Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, своих регионах. Здесь каждый вправе мнить себя пупом Земли!

История Литвы до 1569 года

Литва, Латвия, Эстония

Возникновение литовской феодальной правовой системы

Новое сообщение ZHAN » 08 апр 2018, 22:08

Бурное формирования рыцарского землевладения и рост сословных дворянских прав, подкрепленный необходимыми рецепциями, не позволили великокняжеским наместникам превратиться в удельных владык и волостных сеньоров. Политическая власть феодальной элиты сконцентрировалась лишь в крупном землевладении и государственных должностях. В Литве, как и во всей восточной части Центральной Европы, сохранился непосредственный суверенитет монарха по отношению к большинству мелких феодалов, но феодальная знать монополизировала высшие государственные должности. Неполное развитие рыцарской корпорации и ее трансформация в дворянское сословие (при том, что феодальное право стремительно превращалось в сословное, не достигнув уровня и объема ленного права), – эти процессы приобрели в Литве особенное ускорение. Дворянское сословие здесь окончательно сформировалось одновременно с рыцарским землевладением и вытекающими из него принципами рыцарской иерархии. Понятие «рыцарь» стало лишь дополнительным атрибутом и синонимом понятия «дворянин». Ленное право слилось с дворянскими привилегиями, будучи лишь бенефициарной разновидностью управления феодом.
Изображение

Феодализация страны расколола обычное право на дворянское право, оформленное законом в виде привилегий, и нормы обычая, подкрепленные лишь традицией и применяемые к непривилегированному большинству населения.

Рецепция магдебургского права выделила мещанское сословие, великокняжеские привилеи определили замкнутое положение иноверческих (нехристианских) общин.

Католическая Церковь пришла в страну как универсальная корпорация со своими правовыми канонами; нормы существования православной Церкви, установленные русскими князьями, были признаны еще в пору присоединения русских земель.

В Великом княжестве Литовском возобладал общий для всей Европы принцип применения права: городским правом отменяется краевое право, краевым правом – общее право. Проблему взаимодействия краевого и общего прав страна унаследовала от времен военной монархии, когда столкнулись литовское и русское обычное право, причем последнее уже имело свою кодификацию – пространную «Русскую правду» XII в., «Кормчие книги» и «Мерило праведное» в редакции XIII в. Законодательную базу литовского права с конца XIV в. начали формировать великокняжеские привилеи и прецедентное право, вытекающее из провозглашаемых актов. Общие для литовцев и русских правовые понятия были в XV в. заменены локальными правовыми понятиями отдельных земель (включая и Великое княжество Литовское в узком смысле). Последнее дополнилось польским (мазовецким) правом, главенствовавшим в Подляшье. Локальное право отдельных земель обеспечивалось предоставлением великокняжеских привилеев. Однако, наряду с сословными правоположениями, утвержденными едиными для всей страны великокняжескими привилеями, к концу XV в. сформировалось понятие общегосударственного права, т. н. право Великого княжества Литовского (или просто – Литвы). Привилегии земель фиксировали их «старину». В общем праве Литвы наиболее отразилось развитие феодальных отношений и необходимые ему рецепции. При главенстве права земель на местах, в конце XV в. обозначилась потребность в нормах общего права, которая особенно возросла с началом законодательного регулирования усложнившихся имущественных отношений. Первая такая систематизация произошла в 1468 г. с изданием Казимирова судебника, посвященного преимущественно воровству. Списки с Казимирова судебника сохранились в русских сборниках «Кормчих книг», что свидетельствует: этот общий законодательный акт был принят и на местах.

Далее издавались отдельные законы о дворянском праве (уложения). По мере складывания прецедентного права и фиксации его практики в форме актов и судебных книг, становилось всё более очевидным преимущество общего права, направляемого законодательной деятельностью рады панов. Дворянство отдельных русских земель ощущало этот разрыв в повседневной жизни. Оно не в меньшей степени, чем дворяне центральных воеводств, стало заинтересовано в едином для всей страны праве. Первым откликом на это было обещание великого князя, зафиксированное в привилее Александра II Волыни 1501 г. Под руководством канцлера Николая Радзивилла из Гонёндзи Младшего началась подготовка вселитовского государственного судебника. В привилее Сигизмунда II 1522 г. было предусмотрено печатное издание судебника. В том же году, после смерти Николая Радзивилла, подготовку продолжил ставший канцлером Альберт Гаштольд, под чьим началом работа над этим судебником, известным как I Литовский статут, была завершена. Распоряжением Сигизмунда II от 29 сентября 1529 г. он вступил в силу.

I Литовский статут не был напечатан, однако его переписка была оперативно организована (для чего в столицу были вызваны писцы воевод и старост, а на места разосланы копии, исполненные в великокняжеской канцелярии), и он без задержек стал всеобщим достоянием. Статут разумно объединил общее и локальные права в одну стройную правовую систему. По объему правовых норм и их систематизированному изложению он превзошел судебники соседних стран, и законодательство Литвы стало лидером в восточной части Центральной Европы.

Несмотря на это, общество не было полностью удовлетворено редакцией статута 1529 г. (записанной на старобеларуском языке). Ее безотлагательно требовалось дополнить новыми правовыми нормами, но и при этом она привлекла внимание польских судей, а также великой княгини и королевы Боны. Результат всего этого – латинская (сохранившаяся в списках, принадлежавших лишь Боне и ее окружению) 1530 г., польская (исполненная в самой Польше) 1532 г. и подготовленная около 1538 г. расширенная редакции. Новейшими статьями отдельные списки статута были пополнены и в середине XVI в.

Сведя правовые нормы в судебник, законодатели Литвы считали статут лишь частью, пусть основной частью, правовой системы страны. Главные списки I Литовского статута имели вид судебного сборника (суммы дел), куда были также вписаны Казимиров привилей стране 1447 г. и Витовтов (Брестский) 1388 г. привилей евреям.

Основу Литовского статута, как и всего права Великого княжества Литовского, составило феодальное литовское право. Оно не признавало ордалий (т. н. Божий суд был заменен присягой), очень сурово карало воров (почти исключительно смертной казнью) и насильников над женщинами. Заимствования из русского права были использованы при установлении вознаграждения за украденные или отнятые вещи, а также для описания ситуаций, касавшихся личной несвободы. Польское право нашло применение в статьях, описывающих брачные узы и отношения имущественной опеки. Из локальных прав сохранило силу лишь польское право в Подляшье (соответствующими рукописями руководствовались еще до составления Литовского статута). I Литовский статут признавал немецкое городское право (его письменные судебники упоминаются еще в конце XV в.), однако скорректировал применение общего правила в пользу дворян: в случае спора между дворянином и мещанином, применялось не право ответчика, а во всех случаях дворянский статут.

Кодифицированное литовское право, как и в других латинских странах Европы, было строго светским. Оно не содержало никаких постулатов церковного права, которые были обычными в судебных сборниках стран византийской цивилизации. Каноническое право считалось совершенно обособленной областью папской компетенции, в которую католическое государство не вторгалось. Споры о заключении брака относились к епископской юрисдикции, включая и апелляцию к папе. Однако имущественные последствия, вытекающие из брачных отношений, не выпускал из-под контроля даже великий князь. В целом составители I Литовского статута придерживались требований христианской морали, а сам статут во вступлении назван христианским правом.

I Литовский статут интегрировал всё дворянство страны (распространив государственные сословные гарантии даже на мазовшан Подляшья, располагавших своим отдельным правом). Его имущественные права обрели все черты, свойственные зрелому феодализму. Крестьянам были обеспечены отношения, близкие крепостному праву: возможность распоряжаться землей, окончательно не перечеркнутая, признавалась только под безапелляционным контролем землевладельца. Хозяйство велдомого (вотчинного) и его владелец были причислены ко двору землевладельца. Аллодиальное право крестьянина на землю было практически уничтожено. Институт отходничества воспринимался как реалия, однако он не был обеспечен никакими правовыми гарантиями. Несвободные – даром, что некоторые из них имели на панской земле мелкие хозяйства (ūkelis) или стада – не приобрели никаких черт правового субъекта. К детям, родившимся в смешанном браке от несвободных и сельских хозяев, применялась русская правовая норма: если несвободен хотя бы один из родителей, таковым же считался и ребенок (в этнической Литве и в дальнейшем пользовались литовским обычным правом: каким было положение одного из супругов, такое же приобретал ребенок одного с ним пола). Несвободные, как и раньше, определялись патриархальными «детскими» терминами (паробки, девки). Великокняжеские или дворянские вотчинные крестьяне назывались «людьми» и считались свободными (в противоположность несвободным), однако понятие свободы и свободного человека становилось многомерным, обозначающим крестьянина, уже не исполняющего (временно) повинностей или могущего покинуть своего господина. О промежуточном слое «людей» и несвободных койминцев I Литовский статут даже не упоминает, хотя гарантия выкупа закладника (кстати, на особо трудных условиях) в нем зафиксирована. Как и любое расширенное сословное феодальное право, I Литовский статут защищал личность дворянина, его собственность, обеспечивал ему право политического представительства, предоставляя лишь привилегию военной повинности.
Провозглашая милость великого князя к дворянам, по сути он формулировал ленный договор между правителем и дворянством, что, кстати, признано уже в Казимировом привилее стране 1447 г. Выборных судей для дворян Подляшья (т. н. земского суда) I Литовский статут не ввел.

Администраторы и далее оставались судьями. Т. е. сословный суд не был создан, паны обеспечили себе исключительную юрисдикцию: подчинение лишь великому князю и раде панов. Теоретически апеллировать к великому князю могли и его крестьяне, однако на практике паны были недосягаемы.

Литовское право имело ярко выраженные аристократические черты. Вступление к I Литовскому статуту провозглашало предоставление этого права дворянам и мещанам (как католикам, так и православным). Тут же было указано, что подтверждаются все ими ранее полученные привилегии. Это означало, что обладателям конфессиональных и локальных привилегий гарантируется действие упомянутых привилегий в их среде (включая и установления Городельского привилея 1413 г. относительно центральных должностей в воеводствах), однако за этими пределами действует общее право со всеми своими гарантиями.

Поскольку сословные принципы польского права были более разработаны, чем литовские, а литовские – более, чем русские, I Литовский статут действовал в Подляшье только применительно к отношениям между местными и остальными дворянами страны, а на русских землях, как и в этнической Литве, его действие было всеобщим.

В сфере имущественных отношений (включая личную власть феодалов над крестьянами) I Литовский статут подтвердил уже устоявшийся принцип равноправия католиков и православных. Вместе с тем он вводил ограничения для нехристиан (исповедующих иудаизм и ислам): они не могли владеть несвободными христианами, за исключением пожалованных самим великим князем. Были сведены в одну гарантии личных дворянских прав, данные прежними великокняжескими привилеями: презумпция невиновности (не карать без разбирательства в суде), ответственность лишь за собственные поступки, теоретическая возможность апелляции и ответственность судьи за принимаемые решения. Однако I Литовский статут еще не вышел из стадии состязательного процесса.

I Литовский статут обобщил личную легитимацию дворян и мещан (а также родовитых татар и богатых евреев). Преступление против личности он все еще рассматривал как обиду, однако всесторонне систематизировал его и поддержал идею наказания, уже бытующую в судебной практике. В стройную сословную градацию были выстроены композиции за нанесенное ранение или убийство; они сопровождались выплатой такой же суммы правителю (т. н. противнем). Окончательно исчезли последние компенсации (вознаграждения) за повреждения отдельных частей тела, еще встречавшиеся в судебной практике начала XVI в., был обобщен размер выплат за избиение или оскорбление. Отплата (дважды столько) сопровождала возвращение отнятого имущества.

I Литовский статут, опираясь на укоренившуюся судебную практику, согласовал старинные композиции и вводимые в обиход наказания, еще сохраняющие вид штрафов. Оскорбление великокняжеских регалий трактовалось различными способами, обобщенными в идею оскорбления величества. Если фальсификаторов денег и печатей ожидал костер, то самовольное взимание пошлин и нарушение права пропинации (тайное содержание корчем) каралось лишь конфискацией преступной собственности.

Легитимация личности дворянина и мешанина означала выделение его присяги из показаний соучастников, фактически превращала последних в свидетелей. В XV в. процесс шел параллельно с внедрением письменных актов в имущественные отношения. В I Литовском статуте показания свидетелей формально приравнены к документам, однако последние уже выделены как основа доказательств. Потому легитимация означала узаконение личной сфрагистики и геральдики.

В конце XIV в. появились печати у крупных дворян (будущих панов). В XV в. их обрели дворяне (особенно распространилась форма сигнета). По смерти владельца печать уничтожалась. Печать идентифицировала саму личность, поэтому сфрагистика, в пору слабого распространения грамоты, не могла развиваться без геральдики. Аллодиальное общественное устройство со времен возникновения государства диктовало распространение геральдики в форме примитивных знаков. Городельская рецепция польских гербов (1413 г.) коснулась лишь самой верхушки возникающего панства и не остановила естественного роста национальной литовской геральдики. Однако рецепция заметно повлияла на характер и направление этого процесса. Прежде всего, она ввела в широкий обиход правовое понятие герба, о котором в начале XV в. знали лишь князья. Она перенесла в Литву целую группу польских гербов и присущий только полякам обычай давать гербам имена. Она так же предопределила (что было свойственно и большой части литовских гербов) утверждение графического знака в окончательном рисунке герба. К концу XV в. герб стал характерной атрибутикой среднего дворянства. Мелкие дворяне не пошли дальше знаков, но большинство из них употребляло сигнеты, украшенные этими знаками. Привилей Сигизмунда I стране 1434 г., распространивший гарантии сословных прав на русское дворянство, направил поток польских заимствований (и вообще создания гербов) и в русские земли. Некоторые набирающие силу русские рода приобрели польские гербы (Ходкевичи – Косцеша, Сапеги – Лиса). Виднейшие литовские панские рода также хранили городельскую традицию. У Гаштольдов был герб Хабданка, у Радзивиллов и Остиков – Труб, у Монвидов – Леливы, у Саковичей – Помяна. В начале XVI в. традиция Гаштольдов утверждала, что в результате ссор с поляками литовские паны в 1453 г. вернули городельские гербы. Это преувеличение возникло из воспоминания о некоем жесте, однако оно свидетельствует, что в середине XV в. литовское панство не считало, будто Городельская рецепция означает приход гербов в Литву. Элементы европейской геральдики в печатях видных дворян встречались уже на стыке XIV–XV в. Новые люди, пополнившие литовскую элиту (напр., происходивший из мещан епископ Иоанн Лосович) компоновали свои гербы по всем правилам геральдики.

Формирование сложной правовой системы, подкрепленной расширенным феодом и его документальным подтверждением, превращало судью в профессионала, хотя он еще не был отграничен от администратора. Еще Ягайлов привилей 1387 г. предусматривал выделение в помощь судье советников (заседателей) из дворянской среды. Эта польская рецепция не прижилась. И все-таки, в начале XVI в., хотя это и не было жестко определено, судейским администраторам помогали дворянские представители. Их участие было необходимо, если суд осуществляли лица, замещающие воеводу, старосту или маршалка (обычай предполагал и такую возможность).

Суд превращался для дворян в опорную правовую инстанцию, но при этом дорожал. В начале XVI в., без должного знания законов и привлечения наемного прокуратора (адвоката), невозможно было выиграть запутанное дело. Процессуальная часть I Литовского статута оговаривала участие последнего.

Применение актов неминуемо вело к возникновению нотариата. Светский нотариат формировался без особой определенности. Главными накопителями нотариальных записей (и, конечно, выписок) стали судебные книги. Важную роль играла великокняжеская канцелярия с собственным архивом.

В первой трети XVI в. феодальное право стало той областью, где Литва по своим достижениям совершенно сравнялась с другими странами восточной части Центральной Европы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
капитан
 
Сообщения: 46920
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Re: История Литвы до 1569 года

Новое сообщение ZHAN » 09 апр 2018, 22:30

Врастание института великого князя в общественную структуру сословного представительства

Крупное литовское дворянство, в 1389 г. выдвинувшее антимонарха Витовта, проявило себя как сознательная общественная сила. На эту силу должен был опираться и сам Витовт, когда взялся устранять удельных князей. Напряженная борьба Витовта Великого с аннексионистскими замыслами польских политиков вынуждала его представлять свой совет как сложившуюся государственную инстанцию, что в свою очередь ускоряло рост прерогатив этого совета.
Изображение

Появление рады панов означало не что иное, как ограничение великокняжеской власти в пользу возникшей вельможной (магнатской) олигархии. Эта олигархия, после смерти Витовта, уже имела весомое слово в определении кандидатуры великого князя и могла тем самым разрушить невыгодное для Литовского государства личное династическое соглашение.

Со времен выдвижения Казимира рада панов начала проявляться как главный институт, оберегающий литовскую государственность. Однако объем прерогатив, по преимуществу совещательных, не позволял ей заменить монарха, сохраняющего львиную долю властных функций. Даже с возникновением сейма великокняжеская власть продолжала опираться на крупнейшие в стране земельные владения, исключительное право назначения на высшие должности, координацию и контроль их деятельности (включая высшее военное руководство и бюджетный механизм), внешнее представительство и традиционно высокий авторитет.

Соотношение прерогатив великого князя и рады панов юридически регулировал привилей Александра II от 1492 г.: по важнейшим вопросом внутренней и внешней политики правитель должен был заручиться одобрением рады панов, однако без его согласия это одобрение или неодобрение не имело силы.

Поскольку монарх большую часть времени проводил в Польше, скапливалось немало дел, которые рада панов, не обладавшая полномочием высшей санкции, не могла или не рисковала решать. Переписка между ней и великим князем не спасала: литовский государственный механизм нередко работал вхолостую. Рада панов жаловалась даже деятельному Сигизмунду II, что «нельзя ведать монастырем, когда его настоятель в отъезде». На прибывшего в Литву великого князя обрушивались лавины неотложных дел. Привилей Александра II стране от 1492 г., позволявший не соглашаться с мнением великого князя, если и действовал, то лишь в отношении самой верхушки панской элиты. Рядовому пану, как показывает случай с Георгием Ильиничем, которого Александр II лишил должностей, такие вещи дорого стоили. Однако подобные события вызывали широкий отклик, и правителю следовало считаться с мнением высшего общества.

Своды литовских хроник начала XVI в. полагают болезнь Александра карой Божьей за пренебрежение панами. В это время определилась ясная концепция: государство есть самостоятельная общественная и политическая структура. Если на полугрошах Александра II еще было начертано, что это великокняжеская монета, то легенды грошей Сигизмунда II гласили, что они уже являются эмиссией Великого княжества Литовского.

Случай с возвышением Швитригайло скоро приобрел форму правового прецедента, благодаря последовавшим за ним конфликтным ситуациям вокруг престола. С начала правления Казимира право сословий Литвы избирать великого князя было уже неоспоримо. Однако также неоспоримо или почти неприкосновенно было право Гедиминовичей наследовать управление Литовским государством. Раскрытие заговоров при Казимире окончательно ограничило это право лишь наследниками Ягайло.

Великое княжество Литовское принято считать вотчиной не отдельного Ягеллона, но династии Ягеллонов. I Литовский статут определил его как государство правящего великого князя. Новый государь избирался радой панов по соглашению с правящим монархом. Так получили трон Александр II и Сигизмунд-Август, отчасти и Сигизмунд II.

Первую сакрализованную инаугурацию великого князя источники упоминают в 1440 г. Казимира в Вильнюсском кафедральном соборе венчал епископ Вильнюсский; это совершалось как отправляемый Церковью ритуал, хотя всеми осознавался его светский политический смысл. Этот акт перекликался с традиционным наречением правителя, происходившим при возвышении Швитригайло в 1430 г. и примененном Витовтом в 1398 г. в Салинасе. Наречение было внутренне связано с благословением Церкви, обязательным для христианского монарха.

С инаугурации Александра II действовал отработанный церемониал посвящения во государи Литвы с использованием соответствующих инсигний. Великокняжескую митру, называемую шапкой Гедимина, возлагал Вильнюсский епископ, а меч вручал великий маршалок.

Литовская инаугурация сохранила характерный дуализм двух этих инсигний. Они воспринимались как символы старой традиции, хотя т. н. шапка Гедимина ассоциировалась с заимствованным актом венчания, исполняемым иерархом Церкви. Принятие меча было старинной литовской традицией, засвидетельствованной монаршими печатями Витовта Великого и Сигизмунда I (ею, кстати, воспользовалась и польская делегация во время Гродненского соглашения 1432 г.). Меч стал связующим звеном между старинными (знамя, печать) и новыми сакральными и клейнодными (шапка Гедимина, скипетр, плащ) великокняжескими инсигниями.

Над могилой Витовта было водружено его знамя, Александра II в гробу украшали диадема и меч.

С конца XV в. инсигнии уже почитались государственными клейнодами и регалиями (таковым стал и флаг страны, связанный с высшей должностью великокняжеского хорунжего). Они хранились в казначействе.

На бытовом языке инаугурацию великого князя Литовского чаще всего называли «возвышение мечом».

Хотя Литве и не удалось завоевать ранг королевства, акт увенчания ее правителя вырос в обязательный церемониал легитимации и сакрализации. На печатях XV в. и миниатюрах XVI в. «возвышенный» («пребывающий в величии») великий князь изображался сидящим на тумбообразном престоле. Официально к великому князю обращались как к королевскому величеству (так же именовался даже несуверенный Сигизмунд I), однако в быту это обращение заменялось более общим понятием «государь» (его милость).

Хотя Ягеллонам как королям Польши этикет предписывал непременно и в первую очередь называть титул высшего ранга, при этом не оставалось в забвении, что в Литве они являются лишь ее великими князьями. В актах, предназначенных для Жямайтии, королевский титул часто вообще пропускался. В титулатуре польского короля, где на втором месте располагается титул великого князя Литовского, поначалу перечислялись польские титулы (напр., Мазовии), а лишь потом – литовские (напр., Жямайтии). В титулатуре великого князя Литовского, где на первом месте располагался титул короля Польши, преимуществом обладали литовские титулования. В целом при упоминании о великом князе обычно употреблялось более общее понятие «государя» или «господина», стирающее разницу в рангах. Более высокий ранг королевского титула предопределил введение польской нумерации общих властителей даже в литовских актах, однако она не отменила литовской нумерации, лишь отодвинула ее на второе место. Так делалось и в других странах (Чехии, Венгрии, где короли были одновременно и Германскими императорами).

После принятия христианства великих князей хоронили в Вильнюсском кафедральном соборе. Примиряющая смерть упокоила тут и соперников великих князей – Швитригайло и Михаила, сына Сигизмунда I. Хотя Ягеллонов хоронили в Польше, однако наиболее связанные с Литвой члены этой династии или их семей оставались в криптах Вильнюсского кафедрального собора (Александр II, две первые жены Сигизмунда Августа – Елизавета Габсбург и Варвара Радзивилл).

Возникновение концепции государства и институтов сословного представительства отразилось в великокняжеской сфрагистике и геральдике. В начале XV в. появилась монаршая печать, однако ее развитию помешали потрясения второй четверти этого столетия. Во второй половине XV в. окончательно установились образцы большой и малой великокняжеских печатей, причем последняя удостоверяла личность самого правителя. Портретная форма большой печати первой половины XV в. не была обновлена. Изображенные там гербы страны и земель стали теперь основным мотивом легитимационной графики. Герб страны оказался в центре как большой, так и малой печатей (на последней он был единственным). Гербы важнейших земель первой половины XV в. (Тракай, Волыни, Смоленска) в первой четверти XVI в. дополнила генеалогическая геральдика правителя – отца (короля Польши) и матери (сыновья Казимира были детьми Елизаветы Габсбург).

Уже в конце XV в. выделилась геральдика государства и его главы. Государственный герб – вооруженный всадник – появился, когда Ягайло стал королем Польши: фигура конного витязя с его литовской печати была помещена на геральдический щит, лишившись всех признаков портретной графики. Этот новоявленный герб поляки стремились включить в польскую геральдику на правах рядовой областной эмблемы. В этих целях красный и белый (серебряный) цвета, обретшие государственный смысл, не были отброшены, однако их поменяли местами: поле сделано белым, а всадник – красным. Формирующаяся европейская геральдика Литвы отмела такую интерпретацию: с самого начала поле стало красным, а фигура – белой (как и в случаях с польским орлом или чешским львом).

Личный знак Витовта (сегодня эта фигура именуется столпами Гедимина или Гедиминовичей) стал его гербом и гербом всей ветви Кейстутовичей (белая фигура на красном поле). Как и другие, гербы властителей получили свои наименования: всадника стали называть Витис (Витязь, Погоня), а знак Кейстутовичей – Столпами. Хотя государственный и династический гербы явно разделились, последние тем не менее повлияли на графику Витязя: на щите всадника была изображена фигура с династического герба. Полностью установившийся облик Витязя (с поднятым над головой мечом) был вместе со Столпами Кейстутовичей зафиксирован в одном из самых пышных европейских гербовников тридцатых годов XV в., известном сегодня под именем Бергсхаммарского кодекса (его исполнил фламандский художник для герцога Бургундского).

Казимир, взошедший на престол в 1440 г., перенес на щит Витязя личный герб Ягеллонов – двойной крест. Двойной Ягеллонов крест сохранился в польской геральдике и сфрагистике как личный королевский герб, однако в Литве Ягеллоны приняли в качестве династической эмблемы Столпы Кейстутовичей, дабы представить себя законными преемниками Витовта.

Знамена повторяли эмблематику гербов: на хоругвях созываемого войска изображался Витязь, личные великокняжеские дружины собирались под знаком Столпов. Подобное разделение источники отмечают уже в Грюнвальдской битве.

При Витовте Великом окончательно сложился титул правителя Литвы: закрепилась интитуляция великого князя Литовского. Сюзеренные претензии Польши вызвали появление в титулатуре ее королей термина «верховный князь Литовский», однако эта манифестация, не признанная Литвой, утратила свой смысл. Более замысловато складывались церемониалы интитуляции властителя Литвы. Встречались упоминания отдельных русских земель (напр., Киевской), однако господствовали обобщения: «Русь» или «русские». С 1441–1442 г. было твердо признано Жямайтское титулование (Жямайтию было принято считать княжеством, хотя в актах преобладал термин «староство»). По мере закрепления великокняжеского титула сложилась формула, акцентирующая реальный смысл понятия «Литва» и церемониальный – «Русь»: великий князь Литовский, государь и наследник Русский. С возникновением церемониала (титулатуры) Жямайтии, эти последние чаще всего именовались после литовского титула.

Концепция государственного суверенитета Литвы, защищенная от польских политиков, выражалась в неподчиненности ее монарха. В дипломатических актах подчеркивалось, что он является свободным государем. Папа (святой отец) и Германский (Римский) император (верховный король) считались властителями и руководителями институтов наивысшего ранга, но не сюзеренами. Выражая государственный суверенитет, великий князь законодательно обязывался (начиная с привилея Сигизмунда II 1506 г.) его беречь и клялся никоим образом не унижать раду панов. Оберегать неделимость государства обязывал великого князя еще и Казимиров привилей 1447 г. Как I Литовский статут провозглашал в стране христианское право, так и великий князь считался христианским государем. Члены рады панов называли себя членами государева тела. Великий князь считался высшим источником права.

Природное право литовского монарха, признаваемое de facto еще в языческие времена, научно в международном масштабе защищено Павлом Владимири в первой четверти XV в. (поскольку великий князь является христианским владыкой, несомненны первоначальные источники его прав). В генеалогических (первой половины XVI в.) схемах польских королей монаршая легитимация Ягеллонов велась непосредственно от Ольгерда. Легитимация великого князя Литовского ничем не отличалась от других суверенных монархов Европы. Внутри страны великий князь уже не был единственным институтом воплощения государственности, однако в иерархии занимал главенствующее место.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
капитан
 
Сообщения: 46920
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Взаимоотношения Литовского государства и династии Ягеллонов

Новое сообщение ZHAN » 10 апр 2018, 11:56

Став королем Польши на условиях Кревского договора, Ягайло втянул Литву в персональную унию с Польшей и пренебрег суверенитетом своей страны. Это пренебрежение стоило ему литовского трона, однако политические обстоятельства не позволяли прервать связи с его династией. Они сохранились в форме сюзеренных взаимоотношений великого князя Литовского с польским сеньором, что было подтверждено Островским, Вильнюсско-Радомским, Городельским и Гродненским договорами. Литва эти связи в одностороннем порядке разорвала в 1429–1432 г., а окончательно – в 1440 г. Однако в том же 1440 г. младший сын Ягайло стал великим князем Литовским, и тем самым польская ветвь Гедиминовичей утвердилась на литовском престоле.
Изображение

Возникновение институтов сословного представительства переместило вотчинное наследование от личности к династии, но таким образом окончательно подтвердило исключительные права династии Ягеллонов в ущерб другим Гедиминовичам. Ягеллоны вернулись в Литву, когда та стремилась к компромиссу с Польшей. В то же время политические устремления Польши заставляли ее избирать королями представителей той же династии, хотя шляхта отвоевала право свободного избрания правителя. Литовский престол стал для Ягеллонов гарантией получения польской короны.

Высшей целью каждого Ягеллона был польский трон, но рассчитывать на него он мог, лишь будучи литовским государем (исключение – Иоанн-Альберт в 1492–1501 г.). Великое княжество Литовское получило роль главного столпа династии. С точки зрения обретаемого менталитета, каждый Ягеллон, воспитывавшийся и пребывавший преимущественно в Польше (где культура была выше, а европейские связи шире) становился поляком. Литва ему была нужна, но в ней не существовало польских удобств, и ее дела выглядели как тягостная повинность. Однако эта страна была не только ступенью к польскому трону – она предоставляла большую политическую и экономическую мощь для достижения главной цели. Поэтому Ягеллоны были заинтересованы в литовской государственности и в ее противостоянии аннексионистским потугам Польши. Такая позиция выявилась в ту пору, когда королем стал Казимир I, и она (если не принимать в расчет колебаний Александра II) не менялась до шестидесятых годов XVI в. Признавая в Литве ее неограниченный суверенитет, в Польше по этому вопросу Ягеллоны выражались неопределенно, чем фактически поддерживали Литву. Это вынуждало польскую знать и шляхту вновь избирать королем очередного Ягеллона. Потому персональная уния Литвы и Польши стала возобновляемым фактором, а именно это и удовлетворяло династические стремления Ягеллонов.

Однако взгляд Ягеллонов на династические связи Литвы и Польши не был однозначным, поскольку вершиной их династических чаяний был польский престол. В тех случаях, когда действия литовской знати провоцировали династические комбинации Гедиминовичей (Витовта Великого, Сигизмунда I) или Ягеллонов (Александра II), располагавшийся на польском троне Ягеллон всегда прибегал к декларациям от имени верховного князя Литовского, а то и напоминал о сюзеренитете Польши. В этих случаях он вторил польским политикам, ибо Литва переставала быть истоком его собственной власти. Такое положение мешало литовским политикам разорвать персональную унию с Польшей, потому как лишь Ягеллон, правящий в обеих странах, был заинтересован считаться с суверенитетом Литвы. Компромисс был найден только в последние годы правления Сигизмунда II (1544–1548), когда удалось фактически отделить прерогативы верховного князя Литовского от суверенных претензий Польши: прибывший в Вильнюс юный Сигизмунд-Август осуществлял ограниченные, но вполне определенные правящие функции, одновременно представляя своего отца как реального монарха Литвы, а не как польского сюзерена.

Симбиоз устремлений (у Литвы – суверенистских, и Ягеллонов – династических) был все-таки политической, хотя и долговременной, конъюнктурой, а не юридически закрепленным соглашением. За иерархическим первенством Польши скрывалась опасность сюзеренистских претензий. Включение Витязя и Столпов в польскую геральдику (изображение на одном уровне монарших династических гербов и эмблем территорий, подвластных Польше) вело к двусмысленности, особенно если польский орел подчеркнуто возносился над другими гербами. Еще более опасным для Литвы был представительский фактор, если учесть, что местом постоянного пребывания общего правителя являлся Краков. Вильнюс делался столицей без монаршего двора (некоторые годы правления Александра или юного Сигизмунда-Августа существа не меняли). Высшая инстанция литовской власти была физически вынесена за пределы государства. Кстати, она не висела в воздухе, но в лице монарха объединяла властные и представительские прерогативы государства, располагавшего куда более прочными связями в Европе. Последнее обстоятельство особенно вредило Литве, функции правителя которой были шире, чем у короля Польши.

Внезапно оказавшись в европейской политической системе, Литва поначалу была угнетена представительством сюзеренной Польши, которое только усиливалось нехваткой у Литвы возможностей и навыков европейской дипломатии. Задел, созданный Витовтом Великим, был перечеркнут неудачами тридцатых годов XV в., за которыми последовало переселение общего монарха в Краков, предопределенное персональной унией. Общий правитель представлял в Европе оба государства, но не слишком утомлял себя заботами о престиже Литвы. Инертно использовались польские связи и, собственно, польские подданные, которых вовсе не волновали особые интересы Литвы. Сложилась определенная кооперация обоих государств в сфере политической деятельности и дипломатии, когда каждая из них получила приоритет во взаимоотношениях со своими соседями. Литве достались север и восток (Ливония, Русь, татары), Польше – юг и запад, т. е. почти вся Европа. Таким образом, Литву в Европе накрыла тень Польши. Хотя великий князь в Кракове представлял и Литву, однако лишь как дублер польского короля, то его в этом качестве часто вообще не замечали. Особо важные для Литвы вопросы обсуждались в переписке с радой панов; применялись и другие способы, но всё затруднялось или же замедлялось расстоянием и временем. Насущные проблемы нередко «самозатухали», годами лежали в долгом ящике, или их походя решали представители Польши – в порядке помощи, а заодно и присвоения репрезентативных функций. Литва отвоевала для себя в Европе место политического субъекта, однако существовала в ней на правах захолустья. Когда магнаты Литвы и Польши провожали общего властителя в одну из двух стран, на ее территории действовали прерогативы местных должностных лиц, однако и там, и тут представители Литвы ощущали себя слабейшими партнерами.

Политическое положение Литвы при Кейстутовичах и Ягеллонах обрело много черт, присущих всей восточной части Центральной Европы. Дав Польше династию Ягеллонов, Литва помогла созданию политического центра, самого сильного во всем регионе. В XV в. Польша заняла то положение, которым во второй четверти XIV в. обладала Чехия, а в третьей четверти – Венгрия, только династия польских монархов пришла не из Западной Европы, а из страны, едва присоединившейся к региону. Польша стала для Ягеллонов мостом к престолам Чехии и Венгрии. В конце XV в. эта династия охватила своей властью весь регион.

Будучи местной в региональном отношении, она для чехов и венгров хотя бы отчасти представляла их собственные династии, ненадолго заменившие выходцев из Западной Европы. Поляки ее ассимилировали, для литовцев она осталась своей в силу происхождения и интересов. Правя этими четырьмя монархиями, Ягеллоны по значению сравнялись с возвышающимися Габсбургами. Однако в том же 1492 г., когда пала последняя опора мавров на Пиренеях и Колумб добыл в Америке приданое, вскоре доставшееся Габсбургам, – политическую систему Ягеллонов с востока накрыл русский колосс. Он не был единственным: уже сто лет на регион с юга давил другой колосс – Турция. Литва и Венгрия стали для западной цивилизации бастионами на линии соприкосновения с исламской и византийской цивилизациями, обретшими новую политическую силу. И это произошло в то время, когда на другом порубежье западной цивилизации от навязанных ей функций бастиона избавилась Кастилия.

Когда перед Западной Европой простерся Атлантический океан, Центральная Европа превратилась не в ее экономический тыл, но в прикрытие, обязанное все более напрягать свои силы. Династия Ягеллонов объединяла эти силы, но не могла делать это эффективно. Мешало как шаткое положение выборных властителей в трех из четырех монархий региона, так и династические притязания самих Ягеллонов, очевидно не совпадавшие с приоритетами каждой отдельной страны.

Литва тут была единственной, кто не обладал рангом королевства и неограниченным правом избрания монарха. Будучи колыбелью династии и ее изначальной опорой, она одновременно была самой бедной, наиболее отсталой и наименее связанной с Европой страной из всех, где правили Ягеллоны. Это противоречивое положение имело следствием и противоречивый статус самой Литвы в политической системе Ягеллонов. В Чехии и Венгрии Ягеллоны считались польской королевской династией (потолок в покоях Владислава Ягеллона в Градчанском замке был декорирован гербами Чехии и Польши). Однако наряду с этим не предавались забвению и литовские корни этой династии (на деньгах будущего Сигизмунда II, когда он был глогувским князем Чешского королевства, в качестве династической эмблемы чеканился герб Литвы).

После Мохачской катастрофы (1526 г.) Ягеллоны утратили венгерский и чешский престолы (это было предусмотрено еще Венским договором 1515 года). Как и при молодом Казимире, им остались лишь Польша и Литва. Соотношение сил между двумя странами не изменилось, ибо несколько повысились значение и престиж Литвы при одновременном увеличении потенциала Польши. Великое княжество Литовское сохранило противоречивое положение династической опоры и второго партнера по персональной унии. Следствием такого положения были многие внешнеполитические неудобства, однако оно вместе с тем гарантировало поддержку Польши против усиливающейся Руси. Ввиду последнего обстоятельства такая поддержка была необходима (Ольшанская группировка в 1440 г., естественно, не могла этого предвидеть, но ее шаг при таком повороте событий был наиболее обоснован). Литовская знать была заинтересована в сохранении статуса опоры для династии Ягеллонов. Поскольку в этом статусе были не менее заинтересованы и сами Ягеллоны, их династические чаяния и политические устремления Литовского государства по большей части совпали.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
капитан
 
Сообщения: 46920
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Складывание русинской народности в Литве

Новое сообщение ZHAN » 11 апр 2018, 11:11

Великие князья Литовские принимали католичество и встраивали свое государство в политическую систему Европы, когда среди их подданных большую часть составляли православные и нелитовцы.
Изображение

В XV в. окончательно прервались организационные связи их Церкви с Русью, а сама эта часть подданных, как и литовцы, испытали влияние латинской культуры. Русские бояре включились в сословные структуры Литовского государства. Возникновение отдельной Киевской митрополии, появление общего сейма и утверждение единого дворянского права, единая система должностей в масштабе территории всего государства знаменовали интеграцию русского боярства в государственную и общественную жизнь Великого княжества Литовского. Замкнутость отдельных русских земель уходила в прошлое, но всё это совершалось на фоне складывания сословной структуры общества, нехарактерной для Руси, по мере разрыва связей с Русью по ту сторону границы и их упрочению с ядром литовского государства.

В начале XVI в. жители каждой русской земли прежде всего ощущали то, что их связывало, а не разделяло с жителями других земель. Слово «русский» значило больше, чем полочанин или волынянин, но это не был тот русский, что жил в Русском государстве. Последний воспринимался как московит, с которым не связывала этническая общность. Русские, жившие в Литовском и Польском государствах, стали ощущать себя отдельным этносом. Себя они называли русскими, но московитян русскими не считали. Для русских на Руси они были «литвинами», и именно это наименование в XVI в. обрело различительное значение. Для литовцев они, естественно, были русскими, но русские с Руси тоже были московитяне.

Русских литовцы называли русинами gudai (т. е. русинами). С возникновением отдельного понятия «московит», русинами принято определять только русских, живущих в Литовском и Польском государствах. Так сузились этническое понятие «русин» – в литовском, и понятие «русский» – в языке русских Литовского государства, а это полностью соответствовало возникновению русинской, т. е. русской народности в Великом княжестве Литовском.

Иначе говоря, с начала XVI в. следует вести речь о русинской национальности, проживающей в Великом княжестве Литовском и в управляемой Польшей Червонной Руси, – не тождественной восточно-русской (великорусской, московской), или просто русской национальности, живущей в Русском государстве. Этот перелом в самосознании, конечно, был характерен лишь для дворян и мещан, но о национальном самосознании крестьянства в ту пору вообще не было речи.

Восточная граница Литовского государства рассекла на два направления русский письменный язык и взаимосоответствие этого языка и местных говоров по обе стороны рубежа.

Стремительное формирование сети административных и судебных канцелярий Великого княжества Литовского на рубеже XIV–XV в., а также быстрый рост их делопроизводства в более поздние десятилетия XV в. вызвали к жизни светскую старорусскую (далее – русинскую) письменность рядом с традиционной церковной, что неуклонно вело к возникновению отдельной канцелярской терминологии. Последняя способствовала отрыву от традиционной лексики и фразеологии, усиливала влияние говоров на письменный язык. Канцелярский язык воздействовал на художественную литературу; в начале XVI в. это отозвалось даже на религиозной православной письменности. Наречия писцов из разных областей, в начале XV в. иллюстрировавшие влияние говоров на письменный язык, к концу XV в. сами подчинились уже сложившимся междиалектным канонам письменного языка. Наиболее сильным было воздействие говоров, которыми пользовались русины, жившие по соседству со столичным Вильнюсом, оно и проявлялось в деятельности великокняжеской канцелярии.
Местные признаки формировались в Полоцко-Смоленском и Волынско-Киевском ареалах, однако они не помешали сложиться общему интердиалекту.

Сохранилась определенная дистанция между наречиями и стойкой письменной традицией, однако русинский интердиалект стал реально функционирующей литературной речью, которая усваивалась в процессе делопроизводства и обучения литовских школьников русинскому языку. В середине XV в. для того, чтобы в Русском государстве воспользоваться текстами, написанными на этом языке, их приходилось переводить на русский (московский) язык.

Складывание русинской народности определяло соответствующие ей потребности социальной и культурной элиты, а те в свою очередь формировали специфические черты художественной литературы. Распространились написанные по-русински и популярные в Европе романы и повести: «Александрия», «Повесть о Трое», «Книга о Тундале», «Тристан и Изольда». Сравнительно скоро появились книги, напечатанные на кириллице: в 1491 г. (возможно, и раньше) вышли четыре литургических издания в Кракове. Полоцкий мещанин Франциск Скорина, финансируемый сыном вильнюсского городского советника Богданом Онковым, издал в Праге в 1517 г. псалтырь, а в 1517–1519 г. – часть Библии (22 книжками). Переселившись в Вильнюс, он основал печатню и в 1522 г. издал «Малую подорожную книжицу» (она соответствовала католическому Виатику), а в 1525 г. – «Апостола». Славянские тексты Скорина переводил на русинский язык и своими изданиями поддерживал униатские (унионистские) усилия Вильнюсских епископов: в его Библию была включена книга Юдифи, признаваемая лишь католической Церковью. В 1512 г. в университете Падуи он получил степень доктора медицины. Деятельность этого всесторонне образованного человека знаменовала поворот русинской письменности к разговорному языку, и это отделило ее от скованной традициями русской письменности. Русинская литература приобрела черты, характерные для Западной Европы. Кириллическая типография, пусть и действовавшая в Вильнюсе эпизодически, способствовала началу книгопечатания в Литве.

Политическая и религиозная гегемония литовцев естественно вызывала неудовольствие социальной русинской элиты. Но поскольку большая часть русинской народности проживала в Литовском государстве, ее неудовольствие принимало форму борьбы за гегемонию или хотя бы равенство внутри этого государства, т. е. не была направлено радикально против него. Несмотря на разнообразие мотивов, сами русины стремились интегрироваться в политические и общественные структуры Литовского государства. Это означало, что соперничество обоих народов приобрело характер не коллизии, а конкуренции. Литовцы пользовались политическими и социальными, а русины – культурными преимуществами.

С возникновением русинской народности, Русь утратила не только большую часть своей прежней территории. На этих пространствах появился иной этнос. Это была обида, которую литовцы нанесли русским, и их же заслуга перед русинским народом. С возникновением в конце XV в. единого Российского государства, это стало и весьма важным историческим обстоятельством: Литовское государство при всей свой многонациональности не управляло жителями соперничающей державы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
капитан
 
Сообщения: 46920
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Возникновение Малой Литвы

Новое сообщение ZHAN » 12 апр 2018, 12:04

Когда войны конца XIII и всего XIV в. опустошили пограничье Литвы и Тевтонского ордена, местные жители здесь не исчезли, однако их осталось предельно мало. Мельнинский договор 1422 г. положил начало долгому мирному периоду, и разоренный край вновь стал заселяться. Условия заселения по обе стороны, границы не были одинаковы.
Изображение

Во владениях Тевтонского ордена поблизости от разоренной Надровии, Скаловии и Ламатии (Ламатины, возле Куршского залива) жили пруссы. Великое прусское восстание (1260–1274) Тевтонский орден усмирил методами геноцида; сеть замков, утверждавшая его власть, была построена без учета возможного исполнения повинностей. Поэтому опустевший край оживал медленно, лежащие ближе к границе области в XIV в. очень страдали от литовских ударов. Результат всего этого – за время мирных десятилетий XV в. немногие колонисты из прусских земель смогли прийти в Скаловию и Надровию.

Между тем, интенсивная литовская колонизация на нижнем Немане и в Северной Судовии (Занеманье) не прекращалась. Перейдя границу, литовские колонисты обосновались в Ламатии, Скаловии и Надровии. Администрация Тевтонского ордена (с 1525 г. – герцог Прусский) была в этом заинтересована – немецкие чиновники взяли под свой контроль новые литовские села и обложили их повинностями. В начале XVI в. Ламатия, Скаловия и значительная часть Надровии стали литовскими. Немногочисленные скалвы и прусские колонисты уже составляли там меньшинство. В середине XVI в. письменные источники еще упоминают о скалвских деревнях, но вскоре они были ассимилированы литовцами. Так на старых балтских землях появился новый литовский национальный ареал, находящийся под властью Тевтонского ордена (позднее – герцога Прусского). Исторически этот регион получил имя Малой Литвы (тем самым сообщив название Большой Литвы заселенной литовцами территории Великого княжества).

Малая Литва не была этнически однородной. Земли близ Куршского залива (вокруг Клайпеды и Шилуте) колонизировали жямайты. На небольшой площади к югу от озера Виштитис обосновались южные аукштайты (дзуки) из Тракайского воеводства, пришедшие сюда через южное Занеманье (Симнас, Вейсеяй). На большой территории, включающей правобережье нижнего Немана, поселились люди, говорящие на западно-аукштайтском наречии и начавшие колонизацию от окрестностей Каунаса и волостей нижнего Немана, управляемых Жямайтским староством. Рядом с Клайпедой и на Куршской косе стали селиться пришедшие из Куронии латыши (в XV в. латгалы в Ливонии завершили ассимиляцию других балтских племен), однако на косе появились и литовские села. Государственная граница разделяла подданство и повинности, однако не прерывала общения жителей Малой Литвы с их сородичами. По обе стороны границы люди посещали базары и храмы.

В Малую Литву литовцы пришли уже как национально структурированный этнос. Поэтому ассимиляцию скалвов, ламатов и куршей предопределила не только их малочисленность, но и более высокий уровень этнического сознания у литовцев. Ассимиляция проходила легко, поскольку столкнулись родственные этносы. Прусские герцоги стали властителями над частью литовского народа. Однако эта часть не обрела привычной национальной структуры: в Малой Литве обосновались лишь литовские крестьяне. При наличии, пусть и малом, немецких рыцарей (позднее – дворян), мещан и священнослужителей, литовцы тут оказались в неблагоприятных этнических условиях, тем более что связи с Большой Литвой были лишь бытовыми. Литовских политиков интересовала территория Малой Литвы, но не этнический состав ее жителей. Всем этим и определилось отдельное историческое развитие Малой Литвы.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
капитан
 
Сообщения: 46920
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Освоение письменности в Литве

Новое сообщение ZHAN » 13 апр 2018, 19:25

Крещение Литвы способствовало стремительному росту письменной культуры в бесписьменном литовском обществе. Грамоту принесла католическая Церковь, но ничуть не меньше нуждалось в письменности государство, резко вырвавшееся из международной изоляции. Уже в первое десятилетие правления Витовта Великого сложились основы сети канцелярий.
Изображение

Письменная продукция концентрировалась на трех определяющих направлениях: в международной переписке великого князя, в процессе внедрения правового акта и, главное, связанных с ним распоряжений (к этому побуждало возникшее крупное землевладение), при использовании элементарной литургической литературы, предоставленной Церковью.

Сегодня наиболее впечатляюще выглядит иностранное наследие канцелярии Витовта Великого, сохранившееся в зарубежных архивах. Однако это была определенная временная конъюнктура, которая заметно ослабла при преемниках Витовта, пассивных в отношении внешней политики.

Религиозная литература, практически не имевшая хождения за пределами конфессиональной деятельности Церкви, требовала высоких профессиональных навыков и была частью письменности, наиболее трудной для внедрения. Объективные возможности составления ее списков возникли лишь во второй половине XV в., поэтому в данной области обходились весьма ограниченным ввозом готовой продукции. О необходимой религиозной литературе (богослужебных книгах, градуалах, антифонах, виатиках, агиографии, сборниках проповедей) позаботились уже в конце XIV в. В начале XV в. ее пополнила военная добыча из храмов Пруссии.

В последней четверти XV в. Литвы достигли печатные издания этого рода (инкунабулы), и это намного облегчило проблему их приобретения. В 1499 г. в Данциге вышла «Агенда» (подручная книга священника, подготовленная в Литве Мартином), и это указывает, что сама Литва включилась в процесс размножения литературы.

Наибольшее воздействие на общественную жизнь имели правовые акты и административные циркуляры. Оригинальных актов времен Витовта сохранилось немного, однако довольно многочисленные позднейшие списки, предназначенные для нужд мелкого дворянства, свидетельствуют о их сравнительно широком применении уже на стыке XIV–XV в. (найдено даже несколько актов Скиргайло), а также об изначальной необходимости их сохранения и накопления. Описи личных дворянских архивов более поздних веков, начинающиеся позициями XV в., говорят о том, что эта работа началась именно тогда. Уже в то время акт стал непременной деталью жизни дворян и мещан. Когда акт сделался главным средством доказательства, возникла потребность в отчетности и инвентаризации. Немногочисленные и фрагментарные инвентари начала XV в. вскоре умножились и стали исчерпывающими.

В бурно развивающемся литовском сословном обществе письменность начала функционировать сравнительно быстро и широко. Имущественные отношения, становясь важнейшим стимулом для роста письменной продукции, предопределили чисто практический характер литовского письма, его минимальное проявление в творческой сфере. В конце XIV – начале XV в. канцелярия сыграла более важную роль, чем Церковь и школа. Ей в первую очередь Литва обязана тем, что научилась пользоваться письмом, именно канцелярия подготовила литовское общество к восприятию письменного творчества, хотя сама и не была способна выпестовать подобное творчество. Литовскую культуру этого периода можно назвать культурой канцелярий. Литва стала важным импортером продукции бумажных мастерских Германии и Польши.

Родоначальницей подобной культуры стала великокняжеская канцелярия. Витовт Великий создал ее по образцам канцелярий короля Польши и великого магистра Тевтонского ордена. Были отобраны и привлечены местные писцы-русины, а также люди из Польши и Пруссии. Если в иных странах Центральной Европы монаршие канцелярии созданы духовными лицами, в Литве подобное учреждение возникло в позднем средневековье, которое отмечено развитием грамотности среди дворян и мещан, и сразу приобрело светский характер. Многочисленный, хотя и пестрый, канцелярский персонал преобразовал случайный дуализм латинской и русской письменностей языческой Литвы в характерную дуалистическую систему письменной культуры.

Для внутренних нужд чаще всего применялась русинская, для внешних – латинская и немецкая продукция. Была возможность принимать и переводить чешские и татарские письма, в тот же день сделать нужный список или сопроводительный материал. Писари отдельных администраций такими возможностями, конечно, не располагали, однако достаточно мощные канцелярии Вильнюсского епископа (и капитула), Вильнюсского и Каунасского городских магистратов действовали уже с начала XV в.

Дуализмом письменных систем Литва отличалась как от других стран Центральной Европы, так и от Руси, – придерживавшихся той или иной системы. Поначалу механический сплав двух систем, характерный для стран, расположенных на стыке различных цивилизаций, в конце XV в. превратился в ярко выраженный и оригинальный синтез письменных культур. Письменность на основе латинского алфавита, перенявшая прусскую и польскую разновидности регулярного готического курсива, во второй половине XV в. выработала довольно широкую шкалу готической графики от скорописи до каллиграфии. Сформировалась вполне единая, хотя и близкая польской, школа литовской готической графики. Кириллица ее не затронула, зато кириллическая графика Литвы испытала огромное влияние готики. В канцеляриях Великого княжества Литовского в конце XV в. уже отчетливо проявился самобытный стиль кириллического письма. Он опирался на славянский полуустав, однако структура букв была определенно готической (буквы скалывались из отдельных черточек – элементов). Такая конструкция букв представляла собой оригинальную, свойственную лишь канцеляриям Великого княжества Литовского, форму кириллицы и позволяла сочетать скорость с чистописанием (как и в латинском алфавите: чем быстрее делятся элементы, тем ближе к скорописи, чем точнее – к каллиграфии). Как латинская, так и кириллическая графика Литвы, будучи готической по свой структуре, с конца XV в. оказалась способна реагировать на новшества в европейской письменной графике. На рубеже XV–XVI в. уже возникли черты ренессансной графики.

В отношении письменных языков литовское делопроизводство сразу же стало развиваться оригинально. Для внутренних потребностей пользовались по преимуществу русинским языком. Стремительное появление и распространение канцелярий продиктовало необходимость привлечения и обучения людей, пишущих по-русински. Это было сделать легче, чем заполучить писарей, умеющих обращаться с латынью, ибо в XV в. школ было еще очень мало. В великокняжеской канцелярии образовались должности латинских и русинских писарей (руководивших группами писцов) и секретарей (готовящих важнейшие грамоты). Содержание латинского писаря обходилось в четыре-пять раз дороже, чем русинского. С середины XV в. появились писцы-литовцы.

Латинскую или русинскую сферу работы определяли не национальность или вероисповедание, а выучка: были литовцы, писавшие по-русински (Иван Кушлейка), и русины, писавшие по латыни (Иван Сапега).

Престижной была латынь. Разбогатевшие люди меняли русинские грамоты на латинские. На великокняжеских печатях гравировались латинские легенды. На рубеже XIV–XV в. надписи на печатях крупных дворян-панов были русскими; во второй половине XV в. их стали сменять латинские. Латинские легенды на печатях имело большинство магдебургий, а также, вне сомнения, католическая Церковь. С конца XV в., когда деньги приобрели европейский вид, на них остались лишь латинские надписи. Однако латынь, получившая качественное преимущество, была вынуждена терпеть явное, количественное превосходство русинского языка. Предназначенная для рядового дворянства деловая письменность была почти сплошь русинской. Ничуть не в меньшей степени русинский язык господствовал и в государственном делопроизводстве.

В городе Каунасе немалая роль принадлежала немецкому языку. Еще в первой половине XVI в. в бумагах каунасской магдебургии немецкие записи составляли изрядную долю.

Немецкий язык применялся и в других странах Центральной Европы, где среди горожан встречались немцы. Однако зарубежная корреспонденция Литовского государства в первые сорок лет XV в. в этом отношении выделялась. С Тевтонским и Ливонским орденами, а отчасти и с Германским императором переписка велась почти исключительно по-немецки. Это не умаляло престижа латыни в международном делопроизводстве, но вместе с тем расчищало дорогу для разговорной речи во внутренних делах, как это было в случае с русинским языком. С ослаблением активности в литовской внешней политике, немецкий язык утратил свои позиции в дипломатии, между тем разговорная роль русинского языка росла. Тут Литва сравнялась с далеко шагнувшей в этом направлении Чехией, где собственный язык занял важное место рядом с латынью, однако это было связано не с самими литовцами, а с русинской частью подданных Литовского государства. Литовцам пришлось обучаться русинскому языку, как полякам или венграм – латыни, однако это не был язык науки. Все-таки было бы ошибкой усматривать лишь таковую роль русинского языка в истории литовской культуры. Светскую русинскую письменность наиболее распространили в Литве государственные инстанции, и всё это совершалось заодно с усвоением европейской правовой и социальной терминологии и фразеологии. Главнейшим посредником тут был польский язык, но в нем подобный фонд был не чем иным, как германизмами, латинизмами или же их польскими кальками. Взаимная близость славянских языков позволила без труда перенести этот фонд в русинский язык и письменность. Попали в него и литуанизмы. В приспособлении русинского языка к общеевропейскому уровню литовцы сыграли роль не меньшую, чем сами русины. Русинский язык стал средством общения, выражавшим исключительно менталитет жителей Великого княжества Литовского.

Стройный перевод I Литовского статута на латынь показывает, что в этом смысле русинский язык не отстал от других национальных языков Центральной Европы.

Функционирование актов вынуждало осваивать их поток как подателей, так и получателей. Записи предоставленных актов (метрики) и списки полученных актов (картулярии) появились на рубеже XIV–XV в. Огромную роль сыграл фонд великокняжеской канцелярии, известный в науке под названием Литовской метрики. В первой половине XV в. еще накапливались разрозненные списки с важнейших документов и кратко аннотировались выдаваемые документы. В конце XV в. писцы уже накапливали значительную часть копий исходящей документации, которые отдавали для переплета в тетради (книги) ведающим ими писарям. Литовская метрика стала упорядоченным архивом со строго пополняемой текущей продукцией. Своим объемом и регулярностью Литовская метрика ориентировала на должный уровень всё делопроизводство государственных инстанций.

Литва не располагала в достатке школами, поэтому грамотных людей в стране было немного. И все-таки даже небольшой их процент в начале XVI в. уже определял общественную жизнь, чего не было в конце XIV в. По своей «канцелярской культуре» Литва с конца XV в. принадлежала, пусть и на низком уровне, европейской культуре.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
капитан
 
Сообщения: 46920
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Первые школы в Литве

Новое сообщение ZHAN » 15 апр 2018, 21:17

Принимая крещение, Литовское государство оказалось способно сразу же создать в стране епископальные и приходские организации и тем самым перенести из Польши функционирующие инстанции католической Церкви. Правда, хозяйственные возможности и небольшое поначалу церковное землевладение не позволили структуре подобных инстанций мгновенно обрести прочность и силу. Потому-то возникшие церковные и монастырские школы были редкими и слабыми. И все-таки первые меценаты (прежде всех – великий князь) осознали, что в Литве следует вводить многоступенчатое обучение.
Изображение

Уже в 1397 г. упоминается школа при Вильнюсском кафедральном храме. Витовт Великий в 1409 г. выделил средства Тракайской приходской школе. В 1426 г. встречаются упоминания о школе Вильнюсского францисканского монастыря. В конце первой трети XVI в. количество школ в Вильнюсском епископстве выросло до полутораста, однако по большей части они были малыми и слабыми.

В Жямайтском епископстве в первой трети XVI в. было всего лишь несколько школ. В 1469 г. упоминается школа в епископской резиденции Варняй, однако еще и во второй половине XVI в. она не удовлетворяла требованиям, предъявляемым кафедральной школе.

И всё же первые десятилетия XVI в. продемонстрировали определенный сдвиг в развитии начального обучения в Литве: школы появились даже в ранее захолустных и недавно реколонизированных местностях Ливонского приграничья (в Йонишкисе, Дусятос), расположенных близ торговых путей, – и это свидетельствовало о нарождении прослойки местичей (жителей местечек), заинтересованной в просвещении. Тем более это относилось к мещанам, поэтому во второй половине XV в. двигателем прогресса, как и во всей Европе, стали городские школы.

В Каунасе школа действовала уже в шестидесятых годах XV в. В XVI в. в этом городе возникло несколько школ. Вильнюсская городская приходская школа (при костеле св. Иоанна) учреждена только в 1513 г. Этим, кстати, был нарушен привилей о монополии кафедральных школ, в чем как раз и был заинтересован магистрат. В 1527 г. великий князь утвердил договор между Вильнюсским магистратом и настоятелем храма св. Иоанна, предусматривающий посменное избрание заведующего приходской школы, но в то же время подчеркивающий подчиненность последнего настоятелю.

Вильнюсский договор 1527 г. даже отдаленно нельзя сравнить с переходом школ в ведение городов в ренессансной Италии, однако определенное укрепление городских позиций знаменовало новый этап в развитии школ Литвы. Городская приходская школа провозглашала конкуренцию системе обучения в кафедральных школах; обучение становилось более разнообразным и актуальным. Вильнюсский магистрат выхлопотал право расширить свою приходскую школу и сделал это в 1526 г. (началось преподавание немецкого языка, в школе обучали составлению документов). Общее для всей Европы позднего средневековья внимание школы к редактированию актов подтверждают и сохранившиеся в Литве формулярные книги, написанные в XVI в. Конкуренция заставила подтянуться Вильнюсскую кафедральную школу, и тем не менее список неизучаемых предметов оставался огромным.

Перенесенная в Литву европейская система обучения опиралась на семь т. н. свободных искусств (грамматику, риторику, диалектику, арифметику, геометрию, астрономию, музыку). В начале XVI в. Вильнюсская кафедральная школа могла преподать своим учащимся лишь тривиум (три первых искусства). Об элементах квадривиума (четырех остальных искусств) давалось некоторое представление, но это ещё не составляло системы. Практические уроки литургического пения предполагали заучивание песенных нот (градуалов, антифонов). О прогрессе в этой области свидетельствует учреждение канторской прелатуры при Вильнюсском капитуле. Для подсчета Пасхальных дней следовало иметь представление об орбитах Солнца и Луны (они упоминаются в актах XV в.). В рукописях конца XV в. уже встречаются арабские цифры. Школьное обучение в Литве нескоро освоило все семь свободных искусств, но даже и на таком уровне оно имело огромное значение.

Ученая латынь и ее незнание были первыми препятствиями на пути внедрения европейского образования в Литве. Не хватало учебной литературы, Литва поначалу не знала ни о ней, ни ее самой. Тут очень помогли печатные издания, достигшие Литвы не позднее начала последней четверти XV в. Известные на сегодня инкунабулы и палеотипы, имевшиеся в Литве в последней трети XV в. – первой половине XVI в., часто не включали учебных текстов, приспособленных для европейских школ. Однако по тематике они были близки таким текстам и хотя бы указывали, с чем литовский читатель первоначально ознакомился.

Самыми многочисленными были гомилии (проповеди; их авторы: Бернардин де Бустис, Иллюминат Наваррский, Самуил Касинетти, Роберто Карачолли, Вильгельм Парижский, Иоанн Герольт, Иоанн де Вердена, Николай Блонский, Петр де Палуде, Антонио Битонтский). Примечателен их довольно широкий спектр: это авторы из разных европейских стран (Италии, Франции, Германии, Польши), книги отпечатаны в разных городах. Особо следует выделить учебные проповеди Иоанна Герольта и т. н. «Образчики» («Pavyzdžiai», популярный проповеднический жанр высокого и позднего средневековья). Проповеди были прикладной дисциплиной из области практической риторики. Широко распространенный в Европе с XIII в. сборник «Образчиков» Якова де Ворагине «Легенда о священном золоте, или Ломбардская история», попал в Литву не только в виде инкунабул: уже во времена Витовта Великого встречались его списки. Анна Витовтова приобрела жизнеописания св. Доротеи.

Среди практических книг по литургии и теологии мы обнаруживаем трактаты о сакраментарии, катехизическую министратуру, комментарии к гимнам и псалмам, используемые в школах европейских стран и указывающие на потребность в подобных знаниях (изложение Генрихом Герпфейским десяти заповедей Господних, основы священнослужения Генриха Гессенского, руководство по служению мессы Иоанна де Лапиде, разъяснения святых таинств, комментарии к гимнам, комментарии к псалмам св. Августина).

Художественную литературу представляли читаемые в школах Овидий («Скорбные элегии» с комментариями Варфоломея Мерулы), Феокрит («Буколики» в латинском переводе Мартина Филетика), одна из значительнейших для XV в. общеисторических хроник Гартмана Шеделя. Особенно примечательно сочинение Марциана Капеллы «О свадьбе Филологии и Меркурия», излагающее программу обучения семи свободным искусствам.

Подобная не слишком обильная литература всё же позволяет утверждать, что на рубеже XV–XVI в. в школах Литвы изучался хотя бы минимум необходимых текстов, и всё благодаря привозным печатным изданиям.

Наличие инкунабул позволяет прояснить еще одну особенность обучения в школах Литвы: в стране уже имелась литература, потребная для университетского образования. Из богословских трудов следует отметить: сборник сочинений св. Августина, письма св. Иеронима, «Сумму теологии» св. Фомы Аквинского. В библиотеках Литвы сохранились рукописные богословские трактаты. Из философских работ необходимо указать: «Сентенции» Петра Ломбардского, «Вопросы к Универсалиям Порфирия» Иоанна Дунса Скота (под редакцией Николая Юдека), полемика номиналистов и реалистов (основные философские направления средневековой схоластики) в изложении Антонио Тромбетты. Светское право было представлено Дигестами из Кодификации Юстиниана (с комментариями известного позднейшего глоссатора Аккурсия), дополнениями к популярному «Зерцалу судейскому» Гилельма Дуранда, исполненными Иоанном, Андреевым сыном. Документ 1486 г. упоминает книгу Магдебургского права (неясно, рукопись или печатное издание). Из канонического права была известна не только шестая книга Декреталий Бонифация VIII (с замечаниями Бернардина Ландрианетти и дополнениями Климента V и Иоанна XXII).

Перечисленная литература не является ни обильной, ни всеохватной, однако люди в Литве все-таки могли подготовиться к университетским занятиям. Начало тут положила еще великая княгиня Ядвига, считавшая это необходимым средством для христианизации Литвы. В 1397 г. она, выделив 200 коп грошей, учредила при Пражском университете коллегию для поддержки литовцев, изучающих богословие. Коллегия начала работу в 1400 г., но в Литве так и не обнаружилось подготовленных для нее людей, и ей не нашлось применения. Однако это был не единственный шаг властей. Воссоздавая Краковский университет (1400 г.), Ягайло предусмотрел, что его деятельность распространится и на Литву. Университету оказывала материальную поддержку литовская аристократия (сохранились сведения о Михаиле Кезгайло и его жене Елене, Иоанне Гаштольде и его жене Доротее, Станиславе Валимонте, Владиславе Бутриме). Вторым ректором Краковского университета в 1401 г. был избран сын живущего в Чехии Бутовта Кейстутовича Иоанн. Благодаря сложившимся связям студенты из Литвы могли обучаться в Краковском университете. Имматрикуляция студентов началась в 1402 г., но затем последовал десятимесячный перерыв. В дальнейшем, хотя и не каждый год, приток был постоянным и понемногу рос. В первой трети XV в. были имматрикулированы 33 студента, 9 человек получили степень бакалавра (первый – в 1410 г.) и магистра свободных искусств. В 1442–1492 г. было имматрикулировано около 120, а в целом за весь XV в. – около 200 человек.

Появились и университетские преподаватели-литовцы: магистр Германас Гедрайтис (1419– 1433 г.), доктор философии (утвержден в 1460 г.) Михаил (Миколас) Гедрайтис (в 1544 г. он был объявлен благословенным), возможно, Станислав (ставший магистром в 1427 г.).

Краковский университет XV в. определял все направления в развитии учебной подготовки, да и самого обучения, в школах Литвы. Он являл собой сорбоннскую богословскую и философскую модель, характерную для большинства неитальянских университетов, в которых были слабо представлены медицина и светское право. В схоластической философии господствовал реализм Фомы Аквинского, однако была возможность ознакомления и с его оппонентом Иоанном Дунсом Скотом. О прогрессе в этой области говорит учреждение в 1507 г. партикулярной школы вильнюсских доминиканцев, где также преподавалась философия.

В начале XVI в. в Литве, пусть и на самом низком уровне, был внедрен процесс преподавания по образцу европейских школ, приучающих человека думать. Аристократической молодежи требовались и научные знания. Александр II собственноручной подписью начал визировать латинские акты, Сигизмунд II – и русинские. Краковский университет не удовлетворял запросы всех, кто стремился к знаниям. В первой половине XVI в. литовцы уже учились в Праге, а кто побогаче – посещал университеты Германии и Италии. В 1495 г. Иоанн из Вильнюса стал доктором права в Болонье. Страна уже располагала людьми, знавшими латынь и освоившими делопроизводство. Образовалась культурная элита.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
капитан
 
Сообщения: 46920
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Начало утраты общественных позиций литовским языком

Новое сообщение ZHAN » 16 апр 2018, 23:31

В XIII–XIV в. с появлением государственности и сопутствующих ей понятий, относящихся к административной и военной организации, возникли различия между языком народа и социальной элиты, поэтому потребовались грамматические формы, точнее отражающие связь явлений. В XVI в. этот процесс стал еще более интенсивным. Активное взаимодействие с русинским, а особенно польским, языками привело к появлению заимствований и неологических калек. Из городов распространялась ремесленная терминология.
Изображение

В некоторых случаях литовский язык неплохо использовал это влияние и творчески обогащался (напр., термин «baltupnikas» (белильщик) в кожевенном деле – от немецкого «der Weißgerber»).

Лексика христианского культа была усвоена еще по инерции русинского воздействия (слова «krikptas» (крещение), «bažnyuia» (церковь), «kaledos» (рождество), «velykos» (пасха) – от поляков, но через русин).

Литовский язык менялся подобно другим национальным языкам Центральной Европы – утрачивая изначальную чистоту, но при этом обогащаясь, обретая новые средства выразительности. Совершался, особенно в языке элиты, слом, связанный с абстрагированием.

Новшества проникали в литовский язык через суды, ремёсла, торговлю, военную службу и христианский культ. Последний особенно воздействовал на сферу абстракций. Редкая и медленно густеющая сеть приходов не позволяла быстро и широко проявиться влиянию культа. Латинские молебны людям были непонятны, воспринимались как зрелище и не побуждали к размышлению. Поэтому наиболее впечатляли проповеди и, как показывает достаточно обильно представленная гомилетика, они действительно произносились. Однако число говорящих по-литовски священнослужителей росло медленно, ибо медленно прибавлялось количество школ.

Намерения таких епископов, как Матфей, который отказывался рукополагать в священники тех, кто не знал литовского языка, были трудно осуществимы, поскольку подготовленных людей (литовцев и нелитовцев) постоянно не хватало. Сложилась практика назначения настоятелями более квалифицированных поляков, а викариями – едва обученных литовцев. Эта практика создала механизм привлечения в Литву польских духовных лиц (через родственников и знакомых). С другой стороны, все-таки вошло в практику чтение проповедей на литовском языке. Распоряжения на этот счет последовали уже в начале XVI в.

Первой реальной мерой было разрешение Вильнюсскому епископу Альберту Табору назначать священников в определенное число храмов, патронируемых великим князем, но с условием, что там будут произноситься литовские проповеди. Бытовая передача строгих догматических канонов в ходе проповеди не возбранялась, поэтому возникли условия для развития литовского языка.

В отношении катехизации и святых таинств требования к практическому применению литовского языка были несколько жестче, особое внимание уделялось формальному повторению догм, а не их восприятию верующими. В постановлениях Вильнюсского епископального синода повторялись требования об употреблении латинских формулировок, из страха перед неверно примененным литовским словом, часто – неологизмом. В постановлениях упоминается и польский язык, а это указывает, что польские священники, обнаружив аудиторию, понимавшую по-русински, не затрудняли себя изучением литовского языка. Популярная польская песнь «Bogurodzica» по-польски и в русинском варианте зафиксирована рукописями, появившимися в Литве в первой трети XVI в. Церковная литургия, открывая перед литовским языком новую область развития, вместе с тем заполняла эту область польским языком.

Подобное положение складывалось в канцеляриях, судах и школах. Сравнительно быстро и широко внедрить письменность было возможно лишь с привлечением довольно большого числа нелитовских писцов и учителей. Постижение грамоты было изучением русинского и польского (при обучении на латыни) языков. По латыни только читали и писали, а по-русински еще и разговаривали. Русинский или польский язык делался языком мышления, средством изучения латыни.

Не инородцы, которых было немного, приспосабливались к своей аудитории, а немногим более многочисленные литовцы – к сравнительно грамотным учителям: русинам и полякам. Немцы, чехи и поляки учились писать на своих языках целые столетия, веками превращали их в орудие мышления, наряду с мертвой латынью. Письменность в те века усваивалась небольшими дозами, которые со временем понемногу увеличивались. Литовцам пришлось всего за несколько десятилетий усвоить огромный объем письменности. Когда же она была усвоена, оказался освоен и усовершенствован (с опорой на польский) русинский язык, но такое усовершенствование и приспосабливание почти не коснулось литовского языка. В начале XVI в. всё это уже обрело значительную инерцию, и отрыв литовского языка от достигнутого уровня требований стал очевиден. Это не просто мешало ему стать письменным языком, но и замедляло процесс формирования его более обширных интердиалектов. В начале XVI в. литовский язык по большей части оставался на положении слаборазвитых наречий.

Поскольку литовский язык не успел дорасти до уровня, необходимого для поглощения обильной и многообразной письменной продукции, и не сумел включиться в процесс создания такой продукции, – началось его вытеснение из административных, общественных и церковных инстанций. Прежде всего это совершалось при великокняжеском дворе. Прибывшего в Литву тринадцатилетнего Казимира паны-советники тут же обучили литовскому языку и местным обычаям. Однако вскоре Казимир перебрался в Польшу. В конце XV в. в великокняжеском кругу еще говорили по-литовски, однако не реже слышался польский или русинский язык. Своих детей Казимир I литовскому не научил.

Даже будучи только великим князем Литовским (1492–1501 г.), Александр II обошелся без литовского языка. Из великокняжеского дворца польский и русинский языки распространялись по дворянским имениям. Русинский язык торил себе дорогу как письменный язык и средство общения большинства жителей. Творчески претворяя его, литовская социальная – и отчасти интеллектуальная – элита стала считать русинский язык своим. Кроме того, он всё более становился мостом к овладению польским языком, о чьем престиже пеклись монарший двор и Церковь.

Небогатая польская письменность (в основном – акты) появилась в Литве лишь в конце первой четверти XVI в. Она росла медленно по сравнению с активно распространявшейся латынью и достаточно прочно утвердившейся русинской письменной традицией. Но, поскольку знать говорила на польском, этот язык был наиболее привлекателен. Им было несложно овладеть, зная русинский язык, кроме того, на письме его представлял куда более престижный латинский алфавит. Среди самых ранних из достигших Литвы инкунабул, кроме латинских, обнаруживаются и несколько чешских: славянская лектура пользовалась спросом. В первой половине XVI в. в Литве появились, пусть немногочисленные, польские палеотипы, и польский язык приобрел еще одну надежную опору.

Конечно, всё это только ослабляло позиции литовского языка. Русинский язык получал всё большее распространение, его почти не приходилось переводить. Употребление русинской грамоты приводило к тому, что и говорить становилось проще не по-литовски. В конце первой трети XVI в. литовский язык отступил и из панских усадеб.

Невзирая на эти сложности, функциональное развитие литовского языка не было только лишь деградацией. Воздействие новых культурных ценностей испытал и он. Отдельные литовские термины укоренились в русинском канцелярском и даже литературном языке.

Как и в польском, в литовском языке появились фамилии (произведенные от отчеств, прозвищ и обжитых местностей). В XV в. фамилиями обзавелись паны; в первой половине XVI в. фамилии распространились в среде дворянской и мещанской верхушки.

Важнейшим результатом было возникновение литовской религиозной письменности. Историческая традиция приписывает Ягайло перевод на литовский язык молитвы «Отче наш» (следует понимать – заботу о переводе). Старейший из известных (начала XVI в.) текст литовского «Отче наш» неопровержимо свидетельствует, что перевод делался не с латыни, но с польского. В настоящее время известно несколько латинских палеотипов первой трети XVI в. с литовскими приписками от руки (молитвы и глоссы). Подобные книги постоянно должны были находиться под рукой, так что в литургии литовские тексты применялись. Литовские молитвы начала XVI в. отличаются от напечатанных в середине XVI в., и это – отражение прогресса в подготовке литовских текстов. Христианство распространялось не только с помощью польского языка, расширялась и литовская литургия. Дворянство в первой половине XVI в. разговаривало на литовском. К литовской литургии не были безразличны и польскоговорящие вельможи, а также высшие духовные лица. Альберт Гаштольд хотел даже изгнать бернардинцев, не знавших по-литовски.

В канцеляриях, помимо русинского и польского, был необходим и литовский язык. На рубеже первой-второй трети XVI в. это проявлялось даже в великокняжеской канцелярии, где, наряду с официальной должностью латинского секретаря, существовало ее неофициальное дополнение – литовский секретарь. Всё это были характерные завоевания национального языка в освоении письменной индустрии, однако они не стали главной осью процесса, как это произошло в других странах Центральной Европы, а остались лишь на его периферии.

Европейскую культуру литовцы усваивали параллельно с утратой общественных позиций своего языка.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
капитан
 
Сообщения: 46920
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Изменения в литовском фольклоре

Новое сообщение ZHAN » 18 апр 2018, 13:57

Интенсивная сословная дифференциация, начавшаяся с конца XIV в., резко разделила направления в литовском фольклоре. В дворянской среде распространялись новые эпические песни (о князе Довмонте из Гедрайчяй, об убийстве Сигизмунда I) и предания о подвигах высшей знати (сон Гедимина – основание Вильнюса, Кейстут и Бирута, поход Ольгерда на Москву). Мелкие дворяне и простонародье более пестовали военную песенную лирику (родители и сестры, не дождавшиеся воина), сберегали трудовые и обрядовые песни. Более законченную форму приобрели свадебные песни, а плачи сохранили архаический вид. В многонациональной городской среде ощущалось влияние церковной музыки и возникающей литературы, но вместе с тем угасали традиционные жанры литовского фольклора. Заклинания, сказания о природных силах сохранились, однако воздействие административных центров, рынка и Церкви стали замедлять их распространение. Но зато сказки, напротив, получили стимул для развития. Христианство в XV–XVI в. в целом несильно повлияло на литовский фольклор.
Изображение

Письменность, изменившая внешнюю сторону жизни, вглубь интимной сферы еще не проникла. Накопление письменных форм пока не воздействовало на развитие фольклора. В городах, на рынках, в корчмах, отчасти в деловых поездках и военных походах литовцы сталкивались с расхожим немецким, польским и русинским фольклором, однако трудно сказать, каково было взаимовлияние этих жанров. Сохранились традиционные формы поэтического фольклора. В письменные сочинения первой четверти XVI в. стали попадать произведения элитного фольклора. Следует отдельно упомянуть о возникновение научных легенд в среде нарождающейся культурной элиты: сказания о римском происхождении литовцев во второй половине XV в: достигли даже Малой Польши и были зафиксированы историком Яном Длугошем. Это были первые устные и письменные творческие связи.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
капитан
 
Сообщения: 46920
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Приход готики в Литву

Новое сообщение ZHAN » 19 апр 2018, 12:13

Крещение и устранение изоляции открыли господствующей в Европе готике прямую дорогу в Литву. Литовское общество охотно усваивало европейское искусство, однако на это влияли не только желание и вкус, но и хозяйственные, а также технические возможности. Дорого стоило не только содержание немецких или польских мастеров, но также приобретение и обработка необходимых материалов. Еще больше расходов и времени требовало обучение собственных ремесленников и художников. Невзирая на это, уже с конца XIV в. в Литве проявились очевидные признаки проникновения готики, чьи элементы, поначалу случайные и разрозненные, слились в единый художественный стиль.
Изображение

Архитектура литовских каменных замков стала прочным фундаментом готики и опорой для развития ее ответвлений. Уже на стыке XIV–XV в. распространилось производство кирпичей, имеющих формы и размеры, характерные для готики. Увеличился процент использованных кирпичей, зато уменьшилась доля камней в замковых постройках. В конструкциях повсеместно возобладала готическая кирпичная кладка (шахматное чередование ложков и тычков-коротышей).

Представительская функция, ранее заявленная почти исключительно в Вильнюсе, распространилась и на другие крупные замки (в первую очередь – Тракай), обозначив себя в казематной предзамковой и дворцовой частях. Уже во времена Витовта Великого был полностью реконструирован комплекс Вильнюсского замка. Навыки замкового строительства вскоре дали о себе знать в церковной архитектуре, а в ней намного заметнее выявились чисто художественные решения.

Ранний период литовской готической архитектуры длился до середины-третьей четверти XV в. Было освоено строительство сводчатых трехнефных и однонефных храмов с разнообразными формами сводов и фронтонами, рассеченными нишами. Литовская готическая архитектура еще не овладела пропорциями: ширина нефов почти во всех храмах превосходила высоту, преобладали маленькие окна. При перестройке Витовтом Великим кафедрального собора (после пожара 1419 г.) и завершении строительства (1426 г.) приходского храма св. Иоанна требуемая высота была достигнута. Кафедральный храм обрел черты Фрауенбургского собора (в Пруссии, окончен строительством в 1388 г.). Вторым готическим центром стал Каунас, отличившийся францисканским храмом Успения Пресвятой Девы Марии, крестообразным в плане. Литва стала продолжением ареала кирпичной готики – Северной Германии и Польши.

С третьей четверти XV в. литовские мастера зрелой готики овладели объемными пропорциями. Пилястры, своды и окна подчинились не только функциональным, но и художественным требованиям. Поднялись уникальные постройки, украсившие фонд мировой готической архитектуры: Вильнюсский храм бернардинцев (интерьером), т. н. Каунасский дом Пяркунаса (фронтоном и эркером). Выявились некоторые характерно литовские готические элементы: небольшие восьмиугольные башни, ступенчатые контрфорсы разного сечения. В первой трети XVI в. появились православные церкви готической конструкции. Освоившая готическую архитектуру, Литва и в этой области стала ареной синтеза латинской Европы и византийской культуры.

Еще ярче этот синтез проявился в живописи. Уже в конце XIV – начале XV в. в Литве работали высококвалифицированные мастера готической стенной росписи (в крипте Вильнюсского кафедрального собора сохранился Деисус в технике al secco). Готическая и византийская техника слились во фресках тронного зала Тракайского островного замка (XV в.). Привезенные Ягайло мастера византийской живописи оставили заметный след в Польше. Как показывают ценнейшие фрески Вильнюсского бернардинского костела, в начале XVI в. в храмах Литвы решающие позиции завоевали готические каноны стенной росписи. Однако в станковой живописи еще первой трети XVI в. сохранялись четкие византийские акценты (напр., Мадонна в Мяркинском храме). Причиной тому, наверное, еще достаточно узкая тематика, долгое время ограничивавшаяся лишь религиозными мотивами. Только на рубеже первой и второй третей XVI в. обрел большее значение адресованный исключительно аристократии портрет, перенявший лишь внешнюю позднеготическую атрибутику и несвободный от сухой статичности (напр., портрет Георгия Радзивилла). Здесь, правда, византийских черт уже не осталось, зато появились более отточенные приемы передачи индивидуальной выразительности.

Меньше всего достижений было в области скульптуры. Преобладал импорт, где иногда встречались предметы большой художественной ценности (напр., Мадонна в Велюонском храме). Со второй половины XV в. сохранились готические надгробные и барельефные плиты. Литва знала скульптуру лишь фрагментарно.

С точки зрения достигнутого уровня самым успешным, наверное, было иллюстрирование рукописей. В первой трети XVI в. литовская знать приобретала рукописи, украшенные миниатюрами высококвалифицированных мастеров (молитвенник Альберта Гаштольда, декорированный в 1528 г. известным краковским миниатюристом Станиславом Самостшельником). В них была немалая потребность и проросла она на вполне подготовленной почве. В XV – начале XVI в. в Литве еще не было развитой миниатюрной живописи, но уже с рубежа XV–XVI в. в ее латинских актах прижились перенесенные из Польши и Пруссии художественные инвокации, а также инициалы, требующие особого оформления (на примитивных уровнях преобладали мотивы рыб). Инвокации и вообще украшенные первые строки актов и других рукописей развивались довольно быстро, отзываясь на художественные перемены в соседних краях. Усилившийся в начале XVI в. импорт иллюстрированных рукописей побудил к поискам основ собственного опыта, и с тех пор можно говорить о завязях литовской школы инвокации и художественного оформления инициалов. Кстати, эта школа уже испытывала влияние поздней готики и даже ренессанса.

Церковная музыка в Литве была, пожалуй, самой отстающей отраслью искусства, ибо она требовала сложных и дорогостоящих инструментов. В первой трети XV в. даже великая княгиня довольствовалась портативным органом, для сопровождения мессы. Спустя сто лет уже многие храмы располагали стационарными органами. В таких условиях григорианское пение распространялось не без труда. И все же оно звучало в Вильнюсском кафедральном соборе уже на стыке XIV–XV в., а в начале XVI в. в городах без подобного пения уже не обходились рядовые свадьбы и похороны. Ноты в храмах множились, как грамоты в канцеляриях.

За несколько десятилетий готика утвердилась в Литве как система, определяющая эстетические потребности и художественные решения. Нужды аристократии по преимуществу удовлетворялись приглашенными исполнителями, однако рядом с ними довольно скоро появились местные мастера, овладевшие секретами готического творчества; возникла прослойка художественных ремесленников, не перешагнувшая порог анонимики, – даже самые лучшие ремесленники еще не стали художниками. Готическое творчество до середины XVI в. дало лишь один-два шедевра, однако в целом оно приобрело явные функциональные признаки европейского искусства и стало частью литовской культуры.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
капитан
 
Сообщения: 46920
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Формирование дворянского национального самосознания

Новое сообщение ZHAN » 20 апр 2018, 13:45

На протяжении XV в. расширился слой граждан, заинтересованных в своем государстве и связанных с его управлением. Привилегированное положение дворян, защищаемое сословным правом, также связывало их с политической структурой страны. Институты сословного представительства, военная служба (и как повинность, и как привилегия) скрепляли правящее феодальное меньшинство узами солидарности. Рада панов делала это на уровне знати, сейм – в масштабе всего дворянского сословия. Паны и дворяне стали ощущать себя не только подданными своего государя. Сословные привилегии и сословные институты позволили им во всей полноте осознать договорный характер верности монарху. Понятие «мы» теперь стало не только страной и государством, всё более проявлялась сословная суть этого понятия.
Изображение

Признаки этнической общности (язык, территория, культура) в XV в. приобрели иной смысл и дифференцировались по разным социальным уровням. Польско-русинская речь начала отдалять панов от остальной части народа, однако само отдаление было обусловлено скорее социальными различиями. Между тем, сами признаки общности, даже в отсутствие их полного сочетания, в условиях упрочения сословных связей и структур формировали качественно новую их надстройку – национальное самосознание.

Утратив литовский язык, паны вместе с тем превратились в важнейших носителей и распространителей литовского национального самоощущения. Государство они стали воспринимать как хранителя интересов и самого существования литовской народности, которую прежде всего они сами и представляли. Панское национальное самосознание росло и ширилось, при том, что великие князья устранились из этой сферы.

Правящая ветвь династии Гедиминовичей отошла к Польше, ее православные ветви предались интересам региональных русинских земель, оказывая поддержку Литовскому государству из политических, но не этнических соображений. Однако панское самосознание распространилось и на рядовое дворянство. В первой половине XVI в. понятие «литовская народность» уже обозначало большую часть последнего, прежде всего – его элиту. Крестьяне с их волостным или поместным кругозором не особенно представляли себе масштаб страны, их этническое самоосознание сохранилось на уровне племенных признаков.

Употребление панами русинского (позднее – польского) языка в условиях литовской политической гегемонии обозначило и другую сторону этого явления. Представители крупного русинского дворянства, стремясь стать панами, тем самым поддерживали политические интересы литовской народности и – в своей языковой среде – стали перенимать национальное самоощущение литовской знати. В первой трети XVI в. этот процесс еще не был достаточно ярким, однако уже складывались предпосылки его более интенсивного развития. Подобным образом происходила натурализация части польского духовенства и немецких мещан. В этом случае действовал уже критерий не монаршего отбора, но этнического приспособления, которое поощрялось возникновением литовского национального самосознания и понятия «литовская народность». Польский историк Ян Длугош приписал литовской социальной элите подчеркнутую гордость, чуть не бахвальство. Дворяне гордились победой при Грюнвальде. Купцы, сталкиваясь с немецкими конкурентами, считали это не только экономической, но и национальной коллизией. Во второй половине XV в. требование литовцев об участии в каунасских судах переводчика было встречено ганзейскими купцами как неприятное новшество, указывающее, что бытовые интересы уже позволяют осознавать национальную дискриминацию.

С укоренением понятия «мы литовцы» среди политически активной части общества, стремления литовской политической элиты обрели четкое и обоснованное направление: защиты суверенитета страны. Именно его со второй четверти XV в. упорно придерживалась рада панов, ощущавшая поддержку знати и дворянской элиты.

Хотя политика Ягеллонов была многообразной, почтение к правителю основывалось на том, что он – свой. Ягеллоны это очень хорошо понимали, пользовались этим и были заинтересованы в поощрении такого подхода. Казимир не только перенял геральдику Кейстутовичей, но всегда подчеркивал, что является законным наследником своего дяди Витовта. Великокняжеская традиция выделяла Ягайло и Витовта как идеальную пару монархов, к их наследию апеллировали при обосновании тех или иных своих решений.

Одним из критериев идеальности Ягайло и Витовта было крещение Литвы. В литовских письменных источниках принятие христианства воспринималось как государственный акт Литвы, а не следствие деятельности политиков и духовенства Польши, как заявляла польская сторона. Если последняя взлелеяла культ королевы Ядвиги, литовская традиция эту великую княгиню совершенно игнорировала. Литовско-польские отношения XV в. стали главным раздражителем для литовского национального самосознания. Актуальный для феодального менталитета критерий происхождения нарождающаяся литовская интеллигенция подкрепила рассказами (собственного сочинения) о римских корнях литовцев. Появилась не одна версия этой истории. Вторым доводом в спорах с поляками было литовское происхождение династии Ягеллонов. В предисловии к I Литовскому статуту Альберт Гаштольд возвысил Ягайло и Витовта как крестителей Литвы и Сигизмунда II – как дарителя статута (христианского права), и подчеркнул, что для Польши этот общий властитель значит не меньше, чем ее знаменитый король Казимир Великий. Национальная литовская идеология опиралась на образ христианского народа, стереотипный для всех народов Европы и отнимающий у поляков возможность кичиться своей ролью крестителей.

Несмотря на естественную склонность к соперничеству, возникающую у народов, объединенных персональной монаршей унией, следует отметить, что далеко шагнувшая Польша становилась примером для подражания и стимулом к совершенствованию. Польский язык, рецепции польского права, сам образ жизни польской аристократии и дворянства делали свое дело. Однако всё это одновременно побуждало сравняться с поляками и не позволить им кичиться своим превосходством. Превосходство ощущалось и в немцах, с которыми литовцам приходилось общаться. Всё это обострялось враждебностью, унаследованной от прежних кровавых войн. Русин литовская знать считала подвластным народом. Оттенки отношений с соседями развивали понимание собственной ценности и желание быть и оставаться литовцами. Это желание уже в значительной степени определялось не преданностью своему правителю, но ощущением национальной принадлежности. Литовское национальное самосознание по своему объему и уровню приблизилось к самосознанию немцев и поляков.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
капитан
 
Сообщения: 46920
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Первые шаги литовской культурной элиты

Новое сообщение ZHAN » Вчера, 11:22

Создание церковных инстанций, а также сети школ и канцелярий, вызвало к жизни прослойку людей, занимающихся интеллектуальным трудом. До второй половины XV в. в ней почти не было литовцев, русинских писцов дополняли польские священники и монахи. Однако, как и в XIV в., характер и направление деятельности этих людей определялись потребностями и желаниями литовского общества, в первую очередь – знати. По мере возникновения и роста литовского компонента интеллектуальной прослойки всё более проявлялась общность ее интересов и всего литовского общества. В начале XVI в. эта прослойка, пусть разнородная и разноязычная, свое существование и деятельность связывала с функционированием общественных и организационных структур Литвы и стала одним из ярчайших носителей национального и государственного самосознания.
Изображение

Расширение объема интеллектуальной продукции, количественные и качественные перемены в школьном обучении, увеличение числа слушателей Краковского, а затем и других европейских университетов, – всё это привело к выделению интеллектуальной элиты. С рубежа XV–XVI в. заметна интеллектуализация литовской аристократии. Образованность стала необходима для высшей административной деятельности. Аристократическая молодежь, наряду с приобретением рыцарских навыков, стремилась получить за границей интеллектуальное образование. Панских детей в зарубежные университеты сопровождали люди, призванные обслуживать их в процессе обучения, и сами эти люди приобретали ценные знания.

У аристократии возникли культурные интересы, у нее в услужении появились образованные и потенциально творческие личности. Началом контактов Литвы с интеллектуалами Европы является переписка Витовта Великого с Энеа Сильвио Пикколомини, оставившим некоторые весьма экзотические экскурсы о Литве.

Наиболее зримо интеллектуализировалось литовское духовенство, среди которого уже в первой половине XV в. начал формироваться высокообразованный слой. Во главе этого списка должны быть упомянуты следующие епископы: Вильнюсский – Андрей Гошкович (1481–1507 г.), слушатель и докторант Краковского университета (1443–1450 г.), Жямайтский – Варфоломей Свирнович (1471–1483 г.), учившийся там же (1449–1456 г.) и получивший степень магистра. С начала последней трети века Вильнюсский капитул уже непрерывно пополняют каноники, окончившие Краковский университет: Иоанн Кучикович (бакалавр 1468 г.), Станислав Вайтекович (бакалавр 1468 г., магистр 1471 г.), Лавр Шальчининский (бакалавр 1471 г.), Лавр Вильнюсский (бакалавр 1477 г.), Станислав Тракайский (бакалавр 1464 г., в 1476 г. упоминается как магистр), Станислав Ставский (бакалавр 1465 г., в 1483–1491 г. епископ Луцкий), Петр Вильнюсский (бакалавр 1477 г., магистр 1480 г.), Георгий Воложинский (бакалавр 1477 г., магистр 1480 г.), Иоанн Андришевич (бакалавр 1474 г., магистр 1478 г.), Каспар Хинча (бакалавр 1485 г.), Бернард Вильнюсский (бакалавр 1487 г., магистр 1489 г.), князь Андрей Свирский (бакалавр 1478 г., магистр 1488 г.), Варфоломей Рачка (бакалавр 1488 г.), Иоанн Пилипович Вильнюсский (декретный доктор Болоньи, 1495 г.), Николай из Жукова (бакалавр 1486 г.), Станислав (декретный доктор 1506 г.), Яков из Кучина (магистр 1501 г.), Адам из-под Катры (магистр 1488 г.), Иоанн Альбин Краковский (профессор в Кракове до 1510 г.), Лавр Мендзылеский из Влотова (бакалавр 1501 г.), Мартын Дуснинкский (доктор свободных искусств и медицины, каноник в 1518–1527 г.), Станислав Дамбровка (магистр, каноник 1518–1546 г.), Вацлав Чирка Волковыский (доктор права, каноник в 1524–1554 г.), Георгий Талиат Эйшишкский (декрет-доктор, начавший штудии в 1502 г.).

Немалое число таких каноников попало на службу в инстанции, где требовались теоретические знания. Адам из-под Катры был писарем при великом князе (1492–1511 г.), Николай Вешгайло – секретарь великого князя (1524 г.), апостольский протонотариус (1521 г.), стал Киевским (1525–1531 г.) и Жямайтским (1531–1533 г.) епископом. Лавр Мендзылеский работал общественным нотариусом (1503 г.), апостольским протонотариусом (1517 г.), водил дружбу с Альбертом Гаштольдом. Князь Павел Ольшанский (он перешел в католическую веру) возвысился до Луцкого (1507–1536 г.), позднее – Вильнюсского епископов. Николай из Волбожа исполнял обязанности апостольского и имперского (теоретически – Римской империи, фактически – общественного) нотариуса (1501 г.). Георгий Талиат Эйшишкский был общественным апостольским нотариусом (1508–1511 г.), стал Киевским (1530 г.), затем Жямайтским (1532 г.) епископским постулатом. Немалая часть вышепоименованных лиц – литовцы. Были и поляки, однако в свою очередь уже и Вацлав Чирка стал писарем и поверенным Гнезнинского архиепископа Яна Ласского (1510- /477/ 1531 г.).

Членами Вильнюсского капитула некоторое время были гуманисты большой эрудиции. Поляк Эразм Цёлек исполнял обязанности декана, позднее – препозита (1499 г.), работал секретарем у великого князя. Сицилиец Иоанн Сильвио Амато, обучавший юного Сигизмунда-Августа (1529–1537 г.), был настоятелем в Лиде и Витебске, исполнял обязанности апостольского протонотариуса. Некоторое время в Вильнюсе жил польский астроном Войцех (Vaitiekus) из Брудзева. Посещал Литву (1474–1475, 1480–1484, 1495 г.) обосновавшийся в Польше итальянский гуманист Филипп Калимах. Контакты с этими людьми были чрезвычайно полезны для литовской интеллектуальной элиты.

Литва одновременно усвоила и культурное наследие средневековья, и едва достигшие ее гуманистическое новшества. Чем шире и глубже распространялось христианство, тем успешнее шло это усвоение. В этом отношении немалую роль сыграл жизненный путь Казимира (род. в 1458 г.), сына Казимира I. В 1479 г. он прибыл в Вильнюс и, прославившись своей глубокой верой и аскезой, жил тут до самой смерти (1484 г.). Такое поведение монаршего сына и его трагическая смерть пробудили соответствующую реакцию в обществе. В течение жизни одного поколения очевидно проявился культ юного Казимира, тем более, что подобные настроения поддерживал его отец, а позднее – братья. В эту акцию втянулся и апостольский нунций Захарий Феррери, издавший в 1521 г. в Кракове агиографическое сочинение «Жизнь блаженного Казимира, описанная в Вильнюсе». В том же году Казимир был признан блаженным (благословенным). Он был похоронен в Вильнюсском кафедральном соборе, посвященную ему часовню начал строить еще отец, а закончил брат Сигизмунд II. Династия Ягеллонов обрела члена семьи, удостоенного беатификации, а Литва стала центром и опорой его культа.

Возникшая литовская интеллигенция и просвещенная аристократия стали главным потребителем множащихся книг и рукописей. В Литве стали распространяться книжные наборы, появились библиотеки. Образцом наибольших возможностей является список личных книг Альберта Гаштольда. В нем мы находим художественные произведения и хроники (историю Трои Дареса и Диктиса, Эзопа с комментариями, Иосифа Флавия, польскую «Александрию», «Сплав времен» Вернера Ровелинка), судебники (шесть томов кодекса Юстиниана, польский статут), литургическую литературу («Золотую легенду» Якова де Ворагине, проповеди Бернардина де Бусти, «Мнимый свод ангелов» Анжело де Клавазио, «Образцы», «О знаменитых мужах» св. Иеронима, проповеди, молитвенники, антифоны), фармацевтический трактат, словарь Иоанна Рейхлина. Об Адаме из-под Катры можно сказать, что ему принадлежали изданные в 1477 г. инкунабулы – «О свойстве старинных слов» Мая Юниана.

В первой трети XVI в. в Литве уже появились небольшие политические трактаты. Лавр Мендзылеский (правда, как и автор «Агенды» 1499 г. Мартин, поляк-иммигрант) в 1514 г. издал «Описание турецкого могущества».

Уровень и возможности юристов-практиков продемонстрировала кодификация I Литовского статута. Латинскую редакцию I Литовского статута, помимо вступления Альберта Гаштольда, дополнил «Панегирик Гаштольдам» (1530 г.), написанный его секретарем Богданом Семашкой.

Чертами трактата обладает и панегирический мемориал великой княгине Боне, сочиненный Альбертом Гаштольдом (1525 г.), отвергающий жалобы Константина Острогского и демонстрирующий явный национальный литовский эгоцентризм. Трактатами без всяких скидок следует назвать «Размышления» того же канцлера, излагающие концепцию национального права.

Медленнее всего зачиналась художественная литература. Это было следствием особенностей практической письменной культуры и того, что в школах преподавался лишь тривиум. Тема отважных литовских воинов зазвучала в начале XVI в. в произведениях польских поэтов Иоанна из Вислицы и Андрея Кшицкого, писавших по латыни. Живший в Литве Николай Гусовиан издал в Кракове в 1523 г. «Песнь о зубре, образе его и свирепости, и как на него охотиться» и в 1524 г. «Новую и чудесную победу над турками в июле месяце». В первой поэме был создан прекрасный образ лесной Литвы и воспет Витовт Великий. Вторая поэма, в которой описана победа польско-литовского войска у Трембовли, лишь дополнила высокохудожественный образ Литвы, созданный за год до этого.

Творчество самих литовцев или жителей Литовского государства успешнее проявлялось в жанре хроники, что объясняется скорым ростом национального самосознания. Уже при Витовте Великом столкнулись потребности монарха, знавшего центрально-европейскую историческую литературу, и письменная традиция русских летописей. Основой жалобы Витовта на Ягайло (врученной руководству Тевтонского ордена в 1390 г.) было написанное по-русински хроникальное повествование о событиях (приблизительно) конца XIV в. под названием «Начало рода литовцев». Подготовка к коронации Витовта породила панегирик монарху, созданный писарем Тимофеем (1428 г.).

Литовская историография избрала путь европейских хроник, однако опиралась на русинский язык и поэтику русской художественной прозы. Бурные события тридцатых годов XV в. и переезд великого князя в Польшу помешали развитию хроник при монаршем дворе. Исторические творения, посвященные Литве, были в 1446 г. включены в свод, сделанный в Смоленске. В Литве он называется краткой редакцией Литовских хроник (летописей), но на самом деле это была компиляция, вполне типичная для Западной Руси как локального центра летописания. Он, правда, включал еще два произведения, посвященных литовской истории («Хронику о Подолье», «Сказание о борьбе Сигизмунда и Швитригайло»), однако его ядро составил свод русских летописей, повествующих о русской истории. Все же эта компиляция помогла распространению первых творений, посвященных истории Литвы. Именно от нее пошла новая волна литовской историографии, зародившаяся в панских имениях. Эта историография создала новую Литовскую хронику, освещающую историю всей страны и литовского народа. Из т. н. краткой редакции Литовских хроник были взяты произведения о Литве, составлявшие новейшую литовскую историю той поры (события конца XIV – середины XV в., дополненные вставками о событиях рубежа XV–XVI в.).

Древняя история Литвы (до Гедимина) была фантастическим повествованием, генеалогическим полотном о литовских князьях и их подвигах. Прародителями литовцев были названы римляне, прибывшие в Литву в I в. после Рождества Христова под командой некоего Палемона, родственника императора Нерона. Во второй половине XV в. распространились разнообразные легенды о происхождении литовцев (их зафиксировали Филипп Калимах и Ян Длугош); в этих легендах преобладал римский акцент. Он, вне сомнения, сложился у литовской интеллигенции на основе некоторого внешнего сходства литовского и латинского языков. В ту пору это был весомый аргумент, которому верили как сами просвещенные литовцы, так и значительная часть их оппонентов. Подобная идея явилась, когда литовские студенты познакомились со средневековой историографией народов Европы и принятыми ею способами отыскания национальных корней.

Это была т. н. промежуточная (средняя) редакция Литовских хроник. В первой половине двадцатых годов XVI в. в окружении Альберта Гаштольда из нее была сделана расширенная редакция, известная в литературе под именем Хроники Быховца, заполнившая прежние пробелы описанием упущенных событий (напр., битвы при Грюнвальде) и переместившая «прибытие римлян» в V век. В начале XVI в. была написана история правления Александра II, однако до нас она не дошла.

Литовская историография, создавшая национальную хронику, удовлетворила потребность в национально-концептуальном освещении прошлого.

Молодая литовская культурная элита с начала XVI в. приступила к творческой деятельности.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
капитан
 
Сообщения: 46920
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пред.

Вернуться в Прибалтика

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2