу, воеводским наместникам. Сами войты назначались великим князем. Даже войтами Вильнюса становились не местные горожане, но дворяне или угодные правителю выходцы из городов Польши (лишь в Каунасе уже в начальный период магдебургии появились войты, выдвинутые немецкой общиной).

С ростом городов и упрочением их магдебургий власть войтов стала ограничиваться городским выборным правлением (магистратом), которое стремилось, как в других странах Центральной Европы, превратить войта лишь в председателя суда, разбиравшего уголовные дела. Административную работу взял на себя магистрат, а решение гражданских дел – связанный с ним суд бурмистров-советников.

Вильнюс с 1413 г. стал подотчетен не старосте, но непосредственно воеводе. Привилей Сигизмунда I от 1432 г. подчинил столицу (через войта) великому князю. Подчиненность каунасских горожан лишь магистрату и войту установил привилей 1463 г. (если это не было сделано ранее). Прерогативы магистрата и войта более четко разделили только решения великого князя о Вильнюсе (1536 г.) и Каунасе (1540 г.). В середине XVI в. города стали получать достаточно пространные вилькеры – судебные уставы (Вильнюс – в 1551 г.).

Несмотря на признание законами (привилеями) сословных прав мещан, они считались податным сословием (воинская повинность считалась для дворянина почетной и дающей особые политические права). Лишь магдебургские привилегии крупных городов освобождали мещан от транспортных поставок (за исключением поставок самому великому князю). Вильнюс обзавелся подобной льготой в 1451 г. Важную часть прав мещан составляло регулирование условий торговли, конкретизируемое для каждой магдебургии. Не сразу сложилась и специфическая для мещан воинская повинность – защита территории своего города и уход за его укреплениями. Снаряжение всадников для призывного войска страны фактически сменилось денежными выплатами. Мещане должны были предоставлять квартиры для свиты в случае прибытия великого князя, позднее – собиравшимся на сеймы дворянам. Главной повинностью для мещан была вносимая деньгами рента, главные виды ренты – чинш с имеющейся земли или ремесла, а также серебщина (денежный сбор). Следует отметить, что мещане и местичи той поры составляли незначительный процент населения страны. Магдебургии не управляли всей территорией городов: площади, принадлежащие великому князю, Церкви или дворянам, считались территорией их права – юридикой (юрисдикцией).

Граждане, обладавшие правами мещан, составляли малую часть городского населения. Большую часть составлял не наделенный этими правами плебс (беднота). Плебс по преимуществу образовался из бежавших в города крестьян. Города Литвы росли и развивались вместе с укоренением крепостничества, поэтому и здесь, как в других странах, приобрело актуальность правило «городской воздух делает свободным». Оно не стало общепризнанным, поскольку города были слабы. Однако землевладельцы не располагали возможностями отыскивать беглых крестьян в узких городских улицах и их тесных дворах, поэтому вышеприведенное правило обретало характер срока давности пребывания в городе. Конечно, его официальное непризнание затрудняло побеги крестьян в города, но еще более им мешал малый спрос на рабочие руки. Плебс фактически пользовался личной свободой, которую не санкционировал никакой закон, хотя чаще всего ее приходилось подменять отношениями залога (заклада).

Несмотря на пестроту и ограниченность прав, в XV – начале XVI в. в Великом княжестве Литовском возникло городское (мещанское) сословие. Право городов и местечек стало составной частью права страны. Мещане не получили политических прав, те остались монополией дворянского сословия.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Возникновение общин евреев и эмигрантов с востока

Новое сообщение ZHAN » 28 мар 2018, 11:26

Крайнее (окраинное) положение Литовского государства в латинской цивилизации Европы и его соседство со степями северного черноморского побережья предопределили иммиграцию тюркского этноса (с востока) и евреев (с запада). Этим Великое княжество Литовское напоминало оказавшееся в подобной ситуации Венгерское королевство, только там эти явления произошли раньше.
Изображение

Самыми многочисленными тюркскими иммигрантами были татары. Отдельные лица или группы татар могли обнаружиться еще в первой половине XIV в., по мере того, как Литовское государство распространилось на русские земли, управляемые татарами. Однако организованные общины, что, кстати, подтверждается собственно татарской исторической традицией (где Витовт именуется Ватадом), появились в последние годы XIV в. Это было следствием походов Витовта Великого на Золотую Орду.

В Литовском государстве были поселены как военнопленные, так и те татары, кто искал в нем убежища. Способ поселения мог влиять на расслоение в среде самих татар, однако более всего оно определялось их же общественными взаимоотношениями, в которые государственная власть почти не вмешивалась.

Подобно половцам (кипчакам) в Венгрии, происходящие от кочевников татары были ценимы великими князьями как умелые и дисциплинированные всадники. Не было попыток нарушить родовые связи, поскольку на них опиралась татарская военная организация.

Во времена Витовта Великого татарские общины поселились в Подолье, в Киевской области, близ Минска и в этнической Литве. В последней их села протянулись от берегов Нявежиса (где до 1409 г. было пограничье), через окрестности Каунаса и Пуни до Гродно и Новгородка. Татары были расселены неподалеку от каменных Лидского, Кревского и Тракайского замков, а также в окрестностях Вильнюса (в деревне под названием «Сорок татар» и близ Нямежского замка). Татары более всего выделялись своим образом жизни.

Татары Киевской области и степей Подолья остались животноводами, сохранившими племенную структуру и организацию. Во второй половине XV в., когда границы Литвы стали отодвигаться от степей, большинство этих татар стали подвластны Крымскому ханству, и эта их часть перестала принадлежать Великому княжеству Литовскому.

Татары, обосновавшиеся на севере Великого княжества, за свою службу были вознаграждены землей в соответствии с феодальными правоотношениями, стали вести оседлую жизнь и исполнять повинности, обязательные для других жителей государства. Именно они и стали теми, известными из истории, татарами Литвы, которых в разговорной речи называют «липками» («липка» в татарском и турецком языке обозначает литовца; это слово из речи литовских татар попало в польский и беларуский языки).

Расселяясь в Великом княжестве Литовском, татары сохраняли организационные связи своих родов (улусов), однако их разрушал меняющийся жизненный уклад. Родовая татарская знать (беки – князья, мурзы, уланы) получили статус великокняжеских татар и землю, необходимую для исполнения военной службы. Рядовые военно-служилые именовались татарами-казаками, и земли в их распоряжении было немного.

Обе эти группы (обязанных военной службой) составили категорию татар-земян. Большинство неродовитых татар не были закрепощены, однако безземелье или малоземелье толкало их в разнообразные промыслы: ремесла (особенно выделку шкур и кож), полеводство, торговлю лошадьми, извоз (татары-возчики славились порядочностью). Встречались и военно-служилые (особенно путные) татары.

До середины XVI в. великокняжеские привилеи не регулировали положения татар. Даже татары-земяне считались не столь привилегированной, сколь податной категорией, получившей землю в виде бенефициев без права распоряжения ею. Однако организованная военная служба постепенно устраняла подобные ограничения, и личные права татар-земян перестали отличаться от общедворянских прав. В 1516 г. великий князь освободил их от серебщины с условием, что они снарядят 100 всадников. Если военную повинность для горожан сменили денежные выплаты, то денежная подать с военно-служилых татар, напротив, переросла в один из видов воинской повинности. В середине XVI в. они уже не вносили никаких платежей; как и дворяне, они были связаны только военной службой. Податные татары образовывали слой (группу) обязанных подушной податью. Татар становилось всё больше, их новые поселения появились на Волыни и в Подолье.

Во время литовской военной переписи 1528 г. были зафиксированы 121 княжеская и уланская и 423 казачьи семьи. Они еще различались по старым родовым знаменам, управляемым татарскими маршалками, однако государственная военная организация уже не ориентировалась на них. Татарские военные контингенты группировались в территориальные татарские знамена под началом своих хорунжих, которые и исполняли указания военного руководства. Родовая традиция выражалась лишь в том, что должности как маршалков, так и хорунжих чаще всего были наследственными.

Не будучи узаконены никакими писаными актами, татары как поданные великого князя располагали правом свободно исповедовать ислам. Таким образом, их общины оберегались конфессиональной замкнутостью, позволившей сохранить самобытную культуру. В масштабе страны татарскую общину долгое время составляли две, аналогичные христианскому населению, сословные категории: не отличимые от дворян (кроме отсутствия политических прав) военные слуги и податное большинство, образом жизни и возможностями наиболее соответствующее слою местичей. Последнее проживало как в городе, так и на селе.

В конце XIV в. Витовт Великий привел из Крыма и поселил в Тракай другую, весьма малочисленную тюркскую общину – караимов. Караимская знать исполняла воинскую службу по охране великокняжеских замков. Рядовые караимы промышляли торговлей, полеводством и ремеслами (особенно прядильным делом). Как и татарам, караимам в Литве была обеспечена свобода веры. Они исповедовали восточную, не признающую Талмуда, отрасль иудаизма. В 1441 г. великий князь предоставил Тракайским караимам магдебургию.

Татары в литовском обществе пополнили структуру дворян и местичей, караимы – мещан, при этом они сберегли конфессиональную автономию и свою вероисповедальную организацию, молельные дома, кладбища и социальный уклад.

Как составная часть европейской городской структуры в Великом княжестве Литовском появились евреи. Основной поток их иммиграции шел в Литовское государство из Червонной Руси, принадлежащей Польше. Начало этой иммиграции трудно установить, но в последней четверти XIV в. присутствие евреев в русских землях Тракайского княжества было очевидно. В 1388 г. Витовт, бывший в то время гродненским князем, предоставил евреям Бреста права, образец которых был взят из привилея 1264 г., предоставленного евреям Львова великопольским князем Болеславом Набожным. Эта рецепция не только узаконила еврейскую общину Бреста, но и стала правовой основой для всех евреев Великого княжества Литовского. Ею как эталонным актом руководствовались в определении положения других еврейских общин. В 1507 г. в преамбуле хитроумно заменили несколько слов, после чего была получена санкция великого князя на распространение действия этого Витовтова привилея на всех евреев Великого княжества Литовского. Отдельные привилегии еврейские общины получали еще в 1526, 1527 и др. годах, однако это не меняло сути основополагающего привилея 1388 г. Брестская община осталась центром для всех еврейских общин Литовского государства, в ней сохранялись их главные привилегии, в Бресте собирались представители других общин для обсуждения насущных вопросов.
В конце XIV в., кроме Бреста, существовала небольшая еврейская община в Гродно.

В XV в. число еврейских общин в Великом княжестве Литовском выросло до полутора десятков. В этнической Литве возникла только одна – в Мяркине. В Вильнюсе еврейской общины не было даже в первой половине XVI в. Сильные еврейские общины появились по соседству с Червонной Русью, на Волыни – во Владимире и Луцке. Витовтов привилей предусматривал для еврейских общин конфессиональный иммунитет, подчиненность великому князю через областных наместников, внутреннее административное и правовое самоуправление, солидарное исполнение повинностей, личную свободу и гарантии управления имуществом. В городах еврейские общины (кагалы) входили в отдельные юридики. Бразды правления в кагалах принадлежали богатой верхушке, социальное и семейное право жестко регулировалось религиозными нормами и ортодоксальным еврейским духовенством. Исповедуемый евреями западный (талмудический) иудаизм связывал их с соотечественниками из других стран Европы в одну диаспору.

Богатые евреи в небогатой стране были весьма желательны благодаря своему капиталу. Они промышляли ростовщичеством (запрещенным или предосудительным для христиан) и торговлей. Верхушку богатых евреев окружал средний слой ремесленников и мелких торговцев и многочисленная беднота.

Еврейские юридики в городах соответствовали христианским структурам магдебургий и плебса, а кагалы практически считались коллективными вассалами великого князя. Повинности, исполняемые евреями и горожанами магдебургий, по существу совпадали, различалось лишь их конкретное выражение. Великие князья и аристократия, беря в долг у евреев, оказались неплатежеспособными уже во второй половине XV в. Евреи выкупали места сбора мыта и др. податей и сами занимались изъятием платежей. С ростом городов всё это обостряло конкуренцию между еврейскими и христианскими предпринимателями.

Великий князь, оказавшись в трудной финансовой ситуации, все эти противоречия попробовал разрешить одним ударом – в 1495 г. евреи были изгнаны из Великого княжества Литовского, а их имущество конфисковано. Изгнанные евреи обосновались в приграничных городах Польши. Казалось, что правитель страны неплохо заработал, однако, в результате вытеснения из страны потенциальных обладателей капитала, сильно пострадал денежный оборот. В 1503 г. евреям было позволено вернуться в Великое княжество Литовское. Им было возвращено имущество, сохранившееся в руках великого князя, однако о возврате долгов не было и речи. Евреи получили право на выкуп того имущества, которое досталось третьим лицам. Платить долги евреям были обязаны те, кто брал у них взаймы.

В первые десятилетия XVI в. в Польшу (особенно в Краков) бежало множество евреев, изгнанных из Чехии. Возникла острая конкуренция между старожилами и пришлыми. Сигизмунд Старый пытался смягчить эти противоречия тем, что создал условия для новых еврейских иммигрантов в Великом княжестве Литовском.

По возвращении евреев обязали содержать 1000 всадников, но вскоре эта повинность была заменена денежными платежами, аналогичными магдебургским. Евреи не имели политических прав, однако представители их элиты утвердились в финансовом руководстве страны (Ашейка, Езофовичи). Принявший православие Абрам (Авраам) Езофович (Езоф – вариант от имени Иосиф) в годы правления Сигизмунда II стал даже государственным казначеем. Простые евреи жили замкнутой жизнью своих кагалов.

Цыгане, распространившиеся из Индии по всей Европе, в XV в. объявились и в Великом княжестве Литовском. В южные области Литовского государства они мигрировали из румынских княжеств, в северную его часть – из Польши. Последние через русские земли Тракайского княжества в первой половине XVI в. попали в Жямайтское староство. Статус цыган опирался на устоявшуюся традицию, идущую от великокняжеского привилея, датированного 1501 г. и позволявшего им кочевать и не стеснявшего их обиходных промыслов. В привилее упоминался цыганский войт, уполномоченный мирить и судить, однако кочующие общины (таборы) были трудно уловимы. Фактически с ними сносилась местная администрация и отдельные землевладельцы. Цыгане пробавлялись случайными заработками, часто связанными с уходом за лошадьми, торговлей и меной. Как и в других странах, внешне цыгане придерживались местной веры, т. е. в этнической Литве и Польше – католической, а в русских землях страны – православной. Цыганский образ жизни не позволял обложить их фиксированными повинностями, а вместе с тем не давал им никаких гарантий признания собственности. Трудно контролируемые цыгане жили не столько вне общества, сколько «рядом» с ним, поддерживая связи с другими жителями страны, только когда к этому вынуждал их промысел.

Группы тюрков, евреев, цыган, иммигрировавшие в Великое княжество Литовское, не были многочисленны и немногим изменили его этнический состав. Их иммиграция совпала с формированием сословного общества. Положение их общин было определено по сословным принципам. За исключением цыган, не имевших четко определенной собственности, эти сословные принципы позволили иммигрантам сохранить их конфессии, обеспечивавшие замкнутый характер общинной жизни.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Формирование феодального помещичьего хозяйства

Новое сообщение ZHAN » 29 мар 2018, 13:34

Переход индивидуального хозяйства крестьянской семьи под реальную власть землевладельца превратил прямое присвоение добавочного продукта в регулярную феодальную ренту. Сеть великокняжеских замков и дворов, выполнявшая при военной монархии в основном административную и оборонительную функции, стала – по мере возникновения и расширения контактов с европейскими странами – нести ярко выраженную экономическую функцию. Прикрепление крестьян к земле позволяло все продуктивнее использовать их в обустройстве замков. Толоки перерастали в постоянную барщину, замки и дворы обзаводились пахотной землей, а несвободные семьи, живущие на территории хозяйства, все более склонялись к животноводству. Вокруг замков создавались поместья с пахотными фольварками, замки и дворы понемногу делались хозяйственными центрами поместий.
Изображение

В конце XV в. фольварки стали уже неотъемлемой частью экономической жизни. Помещичьи имения вырастали в крупные аграрные производства рядом с мелкими крестьянскими и дворянскими производствами. Если продукцию последних обычно потребляли сами хозяйства, то крупные феодальные поместья (дворы) уже начали влиять на складывающийся рынок и определять экономический потенциал страны.

Наиболее интенсивно этот процесс совершался в самом ядре великокняжеского домена – на древней исторической литовской земле (между средним течением Немана и рекой Нярис). На север от Нярис возникло лишь несколько великокняжеских поместий, а в целом замки и дворы остались традиционными центрами волостей, в которые стекались подати, собираемые в отдельных полях. Северные волости (историческая Нальшя) именовались Завельем (землями за рекой Нярис, или Вилией): их хозяйственной деятельностью руководил вильнюсский тиун. Хозяйством поместий ведал постепенно формирующийся институт державцев (управителей), старосты замков остались лишь территориальными администраторами. В крупных панских владениях аналогично создавались поместья и фольварки. Собственные пахоты появились и на землях рядовых дворян, их владения стали называться поместьями (имениями).

На помещичьих пашнях, обеспеченных постоянной барщинной рабочей силой, образовались значительные пахотные массивы, на которых было удобнее применять правильное трехполье. В великокняжеских фольварках правильное трехполье начало определять размежевание толок и барщинных работ уже в конце XIV в. Растущее поголовье помещичьих стад и соединение монарших конных заводов с крепнущими поместьями (дворами) привело к строительству загонов и закрытых хлевов, а в местах постоянного содержания скота стал скапливаться навоз. Открылась возможность удобрять немалую часть пахотной земли. Отдых земли под паром приобрел решающее значение. Всё меньше истощенной земли приходилось оставлять под кустарник и повторную вырубку, вырубка из фольварков отступала в хозяйства крестьян и мелких дворян. Великокняжеские и панские дворы стали давать основную долю продукции по сравнению с волостными и единичными данниками. Поскольку это происходило по мере возникновения товарных отношений и денежной ренты, появления корчем (трактиров), а с началом XVI в. также и местечек, державцы поместий стали главными звеньями управления, а помещичье хозяйство – основой государственной экономической политики.

С начала XVI в. проходила инвентаризация поместий; державцы должны были предоставлять отчеты об уборке и использовании урожая. Избыток продукции направлялся на рынок, женщины из несвободных семей были обязаны за зиму спрясть и соткать установленную норму. Державцам вменялось в обязанность учитывать соотношение крестьянских хозяйств (сошных запряжек) и земли фольварков. Если возникал переизбыток сох, остальные хозяйства, вместо отбывания барщины, платили денежный сбор. С начала XVI в. всю хозяйственную деятельность стали ориентировать в направлении наращивания товарной продукции и выплат за ее получение. Расширялись площади под огородами и садами, развивалось пресноводное рыболовство, множились водяные мельницы (упоминаемые источниками уже в конце XIV в.) и запруды. Важные торговые пути попали под постоянный присмотр старост и державцев, стали приоритетными ангарии на прокладке и починке дорог, особенно после того, как отпала необходимость в местных малых замках. Вместо бродов, гатей и настилов появились рубленые деревянные мосты.

Заметнее всего влияла на пейзаж внутренняя колонизация, получившая мощный импульс после прекращения войн. По мере роста населения не только осушались болота и вырубались леса во внутренних местностях края, – люди вернулись в опустевшие с XIV в. приграничные области. Были вновь освоены низовья Немана и Занеманье. Волости Северной Жямайтии растягивались, как рукава, когда их администрация устремлялась следом за крестьянами, заселяющими пограничье. В Восточной Литве населялись южные окраины исторических Восточной Земгалии и Селии.

По мере роста ренты и ее денежной части, прежнее распределение платежей в пользу местной администрации перестало соответствовать реальному положению. Державцы стремились заполучить наибольшую часть повинностей, старосты Жямайтии (ими всё столетие пробыли люди из рода Кезгайло) фактически превратились в князей. Нерационально управляемые великокняжеские имения и волости давали мало дохода; когда (с конца XV в.) начались войны и казне потребовались дополнительные средства, в первое и второе десятилетия XVI в. многие из них были заложены. Сигизмунд II взялся наводить порядок в хозяйстве поместий. Для имений Вильнюсского и Тракайского поветов он в 1514 и 1529 г. издал инструкции (наставления), в которых указал, как распределять ренту и надзирать над пашнями и стадами. Установления для волостей Жямайтии были выпущены в 1527 и 1529 г. В 1527 г. был ограничен произвол Кезгайло, большую часть волостей староства великий князь взял под свое прямое управление. Введение сошного сбора в краю, мало затронутом товарными отношениями, тяжким бременем легло на его крестьян. В 1535 г. они отказались исполнять повинности в центральной Жямайтии. Брожение было усмирено, но великий князь был вынужден несколько отрегулировать и смягчить повинности.

Выросло значение лесного хозяйства. В лесах и рядом с ними возникали специфические поселения угольщиков и солеваров. Всё шире распространялись пережог золы и древесного угля, добыча соли и варка смолы. Всё разнообразнее становилось производство деревянных полуфабрикатов (бревен, досок, горбыля). Летом и осенью по Неману, Нярис, Бобру и Нареву сплавлялись плоты в Пруссию. Возникла профессия плотогона.

Новый – товарный – характер крепостнического поместья приноравливал к основам товарных отношений крестьян, которые уже не могли обойтись без рынка. В местечках и приходах была создана сеть рынков. Деньги начали попадать в руки крестьян, которые оставляли их на рынках и в корчмах. В стране возник незначительный, но растущий денежный оборот.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Ознакомление Литвы с европейской технологией и бытом

Новое сообщение ZHAN » 30 мар 2018, 10:53

Языческая Литва сумела усвоить некоторые немецкие военно-технические и фортификационные навыки, ее князья познакомились с предметами европейской роскоши. Однако по производственному потенциалу Литва значительно отставала от ближайших стран Центральной Европы: всё решало земледелие, в котором еще не существовало правильного трехполья.
Изображение

В малых городах страны не был достигнут должный уровень цеховых ремесел.

По окончании войн и экономической изоляции страна стала быстро осваивать упущенные производственные секреты. На селе этот процесс шел медленнее всего, ибо земледельческая рутина раннего феодализма, слабо затронутая ремеслами, не могла резко перемениться. В городах, куда перебирались специалисты из Пруссии, Ливонии и Польши, прогресс шел быстрее, и это приводило к заметным сдвигам во всей стране.

Одальное общественное устройство и в городах формировало индивидуально-производственные структуры. В Вильнюсе в 1458 г. создалось братство кожевенников, во второй половине XV в. их было уже много. Братства не становились цехами, однако, с точки зрения самоорганизации, они способствовали возникновению цехов. В 1495 г. в Вильнюсе возникли цеха златокузнецов и портных, в 1509 г. – брадобреев, в 1516 г. – кузнецов и слесарей, около 1522 г. – сапожников.

Первые цеховые статуты были писаны по образцам Краковских и Данцигских цеховых статутов. Во второй четверти XVI в. создание и разрастание цехов в Вильнюсе еще более ускорилось. Вскоре цеха возникли и в Каунасе. Цеховая организация со своими правилами взимания платы с учеников и подмастерьев, приобретения материалов и реализации товара, ограничивающими конкуренцию, знаменовала освоение технологии, привычной для центрально-европейских городов. В Вильнюсе появились ремесленники высокой квалификации.

Внедрение цеховой технологии повышало уровень вотчинных ремесленников. Панские имения обслуживались золотых дел мастерами, каменщиками, плотниками, столярами, стекольщиками, портными, сапожниками, ковровщиками, инкрустаторами, создававшими предметы роскоши европейского уровня.

Мастерство вильнюсских специалистов на рубеже первой и второй трети XVI в. принесли им известность за пределами страны. Гостивший в Литве знаменитый немецкий медик Парацельс даже проиграл диспут. Прусский герцог просил у гетмана Георгия Радзивилла прислать ему немецкого органных дел мастера Урбана Нейденберга. Уже в середине XV в. в Вильнюсе изготавливались и глазуровались профилированные изразцы, равные по качеству соответствующим немецким изделиям. Однако в целом внедрение ремесел в Литве еще не достигло необходимого технического уровня. Правда, вполне умело применялись технические новшества (включая ремонт). Источники упоминают о литейном дворе в Вильнюсе в XV в., однако это производство не получило распространения.

На протяжении всех войн начала XVI в. Литва так и не освоила литье пушек. Правда, в замках пушкари умели готовить порох и чинить артиллерийские орудия. Подобным образом работали органисты, занимаясь ремонтом своих органов. Вельможи содержали мастеров-латников, способных изготовить детали доспехов, восполнить их утраченные фрагменты, но полные комплекты защитного снаряжения приходилось покупать за границей. Был обеспечен уход за колоколами, появившимися еще в XIV в., и за механическими башенными часами, упоминаемыми со второй половины XV в. В Вильнюс по трубам подавалась вода из источников Вингряй и Жупроняй (не вполне удачно). Вошли в употребление насосы и пожарные стволы, однако их не производили на месте, а привозили из Польши.

Около середины XVI в. Вильнюс почти на треть был каменным. Булыжная мостовая появилась в XV в., но только в первой половине XVI в. были замощены несколько улиц в самом центре Вильнюса. В 1503–1522 г. столица была окружена каменной стеной.

Значительные сдвиги произошли в XV – начале XVI в. в сельской архитектуре. Старинный дымный дом, где под одной крышей обитали люди и скотина, стал хозяйственной постройкой. Основным жилым строением стала изба, часто имевшая глиняную печь с трубой (дымоходом) и отдельную прихожую (сени). В первой половине XVI в. стало больше изб, разделенных на два изолированных помещения (о двух концах). Отдельные хозпостройки, известные еще в XIII–XIV в., теперь стали правилом, характеризующим крестьянскую усадьбу. Множились клети, строились хлева, с трех сторон окружавшие открытый загон. Важным строением стало гумно, дополненное отапливаемым овином. В первой половине XVI в. появились еще редкие железные ободья, дворяне побогаче стали подковывать лошадей.

Промышленное развитие и возникновение рынка привели за собой необходимость в ежедневном измерении и подсчете. Ознакомление с системой мер соседних народов подтолкнуло литовцев к созданию своей метрической системы; ее особенности, естественно, определялись собственным способом хозяйствования. В XV в. сложились меры длины, веса и объема. Расстояния оценивались в литовских милях, в ближнем обиходе использовался литовский локоть (uolektis). Сыпучие вещества измерялись в вильнюсских бочках. Как и в других странах Балтийского бассейна, в литовской торговле весовая мера фунт (svaras) образовалась от удвоения единицы монетной чеканки – литовского рубля (соответствующего марке соседних стран). 40 фунтов составляли камень. Величины локтя (62–63 см) и фунта (около 365 г) были оригинальными, они отличались от аналогичных номиналов соседних краев. Площади как квадратуры Литва XV – первой трети XVI в. по сути еще не воспринимала: пахотная земля измерялась посевными бочками, сенокосы – возами полученного сена.

Христианский календарь ввел неделю, четкие праздничные циклы. Эти знания сочетались с литовским земледельческим календарем, где у месяцев были свои названия. Они и сохранились в литовском языке, как и в языках соседних народов (поляков, отчасти – беларусов). Церковное литургическое счисление канонических часов распространилось среди горожан, уже измерявших дорогое для них время часами, а не частями суток. Из городов подобное счисление проникало в панские имения, а оттуда – в дома дворян.

Сдвиги в производстве, его завязавшиеся контакты с рынком, внедрение счета в повседневную жизнь расширяли людской кругозор. Среда обитания и вселенная для литовцев из природной стихии превращались в события и явления, воспринимаемые во времени и пространстве. Однако европейский уровень быта во второй половине XV – начале XVI в. доступен был лишь панам.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Включение Литвы в европейские экономические связи

Новое сообщение ZHAN » 31 мар 2018, 13:36

Случайные торговые связи Литвы с ее западными соседями, характерные для эпохи Витовта Великого, стали постоянными. Эти связи начали регламентироваться не эпизодическими соглашениями или разовыми указаниями правителя, но куда более регулярными договорами и привилеями литовских городских самоуправлений.

В Салинском 1398 г., Рационжском 1404 г., Торуньском 1411 г., Мельнинском 1422 г. и Скирснямунском 1431 г. договорах провозглашалась взаимная свобода торговли, однако слабые литовские города не могли воспользоваться этой свободой наравне с немецкими городскими колониями. До второй половины XV в. редкий литовский купец достигал Пруссии, ставшей с начала XV в. наиболее освоенным торговым направлением. Поэтому активной стороной были города Пруссии, прежде всех – Данциг (с середины пятидесятых годов XV в. перешедший под польское управление). В первые годы княжения Казимира в Каунасе была учреждена Ганзейская (фактически – Данцигская) торговая контора, в 1441 г. получившая привилей от великого князя. Через нее ганзейцы стремились распространить свою торговлю на каждого из умножающихся рядовых потребителей.

Стремления прусских купцов в середине XV в. схлестнулись с интересами окрепших литовских горожан и их возросшими возможностями. Немецкие купцы завладели Неманским торговым путем, поддерживали связи с Тракай, Брестом, Каунасом и Вильнюсом. Два последних города, особенно Каунас, представляемые литовским купечеством, изрядно страдали от соперничества с Ганзой. Потребности новой самостоятельной купеческой прослойки не удовлетворялись государственной протекцией, защищавшей по преимуществу интересы великого князя. С ростом масштабов торговли возникла необходимость в более точной регламентации ее характера и объемов, и литовские купцы оказались способны сами бороться за свои права.

Одним из важнейших испытаний стало введение т. н. права гостя (заезжего купца), защищавшего торговое пространство местных купцов. Право гостя проявлялось в двух основных направлениях – штапельном и посредническом праве, которые, начиная с сороковых годов XV в., вильнюсские и каунасские купцы упорно стремились узаконить. Применение штапельного принципа не позволяло приезжим торговать между собой, зато позволяло местным купцам диктовать закупочные цены (компенсацией для приезжих служили ярмарки, во время которых им разрешалось торговать в розницу). С середины сороковых годов немецких купцов принуждали торговать лишь в самих Вильнюсе, Каунасе и Тракай, им запрещалось доставлять товар своим транспортом. В Вильнюсе, правда, применялось более мягкое посредническое право, не требовавшее, чтобы заезжие купцы непременно здесь реализовывали привезенный товар.

В конце сороковых годов города Литвы сами прервали торговлю с городами Ганзы; Вильнюс не пропускал ее купцов в русские земли Литовского государства, хотя полное соблюдение штапельного принципа еще не было достигнуто. Со второй половины шестидесятых годов в Вильнюсе уже действовало посредническое право. Окончательно оно было оформлено великокняжеским привилеем 1511 г. Штапельное право не было утверждено законами государства, хотя с конца XV в. город Вильнюс по своей инициативе пытался применять его по отношению к купцам не только Пруссии, но также Руси и Польши.

Внедрение права гостя было не чем иным, как борьбой крепнущего купечества Великого княжества Литовского за отдельные элементы возникающего внутреннего рынка. Роль форпоста против купцов Пруссии (особенно Данцига и Кенигсберга) досталась городу Каунасу. По мере того как Каунас становился всё более литовским, т. е. с возвышением литовской городской элиты, разбогатевшие местные купцы начали заявлять свои интересы. Каунасцы, столкнувшиеся в Пруссии с ограничениями в правовом статусе гостя, очень скоро почувствовали уязвимость своего положения. Стремясь соответственно ограничить прусских купцов в Каунасе, они защищали свои торговые возможности. Поначалу действия каунасцев выражались только в единичных утеснениях. Прибывающих немцев заставляли жить и питаться в трактирах, не позволяли им снимать жилье и самим готовить еду. Однако на исходе третьей четверти XV в. эти попытки становились все более целенаправленными. Когда из Литвы начали вывозить хлеб, был введен городской сбор (одна деньга с каждой бочки). Вводились ограничения на торговлю немцев с купцами, приезжавшими в Каунас из других городов Литвы. Была затруднена скупка ганзейцами древесины и золы в окрестностях Каунаса. Единичные ограничения перерастали в систему, защищавшую интересы каунасских торговцев. На городских весах запрещалось взвешивать куски (слитки) весом менее, чем в три камня, и это отняло у немцев возможность розничной скупки воска (что было выгодно Каунасу, где уже получило достаточное развитие вытапливание воска). Предпринимались попытки запретить прусским купцам скупку остатков от поставляемого воска (восковых обрезков). Город Каунас попытался регулировать размер ввозимых соляных бочек и количество продаваемой соли, требуя, чтобы в каждой партии было не менее 6 бочек, а это всерьез подкосило розничную торговлю. Жесткость Каунаса заставляла отдельных прусских купцов отказываться от услуг Ганзейской конторы. С семидесятых годов XV в. некоторые из них стали переходить в зависимость от Каунасской магдебургии, т. е. менять подданство. Всё это свидетельствовало о растущей конкурентоспособности каунасского купечества.

Как правители Литвы, так и руководство Тевтонского ордена довольно безучастно наблюдали за этим торговым соперничеством, поскольку власть интересовалась лишь пошлиной (мытом), которую платили обе стороны. Вспыхнувшая торговая война была проблемой самих городов. Немецкие купцы продолжали пользоваться традиционными преимуществами, а Каунас и Вильнюс стремились огрызнуться при первом удобном случае, не страшась даже полного прекращения торговли. Их окрепшее купечество установило контакты с государственными чиновниками (врадниками), каунасцев стали поддерживать таможенники и евреи, откупившие таможни. Жалобы, споры и аудиенции привели к более серьезным переговорам, состоявшимся в феврале 1492 г. в присутствии Казимира. Каунасцы требовали всеобъемлющего равенства условий торговли в городах Литвы и Пруссии. Такого, обобщающего, толкования посреднического права Казимир не поддержал. В ответ на это Каунас запретил Ганзейской конторе торговать с гостями. Казимир не спешил удовлетворять данцигские жалобы, а каунасцы в свою очередь не разрешали немцам покупать в городе дома.

Все эти усилия Каунаса имели целью утвердить посредническое право без санкций власти. Великие князья не давали этим стремлениям законного хода и постоянно предлагали компромисс, поэтому город действовал на свой страх и риск. Решением Александра II немцам было разрешено торговать в Каунасе с вильнюсцами. Однако подобные эпизодические успехи ганзейцев уже не снимали ограничений, превратившихся в систему. Всё это влияло на поведение великих князей.

В ответ на применение руководством Тевтонского ордена санкций, спровоцированных просьбой Ганзы, Александр II весной 1495 г. закрыл пути в Пруссию. Чуть позже, при посредничестве короля Польши, великий князь смягчил свою позицию. В 1497 г. прусским купцам было позволено не платить провозную пошлину (внутри страны), а вносить только ввозную. Однако великий князь не отменил других каунасских установлений, фактически означавших введение посреднического права. Немцы уже не могли везти в Каунас соль на своих кораблях. Хотя в 1505 г. Александр II подтвердил привилей, данный Казимиром Данцигской конторе в 1441 г., условия были уже не те. На контору постоянно давил вильнюсский мытник (таможенник) Авраам Езофович, а когда в 1512 г. он стал государственным казначеем, были введены новые пошлины, ограничены остатки в розничной торговле, запрещено торговать с прибывшими в Каунас гостями. Отдельные прусские купцы всё чаще напрямую столковывались с горожанами Каунаса, в обход Ганзейской конторы. В первые десятилетия XVI в. торговля Литвы с Пруссией заметно выросла, а Ганзейская контора в Каунасе дышала на ладан. В тридцатых годах ее закрыли.

С ростом торговли литовские и прусские купцы могли осваивать новые торговые пространства. В первой половине XVI в. литовцы торговали в Клайпеде, Тильзите, Рагайне, а немцы – в Жямайтии. Уже в XVI в. вильнюсские и полоцкие купцы добирались до Варшавы, Люблина, Познани, даже до Лейпцига и Вроцлава.

Хотя в конце XV в. Литва уже экспортировала зерно, номенклатура ее экспорта со времен Витовта Великого почти не изменилась. Большую часть экспортных доходов приносил воск, важными оставались позиции выделанных и необработанных шкур, среди продуктов лесного хозяйства преобладал ванчос (полуфабрикаты крупных дубовых бревен) и зола. Однако этот ассортимент изменился качественно, и резко возрос его объем. Потекли на запад потоки шкур, заготовленных в русских землях Великого княжества Литовского. Дополнением к ним стали выделанные кожи. Всё это еще не вызвало крупного денежного оборота, долги не возвращались и через десять лет. Не проявлялась торговая специализация, торговля не порождала купцов-финансистов. Однако Литва уже стала поставщиком сырья и полуфабрикатов, завоевавших непреходящий спрос, и постоянным потребителем металлов, соли и сукна. Ее товары и запросы стали определять денежный оборот городов Пруссии, транзит ее продукции в страны Западной Европы стал непрерывным. В первые десятилетия XVI в. быстро наращивался экспорт зерна и новых видов лесных полуфабрикатов. Начиная со второй четверти XVI в., в литовском экспорте появились изделия ремесленников: холст, упряжь, обувь, перчатки, меховые шапки. Уже в начале XVI в. самостоятельную роль отстоял литовский торговый флот на Немане, сложились литовские типы судов – перги и барки (pergai и vytinės).

Эти сдвиги вынудили Литовское государство вникнуть в характер торговли и весь объем ее условий. В 1529 г. был заключен торговый договор с Пруссией. Применялись систематические запреты на вывоз металлов из Литвы.

По Неману доставлялась продукция, произведенная в хозяйственном ядре этнической Литвы и на соседних русских землях. Несколько более давняя, традиционная торговля с Ливонией, направляемая по Западно-Двинской (Даугавской) магистрали, соединившей, помимо Вильнюса, тыл русских полоцких земель с Ригой, на протяжении XV в. количественно выросла, хотя в целом и утратила свое господствующее положение. В сфере интересов Риги в первой половине XV в. оказался и Каунас, однако главным партнером Риги остался Полоцк. Немецкая купеческая контора действовала в этом городе с середины XIV в., в Полоцке совершались сделки вильнюсских и ливонских купцов. При посредничестве Витовта Великого Полоцк и Рига в 1406 г. заключили договор о свободной торговле. В 1439, 1447 и 1467 г. он был возобновлен. Посредническое право предоставлялось по этому договору обеим сторонам: русским Литвы запрещалось плавать за море, а немцам – заезжать за Полоцк. Часть транзита между Великим княжеством Литовским и Ливонией шла через Псков.

В первой половине XVI в. торговля с Ливонией еще более выросла, но сохранила при этом традиционные черты. Тем самым и розничная торговля на севере была менее стеснена. Когда в Литве возникли местечки, торговать с Ливонией начали Рокишкис, Биржай, Панделис, Кедайняй, Шедува, Купишкис, Жагаре, Сведасай, Укмярге, Аникщяй, Вабальнинкас. Номенклатура торговли менялась: со второй половины XV в. на север стали вывозить литовский лен.

В первой половине XVI в. Литва втянулась в европейские рыночные отношения, которые проникли даже в ее местечки. Однако роль поставщика сырья и потребителя готовой продукции не позволяла развиваться комплексному рынку Литвы. Торговые связи Северной Литвы были ориентированы на Ригу, интересы Жямайтии и Занеманья – на Кенигсберг и Клайпеду, Южной Литвы – на Данциг. Вся северная и западная часть этнической Литвы становилась экономическим тылом не Вильнюса, но зарубежных городов. При таком положении, хотя денежные накопления в литовских городах заметно выросли, они существенно отставали по сравнению с соседними странами. С ростом лесного и возникновением зернового экспорта стала ощутима нехватка местного капитала для крупных закупок. Средства ссужали рижские и данцигские купцы. Соответственно развивалась денежная система страны.

С 1387 г. предпринимались попытки унифицировать денежную эмиссию, сделать ее исключительной регалией великого князя. Эти усилия завершил Витовт Великий. Весь XV в. применялась техника заготовки серебряной проволоки, более характерная для России. Чеканились два мелких номинала (денежки), соотносимых с пражскими грошами и местными рублями. Реформа начала пятидесятых годов XV в. приравняла более крупный денежный номинал к 1/8 пражского гроша. Целью реформы 1495 г. было приравнять счетный литовский грош к чешскому (1 грош=10 денежек), однако по мере износа монет за пражский (т. н. широкий) грош на рынке требовали 13–14, а то и 15 денежек. Важнее была другая мера: Александр II начал чеканить литовские полугроши с применением европейской техники (из серебряной жести). В XV в. литовские деньги еще не смогли утвердиться на внутреннем рынке, однако они получили распространение в Новгороде. В Ливонии против них обратили особые санкции. На исходе XV в. исчезли рубли. В середине тридцатых годов XVI в. начали чеканить литовские гроши. Рубль остался лишь счетной единицей (в первой четверти XVI в. окончательно установился курс 100 грошей за рубль). Наряду с рублевым счетным эквивалентом появилась пришедшая из Центральной Европы копа (60 грошей).

Литовская денежная система по своим номиналам и их физической форме соответствовала денежным системам других стран Центральной Европы, она возобладала во всей стране. Литовские гроши были на четверть дороже польских.

Помимо торговых связей возникли контакты иного рода между жителями Великого княжества Литовского и других стран Центральной Европы. Это особенно относится к Польше. Уже в 1447 г. Казимиров привилей позволил дворянам отправляться для обучения в другие страны. В соответствующей статье говорилось о рыцарском образовании. Знать воспользовалась этим правом уже в начале XV в. В первой трети XVI в. литовские дворяне получали приглашения на службу даже к французским вельможам. Литва стала периферией экономической и общественной жизни Европы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Федеративная структура земель Великого княжества Литовского

Новое сообщение ZHAN » 01 апр 2018, 15:56

В XV в. Великое княжество Литовское по территории было одним из самых крупных государств Европы, площадь его составляла около 1 миллиона км2. Только оно владело берегами как Балтийского, так и Черного моря.

В конце XV – первой четверти XVI в. Литовское государство уменьшилось до 700 000 км2. На этой площади жило приблизительно 3 или 3,5 миллиона человек. Этническая Литва составляла лишь небольшую часть этой территории. В процентном отношении литовское меньшинство несколько преобладало, поскольку площадь его проживания была гуще населена, и по плотности ему соответствовали только ближние русские земли и Волынь. В начале XVI в. литовцев было не менее полумиллиона. Политический вес определялся количеством не просто жителей, а дворян (они составляли около 7 проц. населения страны). Литовское дворянство было заметно многочисленнее русского, оно составляло почти половину правящего слоя.
Изображение

Витовт Великий по сути разрушил систему удельных княжеств, удалив крупнейших русских удельных князей и соединив литовские Вильнюсское и Тракайское княжества. Однако, из-за кризиса тридцатых годов XV в., на русских землях возникли апанажные владения верхушки Гедиминовичей. До 1470 г. они были уничтожены. Сохранились небольшие княжества, управляемые православными второразрядными представителями иерархии Гедиминовичей и местными русскими князьями из рода Рюриковичей. Распределились они неравномерно. Наиболее значительные концентрировались в южном соседстве с Литвой – в Полесье и на восток от него.

Пинским княжеством управляли наследники Гедиминова сына Наримонта. Часть его волостей была выделена в отдельное владение, принадлежащее Рюриковичам, ведущим род от Святополка Изяславича. Князь Давид, женатый на дочери Ольгерда Марии, основал здесь замок Давид-городок, ставший центром этого образования. Его сын Дмитрий погиб, выступив в поддержку Швитригайло против Сигизмунда I. Будучи князем волынским, Швитригайло прибрал к рукам Туров и Давид-городок. После его смерти великий князь Казимир I взял эти земли под свое прямое управление. Туров некоторое время оставался на этом положении, а в Давид-городке правили угодные правителю или отличившиеся перед ним князья: вдова Швитригайло Анна (получившая вдобавок Здитов и Дворец, расположенные неподалеку); по ее смерти (между 1471 и 1484 г.) Иван, сын боровского князя Василия, бежавший из Московского великого княжества. Так правители Литвы укрепляли контроль над княжествами Полесья, сочетая это с признанием статуса лояльных к ним князей.

Подобный режим применялся и по отношению к Пинскому княжеству: его последний вотчинник Юрий был сделан наместником и через некоторое время признан правителем княжества. По смерти Юрия Казимир I оставил Пинск себе.

Сходные явления наблюдались и на восток от Полесья. Пожалованием Клецка (Клеческа) Казимир I надеялся ублаготворить Михаила, сына Сигизмунда I, а когда тот бежал, было введено прямое управление; позднее Клецк, вместе с Рогачевом, был передан Ивану, правившему в Давид-городке. Туров от Александра II получил Михаил Глинский. Это было уже дарение фавориту, а не династическая комбинация. Также можно оценить и последующую передачу Турова Константину Острогскому, когда Михаил Глинский в 1508 г. бежал в Московское великое княжество. В этом регионе сложился своеобразный княжеский фонд, которым и оперировали во второй половине XV – начале XVI в. В Пинске была посажена править вдова последнего киевского князя Симеона Олелковича (умершего в 1470 г.). Федор, сын Давид-городского князя Ивана, после смерти отца получил Пинск и еще Клецк. Это увеличенное владение (Пинск, Давид-городок, Рогачёв, Клецк) Сигизмунд II в 1509 г. утвердил за Федором вплоть до смерти его и его жены, а те – в свою очередь – отписали его (после себя) великому князю. Так и произошло, только в 1524 г. упомянутые земли получила великая княгиня Бона, однако это было уже внутренним перераспределением великокняжеского домена.

Похожий путь прошло Кобринское княжество, находящееся по соседству с Брестом и управляемое родней Федора, Ольгердова сына. Еще в 1386 г. Федор получил от Ягайло Ратно и Ветлы на Волыни. Владение поделили сыновья Федора: Роман забрал Кобрин, Сангушка – Ратно и Ветлы. Наследники Сангушки (это имя стало их фамилией) сохраняли свой княжеский статус и в XVI в., став крупнейшими на Волыни землевладельцами. На Кобринское княжество, расположенное ближе к этнической Литве, явно действовали центростремительные силы. Им управляли сын Романа Федоровича Семен (умерший в начале шестидесятых годов XV в.), внук Иван (умер около 1490 г.), а Иванова вдова Федора (Феодора), которой Казимир I вверил Кобрин пожизненно, стала политическим орудием при дележе великокняжеских владений. В 1482 г. она была выдана за пана Георгия Паца, а после его смерти в 1506 г. – за Николая Радзивилла Гонёндзского Старшего (ради чего крестилась в католичество под именем Софии). Снова став вдовой, она умерла бездетной в 1512 г. Тогда Кобрин был отдан сестре его последнего князя Ольге, вышедшей замуж за пана Вацлава Косткевича. По ее смерти в 1519 г. вдовый супруг был оставлен в Кобрине лишь наместником (при этом у него была отнята Селецкая волость). После смерти Вацлава Косткевича Кобрин получила великая княгиня Бона.

Таким образом мелкие удельные княжества, расположенные на юг от этнической Литвы, были постепенно, с известной гибкостью, включены в великокняжеский домен.

Исключением в этом регионе было Слуцкое княжество. До 1392 г. им владели Рюриковичи, после чего Слуцк и Копыль были в виде компенсации отданы Владимиру Ольгердовичу, удаленному из Киева. Сын Владимира Олелко (Александр), вернув себе Киев, Слуцк оставил своему сыну Семену, а Копыль – Михаилу. Когда, после Олелко, Семен получил Киев, Слуцк был также передан Михаилу. После казни Михаила (1481 г.) Слуцк и Копыль достались его вдове и сыну Семену (умершему в 1503 г.), Семенову сыну Юрию и внуку Семену. Помочь сохранить свой статус Слуцкому княжеству помогла принадлежность к роду, занимавшему видное место в иерархии Гедиминовичей.

Для мелких княжеств на восток от этнической Литвы была характерна еще большая пестрота. Минск временно принадлежал Скиргайло, а Свислочь была оставлена Рюриковичам. Вскоре оба эти владения попали в прямое великокняжеское подчинение. Мстиславским княжеством управляли Ольгердовичи. Поначалу это был Каригайло. После его гибели (в 1390 г.) Мстиславль достался Лингвену, затем правил его сын Юрий. После удаления Юрия в 1432–1445 г. был назначен великокняжеский наместник. Казимир в начале своего правления должен был уступить наследные владения Юрию Лингвеньевичу (как и другим Гедиминовичам). К сыну Юрия Ивану это наследие перешло в заметно урезанном виде: в Могилев, Тетерин, Княжичи, Кричев, Дроков были назначены великокняжеские наместники. После смерти Ивана (около 1495 г.) его дочь Анастасию взял в жены слуцкий князь Михаил, а Ульяну – заславский князь Михаил. Последний и получил Мстиславль. После бегства в Москву его сына Федора Михаилу пришлось пойти на привычную сделку: в 1527 г. он отписал свое владение сыну великого князя Сигизмунду-Августу, принял вильнюсского наместника, однако продолжал пользоваться половиной получаемых доходов. По смерти Михаила Мстиславль отошел к великому князю.

На реке Свислочь располагались небольшие княжества – Заславль и Соломеречь. Заславлем управляли потомки Гедиминова сына Явнута, породнившиеся с Мстиславскими князьями. Михаил Заславский не раз бежал в Москву и возвращался в Литву (последний раз в 1515 г.). Его сын Федор (умер в 1540 г.) окончательно покинул Литву и стал родоначальником русских бояр Мстиславских. Бежавший из Рязанского княжества верейский князь Василий был поставлен Казимиром I над Койдановской, Усовской, Старинковской, Услочской, Воложинской, Радошковичской волостями, ему же прирезан город Любеч в Киевской земле. Эти земли получил пан Альберт Гаштольд, взявший в жены дочь Василия Софию. После его смерти (1539 г.) вдова владела ими пожизненно, затем владения возвратились под руку великого князя.

Могилев иногда поручали великим княгиням: Ягайло – Ядвиге, Александр II – Елене (в 1501 г., присовокупив Княжичи, Тетерин, Обольцы).

Совершенно измельчали друцкие князья: Бабичи (расколовшиеся на Прихальских, Соколинских, Конопель, Ожерецких), Зубрецкие, Виденицкие, Любецкие. В XV в. они фактически превратились в крупных дворян, лишь обладавших княжеским титулом. В восточном соседстве с Литвой мелкие княжества всё очевиднее превращались в большие помещичьи комплексы, теряя при этом политический статус.

Иначе складывалось развитие княжеств на восточной окраине Литовского государства. Они были невелики, однако таких княжеств насчитывалось много, и они в куда меньшей степени зависели от великого князя. Здесь правили Рюриковичи; их вотчинные права не нарушались.

В Смоленской земле сохранились Вяземское и Вельское княжества. Далее на юг простирался целый конгломерат Черниговской земли и Верховских (на Оке) княжеств.

После гибели в битве на Ворскле Ольгердова сына Дмитрия (1399 /397/ г.) великий князь взял в прямое управление Брянск, связанный с Черниговом общим княжеским титулом. Близкий Брянску Трубчевск достался наследникам Дмитрия Ольгердовича, известным впоследствии как русские князья Трубецкие. Даже Витовт Великий был вынужден создавать в этом регионе конъюнктурные апанажи. Брат Витовта Сигизмунд в 1406–1432 г. был стародубским князем. После того, как оба они стали великими князьями, в эти владения были назначены наместники. С середины XV в. эти земли отдавались под управление перебежчиков из Московского великого княжества. Брянск, Гомель, Стародуб в 1446 г. получил боровский князь Василий. После его возвращения в Москву Брянск в 1450 г. был поручен бежавшему из Можайска князю Ивану, которому впоследствии отдали вместо Брянска Стародуб и Гомель. Александр II признал вотчинные права Иванова сына Семена на это владение, дополнив его Черниговом. В Новгороде-Северском был посажен править потомок Дмитрия Шемяки Василий.

Видные Рюриковичи правили в Новосиле, Белеве, Одоеве, Воротынске. Немалая их часть покорилась властителям Литвы в начале XV в., а некоторые – во второй четверти того же столетия. Другие члены этого рода подчинялись великому князю Московскому.

Карачев, попавший под влияние Литвы еще во времена Ольгерда, окончательно присоединил к Великому княжеству Литовскому Витовт Великий. Карачевская княжеская ветвь владела Перемышлем, покорившимся Литве около 1455 г., другая ветвь – Хотетовом и Мосальском. К концу XV в. хотетовские князья выродились в рядовых землевладельцев. Владетели Мосальска позднее стали заметными фигурами в литовской и русской истории – князьями Масальскими. Сам Карачев во второй половине XV в. был под прямым великокняжеским управлением, но в 1499 г. отдан перебежчику Семену Можайскому.
В расположенном неподалеку Мезецке и соседних волостях был посажен править многочисленный род князей Тарусских.

В середине XV в. были присоединены Козельск и Елец, ранее принадлежавшие Рязанскому княжеству. Казимир I обязался отдать Козельск Москве, однако обещания не выполнил. Путаные наследственные отношения характерны для этой восточной окраины, где сходились границы государств и сферы влияния. До третьей четверти XV в. этим в наибольшей степени пользовалась имевшая перевес Литва, позднее этот регион стал ее Ахиллесовой пятой. Опорой для Литвы тут были Мценск и Любутск, находившиеся под прямым управлением. Княжества восточного приграничья были наименее интегрированы в Литовское государство, их почти не затронули его структурные перемены. В конце XV – первой четверти XVI в. Великое княжество Литовское утратило эти области и Смоленскую землю.

Сохранившиеся мелкие княжества, за исключением восточного приграничного конгломерата, уже не определяли общего направления в развитии Литовского государства. Эти княжества вросли в территориальные структуры, управляемые наместниками, на правах крупных землевладений, но не автономных территориальных единиц. Тормозящим фактором для государственной централизации стали не столько эти княжества, сколько сложная система наследования власти на русских и собственно литовских землях, а также феодальный иммунитет аристократических владений.

Больших русских земель (после ликвидации удельных княжеств) было шесть: Полоцкая, Витебская, Волынская, Киевская, Подольская (Восточная) и утраченная в 1514 г. Смоленская. Их князья были удалены еще Витовтом Великим, но понадобились многие усилия центральной власти для пресечения тяги этих земель к автономии. Прежде всего эту тягу усилила борьба между Швитригайло и Сигизмундом I.

В 1440 г. восставал Смоленск. На Волыни и Подолье во второй и третьей четвертях XV в. получили живой отклик польские, а в Подляшье – мазовецкие аннексионистские порывы. В Киев и на Волынь были временно возвращены удельные князья. Однако лишь во время внутренней войны тридцатых годов XV в. обнаружилась некоторая солидарность русских земель, проявившаяся в их поддержке Швитригайло. В целом оппозиция центральной власти выражалась традиционными локальными мотивами, поэтому Вильнюсу противостояла не единая, обжитая русскими, территория, но каждая земля по отдельности.

На исходе XV в. центробежные тенденции как политический фактор были уже пройденным этапом для больших русских земель. Наиболее прочно были интегрированы в Литовское государство Полоцк и Витебск. В Смоленске руководство страны перераспределило и расширило дворянское землевладение, сплотило или даже создало слой верных ему людей, и это, кстати, помогло уже в пору кризиса 1440 г. Александр II прибегнул к дополнительным мерам и не ошибся: после утраты Смоленска значительная часть местных дворян не пожелала служить правителям Руси (речь о тех, кто по преимуществу владел землями на восточном порубежье этнической Литвы).

Немногочисленное дворянство Киева и Подолья было вовлечено в структуры пограничной охраны и в общественной жизни страны проявлялось слабо. Особое положение заняли многие вельможи и дворяне Волыни, чьи интересы центральная власть не могла не учитывать. Тут следовало с особой осторожностью вмешиваться в распределение земли и должностей. Здесь сохранились владения местных русских князей, а также Ольшанских и Гедиминовичей. Из представителей волынской знати нередко назначались подольские наместники (князья Михаил Чарторыский, Михаил Збаражский, Константин Острогский); некоторые из них становились даже высшими государственными сановниками (Константин Острогский).

Большие русские земли сохранили свою старую территориальную структуру, в особенности на востоке и юге. На Волыни остались Луцкая, Владимирская и Кременецкая, в Подолье – Винницкая и Брацлавская области, которые стали именоваться поветами. На Волыни и в Смоленске были свои сановные должности, которые даже умножились (для Смоленска это – подскарбий, окольничий, конюший, дворецкий, стремянный, тиун, виночерпий, сборщик дани, старший подьячий, смоленский городской староста; для Волыни – канцлер, земский и дворный маршалки, хорунжий, крайчий, ключарь, тиун). Витебская земля делилась на собственно Витебский и Оршанский поветы.

Поскольку литовцы составляли меньшинство населения страны, Вильнюс придерживался старой мирной традиции: не менять структуры управления в русских землях, оставляя местному дворянству местные должности (или их большинство) или их прерогативы. Однако вместе с тем не были в забвении и общегосударственные, особенно военные, нужды. Смоленская, Витебская, Подольская, Киевская земли имели статус т. н. окраинных земель. Их дворяне призывались в войско по отдельным спискам и слушались своих воевод. Большая часть наместников (старост) в замках этих земель подчинялась по воинскому ранжиру местным воеводам (особо последовательно это применялось в Киевской земле). Однако сами эти воеводы были тесно связаны с военным руководством страны, а отчасти были у него на довольствии. В северные поветы Киевской земли (Мозырский, Чернобыльский) наместников назначал лично великий князь. Доходы, получаемые некоторыми Смоленскими волостями, принадлежали самому воеводе.

У русских литовцы переняли должностные наименования наместников и тиунов, у поляков – старост и державцев. По устранении удельных князей их заменили старшие наместники. По мере возникновения поместий (имений) их наместники превращались в державцев, а наместники замков стали именоваться старостами.

По образцу Вильнюсской и Тракайской земель воеводами стали звать и наместников в больших русских землях: Киевской – с семидесятых годов XV в., Полоцкой – около 1504 г., Витебской – в 1511 г., Смоленской – во второй половине первого десятилетия XVI в.

На Волыни не было ни старшего наместника, ни воеводы, а главным чином считался луцкий староста, осуществлявший надзор в качестве волынского маршалка.

Как и в пору военной монархии, администраторы были одновременно и судьями. Непосредственная власть воевод была ограничена прерогативами поветских и замковых старост, дворских державцев, еще сохранившихся князей и магдебургских войтов. Фактически воеводы управляли только центральными землями воеводств, однако в военном плане они располагали всеми полномочиями. Даже военные силы удельных князей были в ведении воевод.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Структура земель Великого княжества Литовского

Новое сообщение ZHAN » 02 апр 2018, 16:20

Ядро Литовского государства – этническая Литва – была разделена на три административных единицы: Жямайтское староство, Вильнюсское и Тракайское воеводства. Две последние произошли из исторического великокняжеского домена, поделенного на Вильнюсское и Тракайское княжества. Вновь объединенные Витовтом Великим, они остались раздельно управляемыми областями домена. Городельский привилей 1413 г. создал здесь первые в стране сановные должности, превратив высших наместников в воевод и назначив их заместителей – каштелянов. Эта управленческая рецепция по польскому образцу сохранила характер и рамки прежней компетенции наместников, но изменила их правовой статус. Агентов она заменила юридически определенными инстанциями. Жямайтский староста (появившийся в 1409 после объединения с жямайтами) не был назван воеводой, однако привилей Казимира I Жямайтии фактически и его сделал сановником.
Изображение

В Вильнюсское и Тракайское воеводства вошли не только те соседние русские земли, которые непосредственно управлялись их бывшими князьями, но и выросшие поблизости от них мелкие княжества. Хотя в этническом отношении эти два воеводства не были однородными, литовцы составляли в них большинство, а на русских землях обосновались литовские паны и дворяне. Именно поэтому русский элемент не столько ослаблял литовскую характеристику Вильнюсского и Тракайского воеводств, сколько увеличивал их демографический и территориальный потенциал. Оба эти воеводства во всем их объеме считались ядром государства или Великим княжеством Литовским в узком смысле, а их русские земли именовались литовской Русью.

В начале XVI в. уже исчезли почти все исторические земли, из которых созидалось Литовское государство: Литва (в узком смысле), Нальшя, Дялтува, Нярис. Изменились значение и положение земли Упите в территориальной иерархии. Однако сохранилось большинство земель помельче, ниже рангом; они стали называться русским термином «волость». Русские земли, входившие в Вильнюсское и Тракайское воеводства, также делились на волости. Однако в воеводской субординации волости не были равны, кроме того, старосты важных замков управляли большими округами, которые стали зваться поветами. В поветы стали объединяться и группы волостей, непосредственно связанные с Вильнюсом и Тракай.

Точное число поветов в первой трети XVI в. еще не устоялось. Термин «повет» пришел из Польши, и его применение отразило особенности кристаллизации крупных территориальных структур в объеме воеводств. Наиболее ярко этот процесс проходил в Подляшье – части Тракайского воеводства, колонизуемой мазовецкими дворянами, довольно интенсивно – в литовских частях Вильнюсского и Тракайского воеводств и в их южном русском соседстве, медленнее – на русском востоке Вильнюсского воеводства.

Владетели (управители) важнейших замков становились старостами, поместий (имений) – державцами. По мере дифференциации административной иерархии общее понятие «наместник» исчезало из обихода, а тиуны составили низшую ячейку администраторов, ведавшую хозяйственными делами. Поэтому дворяне перестали подлежать их прерогативам, и I Литовский статут окончательно вывел дворян из-под юрисдикции тиунов.

На юг от Нярис Вильнюсскому воеводству принадлежали литовские волости Мядининкай, Ошмяны, Крево, Лида, Раудондварис и Марков со своими дворами, а также поместье Нямежис. Особенное место заняла сама Вильнюсская волость: это был центр повета т. н. Вильнюсской тиунии. Юрисдикции Вильнюсского тиуна подлежало Завелье (на север от Нярис) и некоторые другие волости левобережья Нярис, в которых располагались дворы Неменчине, Линкмянис, Дисна, Ож, Трошкунай, Швянчёнис. Аналогичное экономическое значение имели соседние, однако отдельно управляемые волости Судярве, Кярнаве, Майшягала, Дубингяй, Аникщяй, Рокишкис, Ужпаляй, Пянёнис, Утяна, Укмярге, Сувекас, Обяляй, Чядасай, Ханушишкяй (некоторые – с дворами). В определенную их часть державцы назначались великим князем по рекомендации вильнюсского воеводы. В этом ареале находились мощные замки Кярнаве, Укмярге, Утяна, Мядининкай, Крево, Лида, Нямежис, утратившие в XV в. военное значение и ставшие центрами крупных поместий (дворов). Аникщяй в десятых годах XVI в. выделился как формирующийся центр повета. По старинной, идущей от Селии, традиции двор Рокишкис связывался с юрисдикцией Аникщяйского державца. В ареале литовских волостей Вильнюсского воеводства всё больший вес обретал экономический потенциал левобережья р. Нярис. Именно здесь выявлялись итинерарии как Александра II, так и Сигизмунда II, когда они жили в Литве.

На севере, в качестве важного центра, выделился Браслав с сильным пограничным замком и местечком, всё явственней обретавшим черты города. К нему тяготели собственно Браславская, а также волости Укольская, Дрисская, Олескская, Дрисвятская, Видзская, Смалвская, Апская (с двором). Однако браславский наместник (в начале XVI в. ставший державцем) лишь выполнял указания вильнюсского воеводы.

В экономическом отношении важными были смешанные и русские Айнская, Минская, Борисовская волости (и дворы). Здесь выделялся Минский повет, что было вызвано ростом города Минска. Это влияние отчасти ширилось, особенно в ближайших Поднепровских волостях: в Свислочи, Любошанах, Бобруйске, Кричеве, Пропойске, Чечерске, Гарволе, Речице, Брагине, Мозыри, Бчиче (три последние волости принадлежали юрисдикции Киевского воеводского суда).

Большинство Поднепровских волостей были редконаселенными, земледелие тут было слабо развито. Коллективные подати собирали т. н. старцы, дань еще со времен Ольгерда-Кейстута была традиционно распределена между Вильнюсским и Тракайским ключами. Бобруйская волость была четко поделена на Вильнюсскую и Тракайскую половины. Восточной окраине Вильнюсского воеводства принадлежали ранее вошедшие в Витебскую землю Могилевская, Княжичская, Тетеринская, Оболецкая волости. В последней еще не были ассимилированы перенесенные сюда Ольгердом литовские села. Как город в XVI в. быстро рос Могилев.

Новгородок (Новогрудок) сохранил в Вильнюсском воеводстве свое особое положение как бывший отдельный центр княжества. Его наместники остались самостоятельными, ими назначались вельможи: Петр Мантигирдович (1431–1452), в первые годы XVI в. – князь Семен Ольшанский, Петр Глебович, Альберт Гаштольд, князь Иван Глинский. Когда великим князем стал Сигизмунд II, наместник Новгородка начал именоваться воеводой. Мощный каменный замок Новгородка позволял существовать и другим местным чинам: дворецким, конюшим, ключарям. Новогрудскому повету принадлежали волости Новый сад (Кубарка), Городечно, Бретень, Басин, Полбрех, Долятичи, Любча, Осташин, Негневичи, Полоная, Кореличи, Свержин, Цирма, Полонка, Почапов, Ляхов, Бобер.

В военном отношении к ведению Вильнюсского воеводства были отнесены Слуцкое и Клецкое княжества на юге, земли Мстиславского, Заславского, Друцкого, Соломеречского княжеств – на востоке. В центре еще сохранялись гедрайчский, ольшанский, свирский, тробский князья, однако их владения фактически превратились в панские или даже дворянские имения (это в особенности относится к литовцам-католикам свирскому и гедрайчскому князьям). Все они также должны были приводить свои воинские контингенты под знамя вильнюсского воеводы.

Центром Тракайского воеводства была Тракайская волость, непосредственно управляемая самим воеводой. В начале XVI в. волость стала именоваться поветом. Несколько волостей литовской части воеводства и Гузкская волость в Полесье также управлялись тракайским воеводой. Некоторые из них, напр., Жежмаряй, имели собственных наместников и державцев, другими воевода правил непосредственно: Упите, Куркляй (здешние подати были специально предназначены на содержание воеводы). Число этих волостей не было постоянным. Как и в Вильнюсском воеводстве, имелась Тракайская тиуния, чей тиун располагался в Старых Тракай. В его ведении были Аукштадвариское и Езнское имения с волостями. Наибольшая часть литовских волостей воеводства в начале XVI в. уже превратилась в поместья, а их наместники – в державцев: Дарсунишкис, Сямялишкес, Стаклишкес, Бирштонас, Пуня, Алитус-Нямунайтис, Даугай, Мяркине, Пярлоя, Валькининкай-Лепонис, Эйшишкес, Родуне, Дубичи-Канява, Пярвалка, Ож-Пярламас, Восилишкес. Лишь волостями еще оставались Папарчяй (с Вевисом), Стревининкай, где созданию фольварков мешали леса и озера. Дворами стали и расположенные по соседству с литовскими русские волости: Острин, Жолудок, Избляны, Молчадь.

Старые русские центры – Слоним, Волковыск, Каменец – сохранили свое территориальное значение. В начале XVI в. их округа уже считались поветами. Волковыскому повету принадлежали Новый двор и Побоев, Слонимскому повету – Слонимское, Здитовское, Деревнайское, Лососнайское поместья, Каменецкому повету (его замок сохранил военное значение) – Каменецкая и Тростяницкая волости.

На поветы очень четко поделились литовский Каунасский, смешанный Гродненский и русский Брестский округа. Ими управляли старосты, наделенные особой юрисдикцией, их замки сохранили не только военное, но и резидентное значение. Каунасскому повету принадлежали Каунасская, Кармелавская, Гягужинская, Румшишкская волости, Гродненскому повету – дворы Жорославка, Скидель, Дубна, Мосты (с местечком), Одельск (с местечком), Молявица, Соколда, Ятвезк, Святск и Гродненская волость. Исключительное положение Бреста отчасти определялось его принадлежностью Польше в 1390–1408 г. и исторической традицией принадлежности к Подляшью.

Еще более исключительным было положение настоящего, или Западного Подляшья, колонизованного мазовецкими дворянами и мещанами (горожанами). В конце XIV в. его заняли мазовшане. Когда Витовт Великий вернул его, мазовшанам достался Дрогичин, но – после убийства Сигизмунда I – они вновь завладели всем Подляшьем. В 1444 г. его (на сей раз вместе с Дрогичином) отобрал Казимир I. Дворянам Дрогичина и Мельника было оставлено польское право; в 1501 г. оно было признано и за Бельском. В 1513 и 1514 г. Вельский, Дрогичинский и Мельницкий поветы были соединены в Подляшское воеводство, однако в военном отношении это воеводство осталось в ведении тракайского воеводы.

В XV в. было вновь заселено принадлежащее Тракайскому воеводству Занеманье. Большинство новых жителей переселилось сюда из окрестностей Каунаса и расположенных ниже по течению Немана; лишь в южной части Занеманья обосновались выходцы из Южной Литвы. Прежде всего были освоены земли поближе к Неману, на которых даже в тяжелейшей второй половине XIV в. сохранялись поселения. Поток колонистов двигался к западу, клиньями врезаясь в загустевшие леса. Новые поля протянулись к самой прусской границе, и характерной для Занеманья административной единицей стал тракт. Немалая часть левобережья Немана были причислена не к Тракайскому воеводству, а к Жямайтскому староству (в конфессиональном отношении – к Жямайтскому епископству), поскольку ее деревни создавались переселенцами с правобережья низовьев Немана. В начале XVI в. в Занеманье уже возникли местечки, дворы и приходы.

Из этнических литовских земель менее всего изменилась структура Жямайтского староства, хотя состав земель и границы подвергались переменам. После разорения XIV – начала XV в. на узком участке правобережья Немана вплоть до Юрбаркаса расселились не жямайты, а аукштайты с южной части Срединной равнины. И в XIV в. этот участок был в прямом подчинении великого (позднее – тракайского) князя. В XV в. здесь сложились Вилькийское, Велюонское и Скирснямунское великокняжеские поместья. Привилеем 1441–1442 г. Казимир I пообещал не учреждать государевых дворов в Жямайтии, однако этот участок (к нему еще добавилось поместье Йосвайняй), как и в XIV в., остался в подчинении домена, хотя и вошел в Жямайтское староство. Стремление великого князя побыстрее интегрировать в свой домен всё Жямайтское староство столкнулось с растущим сепаратизмом жямайтской дворянской верхушки. В привилее Казимира I очерчен компромисс, определивший всё дальнейшее развитие и положение Жямайтии. Великокняжеские имения резко контрастировали с жямайтскими волостями, сохранявшими явное своеобразие. Единого административного центра в старостве не было, Жямайтский староста пребывал в Кражяй, епископ – в Варняй. В Жямайтии не появился более крупный город, хотя в первой трети XVI в. край уже был покрыт сетью местечек. Волостями управляли тиуны, хотя они были не во всех волостях. Все чины (врадники) Жямайтии (по преимуществу тиуны) были в подчинении у старосты края.

Ранне-феодальная структура Жямайтии и ограничение власти великого князя препятствовали быстрому росту дворянского (тем самым – и церковного) землевладения. В краю практически не появлялись панские латифундии. Эти обстоятельства сделали власть Жямайтского старосты такой крепкой, какой не было ни в одном воеводстве страны. Старосты распоряжались рентой, сервициями, ангариями, но в первую очередь не забывали о себе. С небольшим перерывом в середине XV в. род Кезгайло, наследуя пост Жямайтского старосты, управлял краем более 100 лет. Однако формирование дворянского сословия втянуло в свою орбиту и жямайтских дворян. Если в других местах расширение дворянских прав вело к столкновениям с панами (как землевладельцами и чиновниками-управителями, врадниками), – для Жямайтии был характерен почти исключительно последний конфликт, ибо тут практически не было панского землевладения. Эта ситуация позволила великому князю остановить процесс превращения Жямайтии в Кезгайлское княжество. В 1526 г. умер староста Станислав Кезгайло. Сигизмунд II при назначении старостой его сына Станислава пересмотрел поступления по ренте и большую часть волостей края взял в непосредственное подчинение, назначив туда своих державцев. Это были Вилькийский, Велюонский, Скирснямунский, Йосвайнский дворы с волостями и Бярженская, Ужвянтская, Дирвенская, Биржиненская, Вишвенская, Тяльшяйская, Твярская, Ретавская, Шяудская, Гондингская, Паюральская, Палангская, Каршувская, Кальтиненская, Пашилеская, Арёгальская волости. Рента с них шла великому князю. В ведении старосты осталась куда меньшая часть волостей: Кражяй, Кельме, Видукле, Жаренай, Каркленай, Тянджёгала, Мядингенай, Павандяне, Патумшяй. Переменялась принадлежность Юрбаркского двора. В военном отношении Жямайтскому старосте подчинялись все волости староства. Установлениями для Жямайтии 1527 и 1529 г. великий князь упорядочил выросшую краевую ренту.

Хотя Жямайтское княжество таким староством стало считаться с 1441–1442 г. и официально не принадлежало к Великому княжеству Литовскому в узком смысле, однако фактически оно вместе с Вильнюсским и Тракайским воеводствами составляло литовский центр государства. Небогатое, но многочисленное жямайтское дворянство значительно повышало процент литовских дворян в общем количественном составе сословия. Вильнюсское и Тракайское воеводства первенствовали в сферах производства, совершенствования сословной структуры, творческого потенциала и политических связей.

В масштабе всего Литовского государства, начиная с XVI в., сложилась федерация земель новой сословной структуры, ядром которого были три литовских воеводства, обладавших явной политической гегемонией.

Государство не было полностью централизовано, однако его объединяла сложившаяся единая система должностей территориального управления. Воевод, а также большую часть замковых старост, дворских державцев и волостных наместников назначал сам великий князь. Этот механизм включал в себя экономические и военные рычаги государства. Феодализация литовского центра страны (благодаря объединительным усилиям государей, интенсивно внедрявших ленное право) привела к бурному росту частного землевладения. Следствием этого стало быстрое формирование слоя непосредственных мелких вассалов великого князя. Складывающаяся многоступенчатая, контролируемая сверху, система врадников и сановников не нарушила прямых связей с монархом этих вассалов, располагавших велдомыми. Поэтому крупные местные администраторы не стали правителями порученных им земель, а лишь сделались владетелями больших дворов и государственными сановниками. Таким образом удалось перепрыгнуть этап классического развития феодализма – общей феодальной раздробленности и появления рыцарской корпорации; территориальная структура сословного общества была создана сразу.

Возникновение велдомых в Литве соответствовало преобразованиям Карла Мартелла во Франкском королевстве, однако бурный рост всех уровней землевладения и рецепция дворянских прав не позволили значительную часть рыцарских имений подчинить территориальным управителям и сделали крепостничество основой сословных структур и чинов, а не региональных графств и герцогств. Из литовского ядра этот процесс распространился на русские земли.

Сохранившиеся мелкие княжества были сравнимы с новосозданными панскими латифундиями. Последние наиболее концентрировались в этнической Литве и литовской Руси. Радзивиллам принадлежали Дубингяй, Мядель (полученный вместе с рукой внучки Богдана Саковича Елизаветы) в Вильнюсском воеводстве, Гонёндзи в Подляшье. Гаштольдам – Гяранайняй и Тробы (полученные в приданное) в Вильнюсском воеводстве, Тикоцин в Подляшье. Заберезинским и Дорогостайским – Ошмяны (по соседству с Ошмянским великокняжеским двором) в Вильнюсском воеводстве и Симнас в Занеманье. Кезгайло владели в Жямайтии замком Платяляй и дворами Бяржорас, Гинтялишке, Шяуленай, Гаргждай, Акмяне и Батакяй. Радзивиллы из Гонёндзи получили в 1515 г. княжеский титул от Германского императора. Гаштольды водили родство с ольшанскими и тробскими князьями, наследовали их владения. Альберт Гаштольд был возведен Германским императором в графы Гяранайнские. По мере того, как панская верхушка обзаводилась титулами, а земельные владения мелких князей (свирских, гедрайчских, многих русских) уменьшались до размеров дворянских имений, – в первой половине XVI в. обе эти социальные группы сливались с одну властную прослойку. На рубеже XV–XVI в. князья еще не вполне это понимали: когда Александр Ходкевич назвал князя масальского братом, тот обиделся.

На содержание аппарата территориального управления шла взимаемая на местах рента. Ее следовало собрать, и сделать это могли лишь люди, располагавшие слугами и подручными. Чем выше был врадник, тем больше ему требовалось таких подручных, и даже в техническом отношении эти должности могли исполнять только представители высшей знати. Рядовые дворяне и горожане могли получить должность низшего врадника лишь в качестве подручных великого князя или высших сановников. Ленная зависимость утверждалась как через землевладение, так и посредством службы без земли. Последняя была лишь спутницей первого.

Система государственного территориального управления обеспечивала попадание большей части ренты в руки великого князя. С повышением в XV в. денежного оборота (чему немало способствовал рост корчем и таможен, а также появление и увеличение ренты) быстро менялся характер доходов. Еще в середине XV в. /408/ великий князь часто расплачивался со слугами натурой. На стыке XV–XVI в. вошли в обиход денежные расчеты. Великое княжество Литовское не стало централизованной монархией, однако сословные структуры создавались в масштабе всего государства, а не отдельных земель. Эти структуры определили интеграцию всей страны.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Ранняя фаза системы сословных чинов

Новое сообщение ZHAN » 03 апр 2018, 13:52

Военно-монархический институт наместников в конце XIV в. (с расширением сети замков и дворов и усложнением сбора ренты) уже приобрел черты деловой специализации и социального постоянства. Четко выделилась элитная прослойка этого института. Ее представители, связанные с центральными государственными структурами по управлению территориями, стали непосредственной опорой династии Гедиминовичей.
Изображение

Устранение политической изоляции, обусловившее постоянные деловые связи с властными инстанциями соседних держав, превращали импровизированную профессиональную специализацию этой элиты в прочное социальное положение. Всё это давало возможность расширять свои земельные владения, населять их койминцами и закладниками, присваивая новые альменды (необрабатываемые земли, принадлежащие всему полю). Эти возможности совпали с первыми пожалованиями велдомых.

Во времена Ягайло (1382–1392 г.) и Витовта Великого (1392–1430 г.) элита крупного дворянства получила основную долю новоявленных велдомых и окончательно монополизировала главные управленческие должности как в центре государства, так и на его периферии. Формирование крупного землевладения и утверждение его представителей в качестве законно действующих врадников (термин заимствован у поляков) – были неразделимы. Богатых землевладельцев и крупных дворян, являвшихся потенциальными сановниками, стали называть польским словом «паны».

Дворянская элита начала прилагать руку к международным договорам уже в семидесятых годах XIV в. Если в 1385 г. в Кревском акте Ягайло лишь упомянул об одобрении дворянами этого договора, что могло быть вызвано пожеланиями польской стороны и общими паритетными установками, то с 1390 г. в подготовленных Витовтом договорах Жямайтии с Тевтонским орденом представители дворянской элиты начали постоянно фигурировать (и не только в преамбулах) как субъекты соглашения; их печати уже имели подтверждающую силу.

Процесс превращения неопределенных агентов в официальных сановников был ускорен появлением епископов, а также их участием в актах государственной деятельности. Уже договоры Витовта Великого сопровождались письменным одобрением десятка или нескольких десятков крупных дворян и лишь нескольких князей.

В Городельском договоре 1413 г., предоставившем польскую геральдику полусотне литовских дворянских семей и родов, очерчен элитный круг виднейших дворян. Межгосударственные договоры Витовта Великого позволяют установить узкую верхушку этого круга. В Литве явно возвысились менее двух десятков семей виднейшей дворянской знати. Это были Чюпурна, Сунгайло, Довгирд, Мингайло, Остики (расколовшиеся на Остиков и Радзивиллов), Гаштольды, Валимонтовичи (среди них – Кезгайло), Монвиды, Мантигирдовичи, Довойно, Саки (Саковичи), Немиры (Немировичи). В XV в. (кто раньше, кто позже) с исторической арены исчезли Чюпурна, Сунгайло, Довгирд, Мингайло, пресеклись прямые линии Монвидов и Мантигирдовичей. Уменьшилось и без того невеликое значение Довойно, Саковичей, Немировичей, зато Гаштольды, Остики, Радзивиллы, Кезгайло стали верхушкой панства. В этот круг во второй половине XV – начале XVI в. проникали единичные новички, как, например, Олехно Судимонтович или Михаил Глинский. На рубеже XV–XVI в. эту группу пополнили роды Заберезинских (из Литвы) и Кишок (из Подляшья). Не встали вровень с литовской элитой, но также достигли уровня панов и сановников русские Ходкевичи (в конце XV в.), Сапеги и Боговитиновичи (рубеж XV–XVI в.). Достойно послужившие Витовту Великому ученые поляки – Николай Сепенский, Николай Цебулька, Иоанн Мальджик – в Литве продолжительной карьеры не сделали, а их услуги не вышли за рамки экспертных консультаций. Немец Конрад Франкенберг был в 1418 г. убит заговорщиками, сторонниками Швитригайло. До начала XVI в. почти вся панская верхушка оставалась литовской.

Учрежденные Городельским привилеем 1413 г. первые органы государственного территориального управления (Вильнюсское и Тракайское воеводства и каштелянства) стали монополией литовской панской верхушки и катализатором превращения высших должностей в штатные сановничества. В течение XV в. сложилась система законно оформленных должностей – врадников. Высшие центральные и территориальные врадники имели статус почетных должностных лиц и официально именовались сановниками. Бывало, что литовские паны занимали должности наместников и воевод в русских землях, но чаще всего они добивались врад центрально-государственного или центрально-территориального уровня; кроме того, им препятствовали конкуренты из местной русской земельной знати, особенно на Волыни.

Обычно паны старались сосредоточить в своих руках несколько высших должностей (врадов), что обеспечивало им как доходы, так и влияние в разных областях жизни. Система должностей получила заимствованные у Польши штаты, однако это было скорее оформлением их статуса, чем внедрением польского правопорядка. Формирование четкой системы врадников обеспечивало для литовской феодальной знати прочную позицию в государственном управлении и общественное положение, сходное с положением аристократии в других странах. Сановная верхушка, венчающая эту систему, объединяла отраслевые и территориальные исполнительные инстанции сословного государства, представляла это государство как внутри страны, так и за рубежом. И государь, и династия утратили монополию на подобное представительство.

Врадники страны делились на центральных и территориальных. Территориальная иерархия воевод-старост-державцев-тиунов соответствовала сложившейся системе воеводств-поветов-волостей. Центральным врадникам также были присвоены польские наименования, однако эта рецепция лишь внешне оформляла должности, отвечающие местным условиям. Этих врадников породила специфика руководства великокняжеским доменом, поэтому функции управления страной и монаршим двором во многом не были разделены.

С расширением системы врадников, уже около середины XV в. обозначилась поляризация этих функций, чья важнейшая черта – выделение верхушки врадников государственного управления в высшее сановничество страны и превращение мелких дворцовых врадников в необязательное украшение.

В начале XV в. появилась представительская должность маршалка (несколько позднее – великого, большого маршалка), отвечающего за порядок, безопасность и этикет в среде великокняжеского окружения. Знаком его власти был жезл (скипетр). В конце XV в. выделился дворцовый (дворный) маршалок, замещавший (преимущественно во дворце правителя) великого маршалка. Несколько государевых маршалков, исполнявших незначительные задания, появились еще на рубеже XIV–XV в. Канцелярией Витовта Великого ведало несколько секретарей. Из них в середине XV в. выросла сановная должность канцлера (рядовые секретари сохранились как его помощники). Канцлер, имевший в своем ведении государственную канцелярию и архив, стал руководителем всей внешней дипломатии, контролером всего внутреннего административного делопроизводства и хранителем государственной печати.

В середине XV в. окончательно определилась должность казначея (вскоре – казначея страны, он же подскарбий земский), ведающего государственной казной (скарбом), сбором податей и пошлин, расходами на управление. По мере формирования системы сословного управления всё более выделялось особое великокняжеское дворцовое хозяйство. Как и в случае с маршалками, в начале последней четверти XV в. рядом с казначеем страны появился дворцовый казначей (подскарбий дворный).

Возникновение высших центральных должностей стало яркой иллюстрацией к процессу превращения государевых агентов в руководителей создающихся автономных ведомств. Ведомство канцлера было порождено структурами монаршей канцелярии, казначея – механизмом его казны. Эта деятельность требовала высокой квалификации и многих знаний. Ведомство маршалков обретало тем большую завершенность, с чем большей определенностью монарший двор становился инстанцией, озабоченной отлаживанием и сакрализацией государевых функций.

По мере превращения обычного феодального права в стройную правовую систему, великий князь все более воплощал высший источник этого права. Тем самым маршалки становились прямыми представителями этого источника, первыми доверенными лицами правителя как высшего государственного судьи. Медленнее всех формировались инстанции центрального военного ведомства, поскольку непосредственные интересы государя проявлялись прежде всего в этой области.

Высшая должность главнокомандующего-гетмана (этот термин также позаимствован у Польши) появилась лишь в самом конце XV в. Атрибутом гетманской власти стала булава, превратившаяся из оружия в декоративную инсигнию. Гетман (несколько позже называемый великим, или наивысшим гетманом) руководил войском, собранным по призыву, при этом мобилизационные функции оставались за воеводами. В начале двадцатых годов XVI в. появился еще и полевой (польный) гетман, командовавший небольшими отрядами наемников, кстати, обретавшими все большее значение. Возникновение подобной должности указывало на растущую роль денег в воинской организации, поэтому и деятельность великого гетмана была связана с суммами, выделяемыми на военные нужды. Всё это делало гетманов не только военачальниками, но и руководителями ведомств по подготовке и обеспечению войск, а это, без сомнения, также требовало высокой квалификации.

Военно-ведомственная дифференциация касалась далеко не одного звена. В крупных замках, приблизительно в начале XVI в., появилась должность замкового смотрителя (городничий, технический контролер). Призывными дворянскими частями (обычно соответствовавшими масштабу волости) со второй четверти XV в. стали командовать хорунжие (знаменщики). Не позднее возникли хорунжие воеводств. Государственных (краевых) и дворцовых хорунжих источники упоминают с самого начала XVI в.

Определенные сферы и границы ведомственной деятельности стали водоразделом между реальным управлением и исполнителями официального церемониала. Последние принадлежали к окружению великого князя – его свите и дворцу. Их наименования были также заимствованы у Польши. Это были конюший, крайчий, стряпчий, ловчий, постельничий, подчаший, подкоморий, подстолий, стольник, чашник, мечник. Всю подобающую работу исполняли слуги государя, а вышеназванные сановники официально ими руководили лишь во время торжеств. На рубеже XV–XVI в. сложился официально узаконенный круг сановников и врадников при великой княгине. Их было заметно меньше, одним из главных должностных лиц являлся вахмистр, объединявший функции хозяйственного управителя и юридического поверенного.

Исток системы сановников и врадников – ранне-монархическая прослойка государевых воинов, слуг и агентов. Возникновение этой системы было одной из сторон феодализации упомянутой прослойки. Принцип сословного оформления высших должностей знаменовал превращение служения государю в государственную службу. О резком ускорении этого процесса свидетельствовала официализация врадников сверху до самого низа. Государевы дворцовые слуги обзавелись номенклатурными званиями: привратник, конюх, повар, пекарь, садовник; этот список замыкался деревенским десятником. Верхушку этого комплекса составили наемные специалисты высокой квалификации – лекари, органисты, живописцы. Граница между роскошью, удовлетворением культурных потребностей и квалифицированным государственным управлением еще не обозначилась, хотя виды деятельности четко поляризовались.

И все-таки: выявление ведомственных сфер государственного управления проводило определенную границу, отделявшую исполнителей реальных задач управления. Служащие, в чьи функции входило выполнение решений, доставка сообщений (курьеры) и охрана, получили общее имя «дворовик» (dvarionis). Богатая верхушка дворовиков составляла т. н. придворное знамя – вооруженную свиту великого князя. В нее входили и молодые аристократы, получавшие воспитание при монаршем дворе. По мере дифференциации центральных и территориальных должностных функций, специализация вторгалась и в более узкие сферы. Очертилось поле дипломатической деятельности. Специальных должностей тут еще не было, работу посланников выполняли врадники разного рода, однако такие задания они осуществляли уже на постоянной основе. В конце XV в. появились лица, получившие приоритет в сфере сношений с отдельными странами.

Одной из важнейших особенностей ведомственного размежевания было превращение канцелярий в инстанции. В канцелярии великого князя уже в начале XV в. обязанности секретарей и писцов сформировались в особые должности, в ведении которых пребывали рядовые переписчики (писари, дьяки). Местные администраторы также располагали своими писцами. Большинство писцов не были врадниками, однако составляли окружение врадников, от их способностей зависело качество исполнения должностей, т. е. деятельность врадников без этой прослойки была непредставима. Вошло в обиход ведение деловых книг и устройство архивов. Писцы и переписчики стали накопителями и распространителями разнообразной информации, экспертами по письменным документам, устанавливающими их характер и аутентичность (типовую принадлежность, подлинность печати). Тут и таились корни должностного делопроизводства, именно так закладывались основы бюрократии. Всё это совершалось в административных структурах самых разных уровней. Как великокняжеская канцелярия породила государственного канцлера, так епископальные канцелярии произвели на свет епископальных канцлеров. Как монаршие, так и епископские дворы (курии), помимо вместилищ роскоши, приобрели значение ведомственных центров, объединивших канцелярию и казну.

Панская и княжеская служилая знать, монополизировавшая важнейшие государственные должности, утвердила практику сосредоточения нескольких властных функций в одних руках. С середины XV в. вильнюсские воеводы были одновременно и канцлерами. Юные аристократы начинали карьеру с получения низших центральных либо территориальных должностей и постепенно восходили по ступеням сановной лестницы. Новогрудское и Полоцкое воеводства стали трамплином для прыжка в Вильнюсское или Тракайское воеводства. Так возвысились Богдан Сакович (Полоцк – 1480–1484 г., Тракай – 1486–1490 г.), Олехно Судимонтович (Полоцк – 1466–1476/7 г., Вильнюс – 1477–1491 г.), Мартын Гаштольд (Новгородок – 1464–1471 г., Тракай – 1480–1483 г.), Альберт Гаштольд (Новгородок – 1503–1506 г. и 1508–1509 г., Полоцк 1513–1519 г., Тракай – 1519–1522 г., Вильнюс – 1522–1539 г.), Николай Радзивилл из Гонёндзи Старший (Новгородок – 1488–1490 г., Вильнюс – 1491–1509 г.), Иван Заберезинский Старший (Полоцк – 1490–1496, Новгородок – 1496–1498, Тракай – 1498–1505 г.), Иван Заберезинский Младший (Новгородок – 1509–1530, Тракай – 1530–1537 г.). Тракайское каштелянство отчасти стало для семейства Кезгайло добавкой к Жямайтскому староству (Станислав Кезгайло Старший – Жямайтский староста в 1486–1526 г., тракайский каштелян – в 1499–1522 г.; Станислав Кезгайло Младший – Жямайтский староста в 1527–1532, тракайский каштелян – в 1528/9-1532 г.). Два поколения Радзивиллов из Гонёндзи занимали посты вильнюсского воеводы (Николай Радзивилл Старший – 1491–1509 г., Николай Радзивилл Младший – в 1510–1522 г.) и канцлера (соответственно в 1492–1509 г. и в 1510–1522 г.). Возвысившись до тракайских воевод, оба Ивана Заберезинских были одновременно и великими маршалками (отец – в 1498–1505 г., сын – в 1522–1537 г.). Эту же должность исполнял Богдан Сакович (1482–1490 г.), будучи полоцким и тракайским воеводой. Став польным гетманом (1521–1531 г.), Георгий Радзивилл Дубингский «унаследовал» обязанности наивысшего гетмана (1531–1541 г.). одновременно с этим он исполнял должности вильнюсского каштеляна (1522–1527 г.), позднее – дворного маршалка (1528–1541 г.). Станислав Кезгайло Старший в дополнение к высоким постам Жямайтского старосты и тракайского каштеляна в 1501–1502 г. получил весьма ответственную должность наивысшего гетмана, но это было скорее следствием не протекции, а пленения русскими влиятельного Константина Острогского.

Должности казначеев (подскарбия земского и дворного), требующие экономических дарований, не привлекали аристократическую элиту, и в конце XV в. они стали полем деятельности для возвысившихся русских знатных семей. Земским подскарбием в 1509 и в 1520–1530 г. был Богуш Боговитинович, с успехом трудившийся и в великокняжеской канцелярии. Однако наиболее ярко здесь проявили себя Хрептовичи: Федор был дворным (1494–1501 г.) и земским (1501–1504 г.), Иван (1486–1493 г.) и Мартын (1501–1504 г.) – дворными подскарбиями. Исключение составила фигура принявшего православие еврея Авраама Езофовича (1510–1519 г.).

Более мелкие литовские и русские дворянские роды довольствовались должностями воевод в русских землях. Глебовичи, Ильиничи, Немировичи исполняли обязанности витебского и смоленского воевод. Из них Андрей Немирович стал старейшим в русских землях киевским воеводой (1515–1541 г.) и польным гетманом (1536–1541 г.). Военная карьера обеспечила Станиславу Кишке опасные должности смоленского воеводы (1500–1503 г.) и наивысшего гетмана (1503–1507 г.). Сапеги из рядовых дворян и писарей возвысились до воевод Витебска (Иоанн, Семенов сын – 1508– 1514 г., Иоанн, Богданов сын – 1517–1526 г.) и Подляшья (Иоанн, Семенов сын – 1514–1526 г.). Продвижению успешного рода Ходкевичей несколько помешала трагедия, случившаяся в Киеве с Иоанном, креатурой Казимира. Слабел род Остиков, происходящий из одного с Радзивиллами корня. Григорий Остик в 1494–1500 и 1509–1518 г. был дворным маршалком, одновременно исполняя (1510–1518 г.) должность тракайского воеводы. В первой трети XVI в. на самую вершину взошли роды Гаштольдов и Радзивиллов, метеором блеснула уникальная карьера волынца Константина Острогского. Его (в 1530 г.), Николая Радзивилла Младшего (1522 г.) и Альберта Гаштольда (1539 г.) смерти открыли дорогу Дубингским Радзивиллам.

Система должностей (врадников) стала государственной сословной исполнительной властью. Монополизировавшие ее вельможи возвысились рядом с великим князем как правящая сословная олигархия.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Укрепление института магнатского управления

Новое сообщение ZHAN » 04 апр 2018, 12:32

С возникновением крупной землевладельческой аристократии и превращением монарших агентов в узаконенных чиновников (врадников) высокого ранга, на месте нерегулярного совещательного органа – великокняжеского совета – начала оформляться четко и постоянно работающая инстанция, которую стали называть радой панов. Накопление у врадников управленческой компетенции вынуждало великого князя постоянно с ними советоваться и согласовывать свои решения с их мнением. Рада панов росла как их представительный орган, а взаимодействие и солидарность должностных лиц сделали это представительство реальностью и непреложностью государственного управления.
Изображение

Рада панов возникла как аналог государственных советов, представлявших аристократию в странах Центральной Европы, прежде всего в Польше. Однако на ее внешнее оформление менее всего повлияла рецепция, ее создание отличали черты, ярко рисующие особенности развития Великого княжества Литовского. На начальном этапе деятельности рады, или совета панов (вторая-третья четверти XV в.) само ее название (дословно – паны-советники, сокращенно – просто паны или просто советники) обозначало не определенный орган, а лишь непродолжительное совещание съехавшихся господ. К концу XV в. славянское слово «рада» обрело свой подлинный смысл «совета», а не «советников» или «советчиков» (по латыни – «consilarii»). В латинских актах раду панов иногда именовали сенатом (по аналогии с Польским коронным советом, становящимся или ставшим сенатом). Все это указывало, что рада панов уже воспринималась как непрерывно действующая управленческая инстанция.

Внутренние стимулы формирования рады панов усиливались внешними факторами. Тесные связи с Польшей, политику которой также определяли институты аристократического представительства и управления, волей-неволей толкали Литву к обзаведению подобной инстанцией, к приданию великокняжескому совету видимости того, чем он еще не был. Подобными фикциями манипулировал Витовт Великий уже в последнем десятилетии XIV в., прикрываясь прерогативами своего совета, которыми тот фактически не обладал. Однако к исходу правления Витовта эти прерогативы стали значительно более реальными. К этому привело как возникновение слоя крупных землевладельцев, так и поспешное, но очевидное его взаимодействие с польской знатью, выразившееся в заключении Вильнюсско-Радомского (1401 г.) и Городельского (1413 г.) договоров.

Тридцатые годы XV в. стали трудным экзаменом на аттестат зрелости для формирующейся или едва сформировавшейся рады панов. Несмотря на ее раскол и разлад во время Ошмянского переворота 1432 г., – возвышение Швитригайло, и особенно Казимира, неоспоримо свидетельствовало, что рада панов существует и действует. В структурном отношении это еще был нерегламентированный или слабо регламентированный великокняжеский совет, в ответственные моменты опиравшийся на более широкий круг феодальной элиты, но сама способность сплотиться в дееспособные группировки и умение выдерживать строгую политическую линию свидетельствовали о важном событии: эпизодические сходы стали государственным институтом. В течение XV в. его границы определила сложившаяся иерархия государственных сословных должностей. Рада панов стала органом сословного представительства феодального общества, прежде всего – самих панов.

Поскольку Литва имела общего монарха с Польшей, и большую часть времени монарх проводил именно там, внешний стимул ускоренного роста рады панов действовал почти всю вторую половину XV в. Рада панов фактически оставила за собой свободу финансовой деятельности, военной организации, внешней политики, законодательства, т. е. – все важнейшие прерогативы управления государством. Казимир I уже был обязан координировать с ней вопрос об определении преемника, тем самым она приобрела даже прерогативу выбора наследника династии. Разделение прерогатив государственного управления ограничило великокняжескую власть. На рубеже XV–XVI в. Великое княжество Литовское внешне стало сословной монархией, приобретя власть и сословное представительство лишь для узкого слоя феодальной знати.

Ядро рады панов составили католические епископы (они заняли в ней первые места) и высшие сановники центрального и провинциального управления. Маршалки, канцлеры, казначеи, гетманы, воеводы (включая и Жямайтского старосту), каштеляны (которых иногда называли просто панами) образовали верхушку рады панов и ее необходимую номенклатуру.

Участие низовых врадников не было строго регламентировано, однако в деятельность рады панов был вовлечен круг, куда более широкий, чем слой высших сановников. Границы между высшими и низшими врадниками, а также между постоянными и случайными членами рады панов не совпадали, но и не слишком различались. Сложился круг из одного-двух десятков виднейших сановников, именуемый узким или тайным советом, а общее число членов рады достигало нескольких десятков человек.

Большинство рады составляли литовцы и католики. Процент русских и православных понемногу увеличивался, но православные епископы в раду допущены не были (это определялось не только государственным статусом католицизма, но и тем, что православная Церковь не была крупным землевладельцем и политической корпорацией). Рост числа русских не отнял командных высот у литовской элиты. Кроме того, попавшие в раду русские были преимущественно представителями людей, ориентированных на литовскую государственность.

Рада панов вершила назначения сановников и врадников. Она, как и система сословных должностей, определила саму суть деятельности и карьеры феодальной знати. По мере того, как династия Ягеллонов обретала всеевропейский авторитет, рада панов становилась средоточием аристократических интересов, а также воплощением и гарантом литовской государственности. Когда монарх находился в Польше, рада панов вела все текущие внутренние и внешние дела. Подобная политика сопровождалась интенсивной перепиской между радой панов и государем (при нем всегда находились литовские писари). Монарха довольно часто посещали представители и целые делегации рады панов.

Сын Казимира Александр в 1492 г. начал править страной как первый «согласованный» наследник династии Ягеллонов. Начало его правления ознаменовалось привилеем 1492 г., в котором были юридически оформлены возросшие прерогативы рады панов. Великий князь был обязан обсуждать с ней международные договоры, вопросы войны и мира, назначения послов, государственные расходы, издаваемые законы. Члены рады панов (паны-советники) получали право свободно и безнаказанно выражать свое мнение, даже наперекор великому князю. Таким образом рада панов стала типичным для Центральной Европы государственным советом и гарантом суверенитета страны.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Возникновение всеобщего дворянского представительства

Новое сообщение ZHAN » 05 апр 2018, 18:21

Слой панов был верхушкой складывающегося и сложившегося дворянского сословия. Однако, чем более явными были права дворян, тем заметнее становилось их представительство наряду с радой панов.
Изображение

При отсутствии строгой определенности с составом рады, не был четко очерчен и круг феодальной элиты, особенно в тех важных случаях, когда требовались консультации более широкого спектра участников. Привлечение к совещательному процессу определялось должностью и величиной земельного владения приглашаемого. Развитие и оформление подобной практики привело к возникновению у рады панов мощного тыла, который всё чаще и шире подключался к ходу обсуждений. Дворянская верхушка надолго стала постоянным участником совещаний. Встречи подобного рода происходили уже в сороковых годах XV в. (на стыке 1445–1446 г., осенью 1446 г.), в пятидесятые (1451, 1453 г.) они обрели название великого съезда, вального сейма или сейма (заимствовано у Польши).

В середине XV в. съезд еще не представлял всего дворянства. Собирались лишь немногочисленные представители его верхушки (почти исключительно из литовских воеводств). Созыв сейма диктовался текущими событиями. Это еще не было государственным институтом, сеймом в строгом смысле, однако не было и узким кругом рады панов. От согласия крупнейших землевладельцев зависели самые важные политические решения, напр., о военном призыве или – в особенности – о взимании денежных платежей с велдомых. Чем обширнее становились владения и права дворян, тем весомее делался их голос. Сама номенклатура обсуждаемых проблем распространилась и на законодательную область.

На сейме 1468 г. был принят свод правовых норм, регулирующих ответственность за уголовные преступления (т. н. Судебник Казимира).
В 1492 г. сейм избрал великим князем Казимирова сына Александра.
В 1499 и 1505 г. сеймы обсуждали вопрос об унии с Польшей.
На сейме 1502 г., во время войны с великим Московским княжеством, были установлены нормы воинского снаряжения.
Сейм 1506 г. избрал великим князем Сигизмунда II.

Период правления великого князя Александра (1492–1506 г.) стал временем утверждения сейма как функционально необходимого государственного института. Без него уже было невозможно решать кардинальные и текущие вопросы государственной политики. Правда, сейм еще не представлял всего дворянства. В него преимущественно избирались крупные дворяне из этнической Литвы и литовской Руси, некоторое число последних прибывало из ближайших русских воеводств. Как с очевидностью показал сейм 1506 г., возникла необходимость представительства от всех или хотя бы большинства поветов.

С самых первых лет правления Сигизмунда II реализовывался принцип представительства всех земель государства, а прибывшие дворяне (что решалось только их фактическими возможностями) считались делегатами от всего дворянского сословия. Тем самым признавалась необходимость одобрения сейма, а выражение этого одобрения – т. н. постановления (дословно – одобрения) – обрело правовую силу. Это еще не было закрепленной законодательной прерогативой сейма, так же, как не обрели четкой формы состав сейма и регламент представительства. Однако институт вседворянского представительства уже сложился.

Сейм 1507 г., принявший уложение о вступлении в войну и наметивший порядок взимания серебщины, знаменовал начало функционирования дворянского собрания, определенного как всеобщее. Номенклатура разрешаемых сеймом вопросов охватила все важнейшие области государственного управления.

На сейме 1508–1509 г. обсуждалось наказание для тех, кто принял участие в мятеже Михаила Глинского; тогда же были приняты положения о конфискации имущества государственных изменников и о вознаграждении судей.
Сеймы 1511 и 1516 г. установили порядок продуктовых реквизиций в пользу действующей армии.
Сейм начала 1512 г. согласовывал с Польским сеймом, созванным в то же время, военные действия против Московии.
На сеймах 1514, 1519–1520, а также на первом сейме 1522 г. было установлено, как карать дворян, уклоняющихся от воинской службы.
Сеймы 1515, 1516, 1518, 1521 г. определили налог на военные нужды.
Второй сейм 1522 г. обсудил свод готовящихся законов I Литовский статут.
На сейме 1526 г. обсуждался вопрос о пропуске папских посланников в Москву.

Закон 1528 г. о военной службе, сопровождавший военную перепись, был подготовлен как договор между великим князем и дворянством, представленным в сейме (уложение). В 1521 г. целых два раза проходили переговоры с дворянским призывным войском, собранным в окрестностях Минска (т. н. военные сеймы).

I Литовский статут был принят сеймом 1528–1529 г.

Сеймы представляли всё дворянство Литовского государства, но проходили лишь на территории Великого княжества Литовского в узком смысле (чаще всего – в Вильнюсе, изредка – в Новгородке, Гродно, Бресте). Повестку сеймов устанавливала рада панов. Она же и решала часть вопросов, полагая, что делает это вместе с сеймом. Канцлер Альберт Гаштольд открыто заявил, что дворяне привлекаются на сейм лишь с целью их ознакомления с решениями рады панов.

Хотя с конца первого десятилетия XVI в. сеймы созывались чуть не ежегодно, не были регламентированы ни срок их созыва, ни продолжительность и предмет заседаний. Сеймы созывал великий князь (фактически же – от его имени и по согласованию с ним – рада панов). Созывались сеймы по мере надобности, и сами эти надобности свидетельствовали, что без участия сейма преодолеть их невозможно. У сейма тут было весьма ограниченное право – лишь согласиться или не согласиться с имеющимися предложениями. Инициатива предложений со стороны сейма проявлялась в первой трети XVI в. только в форме прошений. Однако обсуждение уложения о порядке несения военной службы и I Литовского статута в 1528 г. вовлекло сейм в сферу принятия решений, от которых зависело развитие всей страны.

Конечно, это еще были первые ласточки, не делавшие весны. В первой трети XVI в. сейм оформился как необходимый институт, представляющий всё дворянство, однако еще не выработалась четкая регламентация, касающаяся его созыва и прерогатив. Политические права обрело всё дворянское сословие, мещане ими не располагали. Юридически такой порядок был оформлен I Литовским статутом в 1529 г. В политическом смысле эту дату допустимо сравнивать с утверждением Венгрией в 1351 г. Золотой буллы (1222 г.) или Кошицким привилеем 1374 г. в Польше.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Формирование рыцарской военной организации

Новое сообщение ZHAN » 06 апр 2018, 20:28

С возникновением дворянского землевладения, основанного на труде крестьянских хозяйств, в течение XV в. появились рыцарские имения. Это, в начале XVI в., позволило снаряжать определенное количество воинов, отвечавших центрально-европейскому уровню вооружения.
Изображение

Военное уложение 1528 г. и I Литовский статут требовали от восьми служб выставлять всадника, имеющего коня стоимостью в 4 копы (крестьянский конь стоил 50 грошей), копье, меч или корд (тесак, длинный нож), кольчугу, легкий шлем, небольшой щит.

Дворяне, даже и владеющие таким числом крестьян, далеко не всегда могли достойно вооружиться (часто не хватало щита, кольчуги или меча, конь под дворянином обычно стоил две копы), однако некоторые были снаряжены лучше, чем того требовало уложение. Кое-кто приобретал даже арбалеты, огнестрельное оружие, дорогих или запасных коней. Правда, таких дворян было немного.

Более половины дворян не владели восемью службами, потому их вооружение редко соответствовало предъявляемым требованиям.
Еще в большей степени это относится к многочисленным «дымникам», выставляемым лишь от своих усадеб (дымов).

Тем не менее, была и другая сторона дифференциации феодалов: добрую четверть призывного войска заполнили дружины высшей знати. Их вооружение также не было равноценным, однако многие панские придворные, составившие ядро подобных дружин, обладали даже латами («немецкими доспехами»). Наилучшим образом была снаряжена великокняжеская придворная хоругвь, соответствовавшая стандартам рыцарского вооружения.

Во время воинского призыва великий князь (чаще всего – рада панов от его имени) рассылал на места воззвания. Мобилизационной и боевой единицей была апилинковая, т. е. окружная, а чаще – волостная хоругвь. Ею командовал дворянин в ранге хорунжего. Хорунжие приводили свои отряды в распоряжение воевод, а те – гетману. Паны и князья получали воззвания лично и со своими дружинами (хоругвями) поступали под начало гетманов.

Собранное войско подлежало смотру («построению»). Высшая знать составляла наиболее почетное правое крыло. Формирующаяся прецедентная традиция из-за лучшего («правейшего») места в строю схлестывалась с гетманскими личными амбициями и командными прерогативами. В первой четверти XVI в. получил известность конфликт наивысшего гетмана Георгия Радзивилла и князя Ильи Острогского, однако подобные столкновения не приобрели серьезного масштаба.

Хорунжие были в ответе за численность и вооружение своего отряда. Больные и престарелые дворяне доказывали свою немощь, им дозволялось выставить заместителя. Женщины-землевладелицы были обязаны снарядить должное число воинов. Мужчина шел на военную службу с 17 лет (в редакции I Литовского статута 1532 г. эта норма превратилась в 18 лет). Ответственным за построение войска был гетман.

Дворян-призывников, часто называемых поветниками (выставленными от поветов), дополняли великокняжеские администраторы со своими свитами, состоявшими из военных слуг (один воин снаряжался несколькими их службами) и ратниками от отдельных, уполномоченных идти на войну, крестьянских служб. Это была наиболее технически обеспеченная часть войска. Именно она транспортировала кулеврины (аркебузы) и пушки, располагала самым большим числом повозок, запасами провианта и фуража. Снаряжение некоторых подобных категорий регламентировалось привилеями (напр., городские войты были обязаны иметь арбалеты). О дворянских повозках (пусть даже одной на нескольких) уже упоминают источники конца XIV в.

В начале XV в. появились наемные немецкие пушкари. Сравнительно спокойные сороковые-восьмидесятые годы XV в. позволяли не увеличивать наемную армию. С конца XV в. положение изменилось, в Литве появились наемники, завербованные в других странах Центральной Европы, поскольку в своем краю не сложились структуры свободных крестьян и городской бедноты, кормящихся военным ремеслом. Агенты Литвы, вышедшие на рынок подобных структур, не обладали нужным опытом, кроме того, не могли предложить больших денег. Поэтому первые результаты военного найма на рубеже XV–XVI в. были вполне печальными. С начала правления Сигизмунда II, возобновившего персональную унию с Польшей, сам великий князь организовывал в Польше кампании по вербовке рекрутов. В эту работу были вовлечены и представители рады панов, научившиеся бережливо и разумно расходовать выделяемые средства. Польша давала немного наемных пехотинцев, ибо сама в достатке не располагала соответствующими социальными слоями. Зато нанимались на военную службу всадники – средние дворяне, имевшие хорошее вооружение и высокие профессиональные навыки. Польские ротмистры принимали в свои роты (копы) местных профессионалов, которые со временем начали появляться. С ростом государственных доходов, во второй половине первой четверти XVI в. возникли первые подразделения местных наемников – великокняжеских придворных, пошедших на платную военную службу. По воинской выучке они еще уступали польским наемникам, однако местный «платный» воинский контингент уже начал формироваться. Литовская казна не могла содержать много наемных воинов, однако и небольшое их число действовало эффективно. Это была ударная сила; из наемников набирались гарнизоны замков, когда призывная армия распускалась.

Дворяне Полоцкого, Витебского, Смоленского, Киевского, Подольского (Восточного) воеводств (земель) в общее войско не призывались, но оставались в ведении своих воевод. Они считались пограничной охраной, и их призыв диктовался местной необходимостью.

Самой специфичной была организация Киевского воеводства. В начале XVI в. тут была создана целая система замков с землевладением военно-служилого сословия (дворян, военных слуг, особых категорий крестьян). Их повинности, которые жестко контролировали старосты замков, шли на поддержание замкового охранения, широкой разведки, транспорта и постоянной военной готовности. Старостами замков непосредственно руководил киевский воевода. В случае надобности вмешивался сам гетман. В первой четверти XVI в. в замковых гарнизонах появились слуги киевского воеводы на денежном довольствии. С конца XV в. замки были обеспечены, пусть немногочисленным, огнестрельным оружием. Городские привилегии сформировали локальную, осуществляемую самими горожанами, оборону, которая дополнила нужных тут пехотинцев, а их всегда недоставало Литовскому войску. Рельеф страны с открытыми равнинными границами, которым угрожал очень подвижный противник, диктовал обязательное применение кавалерии. В XV–XVI в. Литва располагала конным войском, характерным для восточной части Центральной Европы. Современники определяли его численность в 40 000 человек, однако практически на поле боя выводились 20 000 или немного больше.

Начавшиеся в конце XV в. войны с Россией пришлись уже на второе, привычное к мирной жизни, поколение. Призывному литовскому войску не хватало организационного и боевого опыта, однако его нехватку вскоре восполнило хорошо вооруженное ядро этого войска. Особенно боеспособными оказались панские контингенты, которые были способны мобилизоваться даже быстрее, чем дворянские отряды в поветах. В пору Мохачской катастрофы, постигшей Венгрию в 1526 г., когда к региону с юга подступила турецкая угроза, вооруженные силы Великого княжества Литовского уже достигли уровня современных им рыцарских войск Центральной Европы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 49561
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пред.След.

Вернуться в Прибалтика

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1