Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, своих регионах. Здесь каждый вправе мнить себя пупом Земли!

История Литвы до 1569 года

Литва, Латвия, Эстония

Возникновение литовской феодальной правовой системы

Новое сообщение ZHAN » 08 апр 2018, 22:08

Бурное формирования рыцарского землевладения и рост сословных дворянских прав, подкрепленный необходимыми рецепциями, не позволили великокняжеским наместникам превратиться в удельных владык и волостных сеньоров. Политическая власть феодальной элиты сконцентрировалась лишь в крупном землевладении и государственных должностях. В Литве, как и во всей восточной части Центральной Европы, сохранился непосредственный суверенитет монарха по отношению к большинству мелких феодалов, но феодальная знать монополизировала высшие государственные должности. Неполное развитие рыцарской корпорации и ее трансформация в дворянское сословие (при том, что феодальное право стремительно превращалось в сословное, не достигнув уровня и объема ленного права), – эти процессы приобрели в Литве особенное ускорение. Дворянское сословие здесь окончательно сформировалось одновременно с рыцарским землевладением и вытекающими из него принципами рыцарской иерархии. Понятие «рыцарь» стало лишь дополнительным атрибутом и синонимом понятия «дворянин». Ленное право слилось с дворянскими привилегиями, будучи лишь бенефициарной разновидностью управления феодом.
Изображение

Феодализация страны расколола обычное право на дворянское право, оформленное законом в виде привилегий, и нормы обычая, подкрепленные лишь традицией и применяемые к непривилегированному большинству населения.

Рецепция магдебургского права выделила мещанское сословие, великокняжеские привилеи определили замкнутое положение иноверческих (нехристианских) общин.

Католическая Церковь пришла в страну как универсальная корпорация со своими правовыми канонами; нормы существования православной Церкви, установленные русскими князьями, были признаны еще в пору присоединения русских земель.

В Великом княжестве Литовском возобладал общий для всей Европы принцип применения права: городским правом отменяется краевое право, краевым правом – общее право. Проблему взаимодействия краевого и общего прав страна унаследовала от времен военной монархии, когда столкнулись литовское и русское обычное право, причем последнее уже имело свою кодификацию – пространную «Русскую правду» XII в., «Кормчие книги» и «Мерило праведное» в редакции XIII в. Законодательную базу литовского права с конца XIV в. начали формировать великокняжеские привилеи и прецедентное право, вытекающее из провозглашаемых актов. Общие для литовцев и русских правовые понятия были в XV в. заменены локальными правовыми понятиями отдельных земель (включая и Великое княжество Литовское в узком смысле). Последнее дополнилось польским (мазовецким) правом, главенствовавшим в Подляшье. Локальное право отдельных земель обеспечивалось предоставлением великокняжеских привилеев. Однако, наряду с сословными правоположениями, утвержденными едиными для всей страны великокняжескими привилеями, к концу XV в. сформировалось понятие общегосударственного права, т. н. право Великого княжества Литовского (или просто – Литвы). Привилегии земель фиксировали их «старину». В общем праве Литвы наиболее отразилось развитие феодальных отношений и необходимые ему рецепции. При главенстве права земель на местах, в конце XV в. обозначилась потребность в нормах общего права, которая особенно возросла с началом законодательного регулирования усложнившихся имущественных отношений. Первая такая систематизация произошла в 1468 г. с изданием Казимирова судебника, посвященного преимущественно воровству. Списки с Казимирова судебника сохранились в русских сборниках «Кормчих книг», что свидетельствует: этот общий законодательный акт был принят и на местах.

Далее издавались отдельные законы о дворянском праве (уложения). По мере складывания прецедентного права и фиксации его практики в форме актов и судебных книг, становилось всё более очевидным преимущество общего права, направляемого законодательной деятельностью рады панов. Дворянство отдельных русских земель ощущало этот разрыв в повседневной жизни. Оно не в меньшей степени, чем дворяне центральных воеводств, стало заинтересовано в едином для всей страны праве. Первым откликом на это было обещание великого князя, зафиксированное в привилее Александра II Волыни 1501 г. Под руководством канцлера Николая Радзивилла из Гонёндзи Младшего началась подготовка вселитовского государственного судебника. В привилее Сигизмунда II 1522 г. было предусмотрено печатное издание судебника. В том же году, после смерти Николая Радзивилла, подготовку продолжил ставший канцлером Альберт Гаштольд, под чьим началом работа над этим судебником, известным как I Литовский статут, была завершена. Распоряжением Сигизмунда II от 29 сентября 1529 г. он вступил в силу.

I Литовский статут не был напечатан, однако его переписка была оперативно организована (для чего в столицу были вызваны писцы воевод и старост, а на места разосланы копии, исполненные в великокняжеской канцелярии), и он без задержек стал всеобщим достоянием. Статут разумно объединил общее и локальные права в одну стройную правовую систему. По объему правовых норм и их систематизированному изложению он превзошел судебники соседних стран, и законодательство Литвы стало лидером в восточной части Центральной Европы.

Несмотря на это, общество не было полностью удовлетворено редакцией статута 1529 г. (записанной на старобеларуском языке). Ее безотлагательно требовалось дополнить новыми правовыми нормами, но и при этом она привлекла внимание польских судей, а также великой княгини и королевы Боны. Результат всего этого – латинская (сохранившаяся в списках, принадлежавших лишь Боне и ее окружению) 1530 г., польская (исполненная в самой Польше) 1532 г. и подготовленная около 1538 г. расширенная редакции. Новейшими статьями отдельные списки статута были пополнены и в середине XVI в.

Сведя правовые нормы в судебник, законодатели Литвы считали статут лишь частью, пусть основной частью, правовой системы страны. Главные списки I Литовского статута имели вид судебного сборника (суммы дел), куда были также вписаны Казимиров привилей стране 1447 г. и Витовтов (Брестский) 1388 г. привилей евреям.

Основу Литовского статута, как и всего права Великого княжества Литовского, составило феодальное литовское право. Оно не признавало ордалий (т. н. Божий суд был заменен присягой), очень сурово карало воров (почти исключительно смертной казнью) и насильников над женщинами. Заимствования из русского права были использованы при установлении вознаграждения за украденные или отнятые вещи, а также для описания ситуаций, касавшихся личной несвободы. Польское право нашло применение в статьях, описывающих брачные узы и отношения имущественной опеки. Из локальных прав сохранило силу лишь польское право в Подляшье (соответствующими рукописями руководствовались еще до составления Литовского статута). I Литовский статут признавал немецкое городское право (его письменные судебники упоминаются еще в конце XV в.), однако скорректировал применение общего правила в пользу дворян: в случае спора между дворянином и мещанином, применялось не право ответчика, а во всех случаях дворянский статут.

Кодифицированное литовское право, как и в других латинских странах Европы, было строго светским. Оно не содержало никаких постулатов церковного права, которые были обычными в судебных сборниках стран византийской цивилизации. Каноническое право считалось совершенно обособленной областью папской компетенции, в которую католическое государство не вторгалось. Споры о заключении брака относились к епископской юрисдикции, включая и апелляцию к папе. Однако имущественные последствия, вытекающие из брачных отношений, не выпускал из-под контроля даже великий князь. В целом составители I Литовского статута придерживались требований христианской морали, а сам статут во вступлении назван христианским правом.

I Литовский статут интегрировал всё дворянство страны (распространив государственные сословные гарантии даже на мазовшан Подляшья, располагавших своим отдельным правом). Его имущественные права обрели все черты, свойственные зрелому феодализму. Крестьянам были обеспечены отношения, близкие крепостному праву: возможность распоряжаться землей, окончательно не перечеркнутая, признавалась только под безапелляционным контролем землевладельца. Хозяйство велдомого (вотчинного) и его владелец были причислены ко двору землевладельца. Аллодиальное право крестьянина на землю было практически уничтожено. Институт отходничества воспринимался как реалия, однако он не был обеспечен никакими правовыми гарантиями. Несвободные – даром, что некоторые из них имели на панской земле мелкие хозяйства (ūkelis) или стада – не приобрели никаких черт правового субъекта. К детям, родившимся в смешанном браке от несвободных и сельских хозяев, применялась русская правовая норма: если несвободен хотя бы один из родителей, таковым же считался и ребенок (в этнической Литве и в дальнейшем пользовались литовским обычным правом: каким было положение одного из супругов, такое же приобретал ребенок одного с ним пола). Несвободные, как и раньше, определялись патриархальными «детскими» терминами (паробки, девки). Великокняжеские или дворянские вотчинные крестьяне назывались «людьми» и считались свободными (в противоположность несвободным), однако понятие свободы и свободного человека становилось многомерным, обозначающим крестьянина, уже не исполняющего (временно) повинностей или могущего покинуть своего господина. О промежуточном слое «людей» и несвободных койминцев I Литовский статут даже не упоминает, хотя гарантия выкупа закладника (кстати, на особо трудных условиях) в нем зафиксирована. Как и любое расширенное сословное феодальное право, I Литовский статут защищал личность дворянина, его собственность, обеспечивал ему право политического представительства, предоставляя лишь привилегию военной повинности.
Провозглашая милость великого князя к дворянам, по сути он формулировал ленный договор между правителем и дворянством, что, кстати, признано уже в Казимировом привилее стране 1447 г. Выборных судей для дворян Подляшья (т. н. земского суда) I Литовский статут не ввел.

Администраторы и далее оставались судьями. Т. е. сословный суд не был создан, паны обеспечили себе исключительную юрисдикцию: подчинение лишь великому князю и раде панов. Теоретически апеллировать к великому князю могли и его крестьяне, однако на практике паны были недосягаемы.

Литовское право имело ярко выраженные аристократические черты. Вступление к I Литовскому статуту провозглашало предоставление этого права дворянам и мещанам (как католикам, так и православным). Тут же было указано, что подтверждаются все ими ранее полученные привилегии. Это означало, что обладателям конфессиональных и локальных привилегий гарантируется действие упомянутых привилегий в их среде (включая и установления Городельского привилея 1413 г. относительно центральных должностей в воеводствах), однако за этими пределами действует общее право со всеми своими гарантиями.

Поскольку сословные принципы польского права были более разработаны, чем литовские, а литовские – более, чем русские, I Литовский статут действовал в Подляшье только применительно к отношениям между местными и остальными дворянами страны, а на русских землях, как и в этнической Литве, его действие было всеобщим.

В сфере имущественных отношений (включая личную власть феодалов над крестьянами) I Литовский статут подтвердил уже устоявшийся принцип равноправия католиков и православных. Вместе с тем он вводил ограничения для нехристиан (исповедующих иудаизм и ислам): они не могли владеть несвободными христианами, за исключением пожалованных самим великим князем. Были сведены в одну гарантии личных дворянских прав, данные прежними великокняжескими привилеями: презумпция невиновности (не карать без разбирательства в суде), ответственность лишь за собственные поступки, теоретическая возможность апелляции и ответственность судьи за принимаемые решения. Однако I Литовский статут еще не вышел из стадии состязательного процесса.

I Литовский статут обобщил личную легитимацию дворян и мещан (а также родовитых татар и богатых евреев). Преступление против личности он все еще рассматривал как обиду, однако всесторонне систематизировал его и поддержал идею наказания, уже бытующую в судебной практике. В стройную сословную градацию были выстроены композиции за нанесенное ранение или убийство; они сопровождались выплатой такой же суммы правителю (т. н. противнем). Окончательно исчезли последние компенсации (вознаграждения) за повреждения отдельных частей тела, еще встречавшиеся в судебной практике начала XVI в., был обобщен размер выплат за избиение или оскорбление. Отплата (дважды столько) сопровождала возвращение отнятого имущества.

I Литовский статут, опираясь на укоренившуюся судебную практику, согласовал старинные композиции и вводимые в обиход наказания, еще сохраняющие вид штрафов. Оскорбление великокняжеских регалий трактовалось различными способами, обобщенными в идею оскорбления величества. Если фальсификаторов денег и печатей ожидал костер, то самовольное взимание пошлин и нарушение права пропинации (тайное содержание корчем) каралось лишь конфискацией преступной собственности.

Легитимация личности дворянина и мешанина означала выделение его присяги из показаний соучастников, фактически превращала последних в свидетелей. В XV в. процесс шел параллельно с внедрением письменных актов в имущественные отношения. В I Литовском статуте показания свидетелей формально приравнены к документам, однако последние уже выделены как основа доказательств. Потому легитимация означала узаконение личной сфрагистики и геральдики.

В конце XIV в. появились печати у крупных дворян (будущих панов). В XV в. их обрели дворяне (особенно распространилась форма сигнета). По смерти владельца печать уничтожалась. Печать идентифицировала саму личность, поэтому сфрагистика, в пору слабого распространения грамоты, не могла развиваться без геральдики. Аллодиальное общественное устройство со времен возникновения государства диктовало распространение геральдики в форме примитивных знаков. Городельская рецепция польских гербов (1413 г.) коснулась лишь самой верхушки возникающего панства и не остановила естественного роста национальной литовской геральдики. Однако рецепция заметно повлияла на характер и направление этого процесса. Прежде всего, она ввела в широкий обиход правовое понятие герба, о котором в начале XV в. знали лишь князья. Она перенесла в Литву целую группу польских гербов и присущий только полякам обычай давать гербам имена. Она так же предопределила (что было свойственно и большой части литовских гербов) утверждение графического знака в окончательном рисунке герба. К концу XV в. герб стал характерной атрибутикой среднего дворянства. Мелкие дворяне не пошли дальше знаков, но большинство из них употребляло сигнеты, украшенные этими знаками. Привилей Сигизмунда I стране 1434 г., распространивший гарантии сословных прав на русское дворянство, направил поток польских заимствований (и вообще создания гербов) и в русские земли. Некоторые набирающие силу русские рода приобрели польские гербы (Ходкевичи – Косцеша, Сапеги – Лиса). Виднейшие литовские панские рода также хранили городельскую традицию. У Гаштольдов был герб Хабданка, у Радзивиллов и Остиков – Труб, у Монвидов – Леливы, у Саковичей – Помяна. В начале XVI в. традиция Гаштольдов утверждала, что в результате ссор с поляками литовские паны в 1453 г. вернули городельские гербы. Это преувеличение возникло из воспоминания о некоем жесте, однако оно свидетельствует, что в середине XV в. литовское панство не считало, будто Городельская рецепция означает приход гербов в Литву. Элементы европейской геральдики в печатях видных дворян встречались уже на стыке XIV–XV в. Новые люди, пополнившие литовскую элиту (напр., происходивший из мещан епископ Иоанн Лосович) компоновали свои гербы по всем правилам геральдики.

Формирование сложной правовой системы, подкрепленной расширенным феодом и его документальным подтверждением, превращало судью в профессионала, хотя он еще не был отграничен от администратора. Еще Ягайлов привилей 1387 г. предусматривал выделение в помощь судье советников (заседателей) из дворянской среды. Эта польская рецепция не прижилась. И все-таки, в начале XVI в., хотя это и не было жестко определено, судейским администраторам помогали дворянские представители. Их участие было необходимо, если суд осуществляли лица, замещающие воеводу, старосту или маршалка (обычай предполагал и такую возможность).

Суд превращался для дворян в опорную правовую инстанцию, но при этом дорожал. В начале XVI в., без должного знания законов и привлечения наемного прокуратора (адвоката), невозможно было выиграть запутанное дело. Процессуальная часть I Литовского статута оговаривала участие последнего.

Применение актов неминуемо вело к возникновению нотариата. Светский нотариат формировался без особой определенности. Главными накопителями нотариальных записей (и, конечно, выписок) стали судебные книги. Важную роль играла великокняжеская канцелярия с собственным архивом.

В первой трети XVI в. феодальное право стало той областью, где Литва по своим достижениям совершенно сравнялась с другими странами восточной части Центральной Европы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Re: История Литвы до 1569 года

Новое сообщение ZHAN » 09 апр 2018, 22:30

Врастание института великого князя в общественную структуру сословного представительства

Крупное литовское дворянство, в 1389 г. выдвинувшее антимонарха Витовта, проявило себя как сознательная общественная сила. На эту силу должен был опираться и сам Витовт, когда взялся устранять удельных князей. Напряженная борьба Витовта Великого с аннексионистскими замыслами польских политиков вынуждала его представлять свой совет как сложившуюся государственную инстанцию, что в свою очередь ускоряло рост прерогатив этого совета.
Изображение

Появление рады панов означало не что иное, как ограничение великокняжеской власти в пользу возникшей вельможной (магнатской) олигархии. Эта олигархия, после смерти Витовта, уже имела весомое слово в определении кандидатуры великого князя и могла тем самым разрушить невыгодное для Литовского государства личное династическое соглашение.

Со времен выдвижения Казимира рада панов начала проявляться как главный институт, оберегающий литовскую государственность. Однако объем прерогатив, по преимуществу совещательных, не позволял ей заменить монарха, сохраняющего львиную долю властных функций. Даже с возникновением сейма великокняжеская власть продолжала опираться на крупнейшие в стране земельные владения, исключительное право назначения на высшие должности, координацию и контроль их деятельности (включая высшее военное руководство и бюджетный механизм), внешнее представительство и традиционно высокий авторитет.

Соотношение прерогатив великого князя и рады панов юридически регулировал привилей Александра II от 1492 г.: по важнейшим вопросом внутренней и внешней политики правитель должен был заручиться одобрением рады панов, однако без его согласия это одобрение или неодобрение не имело силы.

Поскольку монарх большую часть времени проводил в Польше, скапливалось немало дел, которые рада панов, не обладавшая полномочием высшей санкции, не могла или не рисковала решать. Переписка между ней и великим князем не спасала: литовский государственный механизм нередко работал вхолостую. Рада панов жаловалась даже деятельному Сигизмунду II, что «нельзя ведать монастырем, когда его настоятель в отъезде». На прибывшего в Литву великого князя обрушивались лавины неотложных дел. Привилей Александра II стране от 1492 г., позволявший не соглашаться с мнением великого князя, если и действовал, то лишь в отношении самой верхушки панской элиты. Рядовому пану, как показывает случай с Георгием Ильиничем, которого Александр II лишил должностей, такие вещи дорого стоили. Однако подобные события вызывали широкий отклик, и правителю следовало считаться с мнением высшего общества.

Своды литовских хроник начала XVI в. полагают болезнь Александра карой Божьей за пренебрежение панами. В это время определилась ясная концепция: государство есть самостоятельная общественная и политическая структура. Если на полугрошах Александра II еще было начертано, что это великокняжеская монета, то легенды грошей Сигизмунда II гласили, что они уже являются эмиссией Великого княжества Литовского.

Случай с возвышением Швитригайло скоро приобрел форму правового прецедента, благодаря последовавшим за ним конфликтным ситуациям вокруг престола. С начала правления Казимира право сословий Литвы избирать великого князя было уже неоспоримо. Однако также неоспоримо или почти неприкосновенно было право Гедиминовичей наследовать управление Литовским государством. Раскрытие заговоров при Казимире окончательно ограничило это право лишь наследниками Ягайло.

Великое княжество Литовское принято считать вотчиной не отдельного Ягеллона, но династии Ягеллонов. I Литовский статут определил его как государство правящего великого князя. Новый государь избирался радой панов по соглашению с правящим монархом. Так получили трон Александр II и Сигизмунд-Август, отчасти и Сигизмунд II.

Первую сакрализованную инаугурацию великого князя источники упоминают в 1440 г. Казимира в Вильнюсском кафедральном соборе венчал епископ Вильнюсский; это совершалось как отправляемый Церковью ритуал, хотя всеми осознавался его светский политический смысл. Этот акт перекликался с традиционным наречением правителя, происходившим при возвышении Швитригайло в 1430 г. и примененном Витовтом в 1398 г. в Салинасе. Наречение было внутренне связано с благословением Церкви, обязательным для христианского монарха.

С инаугурации Александра II действовал отработанный церемониал посвящения во государи Литвы с использованием соответствующих инсигний. Великокняжескую митру, называемую шапкой Гедимина, возлагал Вильнюсский епископ, а меч вручал великий маршалок.

Литовская инаугурация сохранила характерный дуализм двух этих инсигний. Они воспринимались как символы старой традиции, хотя т. н. шапка Гедимина ассоциировалась с заимствованным актом венчания, исполняемым иерархом Церкви. Принятие меча было старинной литовской традицией, засвидетельствованной монаршими печатями Витовта Великого и Сигизмунда I (ею, кстати, воспользовалась и польская делегация во время Гродненского соглашения 1432 г.). Меч стал связующим звеном между старинными (знамя, печать) и новыми сакральными и клейнодными (шапка Гедимина, скипетр, плащ) великокняжескими инсигниями.

Над могилой Витовта было водружено его знамя, Александра II в гробу украшали диадема и меч.

С конца XV в. инсигнии уже почитались государственными клейнодами и регалиями (таковым стал и флаг страны, связанный с высшей должностью великокняжеского хорунжего). Они хранились в казначействе.

На бытовом языке инаугурацию великого князя Литовского чаще всего называли «возвышение мечом».

Хотя Литве и не удалось завоевать ранг королевства, акт увенчания ее правителя вырос в обязательный церемониал легитимации и сакрализации. На печатях XV в. и миниатюрах XVI в. «возвышенный» («пребывающий в величии») великий князь изображался сидящим на тумбообразном престоле. Официально к великому князю обращались как к королевскому величеству (так же именовался даже несуверенный Сигизмунд I), однако в быту это обращение заменялось более общим понятием «государь» (его милость).

Хотя Ягеллонам как королям Польши этикет предписывал непременно и в первую очередь называть титул высшего ранга, при этом не оставалось в забвении, что в Литве они являются лишь ее великими князьями. В актах, предназначенных для Жямайтии, королевский титул часто вообще пропускался. В титулатуре польского короля, где на втором месте располагается титул великого князя Литовского, поначалу перечислялись польские титулы (напр., Мазовии), а лишь потом – литовские (напр., Жямайтии). В титулатуре великого князя Литовского, где на первом месте располагался титул короля Польши, преимуществом обладали литовские титулования. В целом при упоминании о великом князе обычно употреблялось более общее понятие «государя» или «господина», стирающее разницу в рангах. Более высокий ранг королевского титула предопределил введение польской нумерации общих властителей даже в литовских актах, однако она не отменила литовской нумерации, лишь отодвинула ее на второе место. Так делалось и в других странах (Чехии, Венгрии, где короли были одновременно и Германскими императорами).

После принятия христианства великих князей хоронили в Вильнюсском кафедральном соборе. Примиряющая смерть упокоила тут и соперников великих князей – Швитригайло и Михаила, сына Сигизмунда I. Хотя Ягеллонов хоронили в Польше, однако наиболее связанные с Литвой члены этой династии или их семей оставались в криптах Вильнюсского кафедрального собора (Александр II, две первые жены Сигизмунда Августа – Елизавета Габсбург и Варвара Радзивилл).

Возникновение концепции государства и институтов сословного представительства отразилось в великокняжеской сфрагистике и геральдике. В начале XV в. появилась монаршая печать, однако ее развитию помешали потрясения второй четверти этого столетия. Во второй половине XV в. окончательно установились образцы большой и малой великокняжеских печатей, причем последняя удостоверяла личность самого правителя. Портретная форма большой печати первой половины XV в. не была обновлена. Изображенные там гербы страны и земель стали теперь основным мотивом легитимационной графики. Герб страны оказался в центре как большой, так и малой печатей (на последней он был единственным). Гербы важнейших земель первой половины XV в. (Тракай, Волыни, Смоленска) в первой четверти XVI в. дополнила генеалогическая геральдика правителя – отца (короля Польши) и матери (сыновья Казимира были детьми Елизаветы Габсбург).

Уже в конце XV в. выделилась геральдика государства и его главы. Государственный герб – вооруженный всадник – появился, когда Ягайло стал королем Польши: фигура конного витязя с его литовской печати была помещена на геральдический щит, лишившись всех признаков портретной графики. Этот новоявленный герб поляки стремились включить в польскую геральдику на правах рядовой областной эмблемы. В этих целях красный и белый (серебряный) цвета, обретшие государственный смысл, не были отброшены, однако их поменяли местами: поле сделано белым, а всадник – красным. Формирующаяся европейская геральдика Литвы отмела такую интерпретацию: с самого начала поле стало красным, а фигура – белой (как и в случаях с польским орлом или чешским львом).

Личный знак Витовта (сегодня эта фигура именуется столпами Гедимина или Гедиминовичей) стал его гербом и гербом всей ветви Кейстутовичей (белая фигура на красном поле). Как и другие, гербы властителей получили свои наименования: всадника стали называть Витис (Витязь, Погоня), а знак Кейстутовичей – Столпами. Хотя государственный и династический гербы явно разделились, последние тем не менее повлияли на графику Витязя: на щите всадника была изображена фигура с династического герба. Полностью установившийся облик Витязя (с поднятым над головой мечом) был вместе со Столпами Кейстутовичей зафиксирован в одном из самых пышных европейских гербовников тридцатых годов XV в., известном сегодня под именем Бергсхаммарского кодекса (его исполнил фламандский художник для герцога Бургундского).

Казимир, взошедший на престол в 1440 г., перенес на щит Витязя личный герб Ягеллонов – двойной крест. Двойной Ягеллонов крест сохранился в польской геральдике и сфрагистике как личный королевский герб, однако в Литве Ягеллоны приняли в качестве династической эмблемы Столпы Кейстутовичей, дабы представить себя законными преемниками Витовта.

Знамена повторяли эмблематику гербов: на хоругвях созываемого войска изображался Витязь, личные великокняжеские дружины собирались под знаком Столпов. Подобное разделение источники отмечают уже в Грюнвальдской битве.

При Витовте Великом окончательно сложился титул правителя Литвы: закрепилась интитуляция великого князя Литовского. Сюзеренные претензии Польши вызвали появление в титулатуре ее королей термина «верховный князь Литовский», однако эта манифестация, не признанная Литвой, утратила свой смысл. Более замысловато складывались церемониалы интитуляции властителя Литвы. Встречались упоминания отдельных русских земель (напр., Киевской), однако господствовали обобщения: «Русь» или «русские». С 1441–1442 г. было твердо признано Жямайтское титулование (Жямайтию было принято считать княжеством, хотя в актах преобладал термин «староство»). По мере закрепления великокняжеского титула сложилась формула, акцентирующая реальный смысл понятия «Литва» и церемониальный – «Русь»: великий князь Литовский, государь и наследник Русский. С возникновением церемониала (титулатуры) Жямайтии, эти последние чаще всего именовались после литовского титула.

Концепция государственного суверенитета Литвы, защищенная от польских политиков, выражалась в неподчиненности ее монарха. В дипломатических актах подчеркивалось, что он является свободным государем. Папа (святой отец) и Германский (Римский) император (верховный король) считались властителями и руководителями институтов наивысшего ранга, но не сюзеренами. Выражая государственный суверенитет, великий князь законодательно обязывался (начиная с привилея Сигизмунда II 1506 г.) его беречь и клялся никоим образом не унижать раду панов. Оберегать неделимость государства обязывал великого князя еще и Казимиров привилей 1447 г. Как I Литовский статут провозглашал в стране христианское право, так и великий князь считался христианским государем. Члены рады панов называли себя членами государева тела. Великий князь считался высшим источником права.

Природное право литовского монарха, признаваемое de facto еще в языческие времена, научно в международном масштабе защищено Павлом Владимири в первой четверти XV в. (поскольку великий князь является христианским владыкой, несомненны первоначальные источники его прав). В генеалогических (первой половины XVI в.) схемах польских королей монаршая легитимация Ягеллонов велась непосредственно от Ольгерда. Легитимация великого князя Литовского ничем не отличалась от других суверенных монархов Европы. Внутри страны великий князь уже не был единственным институтом воплощения государственности, однако в иерархии занимал главенствующее место.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Взаимоотношения Литовского государства и династии Ягеллонов

Новое сообщение ZHAN » 10 апр 2018, 11:56

Став королем Польши на условиях Кревского договора, Ягайло втянул Литву в персональную унию с Польшей и пренебрег суверенитетом своей страны. Это пренебрежение стоило ему литовского трона, однако политические обстоятельства не позволяли прервать связи с его династией. Они сохранились в форме сюзеренных взаимоотношений великого князя Литовского с польским сеньором, что было подтверждено Островским, Вильнюсско-Радомским, Городельским и Гродненским договорами. Литва эти связи в одностороннем порядке разорвала в 1429–1432 г., а окончательно – в 1440 г. Однако в том же 1440 г. младший сын Ягайло стал великим князем Литовским, и тем самым польская ветвь Гедиминовичей утвердилась на литовском престоле.
Изображение

Возникновение институтов сословного представительства переместило вотчинное наследование от личности к династии, но таким образом окончательно подтвердило исключительные права династии Ягеллонов в ущерб другим Гедиминовичам. Ягеллоны вернулись в Литву, когда та стремилась к компромиссу с Польшей. В то же время политические устремления Польши заставляли ее избирать королями представителей той же династии, хотя шляхта отвоевала право свободного избрания правителя. Литовский престол стал для Ягеллонов гарантией получения польской короны.

Высшей целью каждого Ягеллона был польский трон, но рассчитывать на него он мог, лишь будучи литовским государем (исключение – Иоанн-Альберт в 1492–1501 г.). Великое княжество Литовское получило роль главного столпа династии. С точки зрения обретаемого менталитета, каждый Ягеллон, воспитывавшийся и пребывавший преимущественно в Польше (где культура была выше, а европейские связи шире) становился поляком. Литва ему была нужна, но в ней не существовало польских удобств, и ее дела выглядели как тягостная повинность. Однако эта страна была не только ступенью к польскому трону – она предоставляла большую политическую и экономическую мощь для достижения главной цели. Поэтому Ягеллоны были заинтересованы в литовской государственности и в ее противостоянии аннексионистским потугам Польши. Такая позиция выявилась в ту пору, когда королем стал Казимир I, и она (если не принимать в расчет колебаний Александра II) не менялась до шестидесятых годов XVI в. Признавая в Литве ее неограниченный суверенитет, в Польше по этому вопросу Ягеллоны выражались неопределенно, чем фактически поддерживали Литву. Это вынуждало польскую знать и шляхту вновь избирать королем очередного Ягеллона. Потому персональная уния Литвы и Польши стала возобновляемым фактором, а именно это и удовлетворяло династические стремления Ягеллонов.

Однако взгляд Ягеллонов на династические связи Литвы и Польши не был однозначным, поскольку вершиной их династических чаяний был польский престол. В тех случаях, когда действия литовской знати провоцировали династические комбинации Гедиминовичей (Витовта Великого, Сигизмунда I) или Ягеллонов (Александра II), располагавшийся на польском троне Ягеллон всегда прибегал к декларациям от имени верховного князя Литовского, а то и напоминал о сюзеренитете Польши. В этих случаях он вторил польским политикам, ибо Литва переставала быть истоком его собственной власти. Такое положение мешало литовским политикам разорвать персональную унию с Польшей, потому как лишь Ягеллон, правящий в обеих странах, был заинтересован считаться с суверенитетом Литвы. Компромисс был найден только в последние годы правления Сигизмунда II (1544–1548), когда удалось фактически отделить прерогативы верховного князя Литовского от суверенных претензий Польши: прибывший в Вильнюс юный Сигизмунд-Август осуществлял ограниченные, но вполне определенные правящие функции, одновременно представляя своего отца как реального монарха Литвы, а не как польского сюзерена.

Симбиоз устремлений (у Литвы – суверенистских, и Ягеллонов – династических) был все-таки политической, хотя и долговременной, конъюнктурой, а не юридически закрепленным соглашением. За иерархическим первенством Польши скрывалась опасность сюзеренистских претензий. Включение Витязя и Столпов в польскую геральдику (изображение на одном уровне монарших династических гербов и эмблем территорий, подвластных Польше) вело к двусмысленности, особенно если польский орел подчеркнуто возносился над другими гербами. Еще более опасным для Литвы был представительский фактор, если учесть, что местом постоянного пребывания общего правителя являлся Краков. Вильнюс делался столицей без монаршего двора (некоторые годы правления Александра или юного Сигизмунда-Августа существа не меняли). Высшая инстанция литовской власти была физически вынесена за пределы государства. Кстати, она не висела в воздухе, но в лице монарха объединяла властные и представительские прерогативы государства, располагавшего куда более прочными связями в Европе. Последнее обстоятельство особенно вредило Литве, функции правителя которой были шире, чем у короля Польши.

Внезапно оказавшись в европейской политической системе, Литва поначалу была угнетена представительством сюзеренной Польши, которое только усиливалось нехваткой у Литвы возможностей и навыков европейской дипломатии. Задел, созданный Витовтом Великим, был перечеркнут неудачами тридцатых годов XV в., за которыми последовало переселение общего монарха в Краков, предопределенное персональной унией. Общий правитель представлял в Европе оба государства, но не слишком утомлял себя заботами о престиже Литвы. Инертно использовались польские связи и, собственно, польские подданные, которых вовсе не волновали особые интересы Литвы. Сложилась определенная кооперация обоих государств в сфере политической деятельности и дипломатии, когда каждая из них получила приоритет во взаимоотношениях со своими соседями. Литве достались север и восток (Ливония, Русь, татары), Польше – юг и запад, т. е. почти вся Европа. Таким образом, Литву в Европе накрыла тень Польши. Хотя великий князь в Кракове представлял и Литву, однако лишь как дублер польского короля, то его в этом качестве часто вообще не замечали. Особо важные для Литвы вопросы обсуждались в переписке с радой панов; применялись и другие способы, но всё затруднялось или же замедлялось расстоянием и временем. Насущные проблемы нередко «самозатухали», годами лежали в долгом ящике, или их походя решали представители Польши – в порядке помощи, а заодно и присвоения репрезентативных функций. Литва отвоевала для себя в Европе место политического субъекта, однако существовала в ней на правах захолустья. Когда магнаты Литвы и Польши провожали общего властителя в одну из двух стран, на ее территории действовали прерогативы местных должностных лиц, однако и там, и тут представители Литвы ощущали себя слабейшими партнерами.

Политическое положение Литвы при Кейстутовичах и Ягеллонах обрело много черт, присущих всей восточной части Центральной Европы. Дав Польше династию Ягеллонов, Литва помогла созданию политического центра, самого сильного во всем регионе. В XV в. Польша заняла то положение, которым во второй четверти XIV в. обладала Чехия, а в третьей четверти – Венгрия, только династия польских монархов пришла не из Западной Европы, а из страны, едва присоединившейся к региону. Польша стала для Ягеллонов мостом к престолам Чехии и Венгрии. В конце XV в. эта династия охватила своей властью весь регион.

Будучи местной в региональном отношении, она для чехов и венгров хотя бы отчасти представляла их собственные династии, ненадолго заменившие выходцев из Западной Европы. Поляки ее ассимилировали, для литовцев она осталась своей в силу происхождения и интересов. Правя этими четырьмя монархиями, Ягеллоны по значению сравнялись с возвышающимися Габсбургами. Однако в том же 1492 г., когда пала последняя опора мавров на Пиренеях и Колумб добыл в Америке приданое, вскоре доставшееся Габсбургам, – политическую систему Ягеллонов с востока накрыл русский колосс. Он не был единственным: уже сто лет на регион с юга давил другой колосс – Турция. Литва и Венгрия стали для западной цивилизации бастионами на линии соприкосновения с исламской и византийской цивилизациями, обретшими новую политическую силу. И это произошло в то время, когда на другом порубежье западной цивилизации от навязанных ей функций бастиона избавилась Кастилия.

Когда перед Западной Европой простерся Атлантический океан, Центральная Европа превратилась не в ее экономический тыл, но в прикрытие, обязанное все более напрягать свои силы. Династия Ягеллонов объединяла эти силы, но не могла делать это эффективно. Мешало как шаткое положение выборных властителей в трех из четырех монархий региона, так и династические притязания самих Ягеллонов, очевидно не совпадавшие с приоритетами каждой отдельной страны.

Литва тут была единственной, кто не обладал рангом королевства и неограниченным правом избрания монарха. Будучи колыбелью династии и ее изначальной опорой, она одновременно была самой бедной, наиболее отсталой и наименее связанной с Европой страной из всех, где правили Ягеллоны. Это противоречивое положение имело следствием и противоречивый статус самой Литвы в политической системе Ягеллонов. В Чехии и Венгрии Ягеллоны считались польской королевской династией (потолок в покоях Владислава Ягеллона в Градчанском замке был декорирован гербами Чехии и Польши). Однако наряду с этим не предавались забвению и литовские корни этой династии (на деньгах будущего Сигизмунда II, когда он был глогувским князем Чешского королевства, в качестве династической эмблемы чеканился герб Литвы).

После Мохачской катастрофы (1526 г.) Ягеллоны утратили венгерский и чешский престолы (это было предусмотрено еще Венским договором 1515 года). Как и при молодом Казимире, им остались лишь Польша и Литва. Соотношение сил между двумя странами не изменилось, ибо несколько повысились значение и престиж Литвы при одновременном увеличении потенциала Польши. Великое княжество Литовское сохранило противоречивое положение династической опоры и второго партнера по персональной унии. Следствием такого положения были многие внешнеполитические неудобства, однако оно вместе с тем гарантировало поддержку Польши против усиливающейся Руси. Ввиду последнего обстоятельства такая поддержка была необходима (Ольшанская группировка в 1440 г., естественно, не могла этого предвидеть, но ее шаг при таком повороте событий был наиболее обоснован). Литовская знать была заинтересована в сохранении статуса опоры для династии Ягеллонов. Поскольку в этом статусе были не менее заинтересованы и сами Ягеллоны, их династические чаяния и политические устремления Литовского государства по большей части совпали.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Складывание русинской народности в Литве

Новое сообщение ZHAN » 11 апр 2018, 11:11

Великие князья Литовские принимали католичество и встраивали свое государство в политическую систему Европы, когда среди их подданных большую часть составляли православные и нелитовцы.
Изображение

В XV в. окончательно прервались организационные связи их Церкви с Русью, а сама эта часть подданных, как и литовцы, испытали влияние латинской культуры. Русские бояре включились в сословные структуры Литовского государства. Возникновение отдельной Киевской митрополии, появление общего сейма и утверждение единого дворянского права, единая система должностей в масштабе территории всего государства знаменовали интеграцию русского боярства в государственную и общественную жизнь Великого княжества Литовского. Замкнутость отдельных русских земель уходила в прошлое, но всё это совершалось на фоне складывания сословной структуры общества, нехарактерной для Руси, по мере разрыва связей с Русью по ту сторону границы и их упрочению с ядром литовского государства.

В начале XVI в. жители каждой русской земли прежде всего ощущали то, что их связывало, а не разделяло с жителями других земель. Слово «русский» значило больше, чем полочанин или волынянин, но это не был тот русский, что жил в Русском государстве. Последний воспринимался как московит, с которым не связывала этническая общность. Русские, жившие в Литовском и Польском государствах, стали ощущать себя отдельным этносом. Себя они называли русскими, но московитян русскими не считали. Для русских на Руси они были «литвинами», и именно это наименование в XVI в. обрело различительное значение. Для литовцев они, естественно, были русскими, но русские с Руси тоже были московитяне.

Русских литовцы называли русинами gudai (т. е. русинами). С возникновением отдельного понятия «московит», русинами принято определять только русских, живущих в Литовском и Польском государствах. Так сузились этническое понятие «русин» – в литовском, и понятие «русский» – в языке русских Литовского государства, а это полностью соответствовало возникновению русинской, т. е. русской народности в Великом княжестве Литовском.

Иначе говоря, с начала XVI в. следует вести речь о русинской национальности, проживающей в Великом княжестве Литовском и в управляемой Польшей Червонной Руси, – не тождественной восточно-русской (великорусской, московской), или просто русской национальности, живущей в Русском государстве. Этот перелом в самосознании, конечно, был характерен лишь для дворян и мещан, но о национальном самосознании крестьянства в ту пору вообще не было речи.

Восточная граница Литовского государства рассекла на два направления русский письменный язык и взаимосоответствие этого языка и местных говоров по обе стороны рубежа.

Стремительное формирование сети административных и судебных канцелярий Великого княжества Литовского на рубеже XIV–XV в., а также быстрый рост их делопроизводства в более поздние десятилетия XV в. вызвали к жизни светскую старорусскую (далее – русинскую) письменность рядом с традиционной церковной, что неуклонно вело к возникновению отдельной канцелярской терминологии. Последняя способствовала отрыву от традиционной лексики и фразеологии, усиливала влияние говоров на письменный язык. Канцелярский язык воздействовал на художественную литературу; в начале XVI в. это отозвалось даже на религиозной православной письменности. Наречия писцов из разных областей, в начале XV в. иллюстрировавшие влияние говоров на письменный язык, к концу XV в. сами подчинились уже сложившимся междиалектным канонам письменного языка. Наиболее сильным было воздействие говоров, которыми пользовались русины, жившие по соседству со столичным Вильнюсом, оно и проявлялось в деятельности великокняжеской канцелярии.
Местные признаки формировались в Полоцко-Смоленском и Волынско-Киевском ареалах, однако они не помешали сложиться общему интердиалекту.

Сохранилась определенная дистанция между наречиями и стойкой письменной традицией, однако русинский интердиалект стал реально функционирующей литературной речью, которая усваивалась в процессе делопроизводства и обучения литовских школьников русинскому языку. В середине XV в. для того, чтобы в Русском государстве воспользоваться текстами, написанными на этом языке, их приходилось переводить на русский (московский) язык.

Складывание русинской народности определяло соответствующие ей потребности социальной и культурной элиты, а те в свою очередь формировали специфические черты художественной литературы. Распространились написанные по-русински и популярные в Европе романы и повести: «Александрия», «Повесть о Трое», «Книга о Тундале», «Тристан и Изольда». Сравнительно скоро появились книги, напечатанные на кириллице: в 1491 г. (возможно, и раньше) вышли четыре литургических издания в Кракове. Полоцкий мещанин Франциск Скорина, финансируемый сыном вильнюсского городского советника Богданом Онковым, издал в Праге в 1517 г. псалтырь, а в 1517–1519 г. – часть Библии (22 книжками). Переселившись в Вильнюс, он основал печатню и в 1522 г. издал «Малую подорожную книжицу» (она соответствовала католическому Виатику), а в 1525 г. – «Апостола». Славянские тексты Скорина переводил на русинский язык и своими изданиями поддерживал униатские (унионистские) усилия Вильнюсских епископов: в его Библию была включена книга Юдифи, признаваемая лишь католической Церковью. В 1512 г. в университете Падуи он получил степень доктора медицины. Деятельность этого всесторонне образованного человека знаменовала поворот русинской письменности к разговорному языку, и это отделило ее от скованной традициями русской письменности. Русинская литература приобрела черты, характерные для Западной Европы. Кириллическая типография, пусть и действовавшая в Вильнюсе эпизодически, способствовала началу книгопечатания в Литве.

Политическая и религиозная гегемония литовцев естественно вызывала неудовольствие социальной русинской элиты. Но поскольку большая часть русинской народности проживала в Литовском государстве, ее неудовольствие принимало форму борьбы за гегемонию или хотя бы равенство внутри этого государства, т. е. не была направлено радикально против него. Несмотря на разнообразие мотивов, сами русины стремились интегрироваться в политические и общественные структуры Литовского государства. Это означало, что соперничество обоих народов приобрело характер не коллизии, а конкуренции. Литовцы пользовались политическими и социальными, а русины – культурными преимуществами.

С возникновением русинской народности, Русь утратила не только большую часть своей прежней территории. На этих пространствах появился иной этнос. Это была обида, которую литовцы нанесли русским, и их же заслуга перед русинским народом. С возникновением в конце XV в. единого Российского государства, это стало и весьма важным историческим обстоятельством: Литовское государство при всей свой многонациональности не управляло жителями соперничающей державы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Возникновение Малой Литвы

Новое сообщение ZHAN » 12 апр 2018, 12:04

Когда войны конца XIII и всего XIV в. опустошили пограничье Литвы и Тевтонского ордена, местные жители здесь не исчезли, однако их осталось предельно мало. Мельнинский договор 1422 г. положил начало долгому мирному периоду, и разоренный край вновь стал заселяться. Условия заселения по обе стороны, границы не были одинаковы.
Изображение

Во владениях Тевтонского ордена поблизости от разоренной Надровии, Скаловии и Ламатии (Ламатины, возле Куршского залива) жили пруссы. Великое прусское восстание (1260–1274) Тевтонский орден усмирил методами геноцида; сеть замков, утверждавшая его власть, была построена без учета возможного исполнения повинностей. Поэтому опустевший край оживал медленно, лежащие ближе к границе области в XIV в. очень страдали от литовских ударов. Результат всего этого – за время мирных десятилетий XV в. немногие колонисты из прусских земель смогли прийти в Скаловию и Надровию.

Между тем, интенсивная литовская колонизация на нижнем Немане и в Северной Судовии (Занеманье) не прекращалась. Перейдя границу, литовские колонисты обосновались в Ламатии, Скаловии и Надровии. Администрация Тевтонского ордена (с 1525 г. – герцог Прусский) была в этом заинтересована – немецкие чиновники взяли под свой контроль новые литовские села и обложили их повинностями. В начале XVI в. Ламатия, Скаловия и значительная часть Надровии стали литовскими. Немногочисленные скалвы и прусские колонисты уже составляли там меньшинство. В середине XVI в. письменные источники еще упоминают о скалвских деревнях, но вскоре они были ассимилированы литовцами. Так на старых балтских землях появился новый литовский национальный ареал, находящийся под властью Тевтонского ордена (позднее – герцога Прусского). Исторически этот регион получил имя Малой Литвы (тем самым сообщив название Большой Литвы заселенной литовцами территории Великого княжества).

Малая Литва не была этнически однородной. Земли близ Куршского залива (вокруг Клайпеды и Шилуте) колонизировали жямайты. На небольшой площади к югу от озера Виштитис обосновались южные аукштайты (дзуки) из Тракайского воеводства, пришедшие сюда через южное Занеманье (Симнас, Вейсеяй). На большой территории, включающей правобережье нижнего Немана, поселились люди, говорящие на западно-аукштайтском наречии и начавшие колонизацию от окрестностей Каунаса и волостей нижнего Немана, управляемых Жямайтским староством. Рядом с Клайпедой и на Куршской косе стали селиться пришедшие из Куронии латыши (в XV в. латгалы в Ливонии завершили ассимиляцию других балтских племен), однако на косе появились и литовские села. Государственная граница разделяла подданство и повинности, однако не прерывала общения жителей Малой Литвы с их сородичами. По обе стороны границы люди посещали базары и храмы.

В Малую Литву литовцы пришли уже как национально структурированный этнос. Поэтому ассимиляцию скалвов, ламатов и куршей предопределила не только их малочисленность, но и более высокий уровень этнического сознания у литовцев. Ассимиляция проходила легко, поскольку столкнулись родственные этносы. Прусские герцоги стали властителями над частью литовского народа. Однако эта часть не обрела привычной национальной структуры: в Малой Литве обосновались лишь литовские крестьяне. При наличии, пусть и малом, немецких рыцарей (позднее – дворян), мещан и священнослужителей, литовцы тут оказались в неблагоприятных этнических условиях, тем более что связи с Большой Литвой были лишь бытовыми. Литовских политиков интересовала территория Малой Литвы, но не этнический состав ее жителей. Всем этим и определилось отдельное историческое развитие Малой Литвы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Освоение письменности в Литве

Новое сообщение ZHAN » 13 апр 2018, 19:25

Крещение Литвы способствовало стремительному росту письменной культуры в бесписьменном литовском обществе. Грамоту принесла католическая Церковь, но ничуть не меньше нуждалось в письменности государство, резко вырвавшееся из международной изоляции. Уже в первое десятилетие правления Витовта Великого сложились основы сети канцелярий.
Изображение

Письменная продукция концентрировалась на трех определяющих направлениях: в международной переписке великого князя, в процессе внедрения правового акта и, главное, связанных с ним распоряжений (к этому побуждало возникшее крупное землевладение), при использовании элементарной литургической литературы, предоставленной Церковью.

Сегодня наиболее впечатляюще выглядит иностранное наследие канцелярии Витовта Великого, сохранившееся в зарубежных архивах. Однако это была определенная временная конъюнктура, которая заметно ослабла при преемниках Витовта, пассивных в отношении внешней политики.

Религиозная литература, практически не имевшая хождения за пределами конфессиональной деятельности Церкви, требовала высоких профессиональных навыков и была частью письменности, наиболее трудной для внедрения. Объективные возможности составления ее списков возникли лишь во второй половине XV в., поэтому в данной области обходились весьма ограниченным ввозом готовой продукции. О необходимой религиозной литературе (богослужебных книгах, градуалах, антифонах, виатиках, агиографии, сборниках проповедей) позаботились уже в конце XIV в. В начале XV в. ее пополнила военная добыча из храмов Пруссии.

В последней четверти XV в. Литвы достигли печатные издания этого рода (инкунабулы), и это намного облегчило проблему их приобретения. В 1499 г. в Данциге вышла «Агенда» (подручная книга священника, подготовленная в Литве Мартином), и это указывает, что сама Литва включилась в процесс размножения литературы.

Наибольшее воздействие на общественную жизнь имели правовые акты и административные циркуляры. Оригинальных актов времен Витовта сохранилось немного, однако довольно многочисленные позднейшие списки, предназначенные для нужд мелкого дворянства, свидетельствуют о их сравнительно широком применении уже на стыке XIV–XV в. (найдено даже несколько актов Скиргайло), а также об изначальной необходимости их сохранения и накопления. Описи личных дворянских архивов более поздних веков, начинающиеся позициями XV в., говорят о том, что эта работа началась именно тогда. Уже в то время акт стал непременной деталью жизни дворян и мещан. Когда акт сделался главным средством доказательства, возникла потребность в отчетности и инвентаризации. Немногочисленные и фрагментарные инвентари начала XV в. вскоре умножились и стали исчерпывающими.

В бурно развивающемся литовском сословном обществе письменность начала функционировать сравнительно быстро и широко. Имущественные отношения, становясь важнейшим стимулом для роста письменной продукции, предопределили чисто практический характер литовского письма, его минимальное проявление в творческой сфере. В конце XIV – начале XV в. канцелярия сыграла более важную роль, чем Церковь и школа. Ей в первую очередь Литва обязана тем, что научилась пользоваться письмом, именно канцелярия подготовила литовское общество к восприятию письменного творчества, хотя сама и не была способна выпестовать подобное творчество. Литовскую культуру этого периода можно назвать культурой канцелярий. Литва стала важным импортером продукции бумажных мастерских Германии и Польши.

Родоначальницей подобной культуры стала великокняжеская канцелярия. Витовт Великий создал ее по образцам канцелярий короля Польши и великого магистра Тевтонского ордена. Были отобраны и привлечены местные писцы-русины, а также люди из Польши и Пруссии. Если в иных странах Центральной Европы монаршие канцелярии созданы духовными лицами, в Литве подобное учреждение возникло в позднем средневековье, которое отмечено развитием грамотности среди дворян и мещан, и сразу приобрело светский характер. Многочисленный, хотя и пестрый, канцелярский персонал преобразовал случайный дуализм латинской и русской письменностей языческой Литвы в характерную дуалистическую систему письменной культуры.

Для внутренних нужд чаще всего применялась русинская, для внешних – латинская и немецкая продукция. Была возможность принимать и переводить чешские и татарские письма, в тот же день сделать нужный список или сопроводительный материал. Писари отдельных администраций такими возможностями, конечно, не располагали, однако достаточно мощные канцелярии Вильнюсского епископа (и капитула), Вильнюсского и Каунасского городских магистратов действовали уже с начала XV в.

Дуализмом письменных систем Литва отличалась как от других стран Центральной Европы, так и от Руси, – придерживавшихся той или иной системы. Поначалу механический сплав двух систем, характерный для стран, расположенных на стыке различных цивилизаций, в конце XV в. превратился в ярко выраженный и оригинальный синтез письменных культур. Письменность на основе латинского алфавита, перенявшая прусскую и польскую разновидности регулярного готического курсива, во второй половине XV в. выработала довольно широкую шкалу готической графики от скорописи до каллиграфии. Сформировалась вполне единая, хотя и близкая польской, школа литовской готической графики. Кириллица ее не затронула, зато кириллическая графика Литвы испытала огромное влияние готики. В канцеляриях Великого княжества Литовского в конце XV в. уже отчетливо проявился самобытный стиль кириллического письма. Он опирался на славянский полуустав, однако структура букв была определенно готической (буквы скалывались из отдельных черточек – элементов). Такая конструкция букв представляла собой оригинальную, свойственную лишь канцеляриям Великого княжества Литовского, форму кириллицы и позволяла сочетать скорость с чистописанием (как и в латинском алфавите: чем быстрее делятся элементы, тем ближе к скорописи, чем точнее – к каллиграфии). Как латинская, так и кириллическая графика Литвы, будучи готической по свой структуре, с конца XV в. оказалась способна реагировать на новшества в европейской письменной графике. На рубеже XV–XVI в. уже возникли черты ренессансной графики.

В отношении письменных языков литовское делопроизводство сразу же стало развиваться оригинально. Для внутренних потребностей пользовались по преимуществу русинским языком. Стремительное появление и распространение канцелярий продиктовало необходимость привлечения и обучения людей, пишущих по-русински. Это было сделать легче, чем заполучить писарей, умеющих обращаться с латынью, ибо в XV в. школ было еще очень мало. В великокняжеской канцелярии образовались должности латинских и русинских писарей (руководивших группами писцов) и секретарей (готовящих важнейшие грамоты). Содержание латинского писаря обходилось в четыре-пять раз дороже, чем русинского. С середины XV в. появились писцы-литовцы.

Латинскую или русинскую сферу работы определяли не национальность или вероисповедание, а выучка: были литовцы, писавшие по-русински (Иван Кушлейка), и русины, писавшие по латыни (Иван Сапега).

Престижной была латынь. Разбогатевшие люди меняли русинские грамоты на латинские. На великокняжеских печатях гравировались латинские легенды. На рубеже XIV–XV в. надписи на печатях крупных дворян-панов были русскими; во второй половине XV в. их стали сменять латинские. Латинские легенды на печатях имело большинство магдебургий, а также, вне сомнения, католическая Церковь. С конца XV в., когда деньги приобрели европейский вид, на них остались лишь латинские надписи. Однако латынь, получившая качественное преимущество, была вынуждена терпеть явное, количественное превосходство русинского языка. Предназначенная для рядового дворянства деловая письменность была почти сплошь русинской. Ничуть не в меньшей степени русинский язык господствовал и в государственном делопроизводстве.

В городе Каунасе немалая роль принадлежала немецкому языку. Еще в первой половине XVI в. в бумагах каунасской магдебургии немецкие записи составляли изрядную долю.

Немецкий язык применялся и в других странах Центральной Европы, где среди горожан встречались немцы. Однако зарубежная корреспонденция Литовского государства в первые сорок лет XV в. в этом отношении выделялась. С Тевтонским и Ливонским орденами, а отчасти и с Германским императором переписка велась почти исключительно по-немецки. Это не умаляло престижа латыни в международном делопроизводстве, но вместе с тем расчищало дорогу для разговорной речи во внутренних делах, как это было в случае с русинским языком. С ослаблением активности в литовской внешней политике, немецкий язык утратил свои позиции в дипломатии, между тем разговорная роль русинского языка росла. Тут Литва сравнялась с далеко шагнувшей в этом направлении Чехией, где собственный язык занял важное место рядом с латынью, однако это было связано не с самими литовцами, а с русинской частью подданных Литовского государства. Литовцам пришлось обучаться русинскому языку, как полякам или венграм – латыни, однако это не был язык науки. Все-таки было бы ошибкой усматривать лишь таковую роль русинского языка в истории литовской культуры. Светскую русинскую письменность наиболее распространили в Литве государственные инстанции, и всё это совершалось заодно с усвоением европейской правовой и социальной терминологии и фразеологии. Главнейшим посредником тут был польский язык, но в нем подобный фонд был не чем иным, как германизмами, латинизмами или же их польскими кальками. Взаимная близость славянских языков позволила без труда перенести этот фонд в русинский язык и письменность. Попали в него и литуанизмы. В приспособлении русинского языка к общеевропейскому уровню литовцы сыграли роль не меньшую, чем сами русины. Русинский язык стал средством общения, выражавшим исключительно менталитет жителей Великого княжества Литовского.

Стройный перевод I Литовского статута на латынь показывает, что в этом смысле русинский язык не отстал от других национальных языков Центральной Европы.

Функционирование актов вынуждало осваивать их поток как подателей, так и получателей. Записи предоставленных актов (метрики) и списки полученных актов (картулярии) появились на рубеже XIV–XV в. Огромную роль сыграл фонд великокняжеской канцелярии, известный в науке под названием Литовской метрики. В первой половине XV в. еще накапливались разрозненные списки с важнейших документов и кратко аннотировались выдаваемые документы. В конце XV в. писцы уже накапливали значительную часть копий исходящей документации, которые отдавали для переплета в тетради (книги) ведающим ими писарям. Литовская метрика стала упорядоченным архивом со строго пополняемой текущей продукцией. Своим объемом и регулярностью Литовская метрика ориентировала на должный уровень всё делопроизводство государственных инстанций.

Литва не располагала в достатке школами, поэтому грамотных людей в стране было немного. И все-таки даже небольшой их процент в начале XVI в. уже определял общественную жизнь, чего не было в конце XIV в. По своей «канцелярской культуре» Литва с конца XV в. принадлежала, пусть и на низком уровне, европейской культуре.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Первые школы в Литве

Новое сообщение ZHAN » 15 апр 2018, 21:17

Принимая крещение, Литовское государство оказалось способно сразу же создать в стране епископальные и приходские организации и тем самым перенести из Польши функционирующие инстанции католической Церкви. Правда, хозяйственные возможности и небольшое поначалу церковное землевладение не позволили структуре подобных инстанций мгновенно обрести прочность и силу. Потому-то возникшие церковные и монастырские школы были редкими и слабыми. И все-таки первые меценаты (прежде всех – великий князь) осознали, что в Литве следует вводить многоступенчатое обучение.
Изображение

Уже в 1397 г. упоминается школа при Вильнюсском кафедральном храме. Витовт Великий в 1409 г. выделил средства Тракайской приходской школе. В 1426 г. встречаются упоминания о школе Вильнюсского францисканского монастыря. В конце первой трети XVI в. количество школ в Вильнюсском епископстве выросло до полутораста, однако по большей части они были малыми и слабыми.

В Жямайтском епископстве в первой трети XVI в. было всего лишь несколько школ. В 1469 г. упоминается школа в епископской резиденции Варняй, однако еще и во второй половине XVI в. она не удовлетворяла требованиям, предъявляемым кафедральной школе.

И всё же первые десятилетия XVI в. продемонстрировали определенный сдвиг в развитии начального обучения в Литве: школы появились даже в ранее захолустных и недавно реколонизированных местностях Ливонского приграничья (в Йонишкисе, Дусятос), расположенных близ торговых путей, – и это свидетельствовало о нарождении прослойки местичей (жителей местечек), заинтересованной в просвещении. Тем более это относилось к мещанам, поэтому во второй половине XV в. двигателем прогресса, как и во всей Европе, стали городские школы.

В Каунасе школа действовала уже в шестидесятых годах XV в. В XVI в. в этом городе возникло несколько школ. Вильнюсская городская приходская школа (при костеле св. Иоанна) учреждена только в 1513 г. Этим, кстати, был нарушен привилей о монополии кафедральных школ, в чем как раз и был заинтересован магистрат. В 1527 г. великий князь утвердил договор между Вильнюсским магистратом и настоятелем храма св. Иоанна, предусматривающий посменное избрание заведующего приходской школы, но в то же время подчеркивающий подчиненность последнего настоятелю.

Вильнюсский договор 1527 г. даже отдаленно нельзя сравнить с переходом школ в ведение городов в ренессансной Италии, однако определенное укрепление городских позиций знаменовало новый этап в развитии школ Литвы. Городская приходская школа провозглашала конкуренцию системе обучения в кафедральных школах; обучение становилось более разнообразным и актуальным. Вильнюсский магистрат выхлопотал право расширить свою приходскую школу и сделал это в 1526 г. (началось преподавание немецкого языка, в школе обучали составлению документов). Общее для всей Европы позднего средневековья внимание школы к редактированию актов подтверждают и сохранившиеся в Литве формулярные книги, написанные в XVI в. Конкуренция заставила подтянуться Вильнюсскую кафедральную школу, и тем не менее список неизучаемых предметов оставался огромным.

Перенесенная в Литву европейская система обучения опиралась на семь т. н. свободных искусств (грамматику, риторику, диалектику, арифметику, геометрию, астрономию, музыку). В начале XVI в. Вильнюсская кафедральная школа могла преподать своим учащимся лишь тривиум (три первых искусства). Об элементах квадривиума (четырех остальных искусств) давалось некоторое представление, но это ещё не составляло системы. Практические уроки литургического пения предполагали заучивание песенных нот (градуалов, антифонов). О прогрессе в этой области свидетельствует учреждение канторской прелатуры при Вильнюсском капитуле. Для подсчета Пасхальных дней следовало иметь представление об орбитах Солнца и Луны (они упоминаются в актах XV в.). В рукописях конца XV в. уже встречаются арабские цифры. Школьное обучение в Литве нескоро освоило все семь свободных искусств, но даже и на таком уровне оно имело огромное значение.

Ученая латынь и ее незнание были первыми препятствиями на пути внедрения европейского образования в Литве. Не хватало учебной литературы, Литва поначалу не знала ни о ней, ни ее самой. Тут очень помогли печатные издания, достигшие Литвы не позднее начала последней четверти XV в. Известные на сегодня инкунабулы и палеотипы, имевшиеся в Литве в последней трети XV в. – первой половине XVI в., часто не включали учебных текстов, приспособленных для европейских школ. Однако по тематике они были близки таким текстам и хотя бы указывали, с чем литовский читатель первоначально ознакомился.

Самыми многочисленными были гомилии (проповеди; их авторы: Бернардин де Бустис, Иллюминат Наваррский, Самуил Касинетти, Роберто Карачолли, Вильгельм Парижский, Иоанн Герольт, Иоанн де Вердена, Николай Блонский, Петр де Палуде, Антонио Битонтский). Примечателен их довольно широкий спектр: это авторы из разных европейских стран (Италии, Франции, Германии, Польши), книги отпечатаны в разных городах. Особо следует выделить учебные проповеди Иоанна Герольта и т. н. «Образчики» («Pavyzdžiai», популярный проповеднический жанр высокого и позднего средневековья). Проповеди были прикладной дисциплиной из области практической риторики. Широко распространенный в Европе с XIII в. сборник «Образчиков» Якова де Ворагине «Легенда о священном золоте, или Ломбардская история», попал в Литву не только в виде инкунабул: уже во времена Витовта Великого встречались его списки. Анна Витовтова приобрела жизнеописания св. Доротеи.

Среди практических книг по литургии и теологии мы обнаруживаем трактаты о сакраментарии, катехизическую министратуру, комментарии к гимнам и псалмам, используемые в школах европейских стран и указывающие на потребность в подобных знаниях (изложение Генрихом Герпфейским десяти заповедей Господних, основы священнослужения Генриха Гессенского, руководство по служению мессы Иоанна де Лапиде, разъяснения святых таинств, комментарии к гимнам, комментарии к псалмам св. Августина).

Художественную литературу представляли читаемые в школах Овидий («Скорбные элегии» с комментариями Варфоломея Мерулы), Феокрит («Буколики» в латинском переводе Мартина Филетика), одна из значительнейших для XV в. общеисторических хроник Гартмана Шеделя. Особенно примечательно сочинение Марциана Капеллы «О свадьбе Филологии и Меркурия», излагающее программу обучения семи свободным искусствам.

Подобная не слишком обильная литература всё же позволяет утверждать, что на рубеже XV–XVI в. в школах Литвы изучался хотя бы минимум необходимых текстов, и всё благодаря привозным печатным изданиям.

Наличие инкунабул позволяет прояснить еще одну особенность обучения в школах Литвы: в стране уже имелась литература, потребная для университетского образования. Из богословских трудов следует отметить: сборник сочинений св. Августина, письма св. Иеронима, «Сумму теологии» св. Фомы Аквинского. В библиотеках Литвы сохранились рукописные богословские трактаты. Из философских работ необходимо указать: «Сентенции» Петра Ломбардского, «Вопросы к Универсалиям Порфирия» Иоанна Дунса Скота (под редакцией Николая Юдека), полемика номиналистов и реалистов (основные философские направления средневековой схоластики) в изложении Антонио Тромбетты. Светское право было представлено Дигестами из Кодификации Юстиниана (с комментариями известного позднейшего глоссатора Аккурсия), дополнениями к популярному «Зерцалу судейскому» Гилельма Дуранда, исполненными Иоанном, Андреевым сыном. Документ 1486 г. упоминает книгу Магдебургского права (неясно, рукопись или печатное издание). Из канонического права была известна не только шестая книга Декреталий Бонифация VIII (с замечаниями Бернардина Ландрианетти и дополнениями Климента V и Иоанна XXII).

Перечисленная литература не является ни обильной, ни всеохватной, однако люди в Литве все-таки могли подготовиться к университетским занятиям. Начало тут положила еще великая княгиня Ядвига, считавшая это необходимым средством для христианизации Литвы. В 1397 г. она, выделив 200 коп грошей, учредила при Пражском университете коллегию для поддержки литовцев, изучающих богословие. Коллегия начала работу в 1400 г., но в Литве так и не обнаружилось подготовленных для нее людей, и ей не нашлось применения. Однако это был не единственный шаг властей. Воссоздавая Краковский университет (1400 г.), Ягайло предусмотрел, что его деятельность распространится и на Литву. Университету оказывала материальную поддержку литовская аристократия (сохранились сведения о Михаиле Кезгайло и его жене Елене, Иоанне Гаштольде и его жене Доротее, Станиславе Валимонте, Владиславе Бутриме). Вторым ректором Краковского университета в 1401 г. был избран сын живущего в Чехии Бутовта Кейстутовича Иоанн. Благодаря сложившимся связям студенты из Литвы могли обучаться в Краковском университете. Имматрикуляция студентов началась в 1402 г., но затем последовал десятимесячный перерыв. В дальнейшем, хотя и не каждый год, приток был постоянным и понемногу рос. В первой трети XV в. были имматрикулированы 33 студента, 9 человек получили степень бакалавра (первый – в 1410 г.) и магистра свободных искусств. В 1442–1492 г. было имматрикулировано около 120, а в целом за весь XV в. – около 200 человек.

Появились и университетские преподаватели-литовцы: магистр Германас Гедрайтис (1419– 1433 г.), доктор философии (утвержден в 1460 г.) Михаил (Миколас) Гедрайтис (в 1544 г. он был объявлен благословенным), возможно, Станислав (ставший магистром в 1427 г.).

Краковский университет XV в. определял все направления в развитии учебной подготовки, да и самого обучения, в школах Литвы. Он являл собой сорбоннскую богословскую и философскую модель, характерную для большинства неитальянских университетов, в которых были слабо представлены медицина и светское право. В схоластической философии господствовал реализм Фомы Аквинского, однако была возможность ознакомления и с его оппонентом Иоанном Дунсом Скотом. О прогрессе в этой области говорит учреждение в 1507 г. партикулярной школы вильнюсских доминиканцев, где также преподавалась философия.

В начале XVI в. в Литве, пусть и на самом низком уровне, был внедрен процесс преподавания по образцу европейских школ, приучающих человека думать. Аристократической молодежи требовались и научные знания. Александр II собственноручной подписью начал визировать латинские акты, Сигизмунд II – и русинские. Краковский университет не удовлетворял запросы всех, кто стремился к знаниям. В первой половине XVI в. литовцы уже учились в Праге, а кто побогаче – посещал университеты Германии и Италии. В 1495 г. Иоанн из Вильнюса стал доктором права в Болонье. Страна уже располагала людьми, знавшими латынь и освоившими делопроизводство. Образовалась культурная элита.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Начало утраты общественных позиций литовским языком

Новое сообщение ZHAN » 16 апр 2018, 23:31

В XIII–XIV в. с появлением государственности и сопутствующих ей понятий, относящихся к административной и военной организации, возникли различия между языком народа и социальной элиты, поэтому потребовались грамматические формы, точнее отражающие связь явлений. В XVI в. этот процесс стал еще более интенсивным. Активное взаимодействие с русинским, а особенно польским, языками привело к появлению заимствований и неологических калек. Из городов распространялась ремесленная терминология.
Изображение

В некоторых случаях литовский язык неплохо использовал это влияние и творчески обогащался (напр., термин «baltupnikas» (белильщик) в кожевенном деле – от немецкого «der Weißgerber»).

Лексика христианского культа была усвоена еще по инерции русинского воздействия (слова «krikptas» (крещение), «bažnyuia» (церковь), «kaledos» (рождество), «velykos» (пасха) – от поляков, но через русин).

Литовский язык менялся подобно другим национальным языкам Центральной Европы – утрачивая изначальную чистоту, но при этом обогащаясь, обретая новые средства выразительности. Совершался, особенно в языке элиты, слом, связанный с абстрагированием.

Новшества проникали в литовский язык через суды, ремёсла, торговлю, военную службу и христианский культ. Последний особенно воздействовал на сферу абстракций. Редкая и медленно густеющая сеть приходов не позволяла быстро и широко проявиться влиянию культа. Латинские молебны людям были непонятны, воспринимались как зрелище и не побуждали к размышлению. Поэтому наиболее впечатляли проповеди и, как показывает достаточно обильно представленная гомилетика, они действительно произносились. Однако число говорящих по-литовски священнослужителей росло медленно, ибо медленно прибавлялось количество школ.

Намерения таких епископов, как Матфей, который отказывался рукополагать в священники тех, кто не знал литовского языка, были трудно осуществимы, поскольку подготовленных людей (литовцев и нелитовцев) постоянно не хватало. Сложилась практика назначения настоятелями более квалифицированных поляков, а викариями – едва обученных литовцев. Эта практика создала механизм привлечения в Литву польских духовных лиц (через родственников и знакомых). С другой стороны, все-таки вошло в практику чтение проповедей на литовском языке. Распоряжения на этот счет последовали уже в начале XVI в.

Первой реальной мерой было разрешение Вильнюсскому епископу Альберту Табору назначать священников в определенное число храмов, патронируемых великим князем, но с условием, что там будут произноситься литовские проповеди. Бытовая передача строгих догматических канонов в ходе проповеди не возбранялась, поэтому возникли условия для развития литовского языка.

В отношении катехизации и святых таинств требования к практическому применению литовского языка были несколько жестче, особое внимание уделялось формальному повторению догм, а не их восприятию верующими. В постановлениях Вильнюсского епископального синода повторялись требования об употреблении латинских формулировок, из страха перед неверно примененным литовским словом, часто – неологизмом. В постановлениях упоминается и польский язык, а это указывает, что польские священники, обнаружив аудиторию, понимавшую по-русински, не затрудняли себя изучением литовского языка. Популярная польская песнь «Bogurodzica» по-польски и в русинском варианте зафиксирована рукописями, появившимися в Литве в первой трети XVI в. Церковная литургия, открывая перед литовским языком новую область развития, вместе с тем заполняла эту область польским языком.

Подобное положение складывалось в канцеляриях, судах и школах. Сравнительно быстро и широко внедрить письменность было возможно лишь с привлечением довольно большого числа нелитовских писцов и учителей. Постижение грамоты было изучением русинского и польского (при обучении на латыни) языков. По латыни только читали и писали, а по-русински еще и разговаривали. Русинский или польский язык делался языком мышления, средством изучения латыни.

Не инородцы, которых было немного, приспосабливались к своей аудитории, а немногим более многочисленные литовцы – к сравнительно грамотным учителям: русинам и полякам. Немцы, чехи и поляки учились писать на своих языках целые столетия, веками превращали их в орудие мышления, наряду с мертвой латынью. Письменность в те века усваивалась небольшими дозами, которые со временем понемногу увеличивались. Литовцам пришлось всего за несколько десятилетий усвоить огромный объем письменности. Когда же она была усвоена, оказался освоен и усовершенствован (с опорой на польский) русинский язык, но такое усовершенствование и приспосабливание почти не коснулось литовского языка. В начале XVI в. всё это уже обрело значительную инерцию, и отрыв литовского языка от достигнутого уровня требований стал очевиден. Это не просто мешало ему стать письменным языком, но и замедляло процесс формирования его более обширных интердиалектов. В начале XVI в. литовский язык по большей части оставался на положении слаборазвитых наречий.

Поскольку литовский язык не успел дорасти до уровня, необходимого для поглощения обильной и многообразной письменной продукции, и не сумел включиться в процесс создания такой продукции, – началось его вытеснение из административных, общественных и церковных инстанций. Прежде всего это совершалось при великокняжеском дворе. Прибывшего в Литву тринадцатилетнего Казимира паны-советники тут же обучили литовскому языку и местным обычаям. Однако вскоре Казимир перебрался в Польшу. В конце XV в. в великокняжеском кругу еще говорили по-литовски, однако не реже слышался польский или русинский язык. Своих детей Казимир I литовскому не научил.

Даже будучи только великим князем Литовским (1492–1501 г.), Александр II обошелся без литовского языка. Из великокняжеского дворца польский и русинский языки распространялись по дворянским имениям. Русинский язык торил себе дорогу как письменный язык и средство общения большинства жителей. Творчески претворяя его, литовская социальная – и отчасти интеллектуальная – элита стала считать русинский язык своим. Кроме того, он всё более становился мостом к овладению польским языком, о чьем престиже пеклись монарший двор и Церковь.

Небогатая польская письменность (в основном – акты) появилась в Литве лишь в конце первой четверти XVI в. Она росла медленно по сравнению с активно распространявшейся латынью и достаточно прочно утвердившейся русинской письменной традицией. Но, поскольку знать говорила на польском, этот язык был наиболее привлекателен. Им было несложно овладеть, зная русинский язык, кроме того, на письме его представлял куда более престижный латинский алфавит. Среди самых ранних из достигших Литвы инкунабул, кроме латинских, обнаруживаются и несколько чешских: славянская лектура пользовалась спросом. В первой половине XVI в. в Литве появились, пусть немногочисленные, польские палеотипы, и польский язык приобрел еще одну надежную опору.

Конечно, всё это только ослабляло позиции литовского языка. Русинский язык получал всё большее распространение, его почти не приходилось переводить. Употребление русинской грамоты приводило к тому, что и говорить становилось проще не по-литовски. В конце первой трети XVI в. литовский язык отступил и из панских усадеб.

Невзирая на эти сложности, функциональное развитие литовского языка не было только лишь деградацией. Воздействие новых культурных ценностей испытал и он. Отдельные литовские термины укоренились в русинском канцелярском и даже литературном языке.

Как и в польском, в литовском языке появились фамилии (произведенные от отчеств, прозвищ и обжитых местностей). В XV в. фамилиями обзавелись паны; в первой половине XVI в. фамилии распространились в среде дворянской и мещанской верхушки.

Важнейшим результатом было возникновение литовской религиозной письменности. Историческая традиция приписывает Ягайло перевод на литовский язык молитвы «Отче наш» (следует понимать – заботу о переводе). Старейший из известных (начала XVI в.) текст литовского «Отче наш» неопровержимо свидетельствует, что перевод делался не с латыни, но с польского. В настоящее время известно несколько латинских палеотипов первой трети XVI в. с литовскими приписками от руки (молитвы и глоссы). Подобные книги постоянно должны были находиться под рукой, так что в литургии литовские тексты применялись. Литовские молитвы начала XVI в. отличаются от напечатанных в середине XVI в., и это – отражение прогресса в подготовке литовских текстов. Христианство распространялось не только с помощью польского языка, расширялась и литовская литургия. Дворянство в первой половине XVI в. разговаривало на литовском. К литовской литургии не были безразличны и польскоговорящие вельможи, а также высшие духовные лица. Альберт Гаштольд хотел даже изгнать бернардинцев, не знавших по-литовски.

В канцеляриях, помимо русинского и польского, был необходим и литовский язык. На рубеже первой-второй трети XVI в. это проявлялось даже в великокняжеской канцелярии, где, наряду с официальной должностью латинского секретаря, существовало ее неофициальное дополнение – литовский секретарь. Всё это были характерные завоевания национального языка в освоении письменной индустрии, однако они не стали главной осью процесса, как это произошло в других странах Центральной Европы, а остались лишь на его периферии.

Европейскую культуру литовцы усваивали параллельно с утратой общественных позиций своего языка.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Изменения в литовском фольклоре

Новое сообщение ZHAN » 18 апр 2018, 13:57

Интенсивная сословная дифференциация, начавшаяся с конца XIV в., резко разделила направления в литовском фольклоре. В дворянской среде распространялись новые эпические песни (о князе Довмонте из Гедрайчяй, об убийстве Сигизмунда I) и предания о подвигах высшей знати (сон Гедимина – основание Вильнюса, Кейстут и Бирута, поход Ольгерда на Москву). Мелкие дворяне и простонародье более пестовали военную песенную лирику (родители и сестры, не дождавшиеся воина), сберегали трудовые и обрядовые песни. Более законченную форму приобрели свадебные песни, а плачи сохранили архаический вид. В многонациональной городской среде ощущалось влияние церковной музыки и возникающей литературы, но вместе с тем угасали традиционные жанры литовского фольклора. Заклинания, сказания о природных силах сохранились, однако воздействие административных центров, рынка и Церкви стали замедлять их распространение. Но зато сказки, напротив, получили стимул для развития. Христианство в XV–XVI в. в целом несильно повлияло на литовский фольклор.
Изображение

Письменность, изменившая внешнюю сторону жизни, вглубь интимной сферы еще не проникла. Накопление письменных форм пока не воздействовало на развитие фольклора. В городах, на рынках, в корчмах, отчасти в деловых поездках и военных походах литовцы сталкивались с расхожим немецким, польским и русинским фольклором, однако трудно сказать, каково было взаимовлияние этих жанров. Сохранились традиционные формы поэтического фольклора. В письменные сочинения первой четверти XVI в. стали попадать произведения элитного фольклора. Следует отдельно упомянуть о возникновение научных легенд в среде нарождающейся культурной элиты: сказания о римском происхождении литовцев во второй половине XV в: достигли даже Малой Польши и были зафиксированы историком Яном Длугошем. Это были первые устные и письменные творческие связи.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Приход готики в Литву

Новое сообщение ZHAN » 19 апр 2018, 12:13

Крещение и устранение изоляции открыли господствующей в Европе готике прямую дорогу в Литву. Литовское общество охотно усваивало европейское искусство, однако на это влияли не только желание и вкус, но и хозяйственные, а также технические возможности. Дорого стоило не только содержание немецких или польских мастеров, но также приобретение и обработка необходимых материалов. Еще больше расходов и времени требовало обучение собственных ремесленников и художников. Невзирая на это, уже с конца XIV в. в Литве проявились очевидные признаки проникновения готики, чьи элементы, поначалу случайные и разрозненные, слились в единый художественный стиль.
Изображение

Архитектура литовских каменных замков стала прочным фундаментом готики и опорой для развития ее ответвлений. Уже на стыке XIV–XV в. распространилось производство кирпичей, имеющих формы и размеры, характерные для готики. Увеличился процент использованных кирпичей, зато уменьшилась доля камней в замковых постройках. В конструкциях повсеместно возобладала готическая кирпичная кладка (шахматное чередование ложков и тычков-коротышей).

Представительская функция, ранее заявленная почти исключительно в Вильнюсе, распространилась и на другие крупные замки (в первую очередь – Тракай), обозначив себя в казематной предзамковой и дворцовой частях. Уже во времена Витовта Великого был полностью реконструирован комплекс Вильнюсского замка. Навыки замкового строительства вскоре дали о себе знать в церковной архитектуре, а в ней намного заметнее выявились чисто художественные решения.

Ранний период литовской готической архитектуры длился до середины-третьей четверти XV в. Было освоено строительство сводчатых трехнефных и однонефных храмов с разнообразными формами сводов и фронтонами, рассеченными нишами. Литовская готическая архитектура еще не овладела пропорциями: ширина нефов почти во всех храмах превосходила высоту, преобладали маленькие окна. При перестройке Витовтом Великим кафедрального собора (после пожара 1419 г.) и завершении строительства (1426 г.) приходского храма св. Иоанна требуемая высота была достигнута. Кафедральный храм обрел черты Фрауенбургского собора (в Пруссии, окончен строительством в 1388 г.). Вторым готическим центром стал Каунас, отличившийся францисканским храмом Успения Пресвятой Девы Марии, крестообразным в плане. Литва стала продолжением ареала кирпичной готики – Северной Германии и Польши.

С третьей четверти XV в. литовские мастера зрелой готики овладели объемными пропорциями. Пилястры, своды и окна подчинились не только функциональным, но и художественным требованиям. Поднялись уникальные постройки, украсившие фонд мировой готической архитектуры: Вильнюсский храм бернардинцев (интерьером), т. н. Каунасский дом Пяркунаса (фронтоном и эркером). Выявились некоторые характерно литовские готические элементы: небольшие восьмиугольные башни, ступенчатые контрфорсы разного сечения. В первой трети XVI в. появились православные церкви готической конструкции. Освоившая готическую архитектуру, Литва и в этой области стала ареной синтеза латинской Европы и византийской культуры.

Еще ярче этот синтез проявился в живописи. Уже в конце XIV – начале XV в. в Литве работали высококвалифицированные мастера готической стенной росписи (в крипте Вильнюсского кафедрального собора сохранился Деисус в технике al secco). Готическая и византийская техника слились во фресках тронного зала Тракайского островного замка (XV в.). Привезенные Ягайло мастера византийской живописи оставили заметный след в Польше. Как показывают ценнейшие фрески Вильнюсского бернардинского костела, в начале XVI в. в храмах Литвы решающие позиции завоевали готические каноны стенной росписи. Однако в станковой живописи еще первой трети XVI в. сохранялись четкие византийские акценты (напр., Мадонна в Мяркинском храме). Причиной тому, наверное, еще достаточно узкая тематика, долгое время ограничивавшаяся лишь религиозными мотивами. Только на рубеже первой и второй третей XVI в. обрел большее значение адресованный исключительно аристократии портрет, перенявший лишь внешнюю позднеготическую атрибутику и несвободный от сухой статичности (напр., портрет Георгия Радзивилла). Здесь, правда, византийских черт уже не осталось, зато появились более отточенные приемы передачи индивидуальной выразительности.

Меньше всего достижений было в области скульптуры. Преобладал импорт, где иногда встречались предметы большой художественной ценности (напр., Мадонна в Велюонском храме). Со второй половины XV в. сохранились готические надгробные и барельефные плиты. Литва знала скульптуру лишь фрагментарно.

С точки зрения достигнутого уровня самым успешным, наверное, было иллюстрирование рукописей. В первой трети XVI в. литовская знать приобретала рукописи, украшенные миниатюрами высококвалифицированных мастеров (молитвенник Альберта Гаштольда, декорированный в 1528 г. известным краковским миниатюристом Станиславом Самостшельником). В них была немалая потребность и проросла она на вполне подготовленной почве. В XV – начале XVI в. в Литве еще не было развитой миниатюрной живописи, но уже с рубежа XV–XVI в. в ее латинских актах прижились перенесенные из Польши и Пруссии художественные инвокации, а также инициалы, требующие особого оформления (на примитивных уровнях преобладали мотивы рыб). Инвокации и вообще украшенные первые строки актов и других рукописей развивались довольно быстро, отзываясь на художественные перемены в соседних краях. Усилившийся в начале XVI в. импорт иллюстрированных рукописей побудил к поискам основ собственного опыта, и с тех пор можно говорить о завязях литовской школы инвокации и художественного оформления инициалов. Кстати, эта школа уже испытывала влияние поздней готики и даже ренессанса.

Церковная музыка в Литве была, пожалуй, самой отстающей отраслью искусства, ибо она требовала сложных и дорогостоящих инструментов. В первой трети XV в. даже великая княгиня довольствовалась портативным органом, для сопровождения мессы. Спустя сто лет уже многие храмы располагали стационарными органами. В таких условиях григорианское пение распространялось не без труда. И все же оно звучало в Вильнюсском кафедральном соборе уже на стыке XIV–XV в., а в начале XVI в. в городах без подобного пения уже не обходились рядовые свадьбы и похороны. Ноты в храмах множились, как грамоты в канцеляриях.

За несколько десятилетий готика утвердилась в Литве как система, определяющая эстетические потребности и художественные решения. Нужды аристократии по преимуществу удовлетворялись приглашенными исполнителями, однако рядом с ними довольно скоро появились местные мастера, овладевшие секретами готического творчества; возникла прослойка художественных ремесленников, не перешагнувшая порог анонимики, – даже самые лучшие ремесленники еще не стали художниками. Готическое творчество до середины XVI в. дало лишь один-два шедевра, однако в целом оно приобрело явные функциональные признаки европейского искусства и стало частью литовской культуры.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Формирование дворянского национального самосознания

Новое сообщение ZHAN » 20 апр 2018, 13:45

На протяжении XV в. расширился слой граждан, заинтересованных в своем государстве и связанных с его управлением. Привилегированное положение дворян, защищаемое сословным правом, также связывало их с политической структурой страны. Институты сословного представительства, военная служба (и как повинность, и как привилегия) скрепляли правящее феодальное меньшинство узами солидарности. Рада панов делала это на уровне знати, сейм – в масштабе всего дворянского сословия. Паны и дворяне стали ощущать себя не только подданными своего государя. Сословные привилегии и сословные институты позволили им во всей полноте осознать договорный характер верности монарху. Понятие «мы» теперь стало не только страной и государством, всё более проявлялась сословная суть этого понятия.
Изображение

Признаки этнической общности (язык, территория, культура) в XV в. приобрели иной смысл и дифференцировались по разным социальным уровням. Польско-русинская речь начала отдалять панов от остальной части народа, однако само отдаление было обусловлено скорее социальными различиями. Между тем, сами признаки общности, даже в отсутствие их полного сочетания, в условиях упрочения сословных связей и структур формировали качественно новую их надстройку – национальное самосознание.

Утратив литовский язык, паны вместе с тем превратились в важнейших носителей и распространителей литовского национального самоощущения. Государство они стали воспринимать как хранителя интересов и самого существования литовской народности, которую прежде всего они сами и представляли. Панское национальное самосознание росло и ширилось, при том, что великие князья устранились из этой сферы.

Правящая ветвь династии Гедиминовичей отошла к Польше, ее православные ветви предались интересам региональных русинских земель, оказывая поддержку Литовскому государству из политических, но не этнических соображений. Однако панское самосознание распространилось и на рядовое дворянство. В первой половине XVI в. понятие «литовская народность» уже обозначало большую часть последнего, прежде всего – его элиту. Крестьяне с их волостным или поместным кругозором не особенно представляли себе масштаб страны, их этническое самоосознание сохранилось на уровне племенных признаков.

Употребление панами русинского (позднее – польского) языка в условиях литовской политической гегемонии обозначило и другую сторону этого явления. Представители крупного русинского дворянства, стремясь стать панами, тем самым поддерживали политические интересы литовской народности и – в своей языковой среде – стали перенимать национальное самоощущение литовской знати. В первой трети XVI в. этот процесс еще не был достаточно ярким, однако уже складывались предпосылки его более интенсивного развития. Подобным образом происходила натурализация части польского духовенства и немецких мещан. В этом случае действовал уже критерий не монаршего отбора, но этнического приспособления, которое поощрялось возникновением литовского национального самосознания и понятия «литовская народность». Польский историк Ян Длугош приписал литовской социальной элите подчеркнутую гордость, чуть не бахвальство. Дворяне гордились победой при Грюнвальде. Купцы, сталкиваясь с немецкими конкурентами, считали это не только экономической, но и национальной коллизией. Во второй половине XV в. требование литовцев об участии в каунасских судах переводчика было встречено ганзейскими купцами как неприятное новшество, указывающее, что бытовые интересы уже позволяют осознавать национальную дискриминацию.

С укоренением понятия «мы литовцы» среди политически активной части общества, стремления литовской политической элиты обрели четкое и обоснованное направление: защиты суверенитета страны. Именно его со второй четверти XV в. упорно придерживалась рада панов, ощущавшая поддержку знати и дворянской элиты.

Хотя политика Ягеллонов была многообразной, почтение к правителю основывалось на том, что он – свой. Ягеллоны это очень хорошо понимали, пользовались этим и были заинтересованы в поощрении такого подхода. Казимир не только перенял геральдику Кейстутовичей, но всегда подчеркивал, что является законным наследником своего дяди Витовта. Великокняжеская традиция выделяла Ягайло и Витовта как идеальную пару монархов, к их наследию апеллировали при обосновании тех или иных своих решений.

Одним из критериев идеальности Ягайло и Витовта было крещение Литвы. В литовских письменных источниках принятие христианства воспринималось как государственный акт Литвы, а не следствие деятельности политиков и духовенства Польши, как заявляла польская сторона. Если последняя взлелеяла культ королевы Ядвиги, литовская традиция эту великую княгиню совершенно игнорировала. Литовско-польские отношения XV в. стали главным раздражителем для литовского национального самосознания. Актуальный для феодального менталитета критерий происхождения нарождающаяся литовская интеллигенция подкрепила рассказами (собственного сочинения) о римских корнях литовцев. Появилась не одна версия этой истории. Вторым доводом в спорах с поляками было литовское происхождение династии Ягеллонов. В предисловии к I Литовскому статуту Альберт Гаштольд возвысил Ягайло и Витовта как крестителей Литвы и Сигизмунда II – как дарителя статута (христианского права), и подчеркнул, что для Польши этот общий властитель значит не меньше, чем ее знаменитый король Казимир Великий. Национальная литовская идеология опиралась на образ христианского народа, стереотипный для всех народов Европы и отнимающий у поляков возможность кичиться своей ролью крестителей.

Несмотря на естественную склонность к соперничеству, возникающую у народов, объединенных персональной монаршей унией, следует отметить, что далеко шагнувшая Польша становилась примером для подражания и стимулом к совершенствованию. Польский язык, рецепции польского права, сам образ жизни польской аристократии и дворянства делали свое дело. Однако всё это одновременно побуждало сравняться с поляками и не позволить им кичиться своим превосходством. Превосходство ощущалось и в немцах, с которыми литовцам приходилось общаться. Всё это обострялось враждебностью, унаследованной от прежних кровавых войн. Русин литовская знать считала подвластным народом. Оттенки отношений с соседями развивали понимание собственной ценности и желание быть и оставаться литовцами. Это желание уже в значительной степени определялось не преданностью своему правителю, но ощущением национальной принадлежности. Литовское национальное самосознание по своему объему и уровню приблизилось к самосознанию немцев и поляков.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Первые шаги литовской культурной элиты

Новое сообщение ZHAN » 22 апр 2018, 11:22

Создание церковных инстанций, а также сети школ и канцелярий, вызвало к жизни прослойку людей, занимающихся интеллектуальным трудом. До второй половины XV в. в ней почти не было литовцев, русинских писцов дополняли польские священники и монахи. Однако, как и в XIV в., характер и направление деятельности этих людей определялись потребностями и желаниями литовского общества, в первую очередь – знати. По мере возникновения и роста литовского компонента интеллектуальной прослойки всё более проявлялась общность ее интересов и всего литовского общества. В начале XVI в. эта прослойка, пусть разнородная и разноязычная, свое существование и деятельность связывала с функционированием общественных и организационных структур Литвы и стала одним из ярчайших носителей национального и государственного самосознания.
Изображение

Расширение объема интеллектуальной продукции, количественные и качественные перемены в школьном обучении, увеличение числа слушателей Краковского, а затем и других европейских университетов, – всё это привело к выделению интеллектуальной элиты. С рубежа XV–XVI в. заметна интеллектуализация литовской аристократии. Образованность стала необходима для высшей административной деятельности. Аристократическая молодежь, наряду с приобретением рыцарских навыков, стремилась получить за границей интеллектуальное образование. Панских детей в зарубежные университеты сопровождали люди, призванные обслуживать их в процессе обучения, и сами эти люди приобретали ценные знания.

У аристократии возникли культурные интересы, у нее в услужении появились образованные и потенциально творческие личности. Началом контактов Литвы с интеллектуалами Европы является переписка Витовта Великого с Энеа Сильвио Пикколомини, оставившим некоторые весьма экзотические экскурсы о Литве.

Наиболее зримо интеллектуализировалось литовское духовенство, среди которого уже в первой половине XV в. начал формироваться высокообразованный слой. Во главе этого списка должны быть упомянуты следующие епископы: Вильнюсский – Андрей Гошкович (1481–1507 г.), слушатель и докторант Краковского университета (1443–1450 г.), Жямайтский – Варфоломей Свирнович (1471–1483 г.), учившийся там же (1449–1456 г.) и получивший степень магистра. С начала последней трети века Вильнюсский капитул уже непрерывно пополняют каноники, окончившие Краковский университет: Иоанн Кучикович (бакалавр 1468 г.), Станислав Вайтекович (бакалавр 1468 г., магистр 1471 г.), Лавр Шальчининский (бакалавр 1471 г.), Лавр Вильнюсский (бакалавр 1477 г.), Станислав Тракайский (бакалавр 1464 г., в 1476 г. упоминается как магистр), Станислав Ставский (бакалавр 1465 г., в 1483–1491 г. епископ Луцкий), Петр Вильнюсский (бакалавр 1477 г., магистр 1480 г.), Георгий Воложинский (бакалавр 1477 г., магистр 1480 г.), Иоанн Андришевич (бакалавр 1474 г., магистр 1478 г.), Каспар Хинча (бакалавр 1485 г.), Бернард Вильнюсский (бакалавр 1487 г., магистр 1489 г.), князь Андрей Свирский (бакалавр 1478 г., магистр 1488 г.), Варфоломей Рачка (бакалавр 1488 г.), Иоанн Пилипович Вильнюсский (декретный доктор Болоньи, 1495 г.), Николай из Жукова (бакалавр 1486 г.), Станислав (декретный доктор 1506 г.), Яков из Кучина (магистр 1501 г.), Адам из-под Катры (магистр 1488 г.), Иоанн Альбин Краковский (профессор в Кракове до 1510 г.), Лавр Мендзылеский из Влотова (бакалавр 1501 г.), Мартын Дуснинкский (доктор свободных искусств и медицины, каноник в 1518–1527 г.), Станислав Дамбровка (магистр, каноник 1518–1546 г.), Вацлав Чирка Волковыский (доктор права, каноник в 1524–1554 г.), Георгий Талиат Эйшишкский (декрет-доктор, начавший штудии в 1502 г.).

Немалое число таких каноников попало на службу в инстанции, где требовались теоретические знания. Адам из-под Катры был писарем при великом князе (1492–1511 г.), Николай Вешгайло – секретарь великого князя (1524 г.), апостольский протонотариус (1521 г.), стал Киевским (1525–1531 г.) и Жямайтским (1531–1533 г.) епископом. Лавр Мендзылеский работал общественным нотариусом (1503 г.), апостольским протонотариусом (1517 г.), водил дружбу с Альбертом Гаштольдом. Князь Павел Ольшанский (он перешел в католическую веру) возвысился до Луцкого (1507–1536 г.), позднее – Вильнюсского епископов. Николай из Волбожа исполнял обязанности апостольского и имперского (теоретически – Римской империи, фактически – общественного) нотариуса (1501 г.). Георгий Талиат Эйшишкский был общественным апостольским нотариусом (1508–1511 г.), стал Киевским (1530 г.), затем Жямайтским (1532 г.) епископским постулатом. Немалая часть вышепоименованных лиц – литовцы. Были и поляки, однако в свою очередь уже и Вацлав Чирка стал писарем и поверенным Гнезнинского архиепископа Яна Ласского (1510- /477/ 1531 г.).

Членами Вильнюсского капитула некоторое время были гуманисты большой эрудиции. Поляк Эразм Цёлек исполнял обязанности декана, позднее – препозита (1499 г.), работал секретарем у великого князя. Сицилиец Иоанн Сильвио Амато, обучавший юного Сигизмунда-Августа (1529–1537 г.), был настоятелем в Лиде и Витебске, исполнял обязанности апостольского протонотариуса. Некоторое время в Вильнюсе жил польский астроном Войцех (Vaitiekus) из Брудзева. Посещал Литву (1474–1475, 1480–1484, 1495 г.) обосновавшийся в Польше итальянский гуманист Филипп Калимах. Контакты с этими людьми были чрезвычайно полезны для литовской интеллектуальной элиты.

Литва одновременно усвоила и культурное наследие средневековья, и едва достигшие ее гуманистическое новшества. Чем шире и глубже распространялось христианство, тем успешнее шло это усвоение. В этом отношении немалую роль сыграл жизненный путь Казимира (род. в 1458 г.), сына Казимира I. В 1479 г. он прибыл в Вильнюс и, прославившись своей глубокой верой и аскезой, жил тут до самой смерти (1484 г.). Такое поведение монаршего сына и его трагическая смерть пробудили соответствующую реакцию в обществе. В течение жизни одного поколения очевидно проявился культ юного Казимира, тем более, что подобные настроения поддерживал его отец, а позднее – братья. В эту акцию втянулся и апостольский нунций Захарий Феррери, издавший в 1521 г. в Кракове агиографическое сочинение «Жизнь блаженного Казимира, описанная в Вильнюсе». В том же году Казимир был признан блаженным (благословенным). Он был похоронен в Вильнюсском кафедральном соборе, посвященную ему часовню начал строить еще отец, а закончил брат Сигизмунд II. Династия Ягеллонов обрела члена семьи, удостоенного беатификации, а Литва стала центром и опорой его культа.

Возникшая литовская интеллигенция и просвещенная аристократия стали главным потребителем множащихся книг и рукописей. В Литве стали распространяться книжные наборы, появились библиотеки. Образцом наибольших возможностей является список личных книг Альберта Гаштольда. В нем мы находим художественные произведения и хроники (историю Трои Дареса и Диктиса, Эзопа с комментариями, Иосифа Флавия, польскую «Александрию», «Сплав времен» Вернера Ровелинка), судебники (шесть томов кодекса Юстиниана, польский статут), литургическую литературу («Золотую легенду» Якова де Ворагине, проповеди Бернардина де Бусти, «Мнимый свод ангелов» Анжело де Клавазио, «Образцы», «О знаменитых мужах» св. Иеронима, проповеди, молитвенники, антифоны), фармацевтический трактат, словарь Иоанна Рейхлина. Об Адаме из-под Катры можно сказать, что ему принадлежали изданные в 1477 г. инкунабулы – «О свойстве старинных слов» Мая Юниана.

В первой трети XVI в. в Литве уже появились небольшие политические трактаты. Лавр Мендзылеский (правда, как и автор «Агенды» 1499 г. Мартин, поляк-иммигрант) в 1514 г. издал «Описание турецкого могущества».

Уровень и возможности юристов-практиков продемонстрировала кодификация I Литовского статута. Латинскую редакцию I Литовского статута, помимо вступления Альберта Гаштольда, дополнил «Панегирик Гаштольдам» (1530 г.), написанный его секретарем Богданом Семашкой.

Чертами трактата обладает и панегирический мемориал великой княгине Боне, сочиненный Альбертом Гаштольдом (1525 г.), отвергающий жалобы Константина Острогского и демонстрирующий явный национальный литовский эгоцентризм. Трактатами без всяких скидок следует назвать «Размышления» того же канцлера, излагающие концепцию национального права.

Медленнее всего зачиналась художественная литература. Это было следствием особенностей практической письменной культуры и того, что в школах преподавался лишь тривиум. Тема отважных литовских воинов зазвучала в начале XVI в. в произведениях польских поэтов Иоанна из Вислицы и Андрея Кшицкого, писавших по латыни. Живший в Литве Николай Гусовиан издал в Кракове в 1523 г. «Песнь о зубре, образе его и свирепости, и как на него охотиться» и в 1524 г. «Новую и чудесную победу над турками в июле месяце». В первой поэме был создан прекрасный образ лесной Литвы и воспет Витовт Великий. Вторая поэма, в которой описана победа польско-литовского войска у Трембовли, лишь дополнила высокохудожественный образ Литвы, созданный за год до этого.

Творчество самих литовцев или жителей Литовского государства успешнее проявлялось в жанре хроники, что объясняется скорым ростом национального самосознания. Уже при Витовте Великом столкнулись потребности монарха, знавшего центрально-европейскую историческую литературу, и письменная традиция русских летописей. Основой жалобы Витовта на Ягайло (врученной руководству Тевтонского ордена в 1390 г.) было написанное по-русински хроникальное повествование о событиях (приблизительно) конца XIV в. под названием «Начало рода литовцев». Подготовка к коронации Витовта породила панегирик монарху, созданный писарем Тимофеем (1428 г.).

Литовская историография избрала путь европейских хроник, однако опиралась на русинский язык и поэтику русской художественной прозы. Бурные события тридцатых годов XV в. и переезд великого князя в Польшу помешали развитию хроник при монаршем дворе. Исторические творения, посвященные Литве, были в 1446 г. включены в свод, сделанный в Смоленске. В Литве он называется краткой редакцией Литовских хроник (летописей), но на самом деле это была компиляция, вполне типичная для Западной Руси как локального центра летописания. Он, правда, включал еще два произведения, посвященных литовской истории («Хронику о Подолье», «Сказание о борьбе Сигизмунда и Швитригайло»), однако его ядро составил свод русских летописей, повествующих о русской истории. Все же эта компиляция помогла распространению первых творений, посвященных истории Литвы. Именно от нее пошла новая волна литовской историографии, зародившаяся в панских имениях. Эта историография создала новую Литовскую хронику, освещающую историю всей страны и литовского народа. Из т. н. краткой редакции Литовских хроник были взяты произведения о Литве, составлявшие новейшую литовскую историю той поры (события конца XIV – середины XV в., дополненные вставками о событиях рубежа XV–XVI в.).

Древняя история Литвы (до Гедимина) была фантастическим повествованием, генеалогическим полотном о литовских князьях и их подвигах. Прародителями литовцев были названы римляне, прибывшие в Литву в I в. после Рождества Христова под командой некоего Палемона, родственника императора Нерона. Во второй половине XV в. распространились разнообразные легенды о происхождении литовцев (их зафиксировали Филипп Калимах и Ян Длугош); в этих легендах преобладал римский акцент. Он, вне сомнения, сложился у литовской интеллигенции на основе некоторого внешнего сходства литовского и латинского языков. В ту пору это был весомый аргумент, которому верили как сами просвещенные литовцы, так и значительная часть их оппонентов. Подобная идея явилась, когда литовские студенты познакомились со средневековой историографией народов Европы и принятыми ею способами отыскания национальных корней.

Это была т. н. промежуточная (средняя) редакция Литовских хроник. В первой половине двадцатых годов XVI в. в окружении Альберта Гаштольда из нее была сделана расширенная редакция, известная в литературе под именем Хроники Быховца, заполнившая прежние пробелы описанием упущенных событий (напр., битвы при Грюнвальде) и переместившая «прибытие римлян» в V век. В начале XVI в. была написана история правления Александра II, однако до нас она не дошла.

Литовская историография, создавшая национальную хронику, удовлетворила потребность в национально-концептуальном освещении прошлого.

Молодая литовская культурная элита с начала XVI в. приступила к творческой деятельности.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Выработка литовской цивилизационной монады

Новое сообщение ZHAN » 23 апр 2018, 11:04

Люсьен Февр (основатель и представитель французской школы «Анналов», наиболее глубоко и всесторонне развившей историческую науку), с вершин современности критически оценивая изображение хода человеческой цивилизации, данное Освальдом Шпенглером и Арнольдом Тойнби, все же признает определенную концептуальную жизненность последней. Литву, принявшую католическую веру, А. Тойнби характеризует как приобщившуюся к западно-европейской цивилизации. То же самое констатировал и другой, великолепно оценивший эту цивилизацию, создатель «Анналов» Жак Ле Гофф.

Приобщение было лишь началом трудного восприятия ценностей цивилизации, приспособления к ним и выработки собственной системы подобных ценностей. Литва вошла в восточную часть центрально-европейского ареала, который Генрик Самсонович назвал «диким западом» средневековой Европы. На этом «диком западе» Литва была наиболее удаленным от культурных центров и отсталым медвежьим углом. Таково было положение Литвы в западноевропейской цивилизации. Во времена, когда Литва приняла крещение, сама эта цивилизация, по словам Иоганна Гейзинги, переживала осень, оставив позади все иные цивилизации и став лидером всемирной истории. Спустя столетие после 1387 г., Христофор Колумб высадился в Америке. Началась эпоха колониализма, сделавшая большинство цивилизаций объектом эксплуатации со стороны европейцев. Литва приобщилась к Европе все-таки в качестве субъекта, пусть и последнего.

Позицию субъекта обеспечило Литве ее государство. Государственная организация выдвинула приоритет политических нужд, и эти нужды волей-неволей сделались осью, координирующей все иные потребности. Политическая культура Литвы, ставшая европейской до окончательного крещения страны, выполнила роль фермента в процессе европеизации всех других культурных сфер. Государство привлекло к страну католическую Церковь, создало культурный феномен канцелярий, целенаправленными правовыми рецепциями форсировало развитие сословных структур со всеми вытекающими последствиями.

Когда в Европе началась реформация, Литва уже была, хотя бы поверхностно, европейской. Этой европеизации еще многого недоставало, однако она тем не менее происходила. Литовские дворяне и мещане свои самые важные дела решали на бумаге, в судах Литвы споры решались на базе тех же категорий, в храмах совершалась та же литургия, мышление оперировало теми же понятиями, ценностями и теми же суевериями, что в Польше и Германии. Там всего этого было больше и лучшего качества, но речь шла о разновидностях одной и той же кондиции. Литовские дворяне и мещане ощутили себя католиками («христианами» – не схизматиками и не мусульманами), т. е. европейским народом. Когда начались войны с Россией, литовским «верхам» пришло в голову объявить против нее в других странах Европы крестовый поход, как это делали ливонские немцы.

За 100–150 лет Литва освоила образ жизни, регулируемый письменностью, ввела, пусть и не полностью, преподавание свободных искусств, создала зрелую систему феодального права, восприняла художественные принципы готики, обрела национальную хронику, научилась обращаться с латынью – языком международного общения и науки, начала развивать религиозную письменность на родном языке, овладела, пусть на самом низком уровне, европейской философской терминологией и христианским мировоззрением. Это, правда, было совершено лишь в среде правящего меньшинства, но это был перелом, а если говорить о быстроте свершений – это был прыжок. Так быстро подобное не происходило ни в одной европейской стране, и результат прыжка является литовским историческим феноменом.

Однако была у этого феномена и оборотная сторона. Условия, позволившие Литве воспользоваться достижениями эпохи позднего средневековья и гуманизма (которыми в свое время не располагали другие народы Европы), направили освоение этих достижений по искривленному направлению поспешного творчества. Возможности освоения превратились в возможность утраты общественного положения собственным языком. Литовская модель европейской культуры создавалась на основе чужих языков (русинского, позже – польского). Несмотря на это, когда на сословном уровне возникло литовское национальное самосознание, эта модель все-таки была создана. Литва завоевала положение субъекта в западно-европейской цивилизации, стала монадой европейской цивилизации.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Попытка разорвать персональную унию

Новое сообщение ZHAN » 24 апр 2018, 16:14

Казимира, проведшего большую часть жизни в Польше, смерть застала в Гродно (7 июня 1492 г.). Предсмертная агония была очевидной, и ее исход не застал врасплох раду панов. Находившиеся при умирающем великом князе Вильнюсский епископ Альберт Табор (утвержденный папой 11 июня 1492 г.), вильнюсский воевода Николай Радзивилл из Гонёндзи Старший (1491–1501) и многоопытный тракайский воевода Петр Мантигирдович (1491–1497) объявили, что отец избрал своим наследником королевича Александра. Казимир еще в 1478 г. условился с радой панов, что Литовский престол останется за его потомками. Родившийся в 1460 г., воспитанный учителями большой эрудиции Яном Длугошем и Филиппом Калимахом, четвертый сын Казимира I был уже зрелым человеком. Прибыв в Вильнюс, он сразу окунулся в заботы регента.
Изображение

Александр II (первым считался Витовт Великий) должен был воплотить в жизнь стремления рады панов, не довольной общим монархом. Государственные институты работали слаженно. В воеводства были разосланы письма с приглашениями прислать по несколько представителей для выборов великого князя. Выборы были намечены на 20 июля, и их результат долженствовал означать одобрение избрания формирующимся литовским сеймом, а заодно юридически подтвердить уже сложившиеся прерогативы рады панов. Оппозиция отсутствовала, кандидат был провозглашен великим князем и в скором времени возведен на престол.

6 августа Александр II, пусть неохотно, но подтвердил привилей стране, объявляющий о праве рады панов решать вопросы внешней политики и дозволяющий членам рады панов выражать свое мнение, даже противоречащее правителю. Этим шагом литовская аристократия юридически застраховала собственную власть и, отказавшись от персональной унии, улучшила свою позицию перед лицом Польши. Полякам было заявлено, что Казимир прочил в их короли старшего брата Александра Иоанна-Альберта (род. в 1459 г.). Под нажимом Александра и при слабом сопротивлении польской знати Иоанн-Альберт вскоре был избран королем Польши.

Персональная уния была разорвана без отказа от общей династии и при условии признания вотчинных прав этой династии на Великое княжество Литовское. По сути это не противоречило политическому союзу с Польшей, в чем, кстати, была заинтересована и сама литовская знать. Однако избранный ею правитель, обязанный упрочить положение Литовского государства, этим замыслам не соответствовал. Выросший в польском окружении, воспитанный Яном Длугошем, Александр II воспринимал политические связи Литвы и Польши в плоскости аннексионистских притязаний последней и полагал Иоанна-Альберта своим сюзереном.

Последний не преминул возобновить формулу верховного князя Литовского в своей титулатуре и считал себя вправе указывать младшему брату. Такое воплощение династической унии (как политического союза) обоих государств, без сомнения, таило угрозу для суверенитета Литвы. Однако теперь уже действовала рада панов с юридически оформленными правами, и это мешало вернуть страну к положению, характерному для «долуцкого» периода Витовта Великого и времени правления Сигизмунда I. Вассальные склонности Александра II стали ограничены кругом его личных дел. Усердно скрываемое взаимонепонимание несколько напоминало первые годы правления Казимира I.

Большими дарованиями Александр II не отличался. Возникшие вскоре сложности обнаружили в нем явный недостаток энергии и неоправданную медлительность. Однако это не был лентяй на троне, а детство и юность, проведенные в университетском Кракове, воспитали в нем вкус не только к роскоши, но к наукам и изящным искусствам. Страна скоро почувствовала преимущества постоянно действующего института великого князя. Если привилеи, данные Казимиром некоторым землям государства, обычно призваны были решить политические задачи и отвечали местным особенностям и порядкам, то Александр скорее отзывался на потребность в назревших переменах (привилеи землям Жямайтии 1492 г., Волыни 1501 г., Витебска 1503 г.). Подобная последовательность местных привилеев обозначала процессы создания сословных структур и государственной интеграции: именно в привилее Волыни 1501 г. великий князь впервые пообещал предоставить всей стране общее единое право.

Сдвинулись с места забытые Казимиром дела о спорах каунасских мещан с ганзейскими купцами. Мирный период второй половины XV в., подстегнувший внутреннюю колонизацию, заложивший основы сети местечек и усиливший малочисленные города страны, в лице Александра II дождался правителя, осознавшего экономические задачи своего времени. Магдебургское право было предоставлено или возобновлено Дрогичину (1498 г.), Полоцку (1498 г.), Киеву (1497 г.; в 1498 г. подтверждено признанное Казимиром городское самоуправление), Гродно (1496 г.), Минску (1499 г.), Мельнику (1501 г.), Бельску (1501 г.), Высокой (1503 г.), Левкову (1503 г.), Лосичам (1505 г.), Вортелю (1503 г.), Порозову (до 1503 г.), Волковыску (до 1506 г.). Были подтверждены магдебургии Вильнюса (1492 г.), Каунаса (1492 г.), Бреста (1495 г.), Луцка (1497 г.; полученная в 1432 г. не прижилась), Литовижа (1501 г.), Сурожа (1501 г.).

В Вильнюсе в 1505 г. был возведен дом для иноземных купцов (в основном из России), что позволило лучше их контролировать. Возле замка был построен мост через Вильняле. Смоленск в 1500 г., по примеру Вильнюса, был освобожден от таможенных пошлин во всем Великом княжестве Литовском.

Однако у Александра II не было перспективного взгляда на развитие и потребности городов. Наглядно говорит об этом изгнание евреев: нарушив денежный баланс страны и обрушив множество человеческих судеб, великий князь был вынужден вернуться к исходной точке.

Склонность к роскоши и мотовству частично уравновешивалась способностью Александра к упорядочению финансов, умением вызвать заинтересованность подданных в том, чтобы денежные поступления увеличивались. В последние годы правления Казимира казной великокняжеского двора (только что созданной) ведали привезенные из Польши высококвалифицированные люди: Эразм Цёлек, Станислав Коварский, Станислав Миляновский. Когда Александр стал еще и королем Польши (1501 г.), литовские и польские счета велись по отдельности. По неполным данным годовые доходы государственной казны на рубеже XV–XVI в. составляли около 60 тыс. коп грошей и не уступали доходам польской казны.

Вклад городов и местечек был еще невелик: пошлины, корчмы и налоги давали около 12 тыс. коп грошей, между тем великокняжеские поместья приносили 34,5 тыс. коп грошей (корова в то время стоила около 30 грошей). Средства, которыми распоряжались казначеи (подскарбии) страны не превышали 20 тыс. коп грошей. Александр II оценил важность чеканки монет (эта регалия гарантировала правителям постоянную прибыль) и проник в эту сферу еще при отце в качестве его заместителя (в начале последнего десятилетия XV в.). Поскольку Литва не обладала залежами благородных металлов, эти металлы было запрещено вывозить из страны. Попечением Александра в Вильнюсе начал постоянно действовать монетный двор. Когда приступили к чеканке денег, точно соотнесенных с грошами (динарии с монограммой А), и литовских полугрошей, было гарантировано преимущество собственной валюты. Пожелание Польши уравнять литовский и польский гроши отклика не получило. Литовских грошей, на четверть более дорогих, за один золотой (флорин) давали 22 (иногда – 24) вместо 30 польских. Заведовали монетным двором Иоанн Литавор Хрептович, позднее князь Михаил Глинский, которым Александр доверял. Техническими руководителями были немцы из Польши Генрих Слакер, с 1496 – Ульрих Хозий.

В Литву Александр II привез с собой из Кракова придворных поляков, которые влились в великокняжеский двор, уже начавший постоянно функционировать. Двор включал более двухсот человек. Именно в эту пору сложилась по польскому образцу система придворных должностей. Содержание двора наглядно иллюстрировало, чего уже достигли денежные отношения. Великий князь платил жалование 1–3 врачам, брадобрею, 2 портным, конюшему, отдельным ремесленникам, прачкам. Сыновья знати служили под придворным знаменем. Поначалу в нем было 160–180 всадников, но вскоре это число возросло до 400–700. В 1499 г. появилась должность придворного хорунжего (первым хорунжим стал юный внук Иоанна Гаштольда Альберт, его сменил Альберт Нарбут).

По существу придворное знамя (хоругвь) не было совершенно новым образованием. Оно происходило еще от раннемонархической дружины, однако полностью изменилось социальное положение знамени. Из воинов на великокняжеском содержании оно превратилось в придворных, снаряжаемых богатыми землевладельцами, когда дотация натурой или деньгами лишь сглаживала некоторые недостатки снаряжения. Полувека правления Казимира I, когда в подобной структуре почти не нуждались, стали своеобразным порогом, знаменующим ее контрастное перерождение.

Натуральным содержанием дополнялось жалование и других придворных, особенно тех, чьи услуги требовались ежедневно или хотя бы часто. Однако без денежных выплат работа этих людей уже было невообразима. Деньги они получали от писарей, тем самым происходил подсчет доходов и расходов.

Великокняжескому двору требовались 4–6 священнослужителей, 8-10 музыкантов оркестра. Последних Александр II привез из Польши. В 1498 г. был нанят высококвалифицированный музыкант Генрих Финк, певцы также пользовались вниманием. Монарший двор стал глашатаем светской европейской музыки. Его роскоши и культуре стали подражать панские поместья.

Александр II (личность чуть выше среднего уровня), заняв практически пустующее место великого князя, сдвинул рычаги, к которым давно никто не притрагивался, и полученные возможности направил на организованное улучшение жизни в стране. Экономический подъем оживил духовную сферу. Александр II учредил или обновил приходы в Дарсунишкисе (1492 г.), Бельске (1492 г.), Мяркине (1493 г.), Полонке (близ Слонима; 1493 г.), Слониме (1493 г.), Зетеле (1493 г.), Гонёндзи (1493 г.), Гродно (бернардинский храм св. Николая, 1494 г.), Витебске (1494 г.), Хоже (близ Гродно; 1494 г.), Одельске (1494 г.), Тщане (1496 г.), Пасвалисе (1497 г.), Крошине (близ Слонима; 1498 г.), Полоцке (бернардинский; 1498 г.), Браславе (1500 г.), Каменце-Литовском (1501 г.), Сямялишкес (1503 г.), Даугай (1503 г.), Пуне (1503 г.), Красноселье (1503 г.), Будславе (1504 г.), Новодворье-Подляшском (1504 г.), Ошмянах (1505 г.), Эйшишкес (1506 г.), Дрогичине, Волковыске, Каунасе (августинский). Александру приписывается четверть всех дарений, полученных Церковью в XV в.

Списки предоставленных Александром II магдебургий и учрежденных им приходов указывают на внимание правителя к регионам Черной Руси и Подляшья. Это были наиболее связанные с Тракайским воеводством, однако не литовские области. Главным водным путем тут была река Нарев, ведущая к Висле и Данцигу. В экономическом отношении эти русинские и ближние к ним мазовецкие земли Подляшья, административно связанные с этнической Литвой, приобрели вес, сравнимый со старым великокняжеским доменом в юго-восточной Литве. Однако тяготение к Данцигу не только развивало этот славянский регион, но и упрочивало его связи с этнической Литвой. Именно в 1501 г. Александр II предоставил епископу Альберту патронажный привилей, обязывающий читать литовские проповеди даже в некоторых храмах Подляшья, и это свидетельствует о колонизации литовским дворянством южного направления.

Оживившаяся деятельность центральной административной системы, объясняемая наличием относительной грамотности и культурного роста, вновь стимулировала интенсивную работу великокняжеской канцелярии. Александр II, пусть не в совершенстве, владел латынью и подписывал латинские акты. Таким образом сам великий князь втянулся в деятельность своей канцелярии. Именно в годы правления Александра II укоренились систематическое копирование, архивирование и регистрация получаемых и выдаваемых грамот, т. е. сложились книги Литовской метрики, фиксировавшие всю обрабатываемую канцелярией продукцию. Это было важное достижение административной и письменной культуры. Графически ему соответствовало формирование «готической» кириллицы в русинских письменных грамотах.

Александр II прекратил притеснения православной Церкви, поддерживал ее приходы, принадлежащие его патронату, хотя и не отменил запрет на строительство новых церквей. Смоленский епископ Иосиф Солтан получил подтверждение иммунитета на 120 домов, предназначенных для проживания беженцев из Москвы и Твери. В 1499 г. был подтвержден устав, данный Ярославом Мудрым русской Церкви. Опеку Александр II сочетал с надзором, пользуясь трудным положением Константинопольского патриарха. После смерти в 1494 г. Киевского митрополита Ионы Глезны на его место православные епископы избрали предложенного великим князем Макария, архимандрита Вильнюсского монастыря св. Троицы. Константинопольский патриарх Нифонт, с которым это не было согласовано, избрание опротестовал. В 1496 г. наконец-то удалось получить благословение Нифонта. Макарий проводил политику Александра II.

В целом Александр II неплохо представлял себе внутренние потребности государства. Институт великого князя, ориентированного лишь на свою страну, в конце XV в. благоприятно сказывался на общественном развитии.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Напряжение на восточной границе

Новое сообщение ZHAN » 25 апр 2018, 12:24

После смерти Казимира выдвижение отдельных монархов на престолы Литвы и Польши уже не вызывало протеста у польских политиков, ибо они надеялись сохранить свою гегемонию и в этих условиях. Литовские послы (Солтан и Луцкий епископ Иоанн) прибыли в Польшу в июле 1492 г. Помимо рекомендации Иоанна-Альберта, поляки еще были предупреждены о концентрации турецкого войска в Четатя-Албэ. Второе посольство (лидский наместник Станислав Петрашкевич и Альберт Нарбут) прибыло в августе и по просьбе Мазовии посредничало в ее пограничном споре с Польским королевством (в том же месяце литовские послы отправились и в Мазовию).

Кроме декларативных претензий на сюзеренитет, поляки своих притязаний не конкретизировали, военный союз обоих государств против Турции и Крымского ханства не распался. Хану Менгли-Гирею сообщение о смерти Казимира (оно застало находящегося там Ивана Глинского) было послано еще в конце июня 1492 г. с напоминанием, что крепостью Тяхинь он сможет управлять лишь в случае установления мирных отношений.

Была проявлена дипломатическая инициатива в Молдавии, отношения с которой при Казимире курировала Польша. Летом 1492 г. туда отправились брацлавский наместник, князь Федор Четвертинский и Федор Гаврилович, которые предложили поддерживать добрососедские отношения. Молдаване прислали ответное посольство, которое явилось в Вильнюсе в феврале 1493 г. и попросило военной помощи против турок и крымских татар. Войцех Кучикович и Федор Гаврилович отбыли в Молдавию в ноябре того же года, однако задуманный мирный договор так и не был заключен. Пассивная игра с целью добиться влияния, длившаяся полтора года, ничего не дала и не могла дать.

Пассивным поведением Великого княжества Литовского отмечено всё правление Казимира I, тратившее ранее накопленные политические резервы. Отдельный, не связанный персональной унией, государь стремился и в дальнейшем обеспечить такое положение, поскольку ясно видел преимущества долгого мира. Он надеялся поддержать политический вес усилением дипломатической активности. На севере обстоятельства для этого были благоприятными. Альберт Нарбут был отправлен в Ливонию лишь на рубеже октября-ноября 1492 г. Это было ответом на посольство магистра Ливонского ордена, просившего о возобновлении мирного договора. В то же время к великому магистру Тевтонского ордена должен был отправиться Доброгост Нарбут. И в Ливонии, и в Пруссии следовало обсудить вопрос об уточнении границ.

Первые шаги Александра II показывали, что он вместе с радой панов отдавал первенство безопасности южного приграничья, явно опасаясь недружественных действий Турции и ее вассала – Крыма. Фактически это было следование политическим приоритетам Польши. Заодно проявлялась отрицательная сторона «ягеллонской медлительности» монарха. Обсудить положение на беспокойном восточном пограничье посланцы Литвы (маршалок Станислав Глебович и писарь Иоанн Владыка) отправились в Россию лишь в сентябре 1492 г. Это посольство определенно запаздывало.

Буферные княжества в верховьях Оки с их мелкими традиционными распрями и вялотекущим рутинным брожением, вызывающим вмешательство отдельных русских эмиссаров, порождали известную успокоенность, что склоняло Александра к промедлению. Эту иллюзию не развеяли и явно агрессивная деятельность России, и изменившаяся общая обстановка в последние годы правления Казимира I. Она сохранялась и после смерти монарха, но события безжалостно вытесняли ее из обихода. В 1492 г. русские заняли Хлепень и Рогачев, уже несколько лет подвергавшиеся их набегам. Наиболее чувствительной была утрата двух важных пограничных крепостей – Мценска и Любутска. Это произошло на участке, где литовская оборона до той поры была особенно крепкой. Русские государи оценили важность складывающихся в Литовском государстве общественных отношений и старались ликвидировать неудобные для них сословные структуры: дворяне и их семьи с занимаемых территорий вывозились вглубь страны.

Первое посольство Александра II изложило в Москве традиционные жалобы касательно пограничных дел. На это русская сторона так же традиционно ответила своими жалобами и оправданиями. Однако события принимали особый оборот. Осенью 1492 г. русские начали большое наступление. В начале 1493 г. Литве была официально объявлена война.

Зимой 1492–1493 г. два русских войска захватили Масальск, Мезецк, Серпейск, Мещовск, Серенск, Опаков, Бышковичи, Лучин, Перемышль, Городечно, Дмитров, несколько волостей в Смоленской земле. Один из лучших русских полководцев Даниил Щеня занял Вязьму, и это была серьезнейшая потеря. России сдались князья Андрей и Василий Белевские, Михаил Мезецкий, Андрей Вяземский, Симеон и Иван Воротынские. Энергичному Семену Можайскому на сей раз удалось защититься. Хорошо подготовился к обороне смоленский наместник Георгий Глебович. Его поддержали силы, собранные великокняжеским попечением, под началом новогрудского наместника Георгия Паца. В Пруссии Доброгост Нарбут просил помощи у Тевтонского ордена и пытался вербовать наемников для литовского войска. Эти меры говорят о попытках Александра II преодолеть возникшие трудности (он даже сам собирался следовать к театру военных действий), хватало и опытных людей. Однако всё это не идет ни в какое сравнение с мобилизованностью и единодушием, наступившими после Киевской катастрофы 1482 г. Уже в эту пору проявилась склонность Александра II – откладывать решения. Эта черта Ягеллонов в сложившихся обстоятельствах больше походила на беспечность и нерешительность. Следует признать, что рада панов Литвы, избрав для весьма ответственной и нелегкой деятельности этого слабого здоровьем и неравнодушного к роскоши Казимирова сына, просчиталась.

В конце зимы 1493 г. русские возобновили нападения, и Великое княжество Литовское понесло новые территориальные потери. В середине весны 1493 г. военные действия из верховьев Оки переместились в области, управляемые наместниками и старостами. Здесь оборона была прочнее, поэтому нападения русских не были столь же успешными, однако всю военную кампанию 1493–1494 г. они удерживали инициативу. Кроме ранее упомянутых городов и волостей, Великое княжество Литовское потеряло Алексин, Тешилов, Рославль, Козельск, Тарусу, Оболенск. Поначалу пытавшийся включиться в военную кампанию, Александр II весь 1493 г. провел в столице или неподалеку от нее.

Русское вторжение проходило на фоне всё ухудшающегося положения в южном приграничье. После смерти Казимира Иоанн III подтолкнул Менгли-Гирея к нападению на Великое княжество Литовское. Летом 1492 г. Крым посетил российский посланник Лобан Колычев, уточнивший пожелания своего государя. Поэтому упомянутое посольство Ивана Глинского провалилось: хан задержал литовского посла и не отпускал несколько месяцев. Крепость Тяхинь татары построили. Желая помочь России, они в неудобное для себя время (в марте 1493 г.) выступили против Литвы, но им помешало вскрытие льда на Днепре. Не удался и более поздний поход, а вскоре путивльский наместник Богдан Глинский разрушил Тяхинь. Эти действия обеспечили на юге сравнительно спокойное лето 1493 г., однако в сентябре Менгли-Гирей разорил Каневскую, Черкасскую, Винницкую и Брацлавскую области и дошел до Киева и Чернигова. Нападению крымчан отчасти воспрепятствовала Большая Орда, с которой литовской дипломатии удалось возобновить отношения, однако Большая Орда все заметнее слабела, и Крым с этой силой мог не считаться.

События 1493 г. сделали небезопасной значительную часть русинских земель и заставили искать помощи в Польше. Уже осенью 1492 г. туда отправился Литавор Хрептович, а несколько позже Николай Радзивилл из Гонёндзи (отец). Польский сенат не замедлил воспользоваться трудным положением Литвы: помощь была увязана с признанием унии, т. е. сюзеренитета Польши. И тут сказалась ошибка литовских вельмож, избравших великим князем «тезку» Витовта Великого. Александр и сам придерживался такой же установки. Иоанну-Альберту он писал, что будет действовать согласно его советам. Даже производя кого-нибудь в рыцари, Александр соответствующий акт отправлял на утверждение польскому королю. Благодаря подобным качествам своего правителя, Великое княжество Литовское перед лицом российского нападения оказалось в куда более трудном положении, чем в последние годы персональной унии, воплощенной Казимиром I. Если Казимир, запутавшийся в династической паутине, поддерживал определенное равновесие Польши и Литвы, то Александр, отдельный литовский властитель, обязанный сделать государственную политику более действенной, плохо исполнил свои функции в важнейших областях управления.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Агрессия и двуличие соседей Литвы

Новое сообщение ZHAN » 26 апр 2018, 15:54

Иоанн III (Горбатый) совершал нападения, видя международную перспективу. Он хорошо прочувствовал далеко идущие планы Габсбургов, направленные против Ягеллонов, и поддержал их настолько, насколько это было ему выгодно. Правда, в 1494 г. связи между великим князем Московским и Германским императором оборвались. Однако габсбургское и турецкое давление блокировало Ягеллонов в Чехии и Венгрии, а это в свою очередь воздействовало на позицию Иоанна-Альберта. Хотя короли Польши и Венгрии договорились о взаимопомощи, Венгерское государство осталось благосклонно к России. Польша не грозила Литве, как это было во второй трети XV в., однако пользовалась ее трудностями для предъявления своих претензий. Литва ниоткуда не получила помощи. Хотя военная ситуация после первых российских побед немного стабилизировалась, Иоанн III, чувствуя свое преимущество, наметил куда более обширную стратегию вторжения. В начале 1493 г. он уже начал титуловаться государем всея Руси, бросая этой политической манифестацией вызов Литве и ее правлению на русинских землях.
Изображение

Александр II и рада панов, подстегиваемые военными неудачами и резко ухудшающимся международным положением, обратились к брачной дипломатии. Вспомнили о предложениях еще 1484 г.: отдать дочь Иоанна III за одного из сыновей Казимира I. Русские представители этой идее не противоречили (в мае 1492 г. они /492/ сами об этом напомнили). Мотивы обеих сторон, конечно, были различны. В июле 1492 г. о переговорах по этому вопросу условились полоцкий воевода Иван Заберезинский и новгородский наместник, однако их остановили вспыхнувшие военные действия. Переговоры, возобновленные в ноябре 1492 г., прервались до весны 1493 г. Медлила в первую очередь литовская сторона, но военные и дипломатические неудачи заставили ее вернуться к этой теме. Иоанн III заодно воспользовался возможностью выдать свою дочь за мазовецкого князя Конрада.

Тем временем мирные переговоры с Россией поддержал сейм Великого княжества Литовского (расширенное заседание рады панов) в ноябре 1493 г. Соответственно подобранная делегация отбыла в Москву в конце июня 1493 г. В ее составе были перламский наместник Александр Олехнович (двоюродный брат ведущего брачные переговоры Ивана Заберезинского) и утянский наместник Альберт Клочка. Делегаты, располагавшие широкими полномочиями, выразили протест против титулования Иоанна III государем всея Руси. Русские представители, чувствуя свое преимущество, выдвинули новые требования, существом которых была отмена договора 1449 г. Дебаты шли почти полгода. Большие военные действия в ту пору не велись, однако литовская сторона была вынуждена играть по составленному русскими сценарию. Центральным вопросом, естественно, стало сватовство Александра II к дочери Иоанна III Елене (и этот шаг Литовский монарх согласовал с Иоанном-Альбертом). В принципе соглашение о браке состоялось, однако его суть каждая из сторон понимала по-своему.

Литовские представители в грядущем породнении желали видеть залог мирных и дружественных отношений, в обеспечение которых делались территориальные уступки. Русские не отвергали мирных мотивов, однако не связывали их с установлением твердой границы. Смоленск и Брянск они признавали за великим княжеством Литовским лишь в качестве некоей уступки, не оговоренной четкими условиями. Замужество великой княжны они считали обязательством принимавшей ее страны.

Договором предусматривалось, что Елена остается православной (Александр даже пообещал не принуждать ее к переходу в католичество). Это была, конечно, не защита прав жены, но гарантия ее конфессионального престижа и статуса. Александр II признал титул Иоанна III как государя всея Руси и отказался от договора 1449 г. Именно по этой трактовке породнения обоих монархов Великому княжеству Литовскому возвращалась часть отторгнутых земель: Любутск, Мценск, Масальск, Серпейск, Лучин, Дмитров, Опаков, Брянск. Были отпущены на волю пленные смоляне. Предусматривался военный союз против татар, но с условием, что продиктованное обстоятельствами воздержание от активных действий не отменяет договора (это оставило Иоанну III свободу рук в деле возбуждения Крыма против Литвы). Состоялась договоренность о свободной торговле. Для разрешения пограничных споров было решено создавать смешанные комиссии, однако Александр обязывался не допускать выезда князей Михаила Тверского, Можайских, Верейских, Шемячичей.

5 февраля 1494 г. договор был принят, 6 февраля Елена помолвлена с представляющим великого князя Литовского Жямайтским старостой Станиславом Кезгайло, 7 февраля даны клятвы. В начале 1495 г. Елена отбыла в Вильнюс. Окончательная ратификация договора затянулась до осени 1496 г. Придворным дворецким Елены с августа 1495 г. стал Альберт Клочка, до того исполнявший обязанности маршалка.

В русинской исторической традиции сформировался культ великой княгини Елены (род. в 1476 г.) как ангела мира. Это в самом деле была незаурядная женщина, получившая хорошее образование и показавшая себя проницательной женой. Увы, она стала жертвой политических интриг. Елену в Вильнюс сопровождала делегация под руководством Семена Ряполовского и весь ее русский двор. Киевский митрополит Макарий не потребовал дополнить католическое венчание литовского монарха православным обрядом. Однако при совершении венчания в Вильнюсском кафедральном соборе духовник Фома (из русской свиты великой княгини) пытался вмешиваться, перекрикивая епископа Альберта Табора.

Иоанн III поручил дочери писать ему отчеты; ее придворные собирали и отсылали в Москву информацию. Мать Александра, королева Елизавета, игнорировала Елену, но вместе с тем понуждала ее перейти в католичество. Не оставался от этого в стороне и брат Александра и Иоанна-Альберта, Гнезнинский архиепископ (с 1493 г.) и кардинал (с 1493 г.) Фридрих. Всё это превращало великого князя Литовского в пешку, а его личную жизнь – в объект политических интриг.

Все-таки Иоанну III не удалось сделать Елену своим агентом – женщина высокого интеллекта, она понимала, что является супругой властителя большого государства, и по мере сил старалась быть ему опорой. Александр вскоре отослал домой сопровождавших ее москвичей (среди них дерзкого священника Фому). Ко двору великой княгини были приставлены католики (в их числе дворецкий Клочка). Внешне всё это находило отражение в модах: вместо прежних русских великая княгиня стала носить европейские наряды. Доносить отцу о делах Литвы Елена отказалась. Требование Иоанна III возвести в Вильнюсском замке православный храм она отклонила на том основании, что вблизи от замка уже есть церковь Пречистой Девы Марии.

Война 1492–1494 г. не приобрела большого масштаба, и Великое княжество Литовское утратило немного земель. Однако ее моральные последствия были куда печальнее. Литовское государство очевидно проиграло, ее монарх был унижен и запуган. Заключенный мирный договор не предоставлял никаких гарантий, скорее фиксировал начавшееся русское вторжение.

Иоанн III проявил себя как сильный, а Александр – как слабый правитель; обозначилось соседство сильного и слабого государств. Россия открыто выдвинула долговременную политическую программу, объявлявшую часть Литовского государства незаконно управляемой территорией, а мирные соглашения – любезной и временной уступкой великого князя Московского. Эту концепцию определяло историческое прошлое Руси и верования, распространенные на спорных землях.
В идеологическом отношении Литва могла этому противопоставить только более молодую историческую традицию и доктрину истинности католической веры. Ее следовало подкрепить силой, также, как и Россия силой навязывала свою правду, но именно тут и заключалось преимущество России.

Во взаимоотношениях с Польшей Литва оказалась на положении просительницы, кстати, так и не получив серьезной поддержки. Дорого заплатив за мир на восточных границах, Литва надеялась получить помощь на юге, где, помимо набегов крымских татар, тревожило настойчивое присутствие грозной Турции.

Турция, надо сказать, еще более угрожала Польше, поэтому перед лицом опасности в этом регионе поляки были заинтересованы согласовывать свои действия с Литвой. Иоанн-Альберт еще в 1493 г. дал соответствующее указание ротмистрам польских наемников. В 1494 г. Литва и Польша обменялись грамотами о верности военному союзу. Польские послы, ратифицируя трехлетний договор о перемирии с турками (они действовали и от имени Литвы), вытребовали у султана Баязета II, что крымские татары отойдут от Четатя-Албэ. Однако крымчане тут же рассчитались за это: в конце лета 1494 г. они ворвались на Волынь. Литовцам и полякам удалось разбить их под Вишневом. Менгли-Гирей в свою очередь летом 1494 г. построил в низовьях Днепра новую крепость. В ответ на задержание следовавших в Москву молдавских послов на рубеже 1494–1495 г. был сожжен Брацлав. Планируемый договор о дружбе с Молдавией был отложен в долгий ящик. Государство тем не менее сумело организовать людей из Поднепровья и ближних волостей на ремонт пограничных замков. Этих мер оказалось недостаточно: в 1495 г. татары разорили Киев, в 1496 г. – Ровненскую область.

В отношении Крыма Иоанн III применял двойную политику. Сначала он даже не сообщил Менгли-Гирею о мирном договоре с Литвой, а позднее дал понять, что благосклонно оценит враждебные ей действия татар.

Усиление России отчасти помогло установлению связей Литвы и Швеции. Вторжения русских в Финляндию побудили шведов в 1495 г. отправить в Литву делегацию под началом Эриха Тролле с просьбой о помощи. Однако Александр II, только что заключивший мир с Иоанном III, ничем помочь не мог. Литовское посредничество тут ничего бы не дало, да и сам великий князь не имел представления о кругозоре, необходимом для суверенного государственного деятеля.

Безуспешная внешняя политика и личные свойства Александра II ослабляли и без того непрочное положение Литвы в ряду государств, управляемых Ягеллонами. Уже с Казимиром не считался его старший сын Владислав, правивший Чехией и Венгрией. После смерти отца он естественно стал сеньором династии. Иоанн-Альберт, в свою очередь, стремился утвердиться сам, тем более, что рядом с ним жила королева-мать Елизавета. Если для Владислава это мало что значило, то неудачник-Александр стал объектом претензий со стороны столпов династии. Тем временем Иоанн III выражал неудовольствие тем, что на Елену оказывается давление с целью сделать ее католичкой.

Посетившие Вильнюс в 1495 г. польские Ягеллоны привезли проект обеспечения самого молодого члена династии Сигизмунда, бывшего на содержании Владислава, за счет Литовского государства: было предложено, откроив от Литвы Киев, создать для Сигизмунда отдельное княжество. Однако в этом случае литовские структуры сословного представительства показали себя достаточно зрелыми. Рада панов, при поддержке созванных представителей дворянской верхушки, выразила категорический протест, и Александр был вынужден написать Иоанну-Альберту, что не может игнорировать волю страны. А предложение Александра (в конце 1495 г.) Иоанну-Альберту утвердиться в Четатя-Албэ и Килии осталось без отклика.

Союз России с Крымским ханством был лишь деталью противостояния Турцией и Россией с одной стороны и Ягеллонами – с другой. Успешные действия Иоанна III на границе Великого княжества Литовского совпали с турецким давлением в Венгрии и закреплением турок в румынских княжествах. При наличии угрозы Польше со стороны турок, влияние на Молдавию не переставало быть яблоком раздора между Венгрией, Польшей и Турцией. При таких обстоятельствах поляки стремились вернуть свою гегемонию в Молдавии не столько при поддержке Литвы, сколько имея в виду создание широкой антитурецкой коалиции.

Именно в таких условиях Александр II направил страну в русло польских политических замыслов. Прибывшие на вильнюсский сейм весной 1496 г. представители Польши начали разговор о возобновлении унии. Польская делегация действовала гибко, желая обсудить один из более ранних актов об унии, в котором не был подчеркнут сюзеренитет Польши. Под давлением рады панов Александр согласился утвердить документ с условием, чтобы не обрели силу прежние акты, нарушающие суверенитет Великого княжества Литовского. По сути польский проект предусматривал политический союз и избрание монархов из династии Ягеллонов, т. е. предлагался договор о взаимопомощи. Поняв, что Литва, и оказавшись в незавидном положении, не проглатывает приманку, польские делегаты вернулись домой.

Однако Иоанн-Альберт все-таки рассчитывал на помощь Литвы, поэтому на сей раз он пошел на непосредственные соглашения. В июле-августе 1496 г. в Вильнюсе представители Литвы и Польши договорились, что осенью Александр прибудет в Брест, а Иоанн-Альберт – в Люблин для обсуждения военных мер против Крыма и Турции. Переговоры состоялись в ноябре-декабре 1496 г., представители обеих сторон встречались в Парчеве. Данных об этом обсуждении сохранилось немного, ибо оно было тайным и речь шла о крупной военной операции на юге. Как показали последовавшие события, литовское войско должно было действовать против крымских татар (в особенности против Очакова) и управляемой турками Четатя-Албэ в устье Днепра. Литовцы заботились о прекращении татарских набегов (в 1497 г. татары дошли до окрестностей Мозыря, убили Киевского митрополита Макария). Польское войско должно было атаковать Килию в устье Дуная.

В 1496–1497 г. Литва и Молдавия обменивались посольствами, стремясь к заключению договора о дружбе. Польша добилась от Стефана III Великого обещания поддержки против Турции. 26 июня 1497 г. Иоанн-Альберт из Львова выступил в Молдавию. Александр II и литовское войско двинулись из Вильнюса на юг также в июне 1497 г. Великий князь хотел действенно поддержать своего брата, а заодно польское войско в Молдавии. Большинство панов рассматривало операцию как удар по Крыму, посему не было расположено вмешиваться в эту военную операцию. Тем более, что на рубеже августа-сентября 1497 г. русский посол Петр Заболоцкий вручил предупреждение Иоанна III о недопустимости нападения на тестя его сына – Стефана Великого (именно так русская дипломатия изображала начавшиеся военные действия на территории Молдавии). В подобных обстоятельствах Александр не решился вмешиваться в молдавскую операцию и ограничился тем, что позволил немногочисленным добровольцам отправиться на помощь полякам. Русскому послу было отвечено, что литовское войско идет походом против крымских татар. Однако оно было сконцентрировано на границе Молдавии для возможной помощи Иоанну-Альберту.

А эта помощь в самом деле была нужна. Иоанн-Альберт командовал 50-тысячным войском (в него входили также силы вассального Тевтонского ордена), однако, понадеявшись на численность, не подготовился к походу должным образом. Не была качественно проведена ни дипломатическая, ни военная разведка. Лавирующий меж могущественных соседей, Стефан Великий в конце концов поддержал турок, чьи значительные силы появились в Молдавии. Вмешалась и Венгрия, еще более осложнив поход Иоанна-Альберта. Поляки плохо ориентировались в чужом краю, а им противостоял соперник, использующий все преимущества рельефа. Решение прекратить поход было принято слишком поздно. Отступающее польское войско в Козьминских лесах попало в засаду и было жестоко разбито. Литовское войско не вступало в боевые действия, но прикрыло отход разгромленных поляков из Молдавии.

В Козьминской катастрофе Литва не пострадала. Хотя она не получила поддержки от Большой Орды (о чем была договоренность посольств 1496– 1497 г.), однако удалось сохранить противостояние Орды и Крыма. Ничего не дало посредничество Александра II между шведами и русскими в Москве (1497 г.). Воспользовавшись этим, Александр через международного авантюриста Марко Салтьери в 1498 г. попытался выдвинуть свою кандидатуру на шведский престол (он действовал без ведома рады панов Литвы, а также братьев Иоанна-Альберта и Сигизмунда). Это было безответственной тратой времени и внимания, к счастью, не вызвавшей каких-либо нежелательных последствий. 12 июля 1499 г. в окончательно утвержденном договоре между Польшей и Молдавией были предусмотрены аналогичные отношения Молдавии и Литвы. На сей раз Иоанн-Альберт был уполномочен представлять интересы Александра, а в сентябре 1499 г. уже сама Литва заключила отдельный договор с Молдавией.

Поражение Польши ухудшило положение всей династии Ягеллонов. После краха попыток Иоанна-Альберта перехватить инициативу на юге, в 1498 г. южные польские земли впервые были разорены турками, а затем – и крымскими татарами. Последние в 1499 г. совершили нападение и на Восточное Подолье, принадлежавшее Литве.

Все эти неудачи стали для России знаком к началу новых действий против Великого княжества Литовского.

Как в Литве, так и в Польше понимали, что выход следует искать в объединении сил, однако даже теперь польские политики не забыли о своих гегемонистских замыслах, они лишь не выражали их явно. В подобных обстоятельствах намерения Александра II, потребность Польши в неотложной помощи и относительная сговорчивость поляков после Козьминского поражения подготовили почву для соглашения. В 1498 г. сама литовская сторона предложила прибывшей в Вильнюс польской делегации урегулировать отношения (в ту пору в вильнюсском сейме заседали почти исключительно католики). В начале 1499 г. в Польшу с той же целью отбыли Жямайтский епископ Мартын и тракайский воевода Иван Заберезинский (проект соглашения был одобрен сеймом Литвы). Литовские посланники протестовали против того, что представители Польши в Риме пытаются вести дела епископств Литвы, и требовали равных условий соглашения. Последовал положительный ответ поляков. 6 мая 1499 г. на краковском сейме был принят акт о соглашении сенатов обеих стран (его повторил акт, выданный литовской стороной 14 июля 1499 г.). Основой соглашения являлись акты Городельского договора, подписанные литовскими и польскими дворянами, с исключением формулировок о сюзеренитете Польши, содержавшихся в монарших грамотах. В отношении государственных институтов была подтверждена выборность правителя при участии другой стороны. Фактически это был договор о взаимопомощи, не упоминающий о вотчинных правах Ягеллонов на литовский престол.

Внешне равноправный договор с Польшей, выработанный благодаря раде панов, а не личной позиции Александра II, несколько упрочил положение Литвы. Однако это было достигнуто в момент, когда заметно ухудшилось международное положение обоих государств.

При посредничестве России, подстрекаемый Иоанном III Менгли-Гирей в 1499 г. потребовал передать ему Киев, Канев, Черкассы, Путивль и выплачивать дань за управление 13 городами (включая поименованные). Хан в свою очередь пообещал переуступить Иоанну III Киев и Черкассы.

В 1498 г. московитяне перешли границу и разорили Рогачевскую, Мценскую и Лучинскую области. В июле того же года великий князь Московский уже в открытую грозил войной литовскому послу Станиславу Кишке. В августе 1499 г. Глебович и Сапега, сулившие за гарантии безопасности Киева признать Иоанна III государем всея Руси, получили отрицательный ответ. Видя, к чему всё клонится, Александр II еще в 1498 г. предложил Ливонскому ордену заключить военный союз против России. Тем временем русские все более активизировались.

Агенты Иоанна III в 1499 г. объявились в верховьях Оки с призывами принять его подданство. Князь Семен Можайский (он получил от Александра Карачев, Хотимль и Чернигов) схватил смутьянов и отправил их в Вильнюс. В руки Александра II попало подстрекательское письмо Иоанна III Менгли-Гирею. Согласовав договор о взаимопомощи, Литва и Польша в 1499 г. оказались перед лицом большой войны со своими опаснейшими соседями.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Поражение Литвы на рубеже XV–XVI вв.

Новое сообщение ZHAN » 27 апр 2018, 11:14

В начале 1500 г. Россия начала военные действия в верховьях Оки. В феврале Москве сдался Семен, князь Белой; мелкие столкновения затянулись до начала весны. 3 мая южнорусская войсковая группировка под началом Якова Кошкина выступила походом на Брянск. Вскоре двинулась на Смоленск центральная группировка под командованием Георгия Захарьича. Брянский замок был сожжен сторонниками Москвы, а застигнутый врасплох наместник Станислав Бартошевич схвачен в Ужчижском дворе. В плен к русским попал и поддержавший унию Брянский епископ Иона. Развивая свой успех, Яков Кошкин повернул вверх по реке Десне. Не найдя выхода, ему сдались рыльский князь Василий (потомок Дмитрия Шемяки) и Семен Можайский, до того активно поддерживавший Литву. Особенно болезненным было отступничество последнего (кроме вышеупомянутых земель, он управлял также Стародубом и Гомелем).
Иоанну III покорились хотетовский и масальский князья.
Изображение

За два месяца Великое княжество Литовское лишилось большой территории в своем восточном приграничье.

Яков Кошкин, обладавший опытом высылки 7000 новгородцев (1489 г.), знал, как утвердить власть своего государя на этих землях. 6 августа русское войско заняло Путивль, где в плен попал наместник Богдан Глинский. Дорога на Киев оказалась открыта. Парадоксально, но русским помешали крымские татары, незадолго перед тем настолько разорившие местность, что действовавшая уже не первый месяц южная московская группировка, боясь не прокормиться, остереглась следовать в этом направлении.

Еще в марте 1500 г. Иоанн III прислал письмо, в котором объяснил принятие под свою власть подданных Александра тем, что их принуждали к переходу в католичество. Александр II выразил протест и возразил, что ничего подобного не происходит, однако было ясно, что сильнейшая сторона всегда найдет себе оправдание. Начавшиеся военные действия с очевидностью показали, как хорошо смогла к ним подготовиться и подготовилась Россия и плохо с этим справилась Литва. Великий князь Московский очень точно выбрал момент. Напуганная Козьминской катастрофой Польша, хотя и заключившая с Литвой договор о взаимной обороне, не собиралась защищать восточные области своей союзницы, а для крымских татар открылась новая перспектива расширения набегов.

Застигнутый войной Александр смог отреагировать, лишь когда военные действия России приобрели значительный размах. 8 июня 1500 г. он во главе войска выступил из Вильнюса, 9 июля разбил лагерь в Борисове. Однако четкого плана действий не было, война по-прежнему представлялась как серия пограничных стычек. К Смоленску направился авангард в составе 3,5 тысяч всадников, соединившийся с 500 всадников смоленского наместника Станислава Кишки. Этим отрядом в 4000 всадников, усиленным немногочисленными смоленскими пехотинцами, командовал гетман князь Константин Острогский. Руководство элитного аристократического отряда, весьма впечатленное своей мощью, легкомысленно атаковало лагерь центральной группировки русских у реки Ведроши. Даниил Щеня привел сюда 40 000 воинов. Численное превосходство сказалось: 14 июля (это было 29-я годовщина битвы на Шелони) стало днем тяжелого поражения литовского войска. В плен попали Константин Острогский, наместник в Мяркине и Аникщяй Григорий Остик, наместник в Новгородке и Слониме Литавор Хрептович, Михаил Глебович. Станиславу Кишке удалось вырваться. Александр с главными силами медленно продвигался вперед. Лишь на рубеже июля-августа его достигло официальное объявление войны.

Ведроша стала моральным потрясением для литовского общества. Однако близилась осень, и утомленные долгим походом русские силы не решились развить победу. На стыке августа и сентября они повернули назад. Растерянные литовцы их не преследовали. Тем временем северная русская группировка под командой Андрея Челяднина наносила фланговые удары из Пскова и Новгорода. Заняв Торопец, она одиночными набегами разоряла окрестности Полоцка и Витебска. Эти действия продолжались в июне-августе и существенного влияния на ход борьбы не оказали. Общее положение спасала Смоленская область, где земельные владения дворян, преданных Литве, были велики и прочны. Весной и осенью 1500 г. на юге Менгли-Гирей разорил Киевскую, Подольскую и Волынскую земли. У Литвы не было иного выхода как согласиться платить Крыму по 3 деньги с человека, начиная с 1499 г.

В конце августа 1500 г. Александр в Оршанском повете получил возможность без помех ознакомиться с результатами начавшихся военных действий. Победы южнорусской группировки повлекли сопутствующие сложности: вновь обретенное пространство удлинило коммуникации. Русским было важно, чтобы тут действовали союзники-крымчане. Такое положение делало решающими центральный и северный фронты, что Александр хорошо понимал. Сентябрь и октябрь он провел на этом участке, укрепил Смоленск, Витебск и Полоцк. Полоцким наместником вместо Георгия Паца великий князь назначил Станислава Глебовича, отличившегося на этом посту.

Усиливая северный участок фронта, Александр осенью 1500 г. обратился к Вальтеру Плеттенбергу, магистру Ливонского ордена, которому также угрожала Россия. Тем самым было повторено прежнее предложение того же рода. Однако наибольшие надежды великий князь возлагал на Польшу. Немного польских наемников уже было приглашено летом 1500 г., но они не могли ничего решить. Последовательной программы действий у Александра не было. 2 июля 1500 г. он обратился к аристократии, городам и ротмистрам наемников всех управляемых Ягеллонами стран, объявив об учреждаемом рыцарском братстве для борьбы со схизматиками (т. е., православными) и пообещал хорошие условия найма. В Польшу было послано некоторое количество денег.

Осенью 1500 г. в Вильнюс начали прибывать польские и чешские воины, среди них обладатели высокой репутации поляк Ян Карнковский и чех Ян Чернин. Тут выяснилось, что в Литве должным образом не позаботились о главной стороне этой кампании – о деньгах. Их не хватало. Интеллигентный монарх не умел договориться с военными. Наемники без приличествующих занятий и подобающего жалованья стали обузой для местных жителей.

Несколько лучше удавалась дипломатическая деятельность: успешно складывались переговоры с Ливонским орденом. 3 марта 1501 г. в Вильнюсе был заключен оборонительный договор сроком на 10 лет. К подписанию этого договора ливонцев побудил и папа Александр VI. Демарш королей Венгрии и Польши в Москве ничего не дал, разве что Иоанн III согласился на переговоры о мире. К счастью, подписанный с Молдавией в 1499 г. договор гарантировал ее нейтралитет на южной границе. К весеннему потеплению 1501 г. Александр рассчитывал согласовать с ливонцами действия своих наемников, направить удар хана Большой Орды Шиг-Ахмата на Крым, а главные силы Литвы использовать в центре русского фронта близ Смоленска.

В июне 1501 г. Шиг-Ахмат действительно отбросил силы Менгли-Гирея в Крым, изгнал Василия Шемячича и Семена Можайского в Москву; в сопровождении литовского посланника Михаила Халецкого занял Рыльск и Новгород-Северский. Его активность удержала от наступления Менгли-Гирея, однако поддержки со стороны литовского войска не вызвала. Не удалось осуществить на практике совместные действия с ливонцами. Вальтер Плеттенберг, в начале августа с 10 000 воинов вступивший на русскую территорию, на реке Сирице разбил русское войско под командованием Василия Шуйского, уничтожил Островский замок, однако литовцы запаздывали. Ливонцы испытывали нехватку продовольствия, поэтому вынуждены были покинуть район в тот момент, когда Ян Чернин уже приближался к нему. Последнему ничего не осталось, как тоже повернуть назад.

Первые восемь месяцев 1501 г. Александр II провел в Вильнюсе. Уже в конце июня он узнал о смерти Иоанна-Альберта и по сути устранился от контроля за военными действиями. Успешно начатая союзниками Литвы кампания этого года развалилась по ее же вине. Всё свое внимание великий князь уделил избранию монарха Польши, – он стремился стать ее королем. 9 сентября он уже был в Бельске, желая из Подляшья воздействовать на события в Польше. Были посланы лишь небольшие силы в направлении Кричева и Пропойска, где показалось русское войско.

Осенью 1501 г. московитяне ворвались во владения князей Заславских. Михаил, Федор и Богдан Заславские поспешили собрать свои силы, но 4 ноября, понеся большие потери, были наголову разбиты близ Мстиславля. Успев закрыться в этом замке, они смогли отразить атаки противника, однако вся окрестная местность была зверски разорена. К счастью, отдельные военачальники оказались способны действовать и без конкретных указаний великого князя. На подмогу Заславским подоспел исполняющий обязанности гетмана Жямайтский староста, он же тракайский каштелян Станислав Кезгайло в сопровождении наемников Яна Чернина. Некоторое время ни одна из сторон не решалась начать бой. После того как русские в конце концов отступили, Кезгайло вернулся в Вильнюс, а Чернин – в Полоцк.

Замедлением в военных действиях осенью и зимой 1501 г. Александр II воспользовался не для того, чтобы подготовить кампанию 1502 г., а для получения власти в Польше. Свою кандидатуру в короли он выдвинул 25 июля 1501 г. Александр просил помощи у брата – кардинала Фридриха, а также у Вармийского епископа Луки Вацельроде, господаря Молдавии, великого магистра Тевтонского ордена.

В сентябре 1501 г. в Гродно был созван сейм Литвы, избравший делегацию для поездки в Польшу. В нее вошли Вильнюсский епископ Альберт Табор, вильнюсский каштелян Александр Ольшанский, великий маршалок и тракайский воевода Иван Заберезинский, подчаший Николай Радзивилл из Гонёндзи (сын), стряпчий Петр Олехнович. При себе в Подляшье Александр II держал элитный отряд из 1400 воинов. Выдвижение своей кандидатуры на польский престол Александр превратил в важнейшую дипломатическую акцию Литовского государства, мотивируя всё это прежними договорами с Польшей. Это была уже другая позиция, в отличие от 1447 г., когда требовалась помощь против Руси.

Переговоры в Польше (в Петрокове) начались в конце сентября 1501 г. Соперниками Александра были его братья: старший – Владислав и младший – Сигизмунд. Поляки – сторонники Александра – стравили Владислава с Сигизмундом, поэтому последнему пришлось устраниться. А Владислав не мог всерьез соперничать с Александром, на стороне которого был влиятельный кардинал Фридрих, сумевший заручиться поддержкой виднейших магнатов. Александра поддерживало и рядовое польское дворянство. Делегаты Литвы на сей раз апеллировали к унии, но не забыли упомянуть и актуальную для них русскую угрозу.

30 сентября всё решилось в пользу Александра. Однако это было не самое выгодное для Литвы решение. Поддержав Александра, кардинал Фридрих указал, что Литва должна быть присоединена к Польше. Переговоры литовских представителей и участие в «польской избирательной партии» не позволили осуществиться этим замыслам, но польская сторона добилась выгодных для себя фактических уступок.

Согласительный акт от 3 октября 1501 г. определял общего монарха и общий сейм, общие выборы правителя в Петрокове и общую валюту, а также провозглашал оба народа и государства единым целым. Александру в Мельник привезла этот акт польская делегация (Львовский архиепископ Боришевский, Познаньский епископ Ян Любранский, познаньский воевода Ян Тарновский).

23 октября Александр и находящиеся вместе с ним представители рады панов (самые видные – Вильнюсский епископ Альберт Табор и тракайский воевода Иван Заберезинский) этот акт утвердили.

Александру было важно заполучить польскую корону на любых условиях, и он ее получил. Рада панов видела тут гарантию помощи от поляков, поэтому примирилась с внешне нейтральными, но по сути неблагоприятными для Литвы формулировками. Ее представители все-таки подчеркнули, что это лишь предварительный акт, и добавили условие, что договор заключат и соответствующий акт передадут польской стороне рада панов и сейм в полном составе.

6 ноября Александр отбыл в Польшу и 12 декабря был провозглашен ее королем. Его православную жену поляки не короновали.

Внешне обойдя вопрос о суверенитете Литвы, готовой на многое в ожидании польской помощи, и применив соответствующие формулировки, политики Польши составили договор о создании унитарного государства. Излишне объяснять, что подобная уния фактически означала присоединение Литвы (без формального объявления об этом). Такое продление договора от 1499 г. (Мельницко-Петроковская уния) было со стороны паникующей литовской знати большой уступкой, перечеркивающей чуть не все политические достижения, добытые предшественниками во второй половине XV в. Проиграла и династия Ягеллонов, ибо договор гласил, что властитель Литвы должен избираться на общем сейме в Польше. Против этого вскоре запротестовал Владислав Ягеллон, а на переговорах с Венгрией и Тевтонским орденом польские представители уже завели речь о присоединении Литвы. Литовскую государственность оберегало только то, что Мельницко-Петроковский акт должен был вступить в силу лишь по принятии его сеймом Великого княжества. Созвать сейм мешала война, но Александра после обретения польского трона подобные мелочи уже не волновали.

Война с Россией также приостановила начатую акцию по введению церковной унии. Изданный Киевским митрополитом Иосифом Солтаном 20 августа 1501 г. акт о признании власти римского папы не вступил в силу.

Уже после того как Александр стал королем Польши, на сторону России перешел один из самых деятельных старост юго-восточного пограничья – Евстафий Дашкевич.

На общего правителя в Польше обрушились горы нерешенных дел, возрастала турецкая угроза. Как литовская, так и польская знать шла по наилегчайшему пути: одни ждали большой помощи от поляков, другие – добровольного присоединения изможденных литовцев. И обе стороны, избегая уступок, полагали, что оборону должен организовать монарх. Положение литовцев было более терпимо, ибо они рассчитывали на значительную польскую подмогу. Тем временем Александр, не проявивший организационных дарований в Литве, провалил этот вопрос в Польше, которую знал много хуже. В начале 1502 г. на Краковском сейме литовские посланники напрасно просили о поддержке, а после того, как 14 марта состоялось решение об ее оказании, деньги не были собраны вплоть до августа.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Военные неудачи и политический раздрай

Новое сообщение ZHAN » 28 апр 2018, 11:49

Холодной зимой 1501–1502 г. активные военные действия, как обычно, затихли. Однако Шиг-Ахмат, лишенный поддержки и обеспечения, слабел без борьбы. На сторону Менгли-Гирея перебежала немалая часть его Орды, включая первую жену хана. Уже ранней весной 1502 г. Шиг-Ахмата атаковали крымчане; они не встретили серьезного сопротивления. В мае-июне войско Большой Орды практически прекратило существование. Самого Шиг-Ахмата пригрел киевский воевода Дмитрий Путятич, а изгнанные им русские заднепровские вассалы России вернулись в свои владения. Александру ничего иного не оставалось как вновь согласиться на выплату отступных крымскому хану.
Изображение

В июне 1502 г. Ягеллон прибыл в Великое княжество Литовское; в начале июля он уже был в Новгородке, в августе-сентябре – в Минске. Из этого пункта можно было с тем или иным успехом наблюдать за военными действиями, но события опередили Александра.

Еще в начале июня группировка под командой сына Иоанна III Дмитрия, в достатке обеспеченная артиллерией, атаковала Смоленск. Русские разрушили Оршу, разоряли окрестности Витебска. Смоленск при поддержке верных дворян умело оборонял Станислав Кишка. Осаждавших тревожили его вылазки, а также действия великокняжеских дружин и польских наемников. 16 сентября смоляне отбили генеральный штурм. Голодное, деморализованное и сильно поредевшее войско Дмитрия в середине октября отступило.

На северном участке Вальтер Плеттенберг 13 сентября разбил русских возле Смольного озера. Группировка в несколько тысяч литовцев принудила русских отступить от Орши, однако, по ее возвращении в Полоцк, те еще раз подвергли разорению эту область.

Крымские татары осенью 1502 г. достигли Бобруйска, Турова и Бреста, но их, при поддержке поляков из Западного Подолья, отбил луцкий староста и волынский маршалок Семен Ольшанский.

Зимой 1502–1503 г. татары вновь атаковали, дошли даже до Минска, Слуцка, Несвижа и Новгородка.

Нападения крымчан на Червонную Русь сковывали поляков и мешали им оказать помощь Литве. Татарская угроза заставила строить оборонительную стену вокруг Вильнюса.

При отсутствии заметной инициативы со стороны великого князя Литва защищалась неорганизованно и вяло. Лишь на новогрудском сейме в июле 1502 г. была установлена, по примеру Мазовии, норма дворянского снаряжения – 1 всадник от 10 служб. Петроковскому договору сейм внимания не уделил.

Война, хотя и была успешной, истощила силы России. Уже во время осады Смоленска Иван заявил о согласии на мирные переговоры. Выдвинутая еще в мае 1501 г. инициатива Ивана Заберезинского наконец дождалась должного отклика (положительный ответ новгородского наместника Якова Захарьича Заберезинскому в декабре 1501 г. был лишь дипломатической игрой). В августе-сентябре 1502 г. предварительные переговоры в Москве начала общая делегация сенатов Литвы и Польши, подкрепленная представителем короля Чехии и Польши Владислава – Сигизмундом Зантаем (он был в Москве уже в конце декабря 1503 г.). При посредничестве Зантая Иоанн III 17 января 1503 г. выдал охранные грамоты объединенному литовско-польскому посольству, которое прибыло в Москву 4 марта.

Всеми этими процедурными ухищрениями Иоанн III желал показать и показал, кому в первую очередь нужен мир. Однако Александру все-таки удалось добиться того, чтобы великий князь Московский вел переговоры со всеми монархами-Ягеллонами. Великого князя Литовского на переговорах представляли полоцкий наместник Станислав Глебович, каунасский староста и вахмистр двора великой княгини Альберт Клочка, браславский староста, жежмарский наместник и канцлер великой княгини Иван Сапега Младший. В польскую делегацию вошли ленчицкий воевода Петр Мишковский, королевский подчаший и мендзиборский староста Ян Бучацкий, краковский стольник Петр Вроцимовский, королевский секретарь и познаньский каноник Станислав Горецкий. В литовскую делегацию были специально подобраны люди, близкие великой княгине Елене.

Иван Сапега вез письма своей госпожи, в которых она обращалась к отцу, называя себя его служанкой и девкой. По русским обычаям это были эпитеты, обязательные в устах дочери, но в данном случае важнее были не обычаи, а занимаемое Еленой положение и этикет межгосударственных отношений. Позволяя жене вести себя подобным образом и даже принуждая к такому поведению (Елена умоляла отца не делать ее безземельной), Александр II демонстрировал лишь свою растерянность и неосмотрительность. Перед Иоанном III излагались оправдания и уверения в том, что Елену не заставляют принять католичество, хотя в конфиденциальных беседах Иван Сапега вряд ли мог отрицать, что польские родственники его властителя этого не совершают.

Объединенная делегация представителей Ягеллонов все равно осталась в роли просителей, ибо война была проиграна. Великий князь Московский чувствовал себя хозяином ситуации, тем более, что эта война была лишь составной частью упрочения международного положения России (в 1502 г. возобновились связи между Россией и Германской империей). Представители Литвы, опираясь на мирное соглашение 1494 г., требовали возвращения занятых земель и пленников. Как и следовало ожидать, русские отвергли эти требования. Они предъявляли претензии на все русские (русинские) земли, в особенности на Киев и Смоленск. Не было принято и компромиссное предложение посредника Сигизмунда Зантая, выдвинутое 15 марта, – вернуть половину занятых земель, а относительно других продолжить переговоры. Представителям Ягеллонов не осталось ничего другого как заявить, что они не располагают необходимыми для таких решений полномочиями, и высказать предложение о новом посольстве, что они и сделали 19 марта. Это было приемлемо и для русской стороны, которая стремилась закончить войну, имея очевидный перевес.

23 марта 1503 г. был заключен договор о перемирии на 6 лет. Россия даже вернула 6 захваченных волостей: Ельню, Руду, Ветлицу, Щучу, Усвят и Озерище (две последних – в Витебской земле). По требованию Ягеллонов русская сторона согласилась включить в перемирие Ливонский орден, однако Иоанн III поручил сделать это своим новгородскому и псковскому наместникам, что фактически вынуждало союзника Литвы вести переговоры самостоятельно. Великий князь Московский утвердил договор 3 апреля. Своих послов, которые должны были получить подтверждение великого князя Литовского, он отправил в Литву 7 мая, однако Александр II сделал это лишь 27 августа, поскольку нападения со стороны русских на границе не прекращались. Из возвращенных волостей русские вновь захватили Ельню, Руду, Ветлицу и Щучу. Кроме того, терроризируя дворян Пропойска, они разорили порубежье Витебской и Полоцкой земель и пограничный участок между Смоленском и Мстиславлем. Прибывший в Москву весной 1504 г. Станислав Глебович предлагал договор о постоянном мире, однако ничего не вышло; Иоанн III грозил возобновить подлинную большую войну.

Великое княжество Литовское утратило четверть своей территории. Война 1492–1494 г. была своеобразной разведкой, которую провела объединенная Россия. Перемирие 1503 г. знаменовало планомерную политическую агрессию России, ее несомненный военный перевес. Выдвинутая Иоанном III концепция государя всея Руси не оставляла места для существования Литовского государства. Появившиеся в русских письменных источниках XV в. памфлетные повествования о происхождении Гедиминовичей от удельных полоцких или смоленских князей были расширены и стали основой для «историко»-политических доктрин. Они дополнили конъюнктурную «Повесть о князьях Владимирских» (несомненно существовавшую уже в 1523 г., но появившуюся скорее всего на рубеже XV–XVI в.), выводившую происхождение московских Рюриковичей от Римского императора Августа.

Во время войны совершенно изменился характер отношений между Великим княжеством Литовским и Крымским ханством. Убедившись в бессилии литовской обороны против внезапных набегов, крымские татары сделали разграбление русинских земель своим постоянным ремеслом. Падение Большой Орды развязало им руки. Усилия киевского сидельца Шиг-Ахмата, стремившегося вернуть свои позиции при помощи ногайцев, ранней осенью 1503 г. уже ничего не решали. Поздней осенью того же года он пытался заручиться помощью турок в Четатя-Албэ, однако был изгнан. Лишившись доверия Литвы, Шиг-Ахмат был схвачен Дмитрием Путятичем весной 1504 г.

Иоанн III и в дальнейшем подстрекал Менгли-Гирея к нападениям на территорию Литовского государства, его послы заявляли, что московский государь попытается овладеть Киевом. Осенью 1503 г. сын Менгли-Гирея Бити-Гирей без помех разорил Слуцкое княжество. Казна страны была пуста, великий князь задолжал магнатам и заложил им многие земли. Только Ивану Заберезинскому Александр II был должен 3000 золотых, под них он заложил поместья Алитус и Нямунайтис (в 1506 г. за 1000 золотых Алитус и Симнас были переданы в собственность Заберезинскому). Вахмистру двора Елены Альберту Клочке под 1000 коп грошей была заложена Кармелава.

Статус Великого княжества Литовского понизился и на востоке, и на западе. Польский сенат стремился к реализации Мельницко-Петроковских соглашений. Польские паны стали принимать участие в разбирательствах, предпринимаемых общим монархом по делам литовских вельмож. В работе Петроковского сейма, проходившего на рубеже 1503–1504 г., литовские представители не участвовали. Вопрос о помощи Литве не позволяли решать распри между польскими магнатами. Проигранная война обострила подобные распри и в Литве.

В 1503 г. Александру надо было разбирать дела Михаила Глинского – Ивана Заберезинского и Альберта Гаштольда – Иоанна Радзивилла. Поздней осенью 1503 г. Михаил Глинский сопровождал Александра в Польшу и с тех пор сделался его фаворитом. Глинский прибрал к рукам монополию на литье воска, подмял под себя таможни, с ним заодно был вильнюсский воевода и канцлер Николай Радзивилл из Гонёндзи (отец).

Именно такую, раздираемую противоречиями, раду панов подвергали давлению польские политики, говоря о присоединении Литвы и требуя прибытия в Польшу ее представителей с полномочиями на подтверждение унии. Подобная интерпретация Мельницко-Петроковских соглашений упоминалась постоянно, едва представители Литвы заговаривали о помощи. Это было заявлено даже самому Александру, ему же предъявили выкладку расходов, якобы связанных с Литвой. Долго не ломая голову, Ягеллон пообещал разрешить этот вопрос на Радомском сейме 1505 г.

При таких обстоятельствах в январе-марте 1505 г. проходил литовский сейм в Бресте. Владислав Ягеллон 2 февраля заявил, что свои династические права на Великое княжество Литовское он передает брату Сигизмунду. Перед Александром, разочаровавшимся в Польше, открылась возможность защитить выгодные ему династические права. Группа Ивана Заберезинского, принимавшая участие в заключении Мельницко-Петроковского договора, в данной сфере утратила стимул для угождения польским наклонностям великого князя. Тем более это не было нужно Михаилу Глинскому и его соратникам, располагавшим поддержкой Венгрии. Эти изменения уже затруднили ратификацию Петроковского договора. Однако раскол рады панов продолжался. Воспротивившиеся растущему влиянию Михаила Глинского епископ Альберт Табор, Иван Заберезинский, Станислав Кезгайло, Станислав Кишка, Станислав Глебович были жестко усмирены. Двое первых удалены из рады панов, у Заберезинского отнято Тракайское воеводство (еще в 1504 г. его зять Иван Ильинич лишился места лидского старосты, которое получил родственник Михаила Глинского Андрей Дрожджа). Сторонники Глинского были вознаграждены: Николаю Радзивиллу-отцу дано подтверждение на все имеющиеся владения, сын стал тракайским воеводой, епископ Жямайтский Мартын получил поместье Сурвилишкес, отнятое у брата Альберта Табора – Варфоломея.

Брестский сейм определил своеобразный баланс первых лет XVI в. – поры поражений и политического разброда. Болезнь великого князя поспособствовала тому, что из среды рады панов выделился фаворит в лице Михаила Глинского. Однако аристократия Литвы, даже расколотая на группировки, нашла в себе силы противостоять аннексионистским замыслам Польши. Тем более что и сам фаворит склонялся к защите литовской государственности, а не к политической карьере в Польше.

Михаил Глинский был русинский князь татарского происхождения, исповедовавший католическую веру, живший и получивший известность за рубежом, обладавший надежными связями при венгерском дворе. В его политической карьере, как в капле воды, отразилась интеграция русинской элиты в формирующееся сословное общество Литовского государства – со всеми противоречиями, характерными для этого процесса. Объективные черты подобного явления оказались еще более обострены личными свойствами этого человека: он был смелый, осмотрительный, не чуждый творчеству, властный и непререкаемый лидер. Посторонний для замкнутого круга литовской знати, он пробился благодаря дарованиям и смекалке; терпеть не мог аристократов, но прекрасно понимал их интересы и знал, как их защищать. Обвиняя православных в неверности литовским властителям, он сам протежировал православной клиентуре и даже вытеснял русин, принявших католичество (таким был Иван Ильинич, а выдвинувшийся за его счет Андрей Дрожджа через несколько лет бежал в Россию). Подружившись с Радзивиллами, Михаил Глинский сумел мирно ужиться с враждебным этому роду и быстро возвышающимся Альбертом Гаштольдом. Становясь всё более незаменимым для больного Александра, Глинский устранял влияние других вельмож, но он ничуть не хуже, чем они, понимал приоритетные интересы этой прослойки. Поэтому он воспротивился аннексионистским и гегемонистским притязаниям польских политиков. Подобная позиция сплачивала вокруг Михаила Глинского не только панов-единомышленников, – она вызывала уважение и у оппонентов.

Прекращение военных действий с Россией и разногласия в среде польской шляхты, приведшие к переменам в политическом руководстве Польши, позволили группировкам литовских панов перевести дух. Тем более что 27 октября 1505 г. умер Иоанн III. Его сын, Василий III, утвердился не сразу и не мог поддерживать прежнее давление на Литву, что лишь продлевало полученную передышку. Социальная элита Литвы осознала существо создавшегося положения: хотя война и была проиграна, она показала, что Россия не в силах осуществить свою программу одним махом даже в том случае, если поляки не оказывают Литве должной помощи. Всё это и определило ход съезда в Бресте. Главным его результатом был отказ от унии с Польшей. Брестский сейм не утвердил Мельницко-Петроковского договора.

Брестский сейм продемонстрировал, что литовская панская олигархия начала ориентироваться в новой ситуации, характеризуемой давлением со стороны России и Польши. Для нее престиж Литвы снова стал не пустым звуком.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Решающее испытание сословной интеграции

Новое сообщение ZHAN » 29 апр 2018, 14:59

Александр II отдалялся от Польши тем сильнее, чем яснее были признаки болезни (lues – сифилиса). Заложив многие свои земли, великий князь позволил евреям вернуться, однако опустошенная войной казна так и не наполнилась. О не решенных затруднениях с Польшей назойливо напоминал ее сенат (прежде всего – канцлер Ян Ласский). Желая возродить добрые отношения с брошенной на произвол судьбы Ливонией, Александр II и рада панов обещали ей даже территориальные уступки в Жямайтском приграничье. Однако пересмотр границ затянулся до 1506 г. и не дал результатов. И все-таки мирная передышка и брестская встряска также не остались без последствий. Польша уже не решалась (учитывая интересы династии Ягеллонов, полувековую традицию литовского суверенитета и собственные проблемы) навязывать аннексионистские претензии силой.

Ранней осенью 1505 г. крымские татары появились близ Слуцка и Новгородка. Новгородок защитил его энергичный наместник Альберт Гаштольд. Татары жестоко разорили окрестности, однако на сей раз защитники отдельных пунктов оказались способны согласовать свои действия: гетман Станислав Кишка, Альберт Гаштольд, Юрий Немирович и слуцкий князь Симеон, объединив свои силы, разбили татар и освободили угоняемых в рабство пленных. Татары, явившиеся близ Слуцкого замка в декабре 1505 г., были отбиты его гарнизоном (в обороняющихся вселяла отвагу слуцкая княгиня Анастасия, незадолго перед тем овдовевшая).
Изображение

В то время как Мельницкая уния упрочила связи литовской и польской знати, олигархи начали координировать действия против общего монарха. Репрессированных Александром литовских магнатов поддержали польские сенаторы. Осенью 1505 г. на гродненском сейме в раду панов были возвращены епископ Альберт Табор и Иван Заберезинский; последний вновь получил должность великого маршалка.

Поддержка польских панов несколько выровняла силы литовских группировок, однако не расколола их по отношению к внешней политике: они единым фронтом выступали против не оправдавшей надежд Мельницкой унии. Тут совпадали позиции Альберта Табора, Ивана Заберезинского, Станислава Кишки, Станислава Кезгайло, Станислава Глебовича и Михаила Глинского, а также группировки Радзивиллов (в которую входил Луцкий епископ Альберт). Теперь уже в этом вопросе Александр поддерживал раду панов.

Расходы на оказание помощи Литве, предъявленные поляками, были очевидно раздуты и ожидаемого эффекта не произвели. Когда в июне 1505 г. Александра постиг приступ паралича, а в августе того же года скончалась королева-мать Елизавета, – в роли носителя династических вотчинных прав на Великое княжество Литовское стал всё увереннее выступать самый молодой из Ягеллонов – Сигизмунд. В начале 1506 г. на проходившем в Люблине сейме Александр и представители Литвы окончательно отвергли Мельницко-Петроковский договор.

Весной 1506 г. (7 апреля он уже был в Вильнюсе) Александр вернулся в Литву. Разочаровавшийся в польской короне (великая княгиня Елена так и осталась некоронованной королевой), парализованный монарх попал под еще большее влияние Михаила Глинского (Иван Глинский был назначен киевским воеводой, Василий Глинский – брестским старостой). Однако это не ослабило солидарность рады панов против притязаний Польши.

Сигизмунд был условно признан преемником бездетного Александра (в декабре 1505 г. молдавские послы получили охранную грамоту от имени Александра и Сигизмунда). Здоровье великого князя, которого пытался лечить шарлатан Балинский, еще более ухудшилось в мае 1506 г. В июне, по возвращении старого врача Матфея Блонского, правитель испытал некоторое улучшение, однако было очевидно, что дни его сочтены. Понимая это, Александр решил созвать сейм в Лиде и передать власть Сигизмунду. Прибыв в этот замок, он 24–25 июля составил завещание, в котором передал всё свое наследие младшему брату. Завещание заверили канцлер Польши Ян Ласский, Альберт Табор, Иван Заберезинский, Михаил Глинский, Николай Радзивилл из Гонёндзи Младший.

Поездка Александра в Лиду совпала с начавшимся в мае месяце вторжением крымских татар. В начале третьей декады июля они (около 4000 воинов) встали лагерем близ Клецка; крымчанами командовали два ханских сына. Великого князя пришлось спешно на носилках доставлять в Вильнюс, а паны собрали свои силы в Лиде 29 июля. 30 июля они выступили, а 31-го достигли Новгородка. Пополнившееся за время похода литовское войско выросло до 7000 воинов. Им командовал гетман Станислав Кишка, а по его болезни – Михаил Глинский. Главной задачей литовцев было не дать татарам отступить.

Ночью с 4-го на 5-е и 5-го августа было пройдено около 60 км. Литовцы с юга подошли к реке Лане, в двух местах переправились через нее и атаковали татарский лагерь. После разгрома главных сил противника были уничтожены его разрозненные отряды, пытавшиеся вернуться в лагерь. Отдельные группы, наводившие страх на округу, были выловлены до 8 августа. Пленников освободили.

Победа под Клецком была впечатляющей. Она показала, что с татарами можно сладить, и вселила уверенность в литовское воинство. Хотя она и не предотвратила дальнейших набегов, однако вынудила татар действовать осторожнее; масштаб нападений крымчан заметно уменьшился. Ничего в принципе не изменив, она была воспринята современниками как перелом, положивший конец военным неудачам Литвы.

Умирающий Александр II 12 августа еще успел выслушать донесение Михаила Глинского о битве под Клецком. 19 августа великий князь умер (он единственный из Ягеллонов был похоронен в Вильнюсском кафедральном соборе). Узнав об агонии брата, Сигизмунд отбыл из Силезии (где управлял двумя княжествами от имени Владислава) и в день смерти монарха был уже в Мазовии.

Рада панов и ее влиятельнейшая верхушка (Михаил Глинский, Иван Заберезинский, Радзивиллы, Альберт Гаштольд), признавая Сигизмунда, стремились подчеркнуть полную независимость страны от Польши. С одобрения других панов Глинский послал гонца к Сигизмунду, приглашая его прибыть в Вильнюс. Демонстрируя свою верность, фаворит покойного монарха встретил королевича с отрядом из 700 всадников. Ягеллон появился в Гродно, а 10 сентября уже был в Вильнюсе.

20 октября 1506 г. сейм избрал Сигизмунда великим князем Литовским. Увенчанный т. н. шапкой Гедимина, Сигизмунд II выпустил привилей, подтверждающий ранее обретенные дворянами права. Отдельной статьей гарантировался суверенитет Литовского государства (с обещанием ничем не унижать раду панов, если придется управлять еще и другой страной). На престол взошел человек с немалым жизненным опытом (младший сын Казимира, рожденный в 1467 г., в истории получил прозвище Старого). Он хорошо разбирался в экономике, неплохо ориентировался в человеческих качествах, умел прибегать к необходимым мерам, не оставлял государственных дел ради развлечений, а роскошь сочетал с гигиеной (каждую неделю купался и менял белье).

Сигизмунд был избран великим князем, невзирая ни на какие договоры с Польшей, обязывавшие одну из сторон не выбирать монарха без уведомления другой стороны. Рада панов делала это, сознательно отметая Мельницко-Петроковские акты. Политический и военный союз с Польшей перед лицом российской угрозы был весьма желателен, однако литовская знать понимала, что поляки сами не замедлят избрать Сигизмунда королем. Сравнивая нынешний случай 1506 г. с избранием Александра II, рада панов основывала свои действия на суверенитете самого государства, а не на возвышении отдельного монарха.

Прибывшие в Польшу послы (Луцкий епископ Альберт Радзивилл, гетман Станислав Кишка, великий маршалок Иван Заберезинский) выказали благосклонный взгляд на равноправный союз обеих стран. Сигизмунд появился в Польше в сопровождении военной дружины, большую часть которой составляли литовцы.

Поляки избрали Сигизмунда королем 8 декабря 1506 г. Они подчеркнули, что возобновление союза понимают именно как унию, и провозгласили, будто Сигизмунд одновременно избирается и великим князем Литовским.

Итак, литовцы обошлись без участия поляков в выборах своего великого князя, а поляки – проигнорировали его избрание в Литве; в такой ситуации Сигизмунду Старому пришлось браться за решение сложной проблемы взаимоотношений обеих стран. Польская делегация, прибывшая в Литву на Мельницкий сейм (на рубеже 1506–1507 г.), во главе с канцлером Яном Ласским и вице-канцлером Матфеем Джевицким увязывала избрание Сигизмунда с унией и тем обнаруживала смысл польских притязаний.

Однако Сигизмунд Старый сразу проявил умение обходить острые углы и, тем самым, удовлетворять обе стороны, – как когда-то его отец. Их энергию он направил в русло заключения военного союза, т. е. оценил важнейшие приоритеты, продиктованные эпохой. Мельницкий сейм принял решение о войне с Россией, ибо она была неизбежна. Василий III стремился к избранию на литовский престол (об этом хлопотала вдова Александра II Елена), что практически означало бы присоединение Литвы к России. Поскольку мирным путем достичь этого не удалось, следовало ожидать удара со стороны крепнущего Московского государства. Возобновленный союз России с Германской империей шел наперекор интересам всех Ягеллонов.

Положение Литвы несколько улучшила перемена позиции Крымского ханства. Победа под Клецком показала, что период неудержимых татарских набегов окончен, а Менгли-Гирею не по душе попытки России присоединить Казанское ханство. Теперь крымчане без труда могли достигнуть земель, отнятых Россией у Великого княжества Литовского. Осенью 1506 г. Литва заключила военный союз с Крымом, принеся в жертву Шиг-Ахмата (он был заключен в Каунасе).

Как в Польше, так и в Литве Сигизмунд Старый унаследовал большие долги своего предшественника. Пришлось одалживаться и ему самому. Для расчета с обиженными наемниками Александра II, он взял 5000 золотых у краковского бурмистра Бонара, но и их не хватило. Летом 1507 г. литовский сейм возложил на себя серебщину. С этой поры в сейм стал избираться более широкий круг дворянства. Сигизмунд II сразу сумел привлечь к государственному управлению (и платить за это) дворянскую элиту, уже достаточно созревшую для такой работы. Одобряя, по примеру брата, церковную унию, Сигизмунд вместе с тем искал способы поощрения православных к лояльности. Вскоре он отменил запрет на строительство новых церквей. Должности в русинских землях неукоснительно замещались местными людьми. Бежавший из России в 1507 г. князь Константин Острогский вновь получил должность гетмана и был назначен луцким старостой, а также волынским маршалком. Литовское государство Константин называл своей родиной.

Самой проблемной для Сигизмунда II была фигура Михаила Глинского. Бывший фаворит уже не мог рассчитывать на исключительное положение среди других вельмож. Подчеркивая свою верность, он стремился сохранить для себя и своих сторонников обретенные должности, земли и достигнутое влияние. Группировка Иоанна Заберезинского стремилась к реваншу, совершенно вытесняя Михаила Глинского и даже обвиняя его в отравлении Александра II. Нейтрально держался Альберт Гаштольд, но обособленная позиция молодого магната мало что решала. При всей остроте конфликта Сигизмунд II пытался лавировать между группировками. Дабы не раздражать Глинского, он игнорировал выдвигаемые против Заберезинских обвинения, однако не мог полагаться и на бывшего фаворита. Михаил Глинский не был утвержден в уже исполняемой им должности дворного маршалка.

При таких обстоятельствах Василий III весной 1507 г. начал упреждающие военные действия. Основные силы русских атаковали Смоленск; северное крыло нанесло удар по Полоцку, дальний поход на Минск затронул тыл литовской обороны.

Поскольку Сигизмунд II был занят проблемами Литвы и Польши и еще не успел всерьез втянуться в стратегическую деятельность, литовское войско собиралось вяло, да и Польша мало чем способствовала мобилизации. Тем не менее удалось довольно быстро организовать оборону. Не дожидаясь, пока будет собран полный воинский контингент, литовские силы выступили по всем атакованным направлениям.

Обороной Полоцка руководил Станислав Кишка, Минска – Станислав Глебович. Сигизмунд не ошибся, доверив ответственнейший участок в Смоленске Альберту Гаштольду, за два года перед тем отличившемуся при Новгородке.

В феврале-сентябре 1507 г. рада панов под личным руководством великого князя приняла установления, определяющие права гетмана во время похода и наказания за скверно исполняемую военную службу, – начав тем самым юридическое оформление и усиление призывной войсковой организации.

Приостановив первое нападение русских, летом 1507 г. призывники были распущены. Русские, воспользовавшись этим, атаковали Мстиславль и Кричев. Вновь удалось, хоть и не полностью, быстро собрать войско. Русские не осмелились вступить в открытый бой и отступили. Тем временем крымские татары разорили русские земли на верхнем Дону. Литва отразила нападение России.

Уже это столкновение показало, на что способна военная организация Литвы, когда у нее имеется хороший координатор. Именно таковым и проявил себя новый великий князь. Однако военная кампания также продемонстрировала, что Россия, чувствуя свою силу, не придерживается никаких сроков перемирия и навязывает Литве растущее напряжение.

Несильную православную оппозицию еще более ослабили утрата приграничных княжеств и отбытие активнейших оппозиционеров в Россию. И все же реальное недовольство и политическая напряженность побудили Михаила Глинского, уже лишившегося особого положения, пуститься на крайний риск. Литовский Алкивиад решился узурпировать великокняжескую власть. Наибольшие надежды он возлагал на фактор внезапности.

По отражении летнего нападения русских, осенью 1507 г. призывное войско было вновь распущено. Сигизмунд Старый, обретя передышку в Литве, занялся польскими делами. Михаил Глинский собрал своих сторонников и восстал. Его основные силы укрепились в окрестностях Минска (сам Минск защитили от Глинского 300 воинов).

Брат Михаила Глинского Андрей ударил в направлении Слуцка (Слуцкая княгиня Анастасия также сумела оборониться), другие отряды мятежников достигли Клецка и Слонима.

Совершив в начале 1508 г. рейд в окрестности Гродно, Глинский схватил и убил Ивана Заберезинского. К Вильнюсу мятежники подошли на расстояние 60–70 км, к Новгородку – на 30–40 км. Некоторые из собравшихся в Лиде членов рады панов отступили в Новгородок, иные разбежались. В Вильнюсе укрепился Альберт Гаштольд. Он успел собрать около 2000 воинов и укрыть в бернардинском монастыре государственную казну. Гаштольда, не особенно дружившего с Радзивиллами, Глинский надеялся склонить на свою сторону, однако его письма Гаштольд переправлял великому князю.

Сравнительный успех мятежу обеспечила внезапность. Опытный военачальник и влиятельный политик, Михаил Глинский сумел ее добиться. Хотя поначалу главенствовали чисто личные мотивы, литовская знать безошибочно определила, что мятеж направлен в первую очередь против нее. Поэтому сразу выяснилось, что в успехе бунта была заинтересована лишь русинская клиентура Михаила Глинского.

Глинский не замедлил понять это и, оставаясь католиком, немедленно обратился к православной вере как к главному лейтмотиву своих действий. Провозглашая защиту гонимого православия, Глинский рассчитывал поднять всю православную часть Литовского государства, однако ситуация тридцатых годов XV в. не повторилась. Происходящее формирование сословных структур и обусловленная этим интеграция зашли уже достаточно далеко. Приоритеты православия привлекли незначительную часть русинской элиты, присоединившейся к Глинскому.

После совершения подобного конфессионального трюка Глинскому ничего не оставалось как наладить связи с великим князем Московским. Он еще надеялся остаться самостоятельной политической фигурой, но Василий III даже не думал признавать за ним такую роль и воспользовался Глинским лишь как своим агентом.

Инерция внезапности мятежа все еще действовала. Василий Глинский из Киева атаковал Житомир и Овруч. Сам Михаил Глинский захватил Туров, который стал главной базой его действий. При помощи своих сторонников он взял Мозырский замок, хорошо обеспеченный артиллерией. К мятежникам примкнули некоторые друцкие князья (с Друцким замком), Мстиславский князь Михаил; им удалось занять Оршу, Кричев, Гомель. Слуцкая княгиня Анастасия отразила и второе нападение мятежников.

Хорошо подготовленная внезапная операция, проведенная способным полководцем, позволила ему завладеть довольно обширной территорией. Михаил Глинский объявил о 12000 верных ему воинов, однако он хорошо сознавал, что ряды мятежников начинают редеть и что их ждет расправа со стороны государственной администрации, уже начавшей приходить в себя. Глинский пытался склонить к переговорам Сигизмунда II и просил о встрече с ним, великий князь послал в Туров мечника Ивана Костевича, который обещал Глинскому безопасность. Последний не поверил этому и попросил поручительства Альберта Гаштольда. Сигизмунд II больше в переговоры не вступал.

Глинскому пришлось теперь открыто призывать на помощь Россию. Василий III отправил на помощь мятежникам Евстафия Дашкевича с 20-тысячным войском. Свои богатства Глинский отослал в Россию, а вскоре и сам отправился им вслед. Его принял Василий III, и Глинский официально признал власть великого князя Московского. Василий III объявил о походе в защиту гонимых православных.

Мятеж Михаила Глинского начался, когда Великое княжество Литовское уже завоевало прочное место в политической системе Ягеллонов. В договоре, заключенном в Буде 31 мая 1507 г., Литва участвовала как равноправный партнер. В договоре был предусмотрен военный союз Венгрии, Польши и Литвы против любого врага, а прежде всего – против схизматиков (т. е. России). Сигизмунд Старый в данном случае с очевидностью ставил интересы династии выше польских интересов. Обустроившись в Польше, Сигизмунд все внимание уделил войне Литвы с Россией.

Весной 1508 г. в поддержку литовцам выступило 5-6-тысячное соединение польской тяжелой наемной кавалерии под началом люблинского воеводы Николая Фирлея. Сразу за ним следовал сам монарх в сопровождении дружины из 600 польских придворных. Через Брест и Слоним они добрались до Новгородка, куда начало быстро стекаться призывное войско из литовских и русинских земель. К великому князю поспешил Альберт Гаштольд, отличившийся в обороне Вильнюса от мятежников. Главное командование Сигизмунд II поручил гетману Константину Острогскому. 5 июня 1508 г. рада панов приняла новый устав военной службы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Преодоление решающего испытания сословной интеграции

Новое сообщение ZHAN » 30 апр 2018, 10:08

Появление монарха, его последовательные и разумные действия помогли сплотиться общественным силам даже быстрее, чем ожидалось. Появились перебежчики из лагеря Глинского. Практически мятежники уже ни на что не влияли, военные действия приобрели характер войны между Литвой и Россией.
Изображение

К моменту прибытия Сигизмунда II против Литвы действовало 60-тысячное русское войско под командой Якова Захарьича и Даниила Щени, хорошо известных литовцам по недавней войне. Главные силы русских и Михаила Глинского стремились овладеть Минском. Сюда и направилось литовское войско, усиленное поляками. Отдельными частями командовали Станислав Кишка, Николай Фирлей и Альберт Гаштольд. Русские и Глинский, не решаясь на сопротивление, стали отступать.

Подразделение Гаштольда вскоре достигло пограничных российских областей. Великий князь не вмешивался в действия главнокомандующего Константина Острогского. Он понимал, что не обладает полководческим талантом, и не мешал полководцам. Однако, находясь в зоне военных действий, он наблюдал за воинами и воодушевлял их, повышал ответственность командиров и, главное, основательно и толково занимался обеспечением войска.

Вскоре литовцы подошли к русской оперативной базе в районе Орши (гарнизон Оршанского замка сам отбил все атаки противника). В первой половине июля Сигизмунд II расположил лагерь литовского войска уже близ Днепра.

18 июля литовцы атаковали расположенный под Оршей русский военный лагерь. Битва не состоялась, ибо Василий III приказал своим командирам избегать прямых столкновений. Русские начали отходить еще ночью, и вскоре нападение превратилось в преследование. С разницей в четыре дня Константин Острогский взял реванш у Даниила Щени за поражение восьмилетней давности. Русские напоследок сожгли принадлежащий Альберту Гаштольду Дорогобуж и покинули территорию Великого княжества Литовского.

Хорошо технически обеспеченное литовское войско (за время кампании было проложено 340 мостов через реки и болота) из Орши двинулось к Смоленску. Сигизмунд II расположился здесь и послал объединенное литовско-польское подразделение под командой Станислава Кишки разорять русские земли близ Вязьмы. Когда вокруг стали накапливаться русские силы, Кишка скомандовал отступление. Посланный на подмогу Фирлей разминулся с Кишкой, как раз менявшим позицию. Литовцы и поляки начали обвинять друг друга, однако атаку русского авангарда удалось отразить, и оба отряда благополучно возвратились.

Самые печальные последствия имела распря между Младшим Николаем Радзивиллом из Гонёндзи и Альбертом Гаштольдом, позднее сказавшаяся на деятельности рады панов. В смоленский лагерь прибыл Евстафий Дашкевич, ранее с 200 воинов бежавший из России. Приютивший его Константин Острогский просил о прощении старого предательства. Сигизмунд II согласился на это и не просчитался, приобретя великолепного защитника государственной границы.

В начале осени великий князь удовлетворился разорением Вяземской земли, и войско отступило от Смоленска вглубь страны. Это было сделано очень вовремя, ибо крымские татары, воспользовавшись войной Литвы и России, вторглись в Великое княжество. Им удалось разорить Волынь и Подолье; осмелев, они дошли до Слуцка. Здесь и настиг их главные силы Константин Острогский с 8000 всадников. Полоз подверг разгрому отдельную татарскую часть. Лука Морав с отрядом из 200 поляков, вооруженных пищалями, попал в засаду, но, хорошо закрепившись в лагере, отбил атаковавших татар (они потеряли почти 500 воинов). Охваченных паникой и бросивших добычу крымчан добил слуцкий князь, напавший на них из своего замка.

События под Оршей с очевидностью показали превосходство литовского войска, а весь ход войны – бесперспективность мятежа Михаила Глинского. Иван Сапега, посланный в Москву в сопровождении знатока географии и греческого языка сицилийца Иоанна (Джованни) Сильвио Амато, без труда договорился о мире. Мирный договор был подписан 8 октября 1508 г. В соответствии с ним признавались границы, существовавшие на 1503 г. Тем самым Литва отказывалась от территорий, утраченных Александром II, но и программе «всея Руси», выдвинутой Иоанном III, был нанесен удар.

Самым главным было то, что события 1507–1508 г. продемонстрировали ориентацию русинского дворянства на сословные структуры Литовского государства и константинопольскую, а не московскую юрисдикцию Киевской митрополии. Это было решающим испытанием сословной интеграции Литовского государства в масштабе всей его территории, которое оно успешно выдержало. Великое княжество Литовское явило свою жизнеспособность перед лицом начавшегося российского давления и связанных с ним крымско-татарских и польских посягательств.

Великий князь разумно и с блеском использовал объективные предпосылки, предоставленные сословной интеграцией Литовского государства. Сигизмунд Старый проявил себя как правитель, способный направить литовский и польский оборонительный потенциал во благо обеим странам. Польская помощь была эффективно использована. При таких обстоятельствах споры об унии естественно отодвигались на периферию отношений Литвы и Польши.

В феврале 1509 г. маршалок и секретарь Иван Сапега по прибытии в Краков поблагодарил поляков за помощь. Ничего похожего на растерянность Александра II и заискивание перед Польшей, ценой которого был якобы обеспечен суверенитет Литвы, уже не было. Литва – уже в условиях российского давления – восстановила свои позиции, завоеванные еще в правление Казимира I.

Литовское войско в 1508 г. не понесло больших потерь, однако военные действия, вызванные мятежом, опустошили обширные пространства русинских земель. Дворянские хозяйства были уже не в состоянии перенести новый всеобщий воинский призыв. Надо было еще содержать 5000 польских наемников, ибо для комплектования приграничных замковых гарнизонов не хватало местных дворян, кроме того, призывники были неспособны служить долгое время. На содержание наемников не хватило даже серебщины, собранной в 1507 г. Положение усугубляли выплаты Крымскому хану. В 1508 г. пришлось дополнительно израсходовать около 4000 коп грошей. В конце 1508 – в начале 1509 г. проходивший в Вильнюсе сейм согласился на совместные с поляками выплаты Крымскому хану – по 5–6 тыс. ежегодно.

Самым острым вопросом в повестке сейма было отношение к мятежникам. Тут рада панов не сумела осознать государственные приоритеты, и сейм стал ареной межгрупповых распрей. Поскольку верх взяли Радзивиллы, покарание изменников превратилось в расправу над их противниками. Победителей еще распалили оговоры бывших сторонников Михаила Глинского (Федора Коллонтая, князя Лукомского, казначея Глинских Ульриха), стремившихся самооправдаться. Были схвачены Мартын и Федор Хрептовичи, князь Полубенский, Альберт Гаштольд, Александр, представитель семьи Ходкевичей, преданной Ягеллонам. Кроме того, сейм принял несколько новых законов (установлений), кое-что изменил в условиях прохождения военной службы.

С тех пор, как сеймы (начиная с 1507 г.) теоретически обрели вид вседворянского представительства, рада панов и великий князь могли поддерживать непосредственные связи с дворянской верхушкой. Подобное первоначальное вовлечение широких слоев дворянства в политическую деятельность еще не позволяло ему почувствовать свои организационные возможности. Между тем, олигархическая верхушка умела воспользоваться сеймом как рычагом своего влияния, и это упрочивало ее власть. При том, что великий князь еще обладал значительными прерогативами, произошло уравновешивание власти, заставившее все политические силы искать согласия. Сеймы первых лет правления Сигизмунда II были ярким примером успешного решения наиболее злободневных проблем. Сигизмунд II в 1512 г. установил квоту представительства – 2 дворянина от повета.

Страна после войны 1507–1508 г. быстро восстановилась. Сигизмунд II умело лавировал, избегая нажима польских и литовских магнатских группировок, и не позволил ни одной из них достичь перевеса. В 1511 г. были освобождены вельможи, оговоренные в связи с мятежом Михаила Глинского. Становилась все более интенсивной законодательная деятельность рады панов (в 1509 г. были приняты установления о вдовьей доле, о конфисковании имущества изменников, об оплате судей). С Польшей велись переговоры об уточнении границ, во избежание споров между жителями приграничья обеих стран. Сигизмунд II утвердил привилеи Киевской (в 1507 г.), Волынской (1509 г.) и Полоцкой (1511 г.) землям. В 1511 г. были подтверждены правовые и имущественные гарантии православной Церкви. Расширение правовой защищенности стало непрерывным процессом. Литве не удалось восстановить добрые отношения с Ливонией – в 1508–1509 г. переговоры о границах с ней не привели к чему.

То, что Литва устояла против очередного нападения России, – изменило отношение к ней со стороны Польши. Поляки не отказались от унионистских претензий (они особенно проявились на Петроковском сейме 1510 г.), но выражать их прямо становилось намного труднее. Речь теперь велась о более реальном направлении: о военном союзе и взаимопомощи. В сентябре 1509 г. на лидском сейме посол Польши Станислав Тарло попросил о подмоги в борьбе против Молдавии. Рада панов обошлась посылкой добровольцев (всего около 800 всадников). Литва по-прежнему предлагала согласовать вопросы об обороне против крымских татар и выплате им отступных (atmenos). Осторожную позицию Литвы предопределял и поход Василия III на формально суверенную Псковскую республику в конце 1509 г., окончившийся ее присоединением к Российскому государству (1510 г.).

Несоответствий в жизни страны хватало с излишком. Вильнюсский сейм в декабре 1509 г. был сорван, ибо по смерти канцлера Николая Радзивилла из Гонёндзи Старшего начались свары о преемственности его поста.

В августе 1510 г. крымские татары без сопротивления дошли до окрестностей Вильнюса. В ответ на это сеймы Литвы и Польши в 1511 г. приняли меры к организации наемных гарнизонов на южном пограничье. В 1511 г. пришлось собирать призывное войско в Петриковичах. Слух о литовских приготовлениях остановил крымских татар. Согласовать действия удалось и на сеймах Литвы и Польши в 1512 г. Это принесло очевидные плоды: 28 апреля 1512 г. литовцы и поляки наголову разбили крымчан под Вишневцом. С Крымом был заключен мирный договор, однако пришлось согласиться на ежегодные выплаты (совместно с Польшей) 15000 золотых. Завязавшееся успешное взаимодействие с Польшей расширялось. В июле 1512 г. польский представитель Ян Свирчевский привез положительный ответ о военном союзе. Поляки хотя бы на время отложили требование об унии. Литва почувствовала себя более уверенно.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Десятилетняя война. Начало

Новое сообщение ZHAN » 01 май 2018, 22:53

Мирный договор 1508 г. не удовлетворил ни Россию, ни Литву. Василий III полагал свою неудавшуюся интервенцию случайностью. Рада панов Литвы, невзирая на проигранные войны 1492–1494 и 1500–1503 г., все еще жила великодержавными иллюзиями и в возобновляемые привилеи стране вписала статью из Казимирова привилея 1447 г. об обязанности великого князя возвратить утраченные земли.

Будский договор 1507 г. не был выполнен. Уже 12 ноября того же года Владислав договорился с императором Максимилианом о браке своего сына Людовика и внучки Германского монарха. Слабым местом Польши был ее сюзеренитет над Тевтонским орденом. Чувствуя поддержку Максимилиана, Орден всячески старался не признавать себя вассалом Польши. На познаньском съезде 1510 г. представители императора недвусмысленно поддержали крестоносцев.

Сигизмунд Старый принял контрмеры, начав с 1510 г. сближаться с национальной венгерской оппозицией. Тут положение Польши усиливал мирный договор с Турцией, заключенный в 1509 г. В 1512 г. Сигизмунд Старый женился на сестре лидера венгерской национальной оппозиции Яноша Заполия – Варваре. Максимилиан ответил на это новым сближением с Россией.

Перед Василием III открылась возможность воспользоваться напряженными отношениями Ягеллонов с Габсбургами. Российского государя, располагавшего деспотической и все более крепнущей властью, бесило тяготение русской знати к Литве, управляемой панами (в 1512 г. в Литву бежали рязанский князь Иван, пронский князь Глеб, бояре Ляцкие и Плещеевы). Литве удалось в 1512 г. заключить, а 1513 г. окончательно подтвердить военный союз с Крымом, направленный против России.

14 ноября 1512 г. российское войско пересекло границу Литвы. Одним из поводов для начала войны была изоляция великой княгини Елены с тем, чтобы Василий III не мог использовать ее в своих целях (поступили с ней очень жестоко; вдовствующая великая княгиня умерла в начале 1513 г., возникли подозрения, что ее отравили). Русские стремились захватить ставший пограничным Смоленск и далее наступать в направлении Киева. Активно действовал Михаил Глинский, попытавшийся вновь поднять на борьбу православных. Отдельные российские части угрожали Полоцку и Витебску.
Изображение

И на сей раз Литву застали врасплох. Призывники, до поздней осени оборонявшие от татар южные рубежи, были обессилены. Военным делам был посвящен сейм, созванный в середине 1512 г. Он собрался не в полном составе (дворяне исполняли воинскую службу), но кое-что удалось обсудить. В декабре Сигизмунд II прислал из Польши указание – изменить норму снаряжения с 10 служб на 10 дымов. Особые постановления не принимались, но страна так или иначе была мобилизована. Города должны были снарядить воинов или откупиться платежами.

Хотя русские осадили Смоленск, там были готовы к обороне, и в начале 1513 г. осада была снята. Литовские войсковые части выбили русских с территории государства. Однако вскоре начало ощущаться превосходство российского военного потенциала. В июне 1513 г. русские вновь осадили Смоленск.

27 июня Сигизмунд II уже был в Мельнике. Чуть задержавшись, он 11 августа прибыл в Вильнюс. После долгих обсуждений были изысканы средства на привлечение 7000 польских наемников. Призывное войско одержало верх в нескольких столкновениях с русскими (их действовало около 100 000) и отбросило противника от Смоленска, Витебска и Полоцка.

Во второй половине 1513 г. Василий III начал переговоры о мире, однако в конце того же года он вновь сговорился с Максимилианом, стремившимся воспользоваться вновь вспыхнувшей литовско-русской войной. Победы литовского войска на поле боя не привели к перелому, и продолжение войны делалось всё более угрожающим.

Прозорливый Сигизмунд II, еще в ходе обсуждений с радой панов на рубеже лета и осени 1513 г., наметил созыв сейма в начале 1514 г., поскольку казна опустела. Видя ухудшившееся положение Литвы, поляки попытались вновь увязать оказание помощи с унией. Подобное предложение они прислали в конце 1512 г., однако Сигизмунд Старый их не поддержал. В ответе рады панов Литвы речь велась лишь о военном союзе.

Тем временем Тевтонский орден при поддержке императора и России стал оказывать активное сопротивление Польше. В предполагаемую антиягеллонскую коалицию должны были войти Дания, Ливония, Молдавия, курфюрсты Бранденбурга и Саксонии. Эти замыслы рухнули, однако специалисты, посланные Максимилианом в Москву, помогли усилить и без того неплохую российскую артиллерию.

При участии Сигизмунда II в начале февраля 1514 г. собрался сейм Литвы. Явно ощущалось утомление. Хотя дворяне и согласились вносить налоги от своих крестьян (а это позволяло привлекать польских наемников), всё это было вытребовано лишь при помощи ссылок на неизбежный постыдный мир. Специальное постановление сейма грозило смертной казнью и конфискацией поместий для тех, кто уклонится от участия в военной службе. Правда, неудовольствие дворян выражалось не только бытовыми требованиями, но проявлениями социальной и даже политической сознательности: было заявлено требование, чтобы польские должностные лица при нахождении общего монарха в Литве не исполняли своих обязанностей и чтобы великий князь оставался в ней до самого окончания войны.

Уже в апреле 1514 г. Сигизмунд Старый отослал в Польшу письма относительно вербовки наемников, назначив их командующим опытного воина Яна Свирчевского. Однако в отсутствие короля кампания по вербовке проходила вяло. В Литве запаздывали с мобилизацией призывников для летней кампании 1514 г. Срок их сбора – 24 июня в Минске – не был соблюден. Отряд польских наемников, остановившийся в Бресте, еще не достиг Минска. А тем временем русские уже в третий раз осадили Смоленск.

Мощная русская артиллерия рушила стены Смоленска, не позволяя их восстанавливать, а агентура Михаила Глинского действовала изнутри. Смоленский наместник Георгий Сологуб не мог совладать с объятыми паникой людьми, которых подстегивал епископ Варсонофий, напуганный агитацией сторонников Глинского. 30 июля Смоленск пал. Когда русские достигли Мстиславля, на их сторону перешел князь Михаил Заславский.

Целое столетие владевшая крупным восточнославянским центром, Литва на столетие его утратила. Этот последний век определил принадлежность Смоленска русскому, а не русинскому (белорусскому) народу. Захватив эту важную твердыню, русское войско двинулось во внутренние области Великого княжества Литовского.

Это поражение произвело угнетающее впечатление. Правда, уже начал действовать механизм, отлаженный Сигизмундом II. Воевавших за литовские деньги польских наемников пополнили люди, завербованные на деньги Польской короны, и польские рыцари-добровольцы (сильнейшими из которых были королевские придворные под началом Войцеха Самполинского). Устроив им и литовскому войску смотр в Борисове, Сигизмунд II там и остался, а соединенные силы под командованием Константина Острогского двинулись на восток.

Основной театр военных действий энергично прикрывал Альберт Гаштольд, назначенный полоцким воеводой на стыке 1513–1514 г. Он вторгся в Россию на севере, сжег крепость Великие Луки и разбил русский отряд, ведомый Петром Елецким. Демонстрация взятых полоцким воеводой пленных пригодилась Константину Острогскому.

В это время основные русские силы под командованием Ивана Челяднина (источники называют 80 000 воинов) подошли к Орше. Соединенное литовско-польское войско не превышало 30 000.

Битва произошла 8 сентября 1514 г., когда Константин Острогский стремительно форсировал Днепр (был быстро наведен временный мост для переправки артиллерии). Атакующее крыло русских попало под сильный пушечный огонь, после которого состоялся комбинированный удар литовской и польской кавалерии. Русские не сдержали атаку, и второй Оршанский бой закончился безжалостным преследованием их бежавшего войска. Погибло более десяти тысяч русских, Иван Челяднин и многие бояре попали в плен. 5000 рядовых пленников были распределены по имениям великого князя (инвентари упоминают это рабочую силу наряду с несвободной челядью). Некоторые из них были отосланы ко дворам европейских монархов – продемонстрировать победу литовского оружия и московитскую экзотику.

Победа под Оршей изменила ход войны. Ее моральное воздействие было огромно. Прочно утвердилось общее мнение, что в открытом бою русские не способны противостоять литовцам. Понесенные потери не позволили России продолжить начатое. В Литву вернулся князь Михаил Заславский (за него поручился Константин Острогский).

Епископ Варсонофий и смоляне, испытав на себе власть московитян, воспользовались удобным моментом и попытались призвать литовское войско, но бдительные русские чины тотчас расправились со своими новыми подданными. Бежать в Литву пытался даже Михаил Глинский. Не получилось и у него, пришлось откупаться переходом в православную веру.

Без помех со стороны бегущего противника литовское войско осадило Смоленск. Однако прав был императорский посланник Сигизмунд Герберштейн, указавший, что ни русские, ни литовцы не умеют брать замки. Осада затянулась, а близкая зима вынудила ее вовсе прекратить. Призывное войско разбрелось. Оставшиеся в замках польские гарнизоны еще разоряли приграничные российские земли, но это были лишь эпизоды. Победа под Оршей осталась не использована, Смоленск был утрачен. События 1514 г. тем не менее показали, что Сигизмунд II, амнистировав Евстафия Дашкевича, не просчитался. Назначенный черкасским старостой, этот умудренный воин еще в том же 1514 г. при содействии крымских татар разорил пограничные земли на юге России.

После Оршанской битвы военные действия на некоторое время утихли. Литовская казна была пуста, а Россия еще не пришла в себя после поражения. Не оплаченные польские наемники разорили восточные области Великого княжества Литовского.

Победа под Оршей была использована дипломатией: Сигизмунду Старому удалось улучшить отношения с Габсбургами. В июле 1515 г. оба Ягеллона в сопровождении своих государственных делегаций встретились в Вене с императором Максимилианом. Николай Радзивилл из Гонёндзи привез оркестр в составе 100 исполнителей, произведя немалое впечатление. Достигнуто было не очень много, однако удалось избежать серьезных испытаний. Владислав и Сигизмунд согласились, чтобы Габсбурги получили возможность путем династического брака взойти на престолы Чехии и Венгрии. Максимилиан в свою очередь обещал не поддерживать Тевтонский орден и Россию. Венский конгресс еще более ослабил позиции династии Ягеллонов в странах, управляемых Владиславом, и, хотя временно приостановил помощь императора врагам Литвы и Польши, по сути оставил его руки развязанными. И все-таки в этой ситуации Литва смогла на своих плечах вынести всю тяжесть войны с могучей Россией. Это в письмах монархам других стран признал и Сигизмунд Старый. В 1515 г. деятельный Евстафий Дашкевич заодно с крымскими татарами опустошил Новгород-Северскую область, ослабив этим фланговым ударом центральный фронт русских.

Литве дорого стоили профессиональные польские наемники (за один квартал пехотинец получал 10 польских золотых, равных литовским 5 копам и 25 грошам; средний дворянский конь стоил около 2 коп). Однако это была незаменимая ударная сила. Разорительные траты и разнузданность не оплаченных польских наемников возмутили русинских дворян и литовских панов. На рубеже 1515–1516 г. на брестском сейме было бурно выражено недовольство расходованием денег на чужеземных наемников. Полякам вновь не заплатили, и великому князю не осталось ничего иного как заложить панам некоторые свои поместья. Недовольное поляками дворянство рассчитывало обойтись без дорогостоящих военных профессионалов. Сигизмунд II должен был с этим мириться, тем более, что после Венского конгресса он надеялся разрушить союз императора и России. Кроме всего прочего, со своих поместий великий князь взыскал серебщину. Он воспользовался антипольскими настроениями для того, чтобы добиться у дворян согласия на комплектование замковых гарнизонов призывниками.

После провала мятежа Михаила Глинского и демонстрации верности Литовскому государству со стороны русинской элиты, Сигизмунд II стремился обратить эти настроения в пользу еще более тесной интеграции. После того как был отменен запрет на строительство православных храмов, даже Василий III прекратил разглагольствования о преследовании единоверцев.

Кропотливым будничным трудом бернардинцы распространяли идею унии. Сближение облегчалось тем, что они не требовали от православных нового крещения. Бернардинцам помог папа Лев X, в 1515 г. позволивший совершать литургию на славянском языке. Не были забыты желания дворян Подляшья: в 1516 г. в Дрогичинской земле были подтверждены их прежние привилегии.

Ход событий позволил в мае 1516 г. созвать в Вильнюсе сейм, который согласился и дальше нести военные тяготы. Удалось даже провести постановление о сборе серебщины, а это вновь позволило привлекать польских наемников. Сейм также принял в связи с этим постановление о реквизиционных ценах на продовольствие. Эти меры были необходимы, ибо императорские послы привезли из Москвы неприемлемые условия мира, а великий магистр Тевтонского ордена подстрекал Ливонский орден к нападению на Жямайтию.

В 1516 г. произошли пограничные столкновения из-за деревни Катичяй. Деревня досталась крестоносцам, поскольку Сигизмунд II не желал обострять ситуацию. Тевтонский орден выдвинул условия – за окончательное признание принадлежности королевской Пруссии Польше необходимо расплатиться Жямайтией или даже всей этнической Литвой. Предварительно согласованный еще в 1515 г. договор Тевтонского ордена с Россией был окончательно заключен 10 марта 1517 г.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Десятилетняя война. Окончание

Новое сообщение ZHAN » 02 май 2018, 10:08

Все-таки ситуация не была такой, как в 1500–1503 г., хотя война уже становилась столь же долгой. Наметилось определенное силовое равновесие. Сигизмунду II удалось не только накопить силы и средства, но и должным образом наладить военное и политическое сотрудничество обоих управляемых им государств.
Изображение

Мелких несообразностей, конечно, хватало. Польский сейм, недовольный расходами на поддержку Литвы, постановил не применять реального курса к литовским грошам (их приравняли к польским грошам, сделав на четверть более дешевыми). Это затруднило расчеты с польскими наемниками. Сигизмунд Старый тем не менее сумел в начале 1517 г. урегулировать этот вопрос. Ян Свирчевский успешно собрал многочисленный воинский контингент не только из поляков, но также из чехов, моравов, венгров, немцев, мазовшан и валахов.

Стремясь сделать Польшу осью антитурецкой коалиции, Сигизмунд Старый старался представить Литву как бастион католической Европы. В 1516 г. он, Вильнюсский епископ Альберт Радзивилл и францисканцы-конвентуалы отправили папе прошение канонизировать Казимира, покойного брата великого князя. Действовать следовало энергично, ибо в 1516 г. начала складываться коалиция России, Турции и Молдавии, от которой ожидал поддержки Тевтонский орден. Тут помог рейд неутомимого Евстафия Дашкевича на Четатя-Албэ.

В начале 1516 г. умер Владислав Ягеллон, и с очевидностью обострилась проблема престолонаследия в Чехии и Венгрии. Жертвуя интересами династии, Сигизмунд Старый согласился с двойным – своим и Максимилиана – регентством над малолетним сыном Владислава – Людовиком (Лайошем). В ответ на это национальный лагерь Яноша Заполия вскоре взял Людовика под свою опеку, а это еще более ослабило позиции Ягеллонов. Остро реагировать Сигизмунд не мог во избежание международной изоляции.

К счастью, несколько уменьшилась угроза южным границам. После смерти Менгли-Гирея в 1515 г. его сын Мухаммед-Гирей не получил прочной власти. Хотя он держался союза с Литвой, отдельные влиятельные крымчане не обращали на это внимания.

Сложившееся к 1517 г. положение позволяло перехватить инициативу в конфликте с Россией. Располагая наемниками Яна Свирчевского, Константин Острогский направил главный удар не на разоренный восток, а на север. Был осажден замок Опочка. Войска обладали хорошей артиллерией, у пехоты было немало огнестрельного оружия. Однако ее пестрый состав и беспечность Яна Свирчевского не дали воспользоваться этими преимуществами. Русские умело соорудили вокруг деревянных стен глиняные насыпи, смягчавшие удары пушечных ядер. Гарнизонные командиры предпринимали дерзкие вылазки, наносившие значительный урон лагерю осаждавших. Погиб опытный командир чешских наемников Сокол, части Яна Свирчевского потеряли более 60 человек убитыми и более 1000 – ранеными. Константин Острогский был вынужден снять осаду.

Переговоры с русскими происходили весь 1517 и часть 1518 г. Между тем, все более активизировался Тевтонский орден, получивший субсидию от России. В Крыму взяли верх сторонники Москвы (уже в 1516 г. татары разорили Подолье), и Сигизмунду Старому пришлось отказаться от поддержки кандидатуры Людовика Ягеллона на место преемника Максимилиана и согласиться с перспективой воцарения Максимилианова внука, испанского короля Карла I, тем более что требование Тевтонского ордена о Жямайтии и Литве было повторено Германским императором. Хотя Сигизмунд Герберштейн, в 1517 г. остановившийся в Вильнюсе проездом в Москву, даже не намекнул об этом Сигизмунду Старому, упомянутый проект уже достиг ушей папы и в 1518 г. обсуждался курией. Проект, вне сомнений, был нереален, в его основе лежали одни лишь польские великодержавные притязания, давно не отвечавшие уровню политической зрелости и международного веса Литвы, с которым был обязан считаться любой монарх. Тем более в этом был заинтересован Сигизмунд Старый.

После провала Опочкинской операции военную инициативу перехватила Россия. В 1518 г. 150 000-ное русское войско под командованием Ивана Буйносова, кашинского князя Александра и Василия Овчины осадило Полоцк. Воевода Альберт Гаштольд успел стянуть небольшой отряд, состоявший из опытных воинов (около 2000 человек, в числе которых польские наемники под началом Ивана Боратынского). Литовцы ночью переправились через Западную Двину (Даугаву), подожгли копны сена, чем ввели русских в заблуждение, и внезапным ударом заняли лагерь противника. Потерявшие 5000 человек и объятые паникой, русские отступили. Вызволение Полоцка победители посвятили королевичу Казимиру – воины твердили, что место переправы через Даугаву им указал чудесный всадник (этот мотив утвердился в агиографии Казимира, а впоследствии вызвал к жизни не одно художественное произведение). В 1518 г. Альберту Гаштольду удалось в Черкассах договориться с Бахадур-Султаном, сыном Крымского хана, и отвести татарскую угрозу, направив ее против России.

Отражением русского нападения удалось сохранить равновесие, однако было ясно, что страна истощена. Казна опустела, польские наемники, вновь не оплаченные, грозили покинуть фронт. Великий князь продолжал закладывать свои имения. 11 ноября 1518 г. сейм, созванный в Бресте (он продолжался до 3 января 1519 г.), ввел подушную подать. 12 января 1519 г. умер Максимилиан. Сигизмунд Старый должен был позволить Карлу Испанскому стать новым Германским императором (Карлом V). Ягеллоны были уже не в силах соперничать с Габсбургами на равных; политическая изоляция Польши и Литвы усиливалась. Выяснилось, что папа Лев X в том же 1519 г. был более склонен договариваться о Церковной унии с Российским государем, чем рассчитывать на решающий перевес форпостов католицизма – Польши и Литвы. В письме Василию III он указывал, что после смерти бездетного Сигизмунда Старого эти страны, впав в династический кризис, не будут серьезным противником для России. Приблизительно такие же прогнозы высказывал в Москве посол Германского императора Д. Шёнберг, заявивший, что Литву разгромит само время. Набирающие высоту Габсбурги все более воспринимали свою восточную экспансию как раздел Центральной Европы между ними и деспотиями византийской и исламской цивилизаций. Сами эти страны с трудом согласовывали свои действия. Хотя в 1517 и 1518 г. литовцы и поляки обменивались посольствами, но ничего конкретного не достигли.

Военная фортуна в 1519 г. была не на стороне Литвы. Совершившие новый набег крымчане близ Сокаля заманили литовско-польское войско в засаду и разбили его. Константина Острогского на южном фланге сковывала татарская угроза. Русские, будучи не в состоянии брать замки, совершали глубокие рейды и уничтожали всё на своем пути. В условиях вялой мобилизации призывников, они смогли дойти до окрестностей Вильнюса. Хотя Георгий Радзивилл и потерял свой обоз, панам удалось сконцентрировать силы, и русские отступили без открытого боя.

На рубеже 1519–1520 г. собрался сейм. Поскольку Сигизмунд II отсутствовал, всё ограничилось обсуждениям наказаний для не явившихся на военную службу. Деньги для выплат Крыму не были собраны. Раде панов удалось кое-как созвать призывников в Минск. На этом «бивуачном» сейме дворяне уже было согласились на введение серебщины, но все расстроили жямайты, отказавшиеся собирать ее. К счастью, Россия также была истощена войной, и в конце 1520 г. с ней достигнута договоренность о полугодовом перемирии.

Перемирие было заключено очень вовремя, ибо именно тогда начались военные действия между Польшей и Тевтонским орденом. У Литвы оказались развязаны руки, а для крестоносцев было весьма нежелательно получить второй фронт. Жямайты укрепили пограничную стражу, созданную за несколько лет до этого, и не позволили России наладить связь с Прусской ветвью Ордена. Некоторые литовские дворяне нанимались на службу в польское войско, его поддержали и немногочисленные добровольцы (среди них и Георгий Радзивилл).

Война Польши с Тевтонским орденом, конечно, уменьшала ее возможную помощь Литве. А Вильнюсскому сейму в начале 1521 г. вновь пришлось решать вопрос о неоплаченных польских наемниках. Последние грозили, что свое жалование отберут сами. Сейм установил срок сбора призывников на 10-ю неделю после Пасхи. Он одобрил серебщину, ранее введенную Минским сеймом, но ее еще надо было собрать. Не хватало средств на содержание замков, а большая часть великокняжеских имений была уже в залоге. Удалось наскрести немного денег для гарнизона главного центра антитатарской обороны – Киева. Множащиеся слухи о скором татарском нападении побудили собравшихся в Минске призывников согласиться на дополнительные поборы с них.

В конце 1521 г. Аникей Горностай и Евстафий Дашкевич повезли деньги в Крым. Это было весьма вовремя, ибо воинственный султан Сулейман, недавно пришедший к власти в Турции, в 1521 г. взял Белград, и над Европой нависла угроза османского вторжения.

Прекратилась координация военных действий с воюющей Польшей, с ней вообще оборвались все переговоры и обсуждения. Сигизмунд Старый остался единственным звеном, воплощающим персональную унию.

В 1521 г. поляки успешно завершили войну с Тевтонским орденом. Литва в том году помогла Крыму привести к власти в Казанском ханстве представителя семейства Гиреев, чем заметно улучшила свое положение.

Победа Польши позволила Сигизмунду Старому посвятить всего себя литовским делам. Он принял участие в сейме, созванном в Гродно 2 февраля 1522 г. Сейм в очередной раз ввел серебщину, у не платящих ее конфисковывались поместья. Великому князю удалось договориться с большинством панов относительно заложенных им имений. Он вернул себе Утяну, Дарсунишкис, Мозырь, Мельник, Кричев, Эйшишкес, Укмярге, Мяркине, Пуню, Жежмаряй, Лиду, Белицу, Аникщяй, Пярвалку, Острин, Крево, Любошаны, Могилев, Ужпаляй, Пянёнис. Передав эти имения, паны получили пожизненные должности их наместников и державцев.

В Москву были отправлены послы. Переговоры окончились 14 сентября 1522 г. подписанием договора, наметившего пятилетнее перемирие (с Рождества 1522 г. по Рождество 1527 г.). Истощенные войной стороны согласились зафиксировать сложившееся положение. Смоленск остался за русскими, обмена пленниками не было (тут выиграла Литва).

Смоленск был серьезной победой России, она обеспечила себе 10-летний положительный военный баланс. Однако это не соответствовало результатам войны 1500–1503 г. Литовское государство оказалось способно (при незначительной помощи со стороны Польши) отражать нападения российского колосса. С этим Польша была вынуждена считаться. В двадцатых годах XVI в. она перестала выдвигать аннексионистские претензии.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Упрочение сословной интеграции

Новое сообщение ZHAN » 04 май 2018, 14:31

Мятеж Михаила Глинского и Десятилетняя война показали, что социальная, правовая и политическая интеграция литовской и русинской элиты стала очевидной реальностью. Политическая олигархия Литвы, несмотря на характерное для нее соперничество отдельных группировок, оказалась способна к сочетанию важнейших общих интересов и отысканию способов их защиты. Тем самым рада панов в ответственнейшие моменты должным образом разрешала сложные ситуации. Подмогой тому была личность Сигизмунда II: Литва дождалась достойного монарха, осознавшего ее значение в династической политике и сумевшего защитить этот общий интерес страны и главы правящей династии.
Изображение

Династические дела заставляли Сигизмунда Старого и в двадцатых годах XVI в. уделять пристальное внимание Великому княжеству Литовскому. Его позиции в Венгрии еще более пошатнулись, когда 2 октября 1515 г. умерла его первая жена Варвара. Вторым браком Ягеллон стремился найти опору в Италии. В 1518 г. он взял в жены дочь миланского князя Бону Сфорца. В 1520 г. у них родился сын Сигизмунд-Август. Исчезла опасность угасания литовско-польской ветви Ягеллонов; надеявшиеся на это недруги Литвы в Германии и России были крайне разочарованы. Перед Литвой открылась возможность в еще большей мере использовать статус столпа династии.

Сложившаяся ситуация сделала литовское панство и всё более влиятельную Бону временными союзниками. Правящую семью занимала реализация вотчинного права на Литву в форме конкретного признания Сигизмунда-Августа наследником престола. Рада панов желала эту весомую услугу не просто оказать, а выгодно продать.

После смерти в 1522 г. Николая Радзивилла из Гонёндзи Младшего вильнюсским воеводой и канцлером стал Альберт Гаштольд (с 1519 г. уже бывший тракайским воеводой). В его руках и сошлись все нити этой игры. Поверенный Боны в Польше Лавр Мендзылеский был своим человеком в Литве (он некоторое время секретарствовал у Александра II и Сигизмунда II, принадлежал к вильнюсскому капитулу; он также оказал не одну услугу самому Гаштольду).

Польский сенат следовало поставить перед состоявшимся фактом признания Августа в Литве, не оставляя на будущее иного выхода как избрать королем великого князя Литовского. Альберту Гаштольду удалось заручиться поддержкой высшего круга рады панов (тайного совета). Это должно было стать залогом успешного решения вопроса на сейме. Строптивого Константина Острогского, не желавшего портить отношения с польскими сенаторами, уговорил лично Сигизмунд Старый.

В конце лета 1522 г. в Вильнюсе был созван сейм. Много времени потребовалось на обсуждение готовящейся кодификации литовских законов (этому вопросу великий князь посвятил отдельный эдикт). Дворяне согласились с введением серебщины, которую тотчас поглотил расчет с польскими наемниками, не завершившийся даже в 1524 г.

Северные русинские земли начали оживать после войны. Этническая Литва не была театром военных действий (в 1522 г. было завершено строительство вильнюсской оборонительной стены). Труднее было на юге, откуда всё еще угрожали крымские татары. Улучшенная оборона уже не позволяла им безудержно свирепствовать, однако опасность набегов по-прежнему нависала над Киевской землей, Подольем и Волынью. Положение на юге стало улучшаться с появлением местных наемников. Уже в первом десятилетии XVI в. киевский воевода располагал небольшими средствами, позволявшими ему содержать в замках немногочисленную обслугу и великокняжеских придворных. Их число постепенно росло. Когда в 1524 г. были распущены призывники и польские наемники, в южных замках находились на содержании 2000 таких профессиональных воинов. Появление собственных наемников и рост возможностей их вербовки улучшили военное и международное положение Литвы.

По смерти в 1523 г. хана Мухаммед-Гирея его соперничающие преемники (брат Сеадет-Гирей и сын Ислам-Гирей) обратились за помощью к Литве. Пассивная политика Литвы не использовала эту борьбу в полной мере, однако нашла повод несколько улучшить положение: в 1523 г. к ногайцам был отпущен Шиг-Ахмат с тем, чтобы он по возможности вредил Крыму. Нападения крымчан повторялись (напр., в 1524 г.), однако в южном приграничье стало заметно спокойнее. Дела в Крыму складывались в пользу Литвы: поначалу турецкий султан утвердил обоих претендентов на престол, позднее победил Ислам-Гирей, с которым без труда удавалось договориться.

Завершить планируемую кодификацию всеобщего права не получилось: она не была утверждена ни в 1522, ни в 1524 г., хотя сам великий князь ратовал за нее. Несговорчивость сейма показала, что мнение более широких дворянских слоев приобрело некоторый вес. Панам, хотя они и добивались желаемого, уже. приходилось прибегать к разъяснениям и нешуточному давлению. Когда монарх находился в Польше, рада панов была вынуждена решать все вопросы и при этом специализироваться. Ее ответственность возрастала. Ресурсы немногочисленных панов равнялись ресурсам всего рядового дворянства. Поскольку среди панов преобладали литовцы, в процессе сословной интеграции доминировало литовское начало. Потому эта интеграция укрепляла заинтересованность всего дворянства в Литовской государственности. В таких обстоятельствах даже вспыхнувший в середине двадцатых годов конфликт между Альбертом Гаштольдом и Константином Острогским не приобрел размаха национальной коллизии, несмотря на целенаправленные попытки Гаштольда.

Вильнюсский сейм начала 1524 г. обсудил очередное введение серебщины, потребной на содержание наемников в пограничных замках. Наряду с немногочисленными польскими наемниками оказалось возможным оплатить содержание 2000 монарших придворных. Это, конечно, лишь в малой степени удовлетворяло требованиям обороны – состояние замков было критическим. Даже будучи в Польше, Сигизмунд II собирал информацию и знал, что следует делать, однако всюду требовалось крайнее напряжение сил. Ситуация требовала, чтобы он находился в стране.

Замысел созвать сейм в Бресте в конце 1524 г. был сорван. Плохо был подготовлен и потому неэффективен весенний сейм 1525 г.: рада панов собралась в Вильнюсе, а малые числом дворяне – в Новгородке. Этот год стал кульминацией распри между Альбертом Гаштольдом и Константином Острогским. Гаштольд сожалел, что было сделано исключение для заслуженного православного, ставшего тракайским воеводой, хотя ранее он сам одобрил назначение Константина. В конфликт вмешалась великая княгиня Бона. С той поры вельможи стали тайно и даже открыто обращаться с просьбами в первую очередь к ней, а не к Сигизмунду Старому.

Последний в 1525 г. все внимание уделял Пруссии, где магистр Тевтонского ордена Альберт Гогенцоллерн перешел в реформаты и провозгласил себя светским герцогом. Категорически настроенный против реформации и подавивший связанные с ней беспорядки в прусских городах, Сигизмунд Старый не препятствовал Альберту Гогенцоллерну, однако заставил его присягнуть на верность Польской короне. На Литву подобное перевоплощение немецкого вассала Польши не оказало тогда никакого влияния.

Куда более актуальной была для Литвы смерть последнего мазовецкого князя Януша, последовавшая 24 марта 1526 г. Мазовецкое дворянство, чтобы сохранить автономию своего княжества, стремилось выдать замуж сестру Януша Анну с тем, чтобы сделать князем ее мужа. Самым серьезным претендентом был брат прусского герцога Альберта Вильгельм, которого не желали ни литовские, ни польские политики. Литовская знать, мечтавшая сделать мазовецким князем Сигизмунда-Августа, и тут нашла общий язык с Боной. В этом случае Ягеллоны, кроме двух государств, получили бы во владение отдельное княжество, а это ослабило бы положение Польши в их политической системе. Однако Сигизмунд Старый был вынужден уступить польской аристократии, и в том же 1526 г. Мазовия была окончательно присоединена к Польскому королевству. Литовцам это было отнюдь не на пользу.

1526 г. принес еще одно роковое событие: под Мохачем турки разгромили венгерское войско, погиб король Людовик (Лайош). Пресеклась чешско-венгерская ветвь Ягеллонов, началось турецкое вторжение в Венгрию. Сопротивление венгров было обречено в силу того, что Габсбурги видели главного врага в семействе Заполиев, поддержанном национальной партией; Венгрия на несколько столетий выпала из колоды политических сил Центральной Европы. Непосредственное османское соседство уменьшало международный вес Польши. Это отражалось на положении династии Ягеллонов и вредило Литве. Однако трудности, испытываемые Польшей, заметно уменьшали ее давление на Литву.

В таких обстоятельствах был предложен проект провозглашения Литвы королевством. Когда Вильнюса достигла весть о том, что папа сулит корону Василию III, Альберт Гаштольд предложил короновать Сигизмунда-Августа. Это был неплохо продуманный ход: не коронуя ныне властвующего монарха, можно было избежать возможного столкновения с поляками, а затем последние должны были бы столкнуться с уже свершившимся фактом коронования. Литовские политики видели цель не в более высоком ранге государства, но в укреплении суверенитета Литвы: ранг был лишь средством для защиты независимости («королевство не может быть поглощено королевством»). Для заваленного польскими проблемами Сигизмунда Старого этот шаг, заманчивый для династии, но вместе с тем чрезвычайно рискованный, был неприемлем. Как и за 100 лет до этого, проект объявления Литвы королевством остался не реализован.

Государственный механизм, брошенный великим князем на произвол судьбы, скрипел, но действовал. В 1526 г. удалось продлить перемирие с Россией до Рождества 1532 г. Провалились попытки созвать сейм в Бресте в 1527 г. В начале того же года страна, отвыкшая от подобного, испытала мощное вторжение крымских татар. В Польше они разорили Белзскую и Люблинскую области, в Великом княжестве Литовском достигли Пинска. Урон был огромен, однако на сей раз проявились изменения в оборонных возможностях государства. Ничего не дожидаясь, паны за неделю-две смогли собрать силы и скоординировать действия с гетманом Константином Острогским (свою дружину предоставил и тяжущийся с ним Альберт Гаштольд). Поход на территорию самого Крымского ханства (по пути к войску присоединились некоторые пограничные гарнизоны) застал крымчан врасплох. Спешенные татары были внезапно атакованы близ реки Ольшаницы. Большая их часть погибла, были освобождены тысячи пленников.

Ольшаницкая победа получила широкий отклик и зримо доказала эффективность литовской обороны. Она на несколько лет предопределила более мирные отношения с Крымом. Польские политики, глухие к отчаянным просьбам о помощи, хотя бы мысленно начали смиряться с тем, что уния в принципе неприемлема для Литвы, и на смену их аннексионизму пришел более мягкий гегемонизм.

Укрепившийся Альберт Гаштольд использовал свое положение не только в личных, но и в государственных интересах. Сейм, собравшийся в Вильнюсе в конце апреля 1528 г., затянулся до 1529 г. и отличился результативностью. Серебщина (правда, с трудом) была востребована. Сейм подтвердил проведенную таксацию (инвентаризационную оценку) дворянских поместий. В конце 1528 г. завершив подобную дворянскую войсковую перепись, Литва на сравнительно высоком уровне упорядочила свою военную организацию. Списки чрезвычайно помогли военному руководству и его подручным (в первую голову – хорунжим) в созыве воинов, ибо стало понятно, кого следует призывать и чего требовать. Одновременно это была нобилитационная метрика, уточнившая сословную принадлежность дворянства. Еще более важным результатом было принятие свода законов – I Литовского статута (его 29 сентября 1529 г. ввел великокняжеский циркуляр). За работой сейма наблюдал прибывший в Литву Сигизмунд II. Впервые открыто прорвалось возмущение дворян гегемонией панов и коррупцией. Его удалось смягчить предоставлением стране привилея 1529 г., гарантировавшего дворянам непосредственную подчиненность великому князю во всех случаях предоставления земли. Сигизмунд II объявил собравшимся державцам поместий хозяйственный устав для вильнюсского и тракайского поветов. В 1529 г. начались переговоры о границе с Россией.

Утверждение на высоком уровне литовской правовой системы суммировало результаты сословного развития страны и фиксировало европейскую общественную структуру Литвы, политическую и социальную интеграцию литовского и русинского дворянства. Политически этот баланс был подчеркнут 18 октября 1529 г. при публичном возведении Сигизмунда-Августа в великие князья Литовские. Достигнув этого, Сигизмунд II в ноябре отбыл в Польшу. Следуя обычной практике, в 1530 г. поляки назвали Сигизмунда-Августа своим королем. Подобное признание порядка престолонаследия свидетельствовало о возросшем весе Литвы в персональной унии. Положение Литвы – между Россией и Польшей – стабилизировалось.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Расхождение в целях Боны и Альберта Гаштольда

Новое сообщение ZHAN » 06 май 2018, 20:04

Прочное прикрепление крестьян к поместьям превратило верхний слой дворян в землевладельцев, способных воспользоваться правовым статусом, провозглашающим их сословные привилегии. В источниках первой половины XVI в. наряду с термином «дворянин» появился «земянин» (ему сопутствовал термин «необосновавшийся дворянин»).

Ориентированная на отдельные территориальные единицы, перепись призывного войска фиксировала всё более четкую военную дворянскую организацию, представляемую хорунжими. Формирование панских владений, разделение великокняжеских имений в волостях или превращение этих волостей в имения, гарантия непосредственной подчиненности дворян в привилее стране от 1529 г., – выделяли эту организацию из общеволостной административной и правовой юрисдикции. Конечно, это совершалось медленно, поскольку администраторы одновременно были и судьями, однако в I Литовском статуте все же нашлась статья, согласно которой дворяне не подлежали суду тиунов.

Появившиеся в Литве рыцари немедленно превращались в землевладельцев. В Великом княжестве Литовском эти процессы слились в один, тогда как в более зрелых странах Европы они следовали друг за другом. Возникновение понятия дворянин-земянин указывало на образ жизни землевладельца как на явление, а этим явлением определялось возникновение сословного сознания.

Так состоялось юридически оформленное существование литовской сословной модели, которая одновременно была властью панской олигархии. Сложившееся дворянское сословие олигархия считала своей опорой, и сам расклад социальных сил это ей позволял. Дворяне не воображали своего реального положения без панской гегемонии, без права панов говорить от имени всего дворянства. Рядовые дворяне стремились в дворянскую элиту, эта элита – в низший слой панов, последний – к вершине панской карьеры.

Взгляд бояр на государственное управление определялся прежде всего взглядами панов. Однако появление и функционирование сейма позволило дворянам понемногу ощутить свое место в государстве. Дворянство ориентировалось на панское самосознание, но паны, прививая дворянам собственное понимание государственных ценностей, порождали тем самым и самостоятельный взгляд на эти ценности. Национальное и политическое самосознание проникало в толщу дворянства и развивалось как дворянская разновидность самосознания, вызывая необходимость в проявлении социальных и политических интересов. Мнение дворян уже приходилось учитывать при каждом назначении серебщины, взыскиваемой с их крестьян, а также при выработке условий военной службы. При обсуждении всех вопросов перевешивал голос панства, но он уже не был единственным, а представители дворянства почувствовали естественную солидарность и ответственность перед оставшимися на местах товарищами по сословию. Сейм стал школой осознания дворянами их социальных и политических интересов.

В первые десятилетия своего существования эта школа обучала скорее панов, чем дворян. Если раньше аристократия не была озабочена подбором необходимых для нее креатур, теперь она без труда научилась это делать. Однако сама подобная необходимость свидетельствовала, что дворяне медленно, но неудержимо стали втягиваться в политическую жизнь страны и воспринимать себя как прослойку, обладающую собственными интересами.

В тридцатых годах XVI в. роль дворян на сеймах еще немногим отличалась от их пассивной роли в десятых-двадцатых годах, однако эпоха была уже другая. После того как аристократия под руководством Альберта Гаштольда узаконила исключительную юрисдикцию I Литовского статута и расширила прерогативы рады панов, а августейшей семье обеспечила династическое будущее в лице Сигизмунда-Августа, – не осталось важнейших точек, в которых пересекались бы интересы династии и знати. В повестку дня встали накопившиеся противоречия.

Главным противоречием было уменьшение домена, вызванное войной с Россией. Кроме того, державцы имений, мало в том заинтересованные, лишь вполглаза охраняли границы великокняжеских земель. Этим пользовались их соседи, втихомолку отхватывая по кусочку. Соответствующая статья I Литовского статута предусматривала присуждение такой же площади после установления факта незаконного присвоения, однако подобные дела чаще всего возбуждались по инициативе крестьян, не желавших доставаться частному землевладельцу. Лучше других эту ситуацию прочувствовала Бона, обладавшая экономическим талантом и не привыкшая тратить время на неактуальные политические ходы.
Изображение

По указанию Сигизмунда II (фактически – Боны) I Литовский статут был переведен на латынь. Великая княгиня была хорошо знакома с литовскими законами (из двух сохранившихся копий латинской редакции I Литовского статута обе принадлежали ей или ее окружению).

Бона поддерживала усилия польских политиков, уже оценивших политическую роль дворянства в Великом княжестве, целью которых было настроить дворян против панов, чтобы таким образом ослабить тылы аристократии, оборонявшей литовскую государственность. В 1536 г. Альберту Гаштольду пришлось при помощи отдельного меморандума (назв. «Рассуждение Гаштольда») защищать саму идею издания национальных законов. Канцлеру Литвы оппонировал канцлер Польши Ян Хоенский, однако у рады панов хватило сил для того, чтобы отстоять правовую систему Великого княжества.

Ревизия I Литовского статута была для Боны лишь своеобразной разведкой, ибо разумная итальянка осознала самое для себя существенное – способы и средства присвоения великокняжеских земель. Уже находясь в Литве в 1529 г., августейшая чета начала возвращать земли – заложенные, доходы от которых давно превысили одолженную сумму, принадлежавшие умершим (они должны были отойти великому князю), присвоенные в ходе незаконного межевания. Было предписано документально подтвердить право на управление спорными землями. Это было лишь началом акции, но и оно вызвало протесты всесильных магнатов.

Против Боны объединились прежние антагонисты Альберт Гаштольд и Радзивиллы: Георгий и Иван. Вельможи поняли, что это не просто ревизия великокняжеских земель, но и создание отдельного домена для Боны (возвращаемые земли доставались именно ей), поэтому свои протесты они нацелили именно в эту мишень. Стало ясно, что началась борьба из-за того, кто будет управлять Литвой – великая княгиня или канцлер. Дворяне еще были слабы для того, чтобы воспользоваться этой борьбой, уже расшатывавшей магнатскую власть.

Первые годы этой борьбы не сильно навредили Альберту Гаштольду. В 1530 г. умер Константин Острогский. Его сын Илья уже не смог добиться отцовского положения. Вскоре (из-за женитьбы) вспыхнул конфликт между Ильей и Георгием Радзивиллом, который стал великим гетманом. Это, естественно, укрепило положение Гаштольда. Невзирая на взаимные распри (в 1530 г. Радзивиллы сожгли Тикоцинский замок Гаштольдов), элитные семейства Гаштольдов, Кезгайло, Радзивиллов, Заберезинских, Остиков не допускали чужих в свою среду. Более или менее удалось «приобщиться» Глебовичам, однако даже внебрачный сын Сигизмунда II Иоанн из князей Литовских (Вильнюсский епископ в 1519–1537 г.) подвергался остракизму вместе со своей матерью Екатериной Тельницкой. Не вызывали дружелюбия возвысившиеся на государевой службе литовцы Довойно, Пацы, русины Ходкевичи, Сапеги, Тышкевичи, Боговитиновичи, Горностаи. Представитель последних Иван, будучи подскарбием и отстранив раду панов от контроля над государственными финансами, отчитывался непосредственно перед Сигизмундом II и Боной.

Свои споры аристократия часто разрешала оружием. Она без смущения применяла вооруженное насилие к дворянам. Однако в первой трети XVI в. зафиксированы случаи, когда дворяне выигрывали дела против магнатов, особенно если действовали солидарно. Часто таких дворян связывали родственные узы; необходимость отпора панам была причиной породнения множества семей. Слуги магнатов не чувствовали себя безопасно в поместьях и помещичьих деревнях.

Когда в 1532 г. умер Станислав Кезгайло, последний Жямайтский староста из этого рода, – тяльшяйский и ужвянтский державец Станислав Орвид отказался подчиниться власти тиунов Жямайтии. Орвид высказал недовольство дворян Жямайтии произволом администрации, которой руководил староста. Расправиться с ним не удалось, поэтому, после жалобы со стороны администрации, спор пришлось улаживать великокняжескому уполномоченному.

Великокняжеская семья, заручившись поддержкой дворян Бельска, отняла у Радзивиллов Книшин в Подляшье. Когда в 1533 г. Сигизмунд II прибыл в Великое княжество Литовское, у Гаштольдов были выкуплены Бельск, Сурож, Брянск, Нарев, Клещели. Георгий Радзивилл лишился Гродно. На польской границе начал формироваться домен Боны.

Отправившись в Польшу в конце 1529 г., Сигизмунд Старый пробыл там до начала июня 1533 г. В начале 1532 г. в Вильнюсе собрался сейм. Указания и предложения великого князя привез подскарбий Иван Горностай. Вопросы об оказавшихся в запустении замках и обеспечении их гарнизонов исчерпались перепиской между монархом и радой панов. Были приняты меры к началу переговоров с поляками об общей обороне от Крымских татар. Весной 1532 г. литовские послы – воевода Подляшья Иван Сапега и секретарь великого князя Павел Нарушевич – продлили перемирие с Россией до Рождества 1533 г.

Василий III отверг предложенный литовцами пятилетний срок, ибо с 1530 г. собирался захватить Киев. Великий князь Московский уже договорился с молдавским господарем о совместных военных действиях; с 1531 г. в титуле Сигизмунда II не прописывалось русское титулование. Победа поляков над молдаванами близ Обертина (1531 г.) расстроила планы Василия, однако выдвигаемые им условия свидетельствовали о новой российской угрозе. К счастью для Литвы, эту опасность устранила смерть Василия III 3 декабря 1533 г. Трон достался малолетнему сыну Василия Иоанну IV. На некоторое время российское давление ослабло.

В ответ на первые проявления самостоятельности дворян аристократическая верхушка еще более консолидировалась. В 1534–1535 г. Радзивиллы попытались породниться с Гаштольдами, но на сей раз не смогли договориться. Из 35–50 членов рады панов большинство составляли литовцы, а ее верхушка стала очевидной монополией элитных семейств. В первой половине тридцатых годов Альберт Гаштольд сохранил место второго человека в государстве.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Попытка перехватить инициативу в отношениях с Россией

Новое сообщение ZHAN » 07 май 2018, 12:01

На сообщение русских послов о смерти Василия III, Сигизмунд Старый ответил, что он желает мирного соседства – как когда-то его отец Казимир. Ответ Сигизмунда был двусмысленным: внешне демонстрируя добрую волю, он напоминал о границах 1449 г. При правлении опекунов малолетнего Иоанна IV (сына племянницы Михаила Глинского Елены), началась борьба группировок. Влиятельный Михаил Глинский был в 1534 г. году схвачен и умерщвлен в тюрьме. Узнав об этих событиях, великий князь и рада панов решили воспользоваться затруднениями опасного противника.

Презрев неудачи, испытанные в обозримом прошлом, аристократия страны грезила о былом могуществе Литвы, чему, естественно, способствовал ход относительно успешной Десятилетней войны. Желание воспользоваться удобным случаем было вполне понятным и своевременным, однако главные лица рады панов не сумели трезво оценить ситуацию и свои возможности. Великокняжеские замки, такие как Крево и Мядининкай, ремонтировались плохо и пребывали в запустении. Правда, появились каменные замки у магнатов (Гяранайняй у Гаштольдов), но состояние литовской фортификации было посредственным. Посол Германии Сигизмунд Герберштейн определил, что немалая часть литовского войска лишена шлемов и доспехов. Панские и поветские контингенты составляли 20–30 тыс. воинов, включая и призывников из пограничных воеводств, охранявших замки. Вместе с силами великокняжеских земель Великое княжество Литовское, по сообщениям русских источников и итальянских наблюдателей, располагало 40 000 воинов. Этого количества явно не хватало для борьбы с таким соперником, как Россия. Последняя имела в два или даже в два с половиной раза больше жителей, ее власть с большей легкостью могла собрать необходимые средства, войско было намного дисциплинированнее. Рада панов не уделила должного внимания стратегии своих действий в надежде, что всё решит российская смута. Был расчет и на помощь Польши, хотя поколение, заседавшее в раде панов, само испытало, как нелегко получить подобную помощь, кстати, весьма ограниченную.

Кроме смуты в самой России, оптимизм литовских политиков питался раздорами среди крымских татар. Державший верх Сеадет-Гирей в 1532 г. обратился к Литве за помощью. Послы были предусмотрительно посланы и к нему, и к Ислам-Гирею. Еще до их прибытия Ислам изгнал Сеадета; его посольство также предлагало дружбу. Неясно, успел ли Андрей Мацкевич доставить положительный ответ Исламу, но это уже не имело значения, ибо в конце 1533 г. по решению турецкого султана власть в Крыму разделил с Исламом Сахиб-Гирей. Последний в начале 1534 г. отправил в Литву дружественное посольство. Литва отправила к обоим ханам опытного дипломата, хорошо разбиравшегося в татарских делах: дубингяйского державца Аникея Горностая. Его задача была не из легких, поскольку оба хана отправили предложения дружбы и в Москву. Правда, послы прибыли туда слишком рано, и застали агонию и смерть Василия III. Русские поддержали Сахиб-Гирея, ибо с Ислам-Гиреем у них были старые счеты. Литва, само собой, заключила союз с Сахиб-Гиреем. По его повелению в мае 1534 г. крымчане и ногайцы вторглись в российское приграничье (Рязанскую и Пронскую земли). Русские отразили нападение, однако на южном рубеже были вынуждены держать боеготовое войско. Нового вторжения не последовало, поскольку на Сахиба совершил нападение подстрекаемый русскими Ислам. Ни один из ханов не сумел одолеть противника. Русским удалось завязать контакты с Молдавией. Фронт на юге России не был создан, однако равновесное противоборство ханов и относительно стабильное положение Сахиб-Гирея обеспечивало Литве спокойствие на южных границах.

Литовская дипломатия действовала и на севере: была совершена попытка втянуть в войну Ливонию, с которой в 1514 г. заключили бессрочный мирный договор. Однако Ливония не была склонна отказаться от двадцатилетнего договора о перемирии с Россией, заключенного в 1531 г.

Неплохо потрудившись во внешнеполитической сфере и обеспечив постоянную поддержку монарха, обещавшего помощь со стороны Польши, рада панов менее всего заботилась о внутреннем развитии самой Литвы. Была надежда обойтись шаблонными мероприятиями. 15 февраля 1534 г. в Вильнюсе собрался сейм. Рада панов без труда добыла его согласие на серебщину (6 грошей с однолошадного плуга, 12 грошей с сохи, запряженной двумя волами; кроме того, платежами были обложены города). В 1534 г. было собрано 26 345 коп грошей, в 1535 г. – около 30 000, в 1536 г. – около 20 000. Этими суммами пополнились платежи, собираемые в великокняжеском домене, в 1534–1536 г. составившие 49635 коп грошей. Регулярно взимаемые платежи позволили содержать определенное число наемников. Еще были живы командиры, обретшие опыт в прежних битвах. В надежде на тактические преимущества рада панов всерьез не занималась военной стратегией, что было необходимо для борьбы со столь мощным противником. Это была существенная ошибка литовского руководства.

К войне приступили в конце лета 1534 г. Действовало 20-тысячное полевое войско. В августе месяце Мстиславский державец Юрий Зеновьевич выслал на задание группу разведчиков. Столкнувшись с русским отрядом в 1100 воинов, литовцы его разгромили и захватили пленных, располагавших нужными сведениями. Эта мелкая операция подтвердила преимущество литовцев в открытом поле.

Главные силы Литвы собрались в Минске; 1 августа им был проведен смотр. Имелись планы похода на Чернигов и Стародуб, в том направлении (к Гомелю) был выслан авангард под командой киевского воеводы и польного гетмана Андрея Немировича и конюшего Василия Чижа. Гетман Георгий Радзивилл в ранге главнокомандующего следовал за ними, но, чувствуя, что сведения разведки недостаточны, он особо не торопился. Получив от Юрия Зеновьевича сообщение о том, что собранные под Смоленском крупные силы русских готовятся к переходу границы, Радзивилл скомандовал Немировичу и Чижу повернуть на север (к Буйничам) и несколько изменил собственный маршрут. Достигнув Дулеб (близ Могилева), литовцы получили более точные сведения от перебежавших на их сторону Вельского и Ляцкого: впечатление о больших силах русских под Смоленском сложилось из-за прибытия туда наместника Никиты Оболенского (сконцентрированные на южной границе русские части перебрасывались на западные рубежи). Для создания полной картины потребовалось еще несколько дней, но в целом весь ход предыдущих событий подтвердил избранную Георгием Радзивиллом тактику: главные силы литовцев ударили не вхолостую.

В Могилеве литовское полевое войско было разделено на три части. Немирович и Чиж 18 августа выступили в ранее намеченном направлении к Стародубу. Ян Вишневецкий и Андрей Кошерский подтянулись к Смоленску. Георгий Радзивилл с сильным резервом (10 000 воинов) остался в Могилеве. Резерв был необходим для борьбы с численно превосходящим противником, однако за эту предосторожность пришлось заплатить высокую цену: к Стародубу были посланы весьма ограниченные силы. Была надежда, что тут действия литовцев облегчит переход на их сторону Вельского и Ляцкого, руководивших обороной на этом участке.

Андрей Немирович и Василий Чиж, имея в распоряжении несколько тысяч воинов, столкнулись с хорошо укрепленной областью. Тут были Чернигов (обороной руководил Феодор Мезецкий), Гомель (защищал Дмитрий Оболенский), Радогощ (оборонял Матвей Лыков). Самой сильной крепостью был Стародуб, который оборонял Феодор Оболенский. Немирович достиг Стародуба 3 сентября, литовцы сожгли город. Осаде помешала вылазка русских, произведенная через несколько дней; в плен попал ротмистр польских стрелков Суходольский. Вылазку удалось отбить, однако Немирович понял, насколько малы его ресурсы для взятия столь мощной крепости. Это препятствие не лишило его инициативы. Прервав осаду Стародуба, он двинулся к Радогощу, разбил Барбашина, пытавшегося преградить ему путь, и одним ударом достиг своей пели. Пал Радогощ – город и замок (в последнем сгорел Лыков). Немирович пошел на Почеп. Взять его не удалось, тогда Немирович не стал терять время, а двинулся к Чернигову. Этот замок умело оборонял Мезецкий, а литовские артиллеристы проявили себя ниже всякой критики. Большой урон литовцам нанесла вылазка русских. Близилась зима, и войско Немировича вынуждено было вернуться в Могилев.

Вишневецкий и Кошерский достигли Смоленска 13 сентября. Русские успели укрепить свой гарнизон силами, присланными из Москвы. Изобретательный Никита Оболенский сумел защитить не только замок, но и город. С несколькими тысячами человек литовские командиры ничего не могли поделать, поэтому накануне зимы они вернулись в Могилев. Призывное войско было распущено.

Кампания 1534 г. не принесла территориального выигрыша, хотя поход Андрея Немировича и Василия Чижа вывел из строя оперативную базу южного крыла русских. Можно назвать ошибкой Георгия Радзивилла то, что он выделил для такой операции слишком малый контингент, но вряд ли другой командующий вел бы себя иначе. Главную ошибку совершила рада панов, неосмотрительно начавшая военные действия.

Только теперь была проявлена настойчивость в отношении Польши, которую вновь попросили о помощи. В ноябре 1534 г. рада панов, решившая увеличить подати на оплату наемников, официально обратилась к польскому сенату и Петроковскому сейму. Тем временем военный механизм России уже работал. Испуганные литовским наступлением русские вельможи забыли о взаимных распрях. В том же ноябре 1534 г. против Литвы действовало уже 150 000-ное войско. Главная группировка (ее ударной частью командовал Михаил Горбатый) в декабре 1534 г. перешла границу и через Дубровно и Оршу двинулась в сторону Минска. Тогда же силами Новгорода и Опочки нанесли удар новгородский наместник Борис Горбатый и Василий Шереметьев. Через Витебскую и Полоцкую земли их воины также двигались к Минску. В январе 1535 г. они соединились с центральной группировкой. Объединенное русское войско подошло к Вильнюсу, однако атаковать его не решилось. Повернув назад, оно через Полоцк 1 марта возвратилось в Опочку. Зимой 1534–1535 г. была приведена в действие и южная русская группировка (ее главными силами командовали Феодор Оболенский и Иоанн Тростенский). Следуя со стороны Стародуба, она разорила Гарвольскую, Рогачевскую, Бобруйскую, Свислочскую и Слуцкую области и достигла Новогрудка. На обратном пути разорила Турово-Любечско-Мозырьский регион и ушла в Чернигов.

Фактически была разорена вся Северная Белоруссия. Разрушения и потери были огромны, враг угнал много людей. Русские вновь провозгласили религиозную войну. Они не сжигали церквей, некоторых православных даже отпускали из плена. Литовское нападение превратилось в неудачную оборонительную войну. Как и ранее, имевшее преимущество в открытом поле литовское рыцарское войско, интересы которого оберегались сословными установками, сражалось лишь в удобное для него летнее время. Русских призывников никто не спрашивал, когда им сподручнее воевать, потому зима для этой державы была самым удобным военным временем. На сей раз русские не пытались взять ни одного замка. Они стремились истребить как можно больше людей и имущества, и этой цели достигли. Их многочисленное войско двигалось отдельными соединениями, прикрывавшими главное ядро, а этого не могли себе позволить литовские командиры, располагавшие значительно меньшими силами.

Раду панов эти события ошеломили, послышались требования спешного мира. Однако в таких обстоятельствах мир означал бы горькое поражение, которое уже испытали родители и старшие представители этого поколения. Главное, что это было бы первым звеном в цепи новых неизбежных поражений. Потому победило более решительное мнение: искать способы успешного продолжения неразумно начатой войны.

Неудача Литвы на сей раз произвела впечатление на поляков, и от них был получен положительный ответ. Поляки взяли на себя некоторые платежи. За 26 тыс. польских золотых были наняты 1000 всадников и 500 пехотинцев, которыми командовал польский гетман Андрей Гурка. Поскольку достаточная сумма не была вовремя собрана, ее предоставило духовенство. В свою очередь дворный подскарбий Литвы Иван Солтан нанимал воинов в Польше уже за литовские деньги. Было собрано около 5000 наемников. Ими командовал польский великий гетман, опытный полководец Ян Тарновский. Польские ротмистры пытались нажиться, требуя установления равного курса литовских и польских грошей, и это, естественно, мешало вербовке. Сигизмунд Старый прекратил эту спекуляцию, повелев набрать других ротмистров. В конце апреля 1535 г. польские наемники направились в Литву.

Военной кампании 1535 г. очень помогла литовская дипломатия. Несмотря на явную склонность Ислам-Гирея к России, оставшийся в Кафе (Феодосии) Аникей Горностай не прерывал с ним переговоров. Его информация своевременно передавалась в Вильнюс. К Ислам-Гирею в нужный момент прибыл с дарами новый литовский посол, красносельский державец Василий Тышкевич. Когда в апреле 1535 г. послы Ислам-Гирея заключали в Москве договор о дружбе, его войско уже вторглось в Рязанскую область. Неожиданный татарский удар расстроил все оперативные планы русских. Войско, сконцентрированное в Черниговской области, было спешно переброшено к юго-восточной границе. Русские командиры, не смея вступать в бой, с берега Оки наблюдали неистовства врага на другом берегу. Южный русский фланг против Литвы был оголен, однако в других местах в конце июня 1535 г. были сконцентрированы две крупные группировки.

Ядром смоленской группировки, направленным против Мстиславля, командовали Василий Шуйский и Даниил Пронский. Северной группировкой (силами Новгорода и Пскова) командовали новгородские наместники Борис Горбатый, Василий Воронцов и псковский наместник Иван Бутурлин. Они базировались в Опочке. Если бы литовцы пытались атаковать Смоленск, обе группировки должны были соединиться и прикрыть его. Если бы литовцы ударили на юге, опоченская группировка должна была атаковать Полоцк, а смоленская группировка – следовать широким фронтом, захватив Витебск и Мстиславль, вглубь Великого княжества Литовского. Поскольку основные литовские силы должны были быть скованы на Стародубско-Черниговском фронте, смоленская и опоченская группировки готовились ударить им в тыл. Крымско-татарское нападение разрушило эти планы.

Наученное ошибками 1534 г., литовское военное руководство разгадало замысел русских. Литовские силы распределились на три группировки. Основные силы (Вильнюсского воеводства и Волыни, включая подразделения с уже безопасной татарской границы) под началом великого гетмана Георгия Радзивилла соединились с польскими наемниками. Полоцк прикрывали жямайты, случане и сами полочане под командой соответственно Жямайтского старосты Иоанна Радзивилла, слуцкого князя Георгия и полоцкого воеводы Ивана Глебовича. Призывники тракайского воеводства, полесских княжеств и Подляшья составили третью – резервную – группировку, которая должна была собраться в Минске. Литовское руководство было предупреждено о походе Ислам-Гирея в Рязанскую область. Расположившись в Речице, основная группировка ожидала сообщения об этом, чтобы начать действовать.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Окончание и итоги трехлетней войны

Новое сообщение ZHAN » 08 май 2018, 12:36

Георгий Радзивилл (вместе с ним находился польный гетман Андрей Немирович) при поддержке Тарновского и Гурки вступили на территорию России в июле 1535 г. Русские оценивали эту группировку в 40 000 человек. При ней была хорошая артиллерия и два /555/ польских горных инженера.

14 июля был осажден, а 16-го взят Гомель. В конце того же месяца литовцы при поддержке поляков осадили Стародуб, который с 14-тысячным гарнизоном защищал Дмитрий Оболенский. Сделав подкоп под стены, польские инженеры взорвали их, и 29 августа русская крепость пала. Командиры и большая часть гарнизона были взяты в плен. В отместку за ожесточенный отпор Ян Тарновский приказал убить 1400 пленных. Подрыв стародубских стен произвел огромное впечатление. Почеп и Радогощ были взяты без сопротивления. Литовцы заняли территорию до Мглина и Брянска.

Куда хуже складывались дела на севере. Опоченская группировка русских сковала отряды Иоанна Радзивилла, Ивана Глебовича и Юрия Олелковича. Воспользовавшись этим, Бутурлин 29 июня начал строить крепость у Себежского озера, на территории Великого княжества Литовского. Оставшиеся на российской территории Горбатый и Воронцов готовы были в случае надобности прикрыть его. 20 июля крепость была закончена. Новгородский архиепископ Макарий освятил ее и назвал Ивангородом. Этот русский маневр литовское руководство попросту прозевало. Тем временем Шуйский ударил по направлению на Мстиславль и Радомль. Его поход не позволил получить передышку полоцкой группировке литовцев и одновременно угрожал тылу войска, возглавляемого Георгием Радзивиллом.

Сигизмунд II предвидел это и указал, что в подобном случае следует объявить всеобщий воинский призыв. Собираться войско должно было в Минске. Рада панов на словах это указание выполнила, объявив срок сбора 25 августа (только вместо Минска назвала Крево). Однако монарх находился в Польше, военачальники на фронтах, а весь труд по призыву перекладывался с одних плеч на другие. Раздавались жалобы на то, что крайчему Григорию Остику, которому было поручено руководить мобилизацией, казначей не выделяет денег. Поскольку в строй не спешили паны, тем более не торопились дворяне.

К счастью, прочная оборона пограничных замков (в Радомле командовал оршанский державец князь Федор Заславский, в Мстиславле – его староста, князь Василий Полубенский) изрядно затруднила поход Шуйского. Русские тем не менее достигли Кричева, Орши и Дубровно, но удачные действия Георгия Радзивилла сорвали их дальнейшее продвижение. В сентябре Шуйский уже вернулся на территорию России.

Решающим результатом кампании 1535 г. было, без сомнения, занятие района Стародуб-Радогощ. Сигизмунд II приказал вновь собрать призывников, конкретно указав даже волости (Гарвольскую, Речицкую, Могилевскую, Кричевскую, Пропойскую, Чечерскую, Мозырьскую, Порицкую, Бобруйскую, Борисовскую, Любошанскую, Свислочскую). Он повелел отстроить взятые у русских замки: Радогощ был поручен тракайскому воеводе Ивану Заберезинскому, Почеп – брестскому старосте Александру Ходкевичу. Однако всё расстроилось благодаря пустой казне. Уже 30 августа польские наемники, ссылаясь на взятие Стародуба, заявили, что их служба окончена. Не без труда удалось уговорить их продлить ее еще на полтора месяца. Это, конечно, уже ничего не решало.

Замки не были восстановлены, войско отступило почти со всей занятой территории и было распущено (пушки оставлены в Бобруйске). Российским дипломатам удалось уговорить молдавского господаря Петра, который в августе 1535 г. разорил южную границу Польши. Это отвлекло внимание союзника Литвы на весь 1536 г.

Кампания 1535 г. стоила Литве около 90 тыс. коп грошей, Польше – 30 тыс. польских золотых. 10 апреля 1536 г. русские уже начали отстраивать Стародуб и 20 июля завершили его восстановление. На севере Великое княжество Литовское утратило Неведровскую, Межовскую, Дернёвскую, Свольнянскую, Асвяйскую, Лиственскую, Непоротовичскую волости. 26 января 1536 г. на территории Литовского приграничья русские закончили строительство Озерищенской крепости, с опорой на которую она завладели Нещедровской, Вербило-Слободской, Кубекской, Островнинской, Березнинской, Ясской, Долисской волостями. В феврале 1536 г. воины киевского воеводы Андрея Немировича и полоцкого воеводы Ивана Глебовича осадили Себеж, однако Иван Засекин, в распоряжении которого были немецкие наемники, отразил нападение.

Русских порядком испугали набеги крымских и казанских татар, совершенные осенью 1535 г. и продолжившиеся в 1536 г. Литва не смогла ими воспользоваться вследствие истощения казны, однако эти набеги способствовали мирным переговорам, которые начались осенью того же 1535 г. Между тем, в мае 1536 г. сейм в Вильнюсе обсудил предложение Сигизмунда II о передаче в ведение польного гетмана половины призывников с тем, чтобы военное руководство имело в распоряжении хоть какие-то силы. Всеобщий призыв был намечен на 29 июня. Рада панов одобрила предложения великого князя, однако выдвинула условие, чтобы на войну были снаряжены и державцы его имений. Сигизмунд II отдал соответствующие распоряжения державцам Вильнюсского (двенадцать) и Тракайского (двадцать одно) воеводств. Андрей Немирович получил около 3000 воинов, с помощью которых были отражены отдельные рейды русских в 1536 г.

В конце июля под Кричевом русские были разбиты. Пали более 1000 воинов, а оба командира – Оболенский и Колычев – попали в плен. Следует отметить, что далеко не все призывники собрались 29 июня.

Война истощила обе стороны. Началу переговоров, по обычной практике, предшествовал обмен посольствами относительно самих переговоров. Руководивший этой подготовительной стадией Георгий Радзивилл старался принудить русских к тому, чтобы переговоры происходили в Вильнюсе или хотя бы на границе. Однако российская дипломатия, даже рискуя затягиванием войны, категорически стояла за проведение переговоров в Москве. Следивший за всем ходом дебатов Сигизмунд II и на сей раз согласился с этим настоятельным требованием русских.

11 января 1537 г. под Москву прибыла литовская делегация – полоцкий воевода Иван Глебович, витебский воевода Матвей Янович и секретарь великого князя Вацлав Майшягальский. Рада панов подобрала людей смышленых и хорошо знакомых с русским хитроумием, способных ориентироваться в замысловатых перипетиях переговорного процесса (кстати, поголовно католиков). Собственно к переговорам приступили в Москве лишь 14 января.

Обе стороны поначалу выставляли максимальные требования, однако, как и в других случаях, мир был более нужен сословной и не такой огромной Литве, а не России, не привыкшей считаться со своими подданными. Все-таки, представители Литвы имели небольшое моральное преимущество: Гомель литовцы взяли в результате ожесточенной борьбы, а русские Себеж и Заволочье на самом порубежье отхватили втихомолку, как бы невзначай. Этот символический военный перевес позволил литовским дипломатам нащупать реальную основу для соглашения – взаимное признание занимаемых позиций.

Далее на переговорах приступили к обсуждению более мелких вопросов. Русские вели речь о своих военнопленных (литовцам это было не нужно), чем было непросто воспользоваться, ибо Россия никогда не была склонна идти ради пленных на существенные уступки. Дважды российская сторона грозила прервать переговоры, но нервы оказались крепче у литовцев. Окончательно было условлено, что за Россией остаются Себеж и Заволочье, а за Литвой – Гомель. Занятые неподалеку от своих замков земли русские возвратили, оставив себе лишь Долисскую и упомянутые Себежскую и Заволочьинскую волости. Относительно Гомельской области уговорились так: России остается Залесье, Святиловичи, Холодна, Скарловичи, Лапичи, а Литве – Уваровичи, Телешовичи, Тереничи, Кошелёвский лес, Морозовичи, Липиничи, Полешаны. 17 февраля 1537 г. был заключен договор, в котором предусмотрено пятилетнее перемирие, начиная с 25 марта.

Сигизмунд II через два месяца утвердил договор в присутствии российских послов.

Трехлетняя война не принесла Литве территориальных приобретений и еще раз показала, что Россия сильнее. Рада панов Литвы не сумела использовать возникшие выгодные ситуации. Угроза российского давления сохранилась. И всё же перед лицом такой угрозы даже очень скромный военный баланс имел определенное значение. Будучи нападающей стороной, Литва войну не проиграла и смогла остаться серьезным противником. С еще большей очевидностью было продемонстрировано превосходство литовского войска на поле боя. Более эффективной (за исключением разве что битвы под Оршей в 1514 г.) была помощь со стороны Польши. Поэтому война показала, что программа Иоанна III – завоевать Литовское государство – отнюдь не является легко осуществимой. Россия, получив известный урок, серьезно отнеслась к перемирию с Литвой. Трехлетняя война принесла Литве передышку более чем на 10 лет.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

История Литвы до 1569 года. Экспансия Боны

Новое сообщение ZHAN » 09 май 2018, 23:15

Интересы литовской знати и великой княгини Боны должны были прийти в противоречие, так и произошло. Если Сигизмунд Старый во благо династии лавировал как внутри страны, так и в международных делах, – то его умная, хитрая и властная супруга всё измеряла критериями личного благополучия. Ее прихоти были отнюдь не государственного масштаба, хотя и могли определять жизнь всей страны. Чем старше становился Сигизмунд II, тем большее влияние оказывала на него жена. С помощью мужа Бона дотянулась до рычагов власти, которые, несмотря на усиление рады панов, еще оставались в руках великого князя. Одним из важнейших было назначение на должности. Бона стремилась добыть лакомые места для своих людей и делала это без устали.
Изображение

Бона не жила в Литве и была не в силах завладеть механизмом распределения должностей, как это ей удалось в Польше. Внести раздор между радой панов и сеймом не получилось, поэтому следовало считаться с властной магнатской верхушкой. Однако она решительно и дальновидно взяла в свои руки дела по ревизии границ и выкупу великокняжеских земель. Неустанно трудясь с середины тридцатых вплоть до начала сороковых годов XVI в., Бона создала свой домен. Она выкупила огромные земельные массивы у Гаштольдов, Радзивиллов, Заберезинских, Ольшанских и завладела Тикоцином, Бельском, Бранском, Сурожем, Мельником, Кринками, Кобрином, Пинском, Клецком, Ковелем, Кременцом в Полесье, Подляшье и на Волыни. По другую сторону границы ее владения сконцентрировались в Мазовии. По обе стороны литовско-польского рубежа образовалось княжество, управляемое лично Боной и по размеру превосходящее владения последних Мазовецких Пястов.

Временно Бона завладела Платяляй и Каунасом (последний был у нее выкуплен в 1545 г.). Гродно она в 1536 г. передала Сигизмунду-Августу, но хозяйничала там еще и в 1540–1542 г. Человеком Боны стал Иероним из рода Ходкевичей, которые были преданы династии (в 1538–1541 г. он был ошмянским державцем, в 1542–1544 – чашником, в 1542–1545 – радуньским старостой, в 1542–1544 г. – вильнюсским тиуном). Старост своих владений назначала только сама Бона.

Экспансия Боны заставила окончательно сблизиться Гаштольдов и Радзивиллов. После долгих переговоров и обсуждений они в 1536 г. договорились, что сын канцлера Альберта Гаштольда Станислав возьмет в жены дочь великого гетмана Георгия Радзивилла Варвару (Барбору). Свадьба состоялась не сразу, ибо комбинацию усложнили счеты гетмана с князем Ильей Острогским. В 1538 г. Станислав Гаштольд (он в 1539 г. стал новогрудским воеводой) женился на Варваре Радзивилл (Барборе Радвилайте).

Полученная после Трехлетней войны передышка упрочила внешние позиции литовской аристократии. Паны стремились поддерживать связи с самим великим князем в обход его всевластной супруги. У Сигизмунда II потребовали, чтобы он избрал своей резиденцией Литву (в ту пору в Польше происходило брожение среди дворян, шла т. н. «куриная война»). Экспансия Боны была ограничена лишь экономическими рамками.

Положения не изменила смерть двух могущественных магнатов (Альберта Гаштольда – в 1539 г., Георгия Радзивилла – в 1541 г.). Со смертью в 1542 г. Станислава Гаштольда, уже ставшего тракайским воеводой, угас могучий род Гаштольдов. Все эти смерти помогли Радзивиллам обрести еще большую силу. Бона удовольствовалась присуждением посмертного наследства Гаштольдов вдове Станислава (согласно литовским законам вильнюсские воевода Иван Глебович и казначей Иван Горностай хотели взять наследство в доход государства, и это позволило бы часть владений поделить между вельможами).

Бона, не в силах сломить власть олигархов, сама была вынуждена превратиться в изолированного, пусть и могущественного, олигарха.

Однако, управляя своими землями, она положила начало целой эпохе переустройства феодальных владений. Сигизмунд II сумел возродить расползающийся великокняжеский домен и обеспечить его развитие упрочением денежной ренты, усилением контроля и постоянным хозяйственным инструктажем; однако Бона его во многом превзошла. В ней раскрылся недюжинный экономический талант. Образованная и умная итальянка, строго надзиравшая за старостами и требовавшая скрупулезных отчетов, произвела переворот в хозяйственном управлении. Во всем господствовала строгая отчетность, были проверены и уточнены имущественные права подданных, заведены судебные книги. Бона сочетала контроль с обеспечением безопасности, а свои интересы – с обычаями и законами. Безжалостно карая за преступления и покушения на ее интересы, она в то же время заботилась о защите имущества своих подданных и отыскивала пути к поощрению их деятельности.

Получив Гродно в совершенном упадке, она предоставила городу привилей (1540–1541 г.), возобновила три ежегодных ярмарки, освободила купцов от мыта и других поборов. Город расцвел.

Бона пропагандировала доселе невиданные фрукты и овощи, завозила племенной скот. Самым большим достижением Боны была реформа землеустройства, заметно улучшившая агротехнику. С этими трудами были связаны братья Хвальчевские – Станислав и Георгий (бывший вильнюсский казначей, ставший в 1535 г. Луцким епископом, в 1536 г. выполнивший работы по разграничению Гродно и Бельска).

В политической области деятельность Боны была лишь эпизодом, развить и продлить который не позволяло само положение его исполнительницы. Однако в сфере хозяйствования и землеустройства была проведена радикальная реформа, возможно, даже переворот. В тридцатые-сороковые годы, когда совершался этот переворот, это казалось локальным явлением, однако в пятидесятые ему было суждено приобрести всегосударственный масштаб и многое переменить в истории страны.

Преобразования Боны совершались в условиях мирной передышки после Трехлетней войны. Литовской дипломатии в ту пору удалось обеспечить безопасность южной государственной границы. После долгих переговоров Сахиб-Гирей, в 1537 г. завладевший всем Крымом, в 1539 г. согласился на заключение мира и удовлетворился отступными (с 1538 г.). Хан освободил задержанного в 1538 г. литовского посла Михаила Тышкевича, и в конце 1540 г. договор был окончательно утвержден. В 1541 г. крымские татары разоряли русские земли.

В том же году Литва завершила переговоры о границе с Ливонией. С некоторыми уточнениям было зафиксировано отодвигание границы на север, признанное в 1529 г. Более чем десятилетний мирный период вызвал важные перемены в общественной, экономической и культурной жизни страны.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Вильнюсский двор Сигизмунда-Августа

Новое сообщение ZHAN » 10 май 2018, 11:52

Вместе с Альбертом Гаштольдом, Георгием Радзивиллом и Андреем Немировичем на рубеже тридцатых-сороковых годов ушло поколение, которое обеспечило Литовскому государству достаточно прочное положение в условиях постоянного нажима со стороны России и Польши. Усилия этого поколения отчасти увенчал великокняжеский привилей раде панов 1542 г., в котором монарх обязался не разбирать литовских дел, будучи в Польше.

Под влиянием Боны Сигизмунд II не спешил раздавать освободившиеся должности. В 1541–1542 г. не были заняты посты вильнюсского и тракайского воевод, вильнюсского каштеляна, великого гетмана, великого и дворного маршалков, киевского воеводы. 30 июня 1542 г. великий князь большинство из них заполнил. В 1544 г. он хотел созвать сейм, но по пути в Вильнюс занемог и остановился в Бресте.

После долгих препирательств на рубеже лета и осени тут собрался сейм (фактически же всё решала рада панов). Аристократия получила удобный повод выразить свои чаяния. Престарелого и больного Сигизмунда II стремились устранить, чтобы под его прикрытием не могла действовать Бона. Заменить монарха думали уже повзрослевшим Сигизмундом-Августом, определив ему резиденцию в Вильнюсе. Оставив отцу номинальную и передав сыну фактическую власть, рада панов надеялась сохранить союз с Польшей и все преимущества самостоятельного управления.

Это прекрасно понимали Бона и польские вельможи, потому они и противились подобным планам рады панов Литвы. Последним тем не менее удалось добиться своего, поскольку их поддержал Сигизмунд-Август, желавший получить хотя бы часть отцовской власти.

6 октября 1544 г. Сигизмунд II подписал грамоту о разделении прерогатив. Сигизмунд-Август получил неограниченную власть в предоставлении судебных (с правом конечной апелляции), духовных и светских должностей, а также в распоряжении хозяйством домена. Скарб (казна) страны оставался в ведении отца, из него сыну выделялось 18 тыс. коп грошей на содержание литовского двора и международное представительство. Эту сумму дополнила субсидия в 8 тыс. золотых из казначейства Польши на содержание приватной собственности 200 польских придворных. Государственных печатей Сигизмунд-Август не получил, ему пришлось пользоваться своей личной печатью. Он мог реально располагать великокняжескими прерогативами, поскольку титул ему уже был предоставлен коронационным актом 1529 г. Сохранение за собой высших прерогатив Сигизмунд II закрепил введением титула верховного князя Литовского (соответственно и Бона стала титуловаться верховной княгиней).

Зная позицию Сигизмунда Старого, надо отметить, что это не было признанием суверенитета Польши, но – перераспределением прерогатив монарха Литвы. Своими правами Сигизмунд-Август мог воспользоваться только при отсутствии Сигизмунда II в Литве. Фактически это была власть наместника, однако наместник, как и в результате действия Островского договора 1392 г., становился самостоятельным монархом, при этом теперь никакие правовые акты не предусматривали суверенитета Польши.

Безусловно, последующие события показали, что Сигизмунд-Август не был Витовтом Великим. Правда, в 1544 г. Литва могла и обойтись без великого мужа, однако впоследствии, при правлении уже самого Сигизмунда-Августа, необходимость в подобном муже возникла.

Единственный сын Сигизмунда Старого и Боны проявился именно как сын Боны и Сигизмунда Старого. Работящий отец не находил времени, чтобы проверить, как воспитывается его наследник. Мать без стеснения пыталась сделать из него собственную копию, а для этого прежде всего следовало превратить сына в свое орудие. Ребенка, а впоследствии юношу, настойчиво приучали к среде, в которой главным были развлечения и удовлетворение прихотей. Краковский двор, эта мощная европейская резиденция, способная широко пользоваться услугами эрудитов, был одновременно центром рафинированного гедонизма. Из всех воспитателей юного Сигизмунда-Августа самый заметный след оставил Иоанн (Джованни) Амато Сицилийский, человек большой образованности и интеллекта, но не слишком высокой морали.
Изображение

В жилах молодого Ягеллона смешались крови разных народов (литовская, русинская, немецкая, итальянская), и это была удачная генная комбинация. Сигизмунд-Август в самом деле был одаренным человеком, способным постичь многие ценности, развить отменный вкус, умевший тонко распознавать истинное значение намерений и мыслей собеседника. Умевший, но часто не желавший. Сызмала не зная ни в чем отказа, он был не в состоянии обуздывать внезапно возникшие желания и в чем-либо себя ограничивать. Если Сигизмунд Старый отличался трудолюбием и умением взять быка за рога, то именно этих качеств недоставало его (вернее – Боны и его) сыну. Обосновавшийся в вильнюсской резиденции Сигизмунд-Август не испытал в жизни никаких трудностей, не был знаком с военным делом, привык к беспрекословному исполнению своих повелений – вне всякого интереса к тому, чтобы эти его повеления были наилучшим образом исполнены. Ему хватало воли, но эта воля была твердой лишь в удовлетворении естественных желаний и не касалась жизненной необходимости. В таком же духе он разбирал дела, откладывая то, что представлялось неинтересным или требовало напряженной работы. Среди современников он получил прозвище по одному из своих излюбленных словечек («послезавтра»).

Пока Сигизмунд-Август приятно проводил время в Литве (на кухонные нужды ежегодно выделялось 30 тыс. польских золотых; в 1546 г. он охотился 223 дня), не прерываемая войнами политическая жизнь страны совершалась на сеймах, постепенно проясняя элементы бытовой и социальной программы дворянства.

Раздача важнейших должностей в 1542 г. не решила проблему вакансий. В конце лета 1544 г. паны даже грозили бойкотировать совещания со ссылкой на то, что трудоустроенных должностных лиц слишком мало. В ту пору не были назначены канцлер, великий гетман и великий маршалок, воеводы Тракай и Подляшья, вильнюсский и тракайский каштеляны. Первым собственноручно подписанным актом Сигизмунд-Август назначил князя Януша Ольшанского тракайским воеводой, Александра Ходкевича – новогрудским воеводой, Станислава Кишку – витебским воеводой, князя Симеона Пронского – киевским воеводой, Григория Виршила-Остика – вильнюсским воеводой, Иеронима Ходкевича – тракайским каштеляном, Николая Радзивилла Черного – великим маршалком. В конце 1546 г. вильнюсский воевода Иван Глебович был назначен канцлером. Фактически это позволило обойти соглашение отца и сына Сигизмундов о государственных печатях (до того акты, исходящие из канцелярии Сигизмунда-Августа, курировал секретарь Валериан Протасевич, а также дворный маршалок и подскарбий Иван Горностай).

За два года правления Сигизмунда-Августа, кроме вышеназванных, другие важные места в раде панов заняли: место Вильнюсского епископа – Павел Ольшанский, Луцкого епископа – Георгий Хвальчевский, Жямайтского епископа – Вацлав Вежбицкий, тракайского воеводы – князь Януш Дубровицкий, Жямайтского старосты и тракайского каштеляна – Иероним Ходкевич, полоцкого воеводы – Станислав Довойно, луцкого старосты – князь Андрей Сангушко. Из светских сенаторов только Иван Глебович и Иван Горностай остались от времен Альберта Гаштольда. Увеличилось количество сенаторов-русин, однако такие люди как Ходкевичи и Глебовичи считали себя скорее литовцами, чем русинами. Жалобы польских сенаторов на то, будто рада Сигизмунда-Августа «молода и худа», наилучшим образом доказывали, что ее члены, подобно своим предшественникам, верно понимали интересы Литвы и умели их защитить.

Привезенный юным Ягеллоном польский двор почти не имел возможности проникнуть в государственные структуры и оказывать влияние на уклад страны. Группировки в раде панов, вне сомнений, сложились и на этот раз: большинство советников завидовало удачливым Радзивиллам. Конечно, и эта рада панов более всего защищала свои личные интересы и, учитывая неопытность и беспечность наместника, весьма в этом преуспевала. Сановники погрузились в роскошную жизнь, насаждаемую Сигизмундом-Августом (паны закатывали обеды на 100 и 300 персон). Не все они и не сразу осознали те возможности, что открылись перед страной после завоевания ею прочных позиций в регионе и достижения пусть минимального, но приемлемого уровня развития. Естественно, все эти возможности доставались лишь правящему меньшинству. Сигизмунд-Август начал править, когда в стране уже 4 года свирепствовал голод. Не было принято никаких мер для помощи пустеющим крестьянским хозяйствам, хотя закрома Боны были полны.

В финансовой области новый властитель проявил себя хорошим учеником Боны. Его агенты сумели вместо 82 тыс. коп грошей дохода, полученных в 1531–1535 г., за период 1544–1548 г. повысить сумму доходов до 351 тыс. золотых (т. е. почти удвоить). Однако расходы были еще больше. За то четырехлетие бюджет испытал дефицит в 8000 золотых. Тем не менее от малоценных Силезско-Швейдницких грошей, наводнивших Великое княжество Литовское и сделавших убыточной торговлю в стране, удалось избавиться, учредив казначейские камеры для сбора «плохих» денег и чеканки «хороших» из их же серебра. Это сделали доставшиеся Сигизмунду-Августу от отца Войцех Пехцицкий, Валентин Велогарский и Лука Станиславович. Доходы казны были изрядно пополнены благодаря увеличению и упорядочению повинностей, эти успехи оказались достигнуты трудом податных сословий, но, увы, не были использованы наиболее рациональным образом.

Сороковые годы не принесли существенных новшеств в управлении экономикой, однако в инструкции 1547 г. внимание державцев имений и замков было обращено на то, что деньги просачиваются в повинностные отношения. В 1548 г. рада панов заключила с великим князем договор, выделяющий его приватные земли. В стране действовали раздельные категории государственных и великокняжеских хозяйственных земель.

Упорядоченная оборона южных границ сделала более спокойной жизнь южных земель государства. Пограничные старосты в 1542–1545 г. сами начали атаковать крымских татар, доходя до Очакова, т. е. до Черного моря. Рада панов не решалась придать этим действиям характер планомерной акции, опасаясь турецкого ответа. Россия, напуганная последней войной и возглавляемая монархом-отроком, не смела нападать на Литву. Перемирие 1549 г. было вновь продлено. В сороковые годы экономика страны, особенно в той части, что не пострадала от войны, заметно выросла.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Дебют второй пары Николаев Радзивиллов

Новое сообщение ZHAN » 11 май 2018, 11:42

По мере заимствования наиболее зрелых общественных отношений, проходившего на основе литовского феодализма, могущество знати складывалось и развивалось при неделимом единстве крупного землевладения и высшей администрации. Однако скороспелая и поверхностная феодализация не доросла до многоукладного уровня, поэтому личная власть аристократии успела выразиться в полном объеме лишь на их частных владениях. Попытки распространить ее через посредство административных постов, как это делали Кезгайло в Жямайтии, пресекались великим князем, даже когда он пребывал в Польше. Система должностей осталась обособленной структурой, оберегающей государственную централизацию. Могущество вельмож было трудно представимо без этого компонента.
Изображение

Подобное положение превратило магнатские владения в автономные единицы, обладавшие мало ограниченным иммунитетом. Дворянин мог покинуть такого пана, лишь утратив собственную землю. Если сохранившиеся князья перестали чем-либо отличаться от новоявленных панов, то последние в своих владениях пользовались фактически княжескими правами. Дарованный императором титул обретал в стране силу лишь после утверждения его великим князем Литовским. Четырехлетие правления Сигизмунда-Августа (до смерти его отца в 1548 г.), когда фактического монарха почти не стесняли внешнеполитические заботы, стало весьма удобным для завязывания его особенно тесных личных связей с высшей элитой. Беззаботная жизнь вильнюсского двора стала золотой жилой для могущественнейших магнатских семейств. И тут два фактора работали именно на Радзивиллов.

Первым фактором была сама личность Николая Радзивилла Черного. Человек больших способностей, он умело использовал свое положение. Его назначение маршалком фактически маркировало завоеванную позицию. Должность, куда менее значимая, чем канцлер или гетман, в руках Николая Черного стала мощнейшим орудием, позволившим ему расположить к себе и подчинить ближнее окружение правителя. Будучи на пять лет старше Сигизмунда-Августа, Николай Черный оказывал огромное влияние на ленивого сибарита, предлагая тому решения проблем, мешавших беспечному существованию.

Второй фактор – случайность, которая стала явлением, определившим жизнь всей страны. Познакомившись с вдовствующей Варварой Гаштольд – двоюродной сестрой Николая Радзивилла Черного и сестрой Николая Радзивилла Рыжего – Сигизмунд-Август влюбился в нее. Воспитанник Боны и Амато Сицилийского, познавший не одну женщину, вел постоянную и активную интимную жизнь. Причиной тому был и его трагический брак с Елизаветой Габсбург (1543 г.), от которого столько ждал его отец.

Варвара Радзивилл поначалу казалась очередной любовницей великого князя, но эта любовь не осталась эпизодом. Смерть Елизаветы (15 апреля 1545 г.) освободила Сигизмунда-Августа от ограничений и обязательств. Суть была в том, что очередная интрижка юного Ягеллона превратилась в страстную привязанность. Любовь Сигизмунда-Августа и Варвары Радзивилл, не уступавшая истории шекспировских Ромео и Джульетты, стала темой множества произведений искусства. Однако сама она была не творением художника, а подлинной жизненной драмой.

Следует говорить о феномене Варвары Радзивилл: красивая, но капризная и болезненная (это вскоре получило трагическое развитие) подданная покорила избалованного жизнью и непостоянного властелина, пробудила в нем сокровенную нежность и отзывчивость, затронула струны, к которым никто до нее не притрагивался. Любовь Сигизмунда-Августа и Варвары Радзивилл не знала преград и условностей и стала вызовом всему великокняжескому двору. Оба влюбленных оберегали это чувство от посторонних. Варвара так и не стала политической фигурой, ибо всю себя отдала возлюбленному. Но и ее избранник, насколько позволяло положение, жил ею и для нее.

Отправляясь в Литву, Сигизмунд-Август обычно проводил время с Дианой ди Кардона (ее Бона когда-то привезла с собой), воспитанницей итальянской культуры, которая, хотя и достигла 40 лет, сохраняла красоту и очарование женщины Возрождения. Она, пожалуй, осталась ярчайшим, но не выходящим из ряда, экспонатом «коллекции» Ягеллона. В Варваре он обнаружил то, чего никто никогда ему не предлагал. Но это проявлялось лишь в камерной атмосфере, весь духовный мир Варвары раскрывался только в моменты личного общения, однако и этого хватило, чтобы безмерно разборчивый сильный мира сего не пожелал с ней расставаться.

Не всякое сословие, не любая страна и далеко не каждая эпоха могли породить такую женщину, а литовская аристократия XVI в. оказалась на это способна. Варвару Радзивилл можно назвать лицом Литвы в эпоху Возрождения, гармонично дополнявшим спекулятивный и нетворческий, однако высокий интеллект Сигизмунда-Августа.

Оба Николая Радзивилла – Рыжий и Черный – не могли не видеть, что происходит. Они потворствовали влюбленным, поскольку это было на пользу семейству Радзивиллов. И противились, поскольку это бросало тень на семейную честь. Шаги просчитывались в зависимости от соотношения этих двух величин, с целью достижения положительных и исключения отрицательных последствий. При необходимости обсуждения столь тонких материй в ход пускались намеки и иносказания в расчете на дальнейшее многообещающее развитие этой связи. Двоюродные братья не могли предугадать, в какую феноменальную любовь превратится этот роман, однако они прекрасно видели, что за страсть обуяла коронованную особу, привыкшую удовлетворять любое свое желание.

Владея ситуацией, Радзивиллы принудили влюбленных расстаться и создали условия для тайного их свидания. Оставалось лишь застать их врасплох, что и было сделано. Все действующие лица были умело расставлены, монарху смиренно указали на обиды и страдания подданных. Реакцию великого князя было легко предвидеть. На этот случай оказался подготовлен священник, и счастливые любовники были обвенчаны. Это произошло летом 1547 г.

Кейстут тоже породнился с Видмонтами-Бутримами, а Витовт Великий – с Судимонтами. Однако то были браки правителей изолированной раннемонархической страны, а не руководителя государства-соперника Габсбургов, тогда могущественнейших монархов региона. Сигизмунд-Август бросил вызов всем противникам Радзивиллов в Литве, всей Польше, всей династической политике Ягеллонов, в центре которой стояла всесильная Бона. И он, и Радзивиллы хранили брак в тайне, но подобные события не могли быть надолго скрыты. В дополненных списках промежуточной редакции литовских хроник обнаружилось повествование о женитьбе Сигизмунда-Августа на Варваре Радзивилл. Хронист писал о секретности и в то же время о пасквилях, распространяемых вокруг великокняжеского дворца. Он нигде не указывает, будто в разглашении тайны повинны Радзивиллы, но никто не стал бы отрицать, что им была выгодна подобная «гласность».

Расстояние между Вильнюсским и Краковским престолами, а также очевидность того, что Сигизмунда Старого покидают последние силы, – всё это действовало в пользу Радзивиллов и их невольного союзника Сигизмунда-Августа. Отец успел узнать о поступке сына и был им потрясен. Он наотрез отказался признавать этот брак. Сановники Литвы и Польши были завалены письмами с пересказом этого решения, но изменить что-либо уже было невозможно. В то самое время, когда Сигизмунд-Август готовился к возведению Варвары на великокняжеский престол, 8 апреля 1548 г. из Кракова пришла весть: 1 апреля скончался Сигизмунд Старый.

Для Литвы это известие означало безусловную победу Сигизмунда III Августа и Радзивиллов. В Польше нового монарха ожидала тяжелая борьба, но в ней польская аристократия была уже лишь союзницей Боны, но не ее орудием. Более всего Бона проиграла от конфликта с сыном в той области, где он не жалел энергии. Тут она в лице и образе собственного сына столкнулась с самой собой. Гегемония Боны в Литве рухнула.

Тема возведения Варвары в польские королевы стала вопросом выхода политики Радзивиллов на международную арену. В начале 1548 г. Николай Черный взял в жены Елизавету Шидловецкую, тем самым не только породнившись с могущественным польским родом, но и став свояком видного польского гетмана Яна Тарновского. В начале апреля того же года места первых дам сформированного двора великой княгини заняли Шидловецкая (теща Яна Тарновского) и полянецкая кастелянша Слупецкая, должность вахмистра – люблинский каштелян Станислав Мацеёвский.

Тем временем окружение великого князя Литовского, где наибольший вес имело слово Радзивиллов, стало полем карьерного роста для польской знати. Еще в 1547 г. Николай Радзивилл Черный возвратил в Вену 30 тыс. золотых – часть приданого покойной великой княгини и королевы Елизаветы. Миссия была успешной не только для Сигизмунда-Августа, но и для исполнителя этого поручения: император возвел Дубингяйских Радзивиллов в князья Священной Римской империи (гербом Радзивиллов стал одноглавый черный орел с городельским Трубным щитом на груди). Пользуясь милостями Сигизмунда-Августа, Радзивиллы, естественно, не забывали о себе (великий князь финансировал строительство их дворца в Вильнюсе), однако всю свою карьеру они традиционно связывали с литовской государственностью, ибо прекрасно понимали, что это их единственная опора в соперничестве с польской знатью.

Борьба Сигизмунда-Августа за коронование Варвары была одновременно борьбой короля с этой знатью. Ее Ягеллон выиграл, и Бона, став его врагом, окончательно утратила и власть, и сына. В 1551 г. смерть отняла Варвару у Сигизмунда-Августа, и это подкосило его навсегда. Гроб с телом Варвары властитель сам сопровождал в Вильнюс во исполнение ее последнего желания. В подземельях Кафедрального собора, рядом с сыновьями Ольгерда, Кейстута и дядей монарха – Александром II, нашли успокоение обе жены Сигизмунда-Августа.

Радзивиллы лишились родственной связи с правителем, однако он, поселившись в Польше, мало чем мог им помочь. А в Литве их позиции, подкрепленные международными связями, были достаточно прочны. Когда монарх жил в Кракове, они и там были на первых ролях, их гегемония была даже более мощной, чем у покойного Альберта Гаштольда. Николай Радзивилл Черный в 1550 г. стал канцлером, в 1551 г. – вильнюсским воеводой, Николай Радзивилл Рыжий в 1553 г. – польным гетманом.

За исключением первых девяти лет правления Александра (1492–1501 г.) рада панов уже 100 лет руководила великим княжеством Литовским, а правители лишь изредка наведывались в страну. Таковым был расклад политических институтов середины XV в. в еще недостаточно зрелой стране; и события диктовали ей ускоренное созревание, а не оно – событиям. Панская олигархия воспользовалась этой ситуацией, но в подобных условиях преобладала бытовая и социальная, а не политическая польза. Тем не менее, решающие испытания первого десятилетия XVI в. продемонстрировали значительный прогресс в политическом развитии литовской аристократии, и несколько лет гегемонии Альберта Гаштольда обозначили необратимость этого процесса. Выход на авансцену Николаев Радзивиллов – Черного и Рыжего – указывал, что главы элитных семейств стали столпами политической жизни в государстве.

Если исключить частные великокняжеские земли, главными рычагами управления страной стали врады – высшие должности, сконцентрированные в руках этих лидеров. Это свершилось в ту пору, когда в главном институте наиболее широкого сословного представительства – сейме – начали выявляться стремления, отвечавшие интересам всего дворянства.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 48689
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Re: История Литвы до 1569 года

Новое сообщение Буль Баш » 12 май 2018, 19:09

Был в Несвиже и Мире. Там отреставрированы замки Радзивилов. Местные считают их поляками. :)
Ребята! Давайте жить дружно!
Аватара пользователя
Буль Баш
старший лейтенант
 
Сообщения: 13635
Зарегистрирован: 15 янв 2012, 19:07
Откуда: Налибоки
Пол: Мужчина

Пред.След.

Вернуться в Прибалтика

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron